Библиотека кинофестиваля «ArtoDocs»

Традиционно подобный раздел, открывающий книгу, пишется в самую последнюю очередь, и в этом заключён некий парадокс… С другой стороны, действительно, что остаётся после того, как рукопись закончена, финальная точка заняла своё место, а многолетняя работа, ставшая головокружительным приключением, переходит в разряд воспоминаний? Остаётся благодарность. Благодарность судьбе и многим людям.

Спасибо Евгению Цымбалу, как первому человеку, которому я рассказал о задумке настоящей книги, поддержавшему её сразу и безоговорочно, воодушевившему меня, придавшему начальный импульс.

Спасибо Науму Клейману, находясь рядом с которым совершенно невозможно не учиться и не восхищаться. Многим людям, и мне в том числе, именно Клейман задал недостижимую планку качества исследования и любви к кино.

Спасибо Леониду Парфёнову за «школу», основанную на его собственном примере, за образец профессионализма, скрупулёзности, работоспособности и верности себе.

Спасибо Антону Долину за поддержку, радушие и потворство моим порой объективно странным идеям.

Спасибо Андрею Плахову, одному из первых и предельно внимательных читателей этого текста, за важные замечания, комментарии и советы.

Непосредственно в работе над книгой были заняты очень многие, и я заранее приношу свои извинения всем, кого невольно забуду упомянуть. Единственная причина тому — несовершенство моей памяти. Спасибо Лоре Гуэрра за доброту и щедрость воспоминаний. Андрею Андреевичу Тарковскому — за отзывчивость и радушное отношение. Донателле Бальиво — за обстоятельный разговор при отсутствии общего языка. Ирине Браун — за доверие, откровенность и посильное содействие в решении важнейшего вопроса. Людвигу Юзефсону — за сыновние чувства и искренние слова. Юри Лине — за великодушие. Лейле Александер-Гарретт, Домициане Джордано и Хокану Лёвгрену — за участие и внимание. Татьяне Найдёновой, Марине Влади, Морицу де Хадельну, Терри Гиллиаму — за бесценные ответы. Франко Терилли — за верность другу. Винсу Гиллигану и Джину Танаке — за прекрасные пожелания. Галине Чикваркиной — за материалы и гостеприимство. Али Хамраеву — за любезность. Михаилу Сависько — за силы и внимание. Игорю Корчному — за скрупулёзность и прямоту. Галине Васильевой — за долговременное пристанище.

Спасибо Сергею Бессмертному, Арво Ихо, Юри Лине, Александру Антипенко, Андрею Андреевичу Тарковскому, Фонду Тонино Гуэрры, а также многим другим за предоставленные фотографии и материалы.

За техническую помощь, с одной стороны, я благодарю Джо Калливера и Бари Хантера. С другой — Оксо. С третьей — Корши Досу.

Спасибо Наталье Баландиной, Зинаиде Оборневой и Светлане Сидневой за переводы отдельных текстов с иностранных языков. За консультации, материалы и разнообразное содействие спасибо (в наиболее объективном алфавитном порядке) Виталию Аксёнову, Елизавете Александровой-Зориной, Максиму Андрееву, Николаю Андрееву, Юлии Анохиной, Сергею Арно, Денису Вирену, Дмитрию Гуревичу, Вадиму Далакишвили, Татьяне Дашевской, Сергею Жильцову, Татьяне Калинкиной, Наталье Кононенко, Зинаиде Линден, Константину Лопушанскому, Ирене Мускара, Борису Нелепо, Николаю Романецкому, Андрею Романову, Александру Сидоровичу, Илье Симановскому, Ольге Сурковой, Вячеславу Шмырову, Екатерине Эльц, Я-Хе, а также послушникам и сотрудникам монастыря Сан-Лазаро-дельи-Армени в Венеции.

Автору этих строк уже самому трудно в это поверить, но настоящая книга выросла из одноимённого доклада, прочитанного им на конференции «Феномен Андрея Тарковского в интеллектуальной и художественной культуре», состоявшейся в рамках Международного кинофестиваля «Зеркало» в 2013 году. После упомянутого выступления на родине главного героя ваш покорный слуга неоднократно отправлялся в путешествия и посетил большинство мест Италии, а также Швеции и других стран, описанных на страницах книги, которую вы держите в руках. За официальную поддержку моих вояжей спасибо Реденте Маффеттоне, Франческе Бинарелли и Итальянскому институту культуры, а также Особняку Ингмара Бергмана на острове Форё.

Я благодарен судьбе за многих замечательных людей, встретившихся мне на пути. Это Лоренцо Миноцци, Джорджио Эррико, Элеонора Россини, Маи Коткакорн Такаэв, Марио Альберто, Барбара Дубини, Фрей Хэгглунд, Денис Шамонин и Шэннан Лиу, а также прекрасные незнакомцы, которые пускали меня на ночлег, разрешали увидеть запрещённые для показа фрески, открывали книгохранилища по ночам, подтаскивали мой автомобиль на тросе или указывали в сторону ближайшей бензоколонки.

И спасибо моему другу Алесу Валединскому, без которого эта книга вряд ли увидела бы свет.

Когда мы говорим «Петербург Достоевского» или «Рим Феллини», забываем о том, что первый провёл детство и отрочество в Москве, а второй — в Римини. С Андреем Тарковским ещё сложнее. «Андреево детство» прошло частично в Москве, но самые сильные впечатления, претворённые в великом фильме «Зеркало», будущий режиссёр получил в военные школьные годы в Юрьевце. Идеальным образом Дома стал для него впоследствии приобретенный семьей Тарковских дом в поселке Мясном Рязанской области. Однако, при всей русскости режиссёра, он удивительным образом прикипел к Италии, ставшей его второй родиной. И хотя дальнейшая судьба заносила его и в Берлин, и в Швецию, и в Париж, именно итальянская часть жизни оказалась столь значимой, что едва не перевесила русскую.

Во всяком случае, интенсивность переживаний (художественных и человеческих) здесь особенно велика: и ностальгия по первой родине, и боль от разлуки с близкими, и точка невозврата — мучительно принятое решение остаться на Западе… Но также — глубокое постижение итальянской культуры, природы и живущих на этой земле людей. Тарковский становится для Италии «гением места». Обычно под этим местом понимается сердце Тосканы — Флоренция, где он поселился, ну ещё Монтерки, Баньо-Виньони, где проходили съёмки «Ностальгии». Однако книга Льва Наумова об итальянских маршрутах режиссёра позволяет понять, что пунктов, с которыми у него возникли интимные творческие отношения, гораздо больше.

Автор книги прослеживает эти маршруты и связи с исчерпывающей подробностью, вводя нас в историю и культурную мифологию каждого из «мест», поразивших воображение художника. Получается своеобразный путеводитель по стране, столь насыщенной культурными ценностями, что объездить их все не хватит жизни. Тем удивительнее, сколь многое успел в ней посетить и увидеть за не такое уж долгое время Тарковский. По большей части, это произошло благодаря его дружбе с Тонино Гуэррой, взявшим на себя роль проводника русского пришельца. Теперь сам режиссёр становится для читателя книги Вергилием, Сталкером, ведущим его по этим прекрасным драматическим маршрутам.

В конечном счёте в центре повествования оказывается он — мятежный дух, про́клятый поэт, пророк, отвергнутый своим отечеством. При том, что о Тарковском написано рекордно много, Лев Наумов находит совсем неожиданные, иногда парадоксальные входы в художественный мир режиссёра. Например, сопоставляет «Ностальгию» с фильмом Роже Вадима «Отдых воина» на том основании, что и там, и там в качестве съёмочного объекта фигурирует монастырь Сан-Гальгано. Приём, трудно представимый в традиционном тарковсковедении, а между тем он даёт нестандартную пищу для ума. В другом случае автор книги усматривает родство между «Завещанием» Линн Литман — американской антиутопией о грядущей ядерной войне — и «Жертвоприношением». Интересен вывод, вытекающий из этого сравнения: «Ситуация напоминает историю близнецов, разлучённых сразу после рождения. Выросшие в совершенно разных условиях, на расстоянии тысяч километров друг от друга, они обрели судьбы, не имеющие ничего общего. Один стал гением, а другой — посредственностью».

Лев Наумов принадлежит к новому поколению исследователей жизни и творчества Тарковского. Он пользуется многими источниками информации, и прежде всего дневниками режиссёра. Хотя со времени описываемых событий прошло не больше полувека, разобраться в них даже самому въедливому следопыту нелегко, потому что свидетельства непосредственных участников субъективны и часто противоречат друг другу. Автор прав, позволяя себе некоторый волюнтаризм и собственную трактовку сюжета жизни главного героя книги. Ведь он пишет для читателей XXI века, которые открывают «своего» Тарковского, отличного от того канонического, каким он виделся современникам. С другой стороны, в этом сюжете есть энигматичный, даже мистический элемент: это одна из причин, почему личность и творчество режиссёра продолжают интриговать и волновать по сей день. Не снимая покров тайны, книга позволяет если не постичь их, то ощутимо к ним приблизиться и прикоснуться.

О жизни и творчестве Андрея Тарковского написано великое множество книг, в широком ассортименте от мемуаров людей, знавших режиссёра лично, до разного рода аналитики и интерпретаций его картин. В сонме упомянутых работ настоящую выделяет многое и, в частности, то, что, вопреки названию, она вовсе не только о Тарковском.

Даже с жанром этой книги определиться не так просто, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны она, безусловно, обладает многими чертами биографической литературы и кинематографического исследования, но в то же время напоминает туристический путеводитель, рассчитанный на широкий круг читателей, или исторический текст, а то и публицистику, снабжённую культурологическими справками и изобилующую отсылками к воспоминаниям. В ней фигурируют разные люди, судьбы, обсуждается множество произведений искусства, а также знаковых политических событий. Следует признаться, что когда-то у книги даже имелся эпиграф. Сначала автор этих строк выбрал в таком качестве слова самого́ главного героя: «Все эти картины сделаны вопреки желаниям зрителей. Это, скорее, служение красоте и истине, чем желание кому-то понравиться». Довольно быстро стало ясно, что фраза не совсем подходит содержанию. Тогда была взята цитата из письма[1] Тарковского старшему коллеге Григорию Козинцеву: «Строго говоря, ужасно трудно снимать серьёзные фильмы». Но, удивительное дело, в процессе работы и это высказывание постепенно «удалялось» от текста, пока не скрылось за горизонтом, поскольку совокупность затрагиваемых тем, связывающих повествование воедино, всё ширилась.

Так или иначе, главный герой настоящей книги традиционно считается режиссёром «сложным», а его картины — энигматичными произведениями, таинственными загадками, к которым следует применять широкий арсенал аналитических инструментов. Нужно сказать, что подобный взгляд распространён более чем широко. В сентябре 2018 года оксфордский словарь был дополнен прилагательным «tarkovskian», которое трактуется как «связанный с экзистенциальными переживаниями и отличающийся высокой изобразительной культурой». Таким образом, упомянутое слово официально закрепилось в английском языке. Сравните его, кстати, с понятием «тарковщина», широко используемом при обсуждении работ режиссёра по-русски[2].

Сам же Андрей повторял из интервью в интервью[3]: «В моих фильмах всегда пытаются найти какие-то „скрытые“ мысли. Было бы странным снимать фильм и пытаться скрыть свои мысли». Так что общая «чудна́я мечта поэтов» — быть понятным — актуальна не только в литературе, но и в кино. Впрочем, об этом мы ещё поговорим неоднократно: удивительно многое из того, что верно для стихов, оказывается истинным и для картин Тарковского.

Каждый случай, когда фамилия автора приобретает качественный оттенок, проникая в язык, чрезвычайно показателен. Собственно, ничто лучше не маркирует некую художественную революцию, безусловное новаторство, не подтверждает, что для описания сделанного этим человеком существовавших прежде слов недостаточно. Скажем, что значит «кафкианский»? Трагичный? Нелогичный? Галлюциногенный? Неизбежный? Нереальный? Сновидческий? Смысл прилагательного, образованного от фамилии писателя, которого Герман Гессе наградил титулом «тайно венчанного короля немецкой прозы», включает доли семантики всех перечисленных слов, но ими вовсе не ограничивается. В упомянутом понятии заключено кое-что ещё, чего не было прежде, до того, как Кафка взялся за перо.

Аналогично вокабула «tarkovskian» содержит в себе и длинные планы, и стихийные пейзажи с туманом, огнём или водой, и собак с лошадьми, и нетрадиционные драматические структуры, и духовные или метафизические темы, но всем этим не исчерпывается. В каком-то смысле, «tarkovskian» — качество настоящего, подлинного фильма как произведения искусства.

Всё дело в том, что, по большому счёту, у кино, как такового, нет автора. Его появление принято связывать с братьями Люмьер, для чего есть определённые исторические основания, но, на самом деле, множество инженеров по всему миру почти одновременно предложили достаточно разнообразные технические решения, позволившие превратить поток света в движущиеся изображения. Кажется, будто естественная потребность в таком зрелище достигла определённого порога, а идея витала в воздухе, чудесным образом совпав с актуальными практическими возможностями. Именно потому появление кино стало неизбежным. Годом раньше или годом позже. Во Франции, в Америке, в России, в Великобритании, в Германии, в Италии или в Польше… Оно словно рвалось из пространства фантазмов в реальность, чтобы собирать в темноте залов толпы ошеломлённых зрителей. Однако на тот момент кино — не более, чем технология. Люди, сделавшие его искусством, начали появляться позже, хоть и почти сразу. Это не изобретатели, а художники, и как раз они хорошо известны по фамилиям. Тарковский занимает в этой череде особое место, обоснованию чего, отчасти, и посвящена настоящая книга.

Во многом, Андрей изменил взгляд на выразительные возможности фильма, как такового. В истории культуры подобных парадоксальных явлений немало. Скажем, Сэмюэл Беккет показал, как в тексте говорить о невысказываемом и даже о само́й тщете языкового суждения. Тарковский же, помимо прочего, продемонстрировал, как визуализировать невидимое, нематериальное, а быть может, и не существующее. Потому проникновение его фамилии в язык нисколько не удивляет. Более того, это вовсе не единственный лингвистический прецедент связанный с ним. Например, именно благодаря одной из его картин, в международный культурный обиход вошло понятие «сталкер»[4].

Тем не менее если настоящая книга и о Тарковском, то она, определённо, не только о Тарковском-режиссёре, но ещё и о Тарковском-скитальце, Тарковском-мечтателе, Тарковском-сновидце, Тарковском-самом одиноком человеке на Земле, Тарковском-художнике эпохи Возрождения. Это открывает следующую тему: а какое оно, кино Ренессанса? С точки зрения истории постановка вопроса кажется странной, ведь относительно новое искусство появилось существенно позже. Однако именно работы Андрея заставляют задуматься о существовании музы кинематографии, которая в кругу своих старших сестёр плясала с Аполлоном у Кастальского источника на горе Парнас. Его фильмы вводят это новое искусство в круг традиционных, и именно эпоха Возрождения оказывается когерентна режиссёру особо. Уже одно это обстоятельство будто начинает объяснять, почему судьба Андрея, сделав его изгнанником из СССР, не могла привести его ни в какую другую страну, кроме Италии. Именно там, в колыбели Возрождения Флоренции, находится одно из тех мест, которые можно назвать «домом Тарковского». Потому, безусловно, помимо многого другого, эта книга и об упомянутом удивительном государстве, как географической общности, как историческом феномене и как эстетическом целом.

Питер Акройд в своей фундаментальной биографии Шекспира[5], обсуждая Арденский лес и его окрестности, ставит важную проблему: «Но если смотреть шире, то какова связь ландшафта с Шекспиром и Шекспира с ландшафтом? Возможно, какой-нибудь будущий гений топографии проникнет в природу явления, которое стали называть „территориальным императивом“». Не претендуя на упомянутое звание, именно это мы и будем пытаться сделать, хоть и для другого автора.

Путешествие рождает вдохновение, потому нам предстоит гнаться за вдохновением Тарковского, следуя теми же «маршрутами», посещая те же места, погружаясь в те же истории. Адреса точек его пребывания будут даны, в том числе и на языке оригинала, для удобства тех читателей, кто, перелистнув последнюю страницу, решит отправиться в путь. В случаях, когда адрес указать затруднительно или требуется бо́льшая определённость, после символа «@» мы будем приводить GPS-координаты — северную широту и восточную долготу с точностью до шестого знака после запятой.

Забегая вперёд, скажем, что из СССР в Италию Тарковский приезжал семь раз, и, принимая во внимание его увлечённость нумерологией, не кажется пустым совпадением, что именно седьмая поездка стала последней.

Из неё режиссёр так и не вернулся, решив остаться на Западе, хотя его домочадцы находились в Москве, по сути, в заложниках.

Подобная практика органов государственной безопасности была хорошо известна и широко распространена. Так, например, когда легендарный шахматист Виктор Корчной в 1976 году не вернулся с турнира в Амстердаме, мало того, что семью не отпустили к нему[6], но вдобавок сына Игоря вынудили уйти из института, а вскоре посадили в тюрьму за уклонение от воинской службы. Через два года на Филиппинах проходил матч за шахматную корону между Анатолием Карповым и Корчным, выступавшим уже под флагом Швейцарии. По воспоминаниям Игоря, тогда начались удивительные «совпадения» с шахматными событиями: «Сначала нам отказали в разрешении на выезд, а спустя полгода после этого мне принесли повестку из военкомата, и завертелось… Кажется, перед жеребьёвкой, 13 ноября 1979-го, меня арестовали… В штрафной изолятор посадили в июле 1981-го, за несколько месяцев до матча в [итальянском] Мерано», в котором противником Корчного вновь оказался Карпов. Происходящее с сыном доводили до сведения отца, и оба матча он проиграл своему бывшему соотечественнику. Тарковский работал за границей в похожих условиях.

Заметим, что была у истории шахматиста и кинематографическая сторона. В 1972 году на советские экраны вышел фильм «Гроссмейстер» с Андреем Мягковым в роли центрального персонажа. Принимая во внимание культ, сложившийся вокруг древней игры в СССР, картина очень полюбилась зрителям. Роль тренера главного героя исполнил Корчной, поэтому после его отъезда лента была изъята из проката навсегда.

По большому счёту, Тарковский мог остаться в любой стране мира, но выбрал именно Италию. Причин тому множество, далее мы их обсудим подробнее, хотя интуитивно и так понятно. Недаром объездивший всю Европу Шатобриан писал: «У кого нет больше связи с жизнью, тот должен переселиться в Рим. Там он найдет собеседником землю, которая будет питать его мысли и наполнит снова его сердце… Самый камень, на который там ступит его нога, заговорит с ним, и даже в пыли, которую ветер поднимет за ним, будут заключены какие-то человеческие свершения». Дело в том, что в Москве Андрей, действительно, будто начал терять связь с жизнью, которая в его случае заключалась, главным образом, в возможности работать. А на Апеннинском полуострове с ним, и правда заговорили камни, о чём свидетельствует безоговорочный шедевр мирового кино — фильм «Ностальгия» (1983).

Одно из удивительных свойств Тарковского заключается в том, что он представлял собой режиссуру во плоти, всякий раз будто растворяясь в материале и жанре. Когда он брался за фронтовую картину («Иваново детство» (1962)), получалась лента, полностью соответствующая стилистике и структуре военного кино. В «Андрее Рублёве» (1966) автор проник в саму природу этнического русского сюжета, «сшивая» историю из архетипических элементов, словно лоскутное одеяло. Более того, аналогично складывается и визуальный образ государства, ведь в качестве локаций для съёмок режиссёр рассматривал Вологду, Кириллов, Ферапонтово, Кижи, Новгород, а снимал в итоге в Суздале, Владимире, Пскове, Изборске, Печорах, московском Андрониковом монастыре и у церкви Покрова на Нерли. Часто сцена начинается у стены одного древнего кремля, продолжается возле храма, расположенного в сотнях километров от него, а заканчивается в третьем месте. И этих «швов», собирающих кинореальность воедино, не видно на экране. Заметим, к слову, что подобный трюк можно было провернуть исключительно в чёрно-белом фильме.

Тарковский идеально мимикрирует под жанр фантастики («Солярис» (1972) и «Сталкер» (1979)), позволявший многим советским авторам говорить то, что немыслимо было сказать на реалистическом материале. «Зеркало» (1974) — картина полностью стирающая грань между искусством и жизнью. Однако обращает на себя внимание другое: до поры режиссёр снимает фильмы, вписывающиеся в канву советского или русского кино. Но, работая в Италии, он неожиданно делает картину характерно «итальянскую». Далее в Швеции («Жертвоприношение» (1986)) — типичную «скандинавскую» ленту, как с визуальной, так и с сюжетной точки зрения. Он будто везде оказывался «своим», если, конечно, речь шла о художественных, эстетических или жанровых, а не о бытовых или социальных категориях.

Но всё-таки «Ностальгия» стоит в фильмографии Тарковского особняком. Дело в том, что эта картина самым непосредственным образом связана с чудом. Мы часто слышим или произносим это таинственное слово в связи с произведениями искусства. И едва ли не всякий раз скептики могут возразить, ведь то, что кажется чудом одному, для другого — лишь трюк или попросту обман, фикция. Важный вопрос состоит в том, можно ли доказать чудо. Сделать его предельно убедительным. Нетрудно усомниться в превращении, оспорить исцеление, посмеяться над телепортацией, но предсказание, если оно прошло проверку временем, сомнений уже не вызывает. Недаром в одной из своих тетрадей[7] режиссёр отметил: «Во всяком случае, мне чудится что-то мистическое в том, что после „Зеркала“, в котором я описал своё прошлое, которое всегда со мной, я сделал „Ностальгию“, в которой неожиданно для себя смоделировал своё будущее…»

Так что период пребывания Тарковского в эмиграции вызывает особый интерес. События, происходившие с Андреем на Апеннинском полуострове, мы будем рассматривать подробно, пытаясь приблизиться к доскональному описанию «итальянских маршрутов». Однако и другие зарубежные поездки также не будут обойдены вниманием, поскольку они складываются в цельную историю. Потому, действительно, эта книга во многом — путеводитель. А важным дополнением к ней станет карта мира с отмеченными на ней точками, где побывал режиссёр. Такое пособие с указанием дат и источников информации о его поездках можно найти на сайте http://camelstudio.ru/tarkovsky — своего рода онлайн-приложении к настоящей книге, которое будет уточняться и дополняться. Работа по созданию карты была произведена под эгидой Международного кинофестиваля «ArtoDocs»[8].

Обсуждая достопримечательности, мы будем останавливаться лишь на тех из них, которые связываются с Тарковским, подчас минуя при этом даже более известные, если есть основания полагать, что режиссёр в своих скитаниях их пропустил. В потоке исторических сведений, которыми полнятся туристические буклеты и справочники, читателю непременно попадётся и то, что рассказывали Андрею его Вергилии — экскурсоводы и итальянские друзья. Иными словами, сведения, находившиеся у него в голове, когда он работал над своими поздними произведениями.

Тем не менее в контексте настоящей книги понятие «маршрут» не следует трактовать в сугубо географическом смысле. Фокусируя внимание на том времени, когда Тарковский жил за границей, мы будем обсуждать и фильмы, которые он смотрел — это тоже немаловажная «траектория», поскольку их влияние порой трудно переоценить. Следует предупредить читателя, что в разговорах о кинолентах будет довольно много сюжетных спойлеров. При первом упоминании картины мы будем указывать год её выхода на экраны, как это уже было сделано выше. Также, безусловно, нам предстоит рассуждать о книгах, поскольку прочитанное режиссёром слишком часто находило отражение в его работах.

Отдельный маршрут составляют люди — те, кого он встречал, с кем говорил по телефону или переписывался. Все, кто принимал участие в его судьбе и творческих проектах. Их имена и истории, пожалуй, особо важны, поскольку они гораздо чётче, чем иные сведения, очерчивают тот «континент», по которому пролегали «маршруты» Андрея Тарковского. В данном случае, как и во многих других, мы будем стараться сфокусировать внимание на менее известном, а потому, например, нам предстоит поговорить о Франко Аркалли существенно подробнее, чем о Федерико Феллини. Аналогично, в географическом аспекте мы в деталях обсудим историю множества небольших итальянских местечек, но позволим себе не заострять внимание на Риме и Ватикане.

«Между мной и вами должна быть тайна», — повторял Тарковский своим актёрам, чем зачастую вводил их в недоумение. Он считал, что фильму следует оставаться загадочным, в том числе и для автора. Впрочем, иногда режиссёр всё-таки позволял себе говорить о собственных работах в достаточной степени определённо. За историей его суждений мы тоже попытаемся пронаблюдать через годы и километры. В конечном итоге, настоящее издание — это как раз «Книга сопоставлений»[9] — сопоставлений реальности и вымысла, желаний и результатов, фактов и интерпретаций.

Пропуская через себя те же сведения, что получал Тарковский, те же образы, которые он придумывал, отбраковывал и редактировал, мы сможем проследить, как в нём возникали и росли замыслы, как они становились кинолентами. В основном, наше внимание будет сфокусировано на «Ностальгии», но и о «Жертвоприношении» мы поговорим довольно подробно, хоть и с принципиально иных позиций. Дело в том, что два последних фильма режиссёра — противоположные друг другу прецеденты в его творческой практике. «Ностальгия» рождалась стихийно, из совокупности актуальных обстоятельств, свежих впечатлений, по горячим следам, тогда как в историю «Жертвоприношения» вплетены несколько десятилетий жизни Андрея.

Так или иначе, но это удивительный и редкий шанс подумать о том же, о чём думал Тарковский. Проследить «маршруты» его мыслей, которые, безусловно, включают встреченных людей, прочитанные книги, увиденные фильмы, а вовсе не только посещённые места. Условимся: там, где режиссёр находился в качестве туриста, мы обсуждаем достопримечательности. Там, куда он приезжал по делам — его дела. Если Андрей проводил встречу, мы говорим о людях, с которыми он встречался.

Подчеркнём особо: задача состоит не столько в том, чтобы проинтерпретировать, но отыскать, определить и назвать, что стояло за выбираемыми или изобретаемыми им образами и решениями. Иными словами, мы будем обсуждать всё то, что, как отмечалось выше, режиссёр вовсе не пытался скрыть.

Столь амбициозный замысел не мог бы претендовать не только на объективность, но даже на правдоподобие, если бы не установка всякий раз, когда это возможно, опираться на слова, мнения и многочисленные суждения самого Тарковского. То есть, на его дневники, интервью и другие публикации. В результате, настоящая книга становится вдобавок путеводителем по его высказываниям, маршрутам идей, траекториям замыслов, снятых и не снятых картин. Имеет смысл её рассматривать, помимо прочего, и как навигатор, а также комментарий к «Мартирологу» — именно так режиссёр озаглавил собственный дневник, уникальный исторический документ, опубликованный на многих языках мира.

В христианской традиции «мартирологами» называются сборники сюжетов о католических мучениках и святых, следующие в хронологическом порядке. Обращает на себя внимание уже то, что Андрей использовал термин, относящийся к католицизму. Православный синоним «святцы» приобрёл немного иной оттенок. Хотя следует вспомнить, что мартирологи существовали ещё до разделения церкви в 1054 году, а потому средневековое понимание этого слова оказывается Тарковскому гораздо ближе.

В мировоззрении и судьбе режиссёра страдание и вера — неотторжимые части бытия, именно потому он выбрал такое название. И если большинство богословских трактатов строятся вокруг Библии, то настоящая книга аналогично построена вокруг «Мартиролога», ссылками[10] на который изобилует текст не только в случаях прямого цитирования. Заметим, что при воспроизведении слов из этого и некоторых других источников, мы будем сохранять особенности авторского написания, даже если они противоречат правилам орфографии и пунктуации.

Привлечение дневников позволило наметить ещё один маршрут или даже лоцию по континенту снов Тарковского. Если история о том, как Дмитрий Менделеев изобрёл свою таблицу в ходе ночной грёзы — своего рода мифология науки, частенько опровергаемая скептиками, то в случае режиссёра влияние подсознательной сферы становится многократно подтверждённым фактом. То, что сам Андрей называл «второй реальностью», нередко подсказывало ему сценарные ходы или образные решения. Началось это ещё во время работы над «Ивановым детством», а апогея достигло в ходе съёмок «Жертвоприношения» — картины, будто сотканной из грёз автора и героев. Впрочем, снами наполнены все фильмы Тарковского.

Главный герой настоящей книги неоднократно повторял, что является апологетом того искусства, которое несёт в себе тоску по идеалу. Выходит, именно в фильме «Ностальгия», то, что режиссёр почитал главным, становится центральной темой. Он сам называл эту картину своей лучшей работой. Можно возразить: подобные слова Андрей произносил о каждом своём новом фильме после его выхода, однако на том, что «Ностальгия» — вершина его творчества, он продолжал настаивать и после выхода «Жертвоприношения».

Упомянутая таинственная тоска проявлялась у Тарковского ещё тогда, когда он и не думал связывать свою жизнь с кино. Опуская совсем уж детские истории, перенесёмся в 1953 год: юный Андрей в геологоразведочной экспедиции на реке Курейка в Красноярском крае[11]. По большому счёту этот ранний эпизод не попадает в сферу рассмотрения настоящей книги, но игнорировать его не стоит. Опуская рассказ о том, как Тарковский оказался в Сибири, приведём воспоминания[12] Ольги Ганчиной — девушки, с которой у Андрея возник роман в ходе этой поездки: «Где-то в середине лета он впал в ужасную меланхолию… Иногда впадал в какую-то сильную тоску, садился на берегу над самой водой, и не раз мне приходилось выводить его из этого состояния — чуть ли не в буквальном смысле — брать за рукав и уводить подальше от воды». Кто бы мог тогда предположить, что на реку смотрит один из крупнейших поэтов водной стихии в истории кино?

Бытует мнение, будто художник с успехом творит, когда страдает или пребывает в ипохондрии. Например, творческий потенциал мук неразделённой любви безусловен и общепризнан. При этом из всех видов ментальных мытарств именно ностальгия выглядит наименее вдохновляющей. Уж сколько выдающихся авторов подтвердили данный тезис своим примером. Скажем, при всей любви к Владимиру Набокову, приходится признать, что стихи о Петербурге, которые тот начал писать, покинув Россию навсегда в 1919 году, являются едва ли не худшими его сочинениями. Опыт Тарковского поражает ещё и тем, сколь инспирирующим для него оказался подобный вид тоски.

Да что там, если вдуматься, ностальгия как таковая — без кавычек — является лейттемой режиссёра. В интервью[13] Ольге Сурковой — личной помощнице, а одно время даже родственнице[14] Андрея — на вопрос о том, зачем в «Солярисе» он ввёл образ Земли, который у Лема отсутствует, режиссёр ответил: «Земля мне нужна для контраста, но не только… Мне необходимо, чтобы у зрителя возникло ощущение прекрасной Земли. Чтобы, погрузившись в неизвестную ему дотоле фантастическую атмосферу Соляриса, он вдруг, вернувшись на Землю, обрел возможность вздохнуть свободно и привычно, чтобы ему стало щемяще легко от этой привычности. Короче, чтобы он почувствовал спасительную горечь ностальгии». «Спасительная горечь» и «щемящая лёгкость» — очень «тарковские» категории.

В «Зеркале» же, по мнению[15] исследователя Николая Болдырева, режиссёр «возвращает нас в подлинность дома как модуса нашего видения, созерцания и тем самым нашего сознания. И если рассматривать совокупное центральное чувство его кинематографа, то мы, конечно же, обнаружим именно ностальгию по дому — притом во всем её многообразном метафизическом симфонизме, а не просто как тоску осиротевшего мальчика по ушедшему из дому отцу».

Пребывание вне Зоны мучительно для Сталкера, поскольку именно это чужеродное, непознанное, таинственное пространство оказывается для него если не родным, то необходимым и желанным. Такой магнетизм сродни ностальгии. Тем не менее одноимённой картиной Тарковский не закрывает для себя эту важнейшую тему, ведь она присутствует и в «Жертвоприношении». Равно как и тема жертвенности, разлитая по всей фильмографии режиссёра.

Иными словами, обе заключительные ленты становятся вершинами его творческого пути, поскольку в них он будто достигает максимальной концентрации «своей истины». «Истины не существует самой по себе — она в методе. Она — в пути», — писал Андрей в дневнике[16]. Мы будем исследовать этот метод, этот путь, эти маршруты.

Второй номер журнала «Искусство кино» за 1989 год включал целый блок материалов, посвящённых режиссёру, предварявшийся предисловием: «До сих пор мы перед ним в неоплатном долгу: нет о нём книг, мало статей, до сих пор читатели обделены Словом самого Тарковского». Очевидно, с годами ситуация изменилась кардинально, но теперь остро встала другая проблема: огромное множество источников создаёт путаницу, игнорируя нарочитые противоречия и перепечатывая друг из друга порой ошибочные сведения. Ещё одна задача настоящей книги состоит в том, чтобы разрешить ряд подобных неточностей в огромном пространстве мемуарных и аналитических материалов, причём не только на русском языке. Иными словами, наш путь пройдёт и по библиографии режиссёра.

Итак, многие географические термины на страницах этой книги хоть и не лишаются своего пространственного значения, однако вовсе им не исчерпываются. Описываемые «маршруты» пролегают не только по земле, но и по дневникам, по другим текстам, по истории кино, по судьбам людей. В этом заключён парадокс: вы держите в руках путеводитель по тому, где, казалось бы, нет дорог. Оттого и многие фотографии, приводящиеся здесь, нельзя ни увидеть, ни даже вообразить себе на страницах какого-то другого «путеводителя». В то же время с другой стороны настоящая книга достаточно традиционна. Как это принято в изданиях подобного рода, в конце приводятся алфавитные указатели. Их будет три — по географическим точкам, по именам людей и по упомянутым фильмам. Таким образом, мы попытаемся одновременно построить пространственную картину, «социальную сеть» режиссёра и связанный с ними кино-универсум.

Аналогично, для большинства глав и разделов будут даны три подзаголовка. Первый — период охватываемого времени (если раздел посвящён не только пребыванию в Италии, то в скобках указывается интервал, когда главный герой настоящей книги находился на Апеннинском полуострове).

Второй — перечень посещённых им итальянских городов (в отдельных случаях — иных пунктов), а также других стран. В последнем случае города за пределами полуострова указываются в скобках после современного названия государства. Заметим: пункты внутри СССР здесь не приводятся. Третий подзаголовок — уточняющий список обсуждаемых тем.

Вольно или невольно, Тарковский принял участие в формировании общих мировых представлений о том, что такое искусство кино. Если посмотреть на вопрос предельно вульгарно, то приходится признать, что это — удивительный вид творчества, в котором множество людей за счёт государства или частных вложений воплощает фантазм одного человека. С практической, финансовой и логической точек зрения объяснить его существование порой затруднительно. Было бы немало причин усомниться в реальности такого искусства, относя его к статусу лох-несского чудовища, если бы Тарковский собственным примером, своим трудом и пройденными маршрутами не укрепил подобное представление о нём и не создал бы его образцы. Так что, если, наконец, попытаться коротко ответить на вопрос, о чём эта книга, то она о волшебстве, о магическом ритуале, порождающем художественные миры. 1 февраля 1973 года режиссёр написал главному редактору «Мосфильма» Владимиру Беляеву записку с просьбой закрепить за ним картину о Достоевском. В ней он говорил, что видит свой будущий фильм как «поэтическое исследование, а не биографию» и добавлял, что собирается включить «анализ его философских и этических концепций, увлекательное путешествие в область замыслов его самых значительных произведений». По иронии судьбы, именно это в настоящей книге будем пытаться сделать и мы, но с его собственным творчеством.

Важно отметить, что порой нам придётся говорить с уверенностью о том, что в сущности определённости не допускает. А потому подчеркнём: всё, что не взято в кавычки, следует считать мнением автора этих строк, а кажущуюся безапелляционность — не фанаберией, а экономией на экивоках.

Нам потребуется порассуждать о многом. Будут возникать разные люди, рассматриваться события, происходившие как во времена Тарковского, так и веками раньше или годы спустя. Мы обсудим множество фильмов и живописных полотен, поговорим об архитектуре, медицине и географии. Словом, в нашей истории будет всё что угодно. Вторя классику, предупредим лишь: в ней не найдётся ни слова только о двух вещах — о королях и капусте. Впрочем, нет, о королях придётся вспомнить неоднократно.

Социологические исследования не оставляют сомнений, что из всех стран мира люди больше всего любят приезжать именно в Италию. Среди множества её атрибутов, качеств и свойств, магнетизм — одно из самых неоспоримых. Она манила и манит праздных любителей отдыха и целеустремлённых путешественников, богачей и нищих скитальцев, но сильнее всего она притягивает художников в самом широком смысле этого слова. Из всех уголков мира писатели и живописцы, скульпторы и музыканты направляли стопы на Апеннинский полуостров.

Сам Тарковский в интервью[17] 1983 года скажет: «После России это единственная страна, в которой я чувствую себя хорошо. Мне трудно это объяснить. Полагаю, что это связано с особым итальянским образом жизни — у этого хаоса есть индивидуальность, характер, жизненная сила. Здесь нет „метафизичности“, присущей северным краям. Восточная же индифферентность к материальной стороне жизни мне особенно близка. В духовном плане Восток своими традициями и культурой куда ближе к истине, чем Запад…

Кажется, что сама атмосфера Италии, её ландшафт активизируют в тебе творческое начало. Духовную сферу стимулирует культурная традиция, которая ощутима буквально физически, как данность. Возможно, я и ошибаюсь, но этот мощный напор связан с другим ощущением — некоего дискомфорта. Говорят, что здесь тебя настигает ощущение сильных страстей, присущих этому центру Средиземноморья. Они колеблют духовное бытие. Многие из моих итальянских друзей считают жизнь в Риме тяжкой и делают всё возможное, чтобы переехать куда-то поближе к природе. Для меня же это совсем не то, что жизнь в большом городе, как в Париже или в Москве, которая чревата напряжением. Тут другое: Рим — это не город типа Милана, он наследник минувшего, он несёт в себе все напластования прошедших веков. Впрочем, мы живем в то время, в какое живём. К примеру, когда я приезжаю в Лондон, я чувствую себя как бы за городом или как в пустыне. Но я не хочу сказать, что отсутствие или наличие прошлого есть благо или проклятие».

Более трёх веков во Франции просуществовала так называемая Римская премия, ежегодно присуждавшаяся выдающимся деятелям искусств и состоявшая, помимо признания и почёта, в оплачиваемом за государственный счёт проживании в Вечном городе. Подобная практика была распространена и в других государствах, в том числе и в России. Ещё во времена Петра I в петербургской Академии художеств учредили стипендию для оплаты стажировок русских живописцев. Многие ездили сами, неизменно вдохновляясь и восторгаясь. Литераторы тоже не отставали, но, в отличие от художников, их удобно цитировать в тексте. Слова Гоголя: «Не успел я въехать в Италию, уже чувствую себя лучше. Благословенный воздух её уже дохнул». Или: «Когда вам всё изменит, когда больше ничего не останется такого, что бы привязывало вас к какому-нибудь уголку мира, приезжайте в Италию!» Кроме того, писатель сам признавался, что наиболее удачный и вдохновенный фрагмент «Мёртвых душ» — русской «Одиссеи» — был сочинён им в трактире между городками Дженцано и Альбано, ныне это юго-восточные пригороды Рима. Повесть «Шинель», из которой, как известно, много кто «вышел», давалась автору трудно, но дело пошло именно на этой благословенной земле. Достоевский работал над «Идиотом» во Флоренции. Скупящийся на восторги Блок писал: «Флоренция, ты — ирис нежный». Или: «Всё, что минутно, всё, что бренно, / Похоронила ты в веках. / Ты, как младенец, спишь, Равенна / У сонной вечности в руках». А фразу: «В чёрное небо Италии / Чёрной душою гляжусь», — исходя из мировосприятия поэта, можно считать признанием Апеннинского полуострова родным домом. Метафизический Бродский, регулярно посещавший Венецию: «И я когда-то жил в городе, где на домах росли / Статуи, где по улицам с криком „Растли! Растли!“ / Бегал местный философ, тряся бородкой, / И бесконечная набережная делала жизнь короткой». Продолжив список Баратынским, Батюшковым, Брюсовым, Языковым, Вячеславом Ива́новым, Мережковским, Тургеневым, Некрасовым, Буниным, Горьким, мы вряд ли что-то добавим. Даже «главный» и к тому же «невыездной» поэт грезил Италией. Недаром Анна Ахматова утверждала, будто для Пушкина именно эта страна была «заветнейшей и любимейшей мечтой жизни». Его слова: «Италия, волшебная земля, / Страна высоких вдохновений», — далеко не апогей восхваления Апеннин. Сколько раз он применял эпитет, почитавшийся одним из наиболее превосходных в золотой век русской литературы: «Златой Италии роскошный гражданин». «Язык Италии златой звучит по улице веселой». «Близ мест, где царствует Венеция златая». После встречи с живописцем Карлом Брюлловым Пушкин писал жене: «Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен».

Может возникнуть закономерный вопрос: почему же не все люди, покидающие, например, Россию, едут именно на Апеннинский полуостров? В свете приведённых выше, исполненных уважения и восторга цитат, становится ясно, что вряд ли найдётся другое место, имеющее столь небезосновательные претензии на звание рая на земле. Но ведь, действительно, не было никакой заметной волны эмиграции. Переселение русских в Италию не идёт ни в какое сравнение с «исходами» во Францию, Германию, США или даже существенно менее масштабными — в Бельгию или Великобританию. Почему?

Дело в том, что тёплая гедонистическая страна не выглядела благоприятной ни в политическом, ни в экономическом отношении. Иными словами, зачастую оказывалась малопривлекательной в бытовом смысле. Если произвести блиц-экскурс в историю Италии, начиная с конца XV века, когда она ещё состояла из множества небольших государств, мы увидим такую последовательность: войны Франции и Испании за господство на территории полуострова, вмешательство Австрии, деспотизм локальных правителей, как следствие — революции, война с Наполеоном, Рисорджименто — сколько кровавых событий скрывается за одним этим словом! — Первая мировая война, фашистская диктатура, Вторая мировая война, попытка создания колониальной империи… Италия не могла принимать гостей с улыбкой на лице. Напротив, раздираемое баталиями, снедаемое нищетой государство стремительно покидали его уроженцы. Колоссальные диаспоры распространились по всему миру. Сейчас суммарное количество итальянцев в США, Бразилии и Аргентине превышает их число на Апеннинском полуострове.

Для «обычных» людей, ищущих покоя, комфорта и достатка, многие другие страны выглядели куда привлекательнее во всех отношениях, кроме разве что климата, а также, возможно, природы в отдельных регионах. Но в то же самое время биографии творческих личностей редко обходятся без длительного и вдумчивого путешествия по Италии, поскольку на авансцене появляются причины и доводы совсем иного рода. В данном случае, говоря о творческих людях, мы имеем в виду вовсе не только профессиональных писателей, художников, поэтов, музыкантов или кинематографистов, но всех тех, кто способен увидеть метафизическую составляющую пространства, кто за происходящими событиями настоящего разглядит идеальный мир прошлого, в котором время остановилось. Мир, пропитанный свободой и созданный искусством, а также для искусства. Поэт-символист Вячеслав Ива́нов очень точно формулирует: «Любовь к Италии — показатель высоты просвещения. По тому, как любят Италию и что в ней любят, можно судить о характере эпохи… Италия должна рассматриваться нами как сестра Византии и Эллады. Мы — её внучатые племянники». И опять Гоголь: «Нет лучшей участи, как умереть в Риме; целой верстой здесь человек ближе к божеству». Иными словами, выше под «творческими людьми» мы имели в виду всех тех, для кого эта «верста» ощутима и имеет значение.

Италия играет особую роль, это — страна-первоисточник, хранящий беспрецедентное количество «памяти человечества», выраженной в архитектуре, шедеврах искусства, многовековых монастырях или традиционных производствах хлеба и вина… Кто-то может возразить: дескать, с исторической точки зрения на подобное звание скорее могли бы претендовать Эллада, Египет, Месопотамия, но ведь это лишь в теории. Как ни жаль, у современных Греции, Египта, Ирака, Сирии, Турции вряд ли найдётся достаточное количество аргументов в пользу того, что путь, пройденный человечеством, не был напрасным. Что в этом мире возможно созидание на века. Что в нём существует непреходящая и при том рукотворная красота. А если они и найдутся, то уж точно не в таком убедительном многообразии, как в Италии.

Политические и исторические причины подобного положения дел обширны и ясны: цивилизационная и, в том числе, художественная «инициатива» была на территории упомянутых государств существенно раньше. С той поры прошли не то что века, но эпохи, полные войнами, переделами границ, природными катаклизмами. Да, летопись Италии это тоже — история сражений, но здесь на передний план выходят два обстоятельства. Во-первых, существенная часть апеннинских конфликтов носила локальный, междоусобный характер. Они априорно были менее разрушительными и более бережными по отношению к архитектуре, ведь регионы беспрестанно переходили из рук в руки, а значит, уничтожая сегодняшнее чужое, завоеватели могли погубить завтрашнее своё. Во-вторых, от века население Италии чрезвычайно религиозно, а большинство памятников связано с верой. Масштабные же международные конфликты выпали на долю страны уже в период относительно недавней истории, когда объективная ценность её прекрасного не вызывала сомнений.

Кроме того, возьмём на себя смелость утверждать, что аргумент в виде кампанилы Джотто для многих людей выглядит убедительнее, чем Парфенон. Между их постройками прошло тысячелетие, и флорентийская башня до сих пор говорит со своими созерцателями на языке всё ещё актуальных художественных принципов и средств. Она вписывается в действительность, а не таится за настораживающими, а то и запрещающими знаками «antique zone».

Хотя, разумеется, если рассматривать именно Грецию, то Италия, как никакая другая страна, может считаться наследницей её мысли, культуры и эстетики. Начиная с 1453 года, с того, как весть об осаде Контантинополя войсками Османской империи облетела Балканский полуостров, греческие учёные, философы и художники начали эмигрировать. Главным направлением стал регион Венеции. Османская Греция просуществовала без малого четыре столетия, и за это время север Апеннинского полуострова прочно занял позицию центра классического искусства и классический мысли. Однако, быть может, не менее важно, что всё это здесь не только рождалась, но и надёжно фиксировалось.

Претензии Италии на звание места одного из ключевых изобретений в истории цивилизации — создания бумаги — обсуждаются давно, и Китай никак не может с этим согласиться. Тем не менее прямой шрифт с засечками, вроде того, каким набрана настоящая книга, называется не иначе как «roman» — римский. Горизонтальный штрихи, столь удобные при чтении, возникли вовсе не для того, чтобы помогать глазу держаться строки, они были скорее технологической необходимостью, поскольку буквы высекались на камне. Без засечек невозможно красиво и чётко нанести резцом начала и концы вертикальных и горизонтальных линий.

На Апеннинском полуострова появился и курсив, он же — «italic». Первый подобный шрифт был вырезан пуансонистом Франческо Гиффо из Болоньи, одним из ключевых персонажей в истории типографики. Эти литеры уже сразу предназначались для бумаги. Дело в том, что текст, набранный курсивом, оказывался существенно компактнее, а это снижало себестоимость изданий Софокла, Платона, Аристотеля, а также Данте, Петрарки, Вергилия, Овидия, которые печатались во Флоренции.

Даже третий вид типографского шрифта, антиква, тоже возник в Италии, но уже в Венеции. Впервые такие буквы вырезал Николя Жансон. До сих пор на Апеннинском полуострове в профессиональных кругах бытует шутка, что технология Гуттенберга возникла в «варварской Германии» по нелепой случайности или по злой иронии судьбы.

В Италии впервые обратили внимание и на законы перспективы. Их открывателем стал сиенский живописец Амброджо Лоренцетти, хотя лавры чаще приписываются его куда более известному современнику Джотто. К слову, Тарковский не сомневался, будто первооткрывателем этих принципов был мыслитель Леон Баттиста Альберти, что не совсем так. Альберти — один из ключевых учёных и писателей Возрождения — лишь собрал существовавшие идеи в трактат и обосновал эстетику математикой.

Упомянутое открытие имеет не только и не столько технологическое и художественное, сколько философское и теософское значение. Одна из ключевых задач искусства Ренессанса состояла в том, чтобы дать земному миру хоть одно качество мира небесного. И это качество — бесконечность. Появилась масса приёмов и декоративных элементов, создававших подобную иллюзию, но ничто не подбиралось к решению амбициозной задачи так близко, как перспектива — способ достоверного изображения трёхмерного пространства, полноценной жизни, в плоскости холста.

В наше время Италия представляет собой не что иное, как уникальный заповедник красоты. И, кстати, в этом кроется одно из обстоятельств, предельно сближающих её с Россией, ведь история последней подтверждает, что смыслы и надежды, связанные с ней, если и существуют, то тоже таятся именно в сфере эстетического.

Это базовые причины того, почему художники приезжали, приезжают и будут приезжать на Апеннинский полуостров. Кто-то — на время, кто-то — навсегда. Но всех визитёров объединяло и объединяет одно: путешествуя по Италии, прокладывая по ней свой географический маршрут, они также следуют некой траекторией сквозь эпохи, культурные пласты и художественные образцы, наполняющие страну, а на самом деле, собирающие её воедино. Потому понятие «маршрут» в привычном пространственном аспекте именно в Италии становится неотделимым от так называемого творческого пути. И книга, которую вы держите в руках, посвящена маршрутам, которые проложил по ней Андрей Тарковский.

Мы проследуем за режиссёром из города в город, из местечка в местечко, воспроизводя его траектории точно и последовательно, с той лишь разницей, что не станем несколько раз «заезжать» в одни и те же пункты, даже если Андрей посещал их многократно.

Сама ситуация, в которой Тарковский, являющийся абсолютно классическим художником, оказался в среде, представляющей собой, с одной стороны, квинтэссенцию академической культуры, а с другой — передовую современного кино, представляется чудесным совпадением, несущим на себе печать совершенства. Тот факт, что мы говорим о труженике относительно молодого вида искусства, придаёт произошедшему оттенок уникального исследовательского эксперимента, который позволит нам всерьёз рассмотреть особенности выразительных средств кино, его взаимосвязей с живописью, архитектурой, музыкой и литературой.

Начиная с 1980 года, основная творческая работа режиссёра была сосредоточена именно в Италии, и речь не только и не столько о «Ностальгии» — ведь, например, картину «Жертвоприношение» он снимал в Швеции, а оперу «Борис Годунов» ставил в Великобритании — сколько о возникновении замыслов, разработке идей, сновидениях и многом другом. Хотя всё же львиная доля нашего внимания будет прикована именно к созданию предпоследнего фильма, как квинтэссенции описываемых событий и одного из высочайших образцов специфически итальянского киноискусства. Но есть ещё одна причина, почему маршруты Тарковского по Апеннинскому полуострову представляют колоссальный интерес. И она примечательна уже тем, что не связана с самим Андреем. Дело в том, что ключевым организатором многих его поездок, а также первейшим проводником, Вергилием по родной стране выступил поэт и сценарист Тонино Гуэрра, без преувеличения — один из наиболее выдающихся итальянцев своего времени. В число его земляков, снимавших фильмы по сценариям Тонино, входят такие режиссёры, как Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Витторио Де Сика, Франческо Рози, братья Паоло и Витторио Тавиани, Джузеппе Торнаторе, Джузеппе Де Сантис, Мауро Болоньини, Дамиано Дамиани, Марио Моничелли, Витторио Де Сета, Элио Петри, Ренато Кастеллани, Марко Беллоккьо, Лючио Фульчи, Роберто Бьянки Монтеро, Франко Джиральди, Уго Тоньяцци, Альберто Латтуада, Луиджи Дзампа, Франко Индовина, Джанни Пуччини, Камилло Мастрочинкуэ, Альберто Де Мартино, Марчелло Бальди, Франческо Барилли, Джузеппе Бертолуччи — младший брат более известного Бернардо, Марко Туллио Джордана, Джанфранко Мингоцци, Массимо Пирри, Оттавио Фаббри, Николо Бонджорно, Руджеро Габбай, Энрико Колетти, Никола Транкуиллино, Паскуале Шимека, Пино Мерканти, Паоло Кавара, Марко Викарио, Аглауко Казадио, Пьеро Нелли, Серджо Мартино, Антонио Маргерити, Мино Гуэррини, Паоло Нуцци, Мауро Северино, Эдмо Фенольо, Марио Ферреро и Карло Куартуччи. Впечатляющий список! Гуэрра не просто повлиял на кинематограф своей страны, он во многом определил его лицо или даже был им. Можно ли считать пустым совпадением, что примерно в то же время, когда сценарист принялся за работу — а Тонино тогда исполнилось тридцать три года, и это чем-то напоминает сюжет об Илье Муромце — начался, так называемый, «золотой век итальянского кино»?

Стоит вспомнить и о его сотрудничестве с такими режиссёрами, как грек Теодорос Ангелополус, британцы Питер Вуд и Кирк Джонс, французы Жак Дере, Пьер Гримблат и Фрэнсис Нильсен, испанцы Хосе Мария Санчес, Франсиско Перес-Дольс и Антонио Гуэрра Перес, португальцы Марко Мартинс и Висенте Жорже Силва, американец Пол Моррисси, израильтянин Амос Гитай, чилиец Мигель Литтин, казах Актан Арым Кубат, тунисец Насер Хемир, русские Андрей Хржановский, Владимир Наумов… Андрей Тарковский, разумеется… Нетрудно сделать вывод, что роль Гуэрры беспрецедентна, и он — едва ли центральная фигура, «собравшая» воедино кинематограф второй половины XX века. Язык его драматургии стал тем инвариантным наречием, на котором экранные персонажи говорят со всем миром. Тонино оставил множество произведений, потому «сотрудничество» с ним продолжается до сих пор. Он один самых человеколюбивых и пацифистски настроенных авторов, а потому тем более примечателен тот факт, что в переводе с итальянского его фамилия означает «война».

Приведённые списки режиссёров не совсем показательны, поскольку не отражают объёма и качества работы сценариста с тем или иным автором. Больше всех Гуэрра сотрудничал с Антониони, настойчиво повторяя, что именно Микеланджело добивается самой универсальной выразительности. С Феллини же они были ближайшими друзьями, и не просто земляками, но уроженцами одной провинции — Федерико родился в её столице Римини, а Тонино в Сантарканджело-ди-Романье[18]. Нужно сказать, что подобная «близость» на Апеннинском полуострове имеет особое значение. Потому они удивительно понимали друг друга с полуслова на малоизвестном диалекте — их связывал «Амаркорд» (1974). Принято считать, что упомянутое название одной из самых известных картин тандема происходит от итальянского «mi ricordo» — «я помню», но только произнесённого на малоизвестном локальном наречии, распространённом лишь в Римини. В этом слове трудно не найти также следов вокабул «amore» — «любовь», «amaro» — «горестный, тяжёлый», «cord» — «нить». «Амаркорд» — это общие «нити горькой любви», уходящие в общее прошлое. В свете дальнейших событий особенно значимым кажется, что фильм «Зеркало» советские и зарубежные критики нередко именовали «русским „Амаркордом“».

Братья Тавиани, Франческо Рози, Витторио Де Сика — для Тонино все они больше, чем просто соавторы. Из зарубежных кинематографистов, сотрудничество с Ангелопулосом носило столь фундаментальный характер, что после его имени странно называть кого-то ещё через запятую. В саду дома Гуэрры в небольшом и прекрасном городке Пенабилли стоят каменные «грибы», каждый из которых украшен автографом важнейших друзей поэта-сценариста. На них мы читаем имена Микеланджело Антониони и Марчелло Мастроянни, Федерико Феллини и его жены Джульетты Мазины, Сергея Параджанова и Тео Ангелополуса. Всего семь грибов. На седьмом написано: «Андрей Тарковский».

Их отношения были особенными, дружба сочеталась с едва ли не семейными чувствами. То, что Гуэрра сделал для главного героя настоящей книги, более он не совершал ни для кого из режиссёров. По сути, именно Тонино сделал отъезд Андрея из СССР возможным, а потом помог устроиться и начать работать в Италии. Они стали соавторами, но если в случае с Феллини катализатором совместной работы выступала близость, ясность многих вещей без слов, то в случае с Тарковским помогала вопиющая непохожесть, выливавшаяся в жадное желание понять и узнать друг друга. «Ты собирал когда-нибудь камни у реки? — спрашивал Андрей. — Какие тебе нравятся?» Они говорили о подобных вещах, не спорили, поскольку обоим было крайне интересно. Да и о чём тут спорить?

Такие разговоры составляли ткань их личного общения. Бесед, оставшихся за кадром фильма «Время путешествия» (1983) и других документальных лент, не отражённых в интервью и большинстве воспоминаний. «А ты ложился на лёд замерзшей реки, смотрел, как рыба плавает?» — продолжал интересоваться Тарковский. Но откуда в жаркой Эмилии-Романье замёрзшие реки? Они не всё понимали друг в друге, но искренне хотели понять, быть может, потому, что каждый считал второго чрезвычайно значимой личностью. В 2011 году, незадолго до смерти, в одном телевизионном интервью Тонино сказал: «Очень важно встретить в жизни такого человека, как Тарковский. Потому что Андрей для меня — основа духовности».

Гуэрра хотел, чтобы друг лучше узнал Италию, понял её, напитался ею. Это было не только частью поиска общего языка, не просто элементом совместной работы, сценарист очень любил свою страну и как профессиональный гурман, ценитель прекрасного, хорошо знал, что в ней следует обожать особо. Именно потому в ходе четвёртого, пятого и шестого визита русского гостя на Апеннинский полуостров Тонино возил Андрея по определённым местам, показывал заветные достопримечательности, разработал специальные маршруты, совместный автопробег по которым фрагментарно запечатлён в фильме «Время путешествия». Заметим, кстати, что и Тарковский отплатил ему похожей монетой, организовав другу экспедицию по Псковской земле, где снимался «Андрей Рублёв».

Итак, возвращаясь к вопросу о том, почему же пути следования режиссёра по Италии имеют особое значение, приведём, наконец, ещё одну существенную причину: дело в том, что четвёртый, пятый и, частично, шестой маршруты, которыми мы проследуем за Тарковским, были продуманы одним из величайших местных деятелей искусств для того, чтобы вдохновить друга родной страной и донести до него что-то сокровенное о самом важном и прекрасном в ней. Это, безусловно, интересно само по себе, но, конечно, подобная затея не нова. Многие великие земляки Гуэрры возили своих друзей. Уникальным стал итог, поскольку результат был достигнут. Проделанные маршруты позволили Андрею в фильме «Ностальгия» проникнуть в, казалось бы, недостижимые недра духовного мира здешних деревень, памятников, руин и пейзажей. Ни до, ни после никому из режиссёров, включая итальянцев, не удавалось погрузиться на такую глубину. Этот аспект странствий добавляет предстоящему путешествию-исследованию как культурологическое, так и туристическое значение. Но обо всём по порядку.

25 августа — ноябрь 1962.

Венеция, Милан, Равенна, США (Сан-Франциско, Нью-Йорк).

Мировое признание. Американские путешествия.

Впервые Тарковский оказался в Италии в августе 1962 года. Маршрут этого путешествия чрезвычайно прост, бо́льшую часть времени Андрей провёл на одном месте, однако повод был примечательным, ознаменовав начало мирового признания после первого же полнометражного фильма.

Режиссёр приехал по приглашению XXIII Венецианского кинофестиваля, проходившего с 25 августа по 8 сентября, в конкурсную программу которого попало и «Иваново детство». В том году делегация советских кинематографистов была довольно внушительной и включала Сергея Герасимова, Тамару Макарову, Жанну Болотову, Андрея Кончаловского, а также многих других. Возглавлял группу писатель и сценарист, герой войны Александр Левада, имевший не столько кинематографические заслуги, сколько идеальную партийную репутацию и множество почётных наград. Вместе с Тарковским «Иваново детство» представляли актрисы Валентина Малявина и Ирма Рауш — первая жена режиссёра, исполнявшая роль матери Ивана. Хотелось бы обратить особое внимание на то, что Андрей находился в Италии с супругой. Как и всех других гостей, его разместили в отеле «Эксельсиор», расположенном на острове Лидо (lungomare Guglielmo Marconi, 41).

В воспоминаниях[19] Малявиной есть немало колоритных эпизодов из этой поездки. Упоминая свои романтические отношения с Тарковским — можно представить себе сколь двусмысленной была ситуация при условии присутствия Рауш — она, например, рассказывает, как её, приехавшую позже остальных, он встречал на катере. На самом деле, в этом состоит одна из традиций фестиваля: гостей доставляют в «Эксельсиор» по воде, прямо к причалу отеля. Куда важнее другое: актриса утверждает, что именно находясь в Венеции, режиссёр решил начать свой следующий фильм «Андрей Рублёв» (на тот момент он носил рабочее название «Начала и пути») со сцены полёта. Правда, в 1962 году Тарковский видел её иначе. Полёт имел другой, автономный характер, и не включал воздушного шара и церкви Покрова на Нерли. Убегавший от преследователей персонаж, оказавшись на краю крыши, просто расправлял крылья, имевшиеся за спиной, подобно то ли Дедалу с Икаром, то ли ангелу. Иными словами, можно предположить, что сцена была существенно меньше похожа на соответствующий эпизод из фильма «Восемь с половиной» (1963) Феллини.

Программа приёма советских гостей включала экскурсии по другим городам. Андрея и компанию возили в Милан, где они посещали, в частности, городской кафедральный собор — один из крупнейших храмов Европы, образец «пламенеющей готики», который строили на протяжении пяти веков, начиная с XIV столетия. В своём убранстве он насчитывает почти три с половиной тысячи скульптур, а фасад из белого мрамора стал одной из визитных карточек севера Италии. Всё это крайне примечательно в свете того, какую роль Милан сыграет впоследствии в жизни режиссёра.

Посетили они и Равенну — город, служивший столицей Западной Римской империи, а также многих других возникавших на Апеннинском полуострове стихийных государств. Красавицу, за которую сражались сотни армий под разными флагами. Соседка и конкурентка Болоньи, не уступающая ей ни в чём, Равенна наполнена памятниками, находящимися под защитой UNESCO. Но если говорить с позиций достопримечательностей, то в первую очередь приходят в голову уникальные мозаики, несущие на себе отпечаток античных и византийских традиций. Их можно посмотреть во множестве базилик, баптистериев и мавзолеев V–VI веков. Уникальная древность!

Примечательно, что история Равенны восходит к основанному здесь Октавианом Августом порту Классис. Вслед за Тарковским нам предстоит побывать ещё во многих морских поселениях, но в данном случае, поскольку с I века береговая линия отодвинулась более чем на пять километров, прогуливаясь по улочкам и площадям этого умиротворяющего континентального города, трудно представить его суетное портовое прошлое.

Равенна стала последним приютом Данте Алигьери. Здесь находится его гробница (@ 44.416157, 12.200933), которую посещал и Андрей.

При поддержке газеты итальянской коммунистической партии «L’Unità», а также под эгидой Мостры — Венецианского кинофестиваля — в Равенне устроили праздник, в рамках которого демонстрировалось «Иваново детство». Присутствовали Тарковский с Малявиной, а также Моника Витти. Знакомство режиссёра с актрисой и спутницей Микеланджело Антониони продолжилось на совместных выступлениях в Венеции. Это положило начало общению с теми, кто ещё недавно казался недостижимым идолом. Через несколько дней на фестиваль приехал и сам Антониони. Тарковский же говорил, что хотел бы познакомиться с Акирой Куросавой и Ингмаром Бергманом. Первый со временем станет его товарищем. История «необщения» со вторым пройдёт через всю жизнь.

В своих мемуарах Малявина также приводит историю о том, как Андрею показывали в Равенне место съёмок фильма «Красная пустыня» (1964), явно не учитывая тот факт, что картина Антониони будет сниматься в промышленных районах этого города только через год.

По итогам Венецианского кинофестиваля режиссёр получил «Золотого льва». Друг, соавтор двух студенческих работ, а также родственник[20] Тарковского Александр Гордон пишет[21] в своих мемуарах: «Нужно было видеть Андрея после получения за этот фильм главного приза в Венеции. Он весь сиял, окрыленность славой прорывалась сквозь всю его сдержанность, чуть ли не через взятый напрокат элегантный смокинг — свидетельство иных миров, — запечатлённый на известной фотографии 1962 года [см. фото 1]». Упомянутый снимок был сделан 8 сентября в ходе церемонии награждения лауреатов. Однако на нём видно, что триумфатор не один. Рядом с Тарковским статуэтку держит итальянский режиссёр, непревзойдённый трагический романтик, работавший в эпоху неореализма, но постоянно прорывавшийся за его жанровые пределы и формальные рамки, мастер экранизации большой литературы, Валерио Дзурлини.

Дзурлини — один из тех деятелей искусства, чьи известность и признание не соответствуют масштабу. Картина «Семейная хроника» (1962), оказавшаяся в конкурсе вместе с «Ивановым детством» — один из лучших его фильмов. Многие кинокритики считают эту работу безоговорочной вершиной, будто забывая про последнюю картину — экранизацию великого романа Дино Буццати «Татарская пустыня». Впрочем, забыть не мудрено, уж слишком непохожи эти две ленты, снятые по книгам, словно над ними трудились разные режиссёры. А ведь каждый фильм Дзурлини заметно отличается от предыдущего, будто перенося автора в некую новую точку. Это принято называть устойчивым выражением «творческий путь», употребление которого редко оказывается столь уместным, как в случае Валерио. Но только после «Татарской пустыни»[22] (1976) режиссёр этот путь прервал, покончив с собой в Вероне в 1982 году.

Он был одним из самых изысканно-религиозных кинематографистов своего времени, не даром получил тогда, в 1962-м, ещё и приз экуменического жюри, любимцем которого позже станет Тарковский. Вообще, следует упомянуть, что на протяжении заметной части своей истории Венецианский фестиваль находился под влиянием Ватикана.

Случаи, когда гран-при удостаивались две работы, бывали на Мостре и до, и после. Так происходило в 1959-м, 1980-м, 1993-м и 1994 годах. В 1948-м победу разделили даже трое — Роберт Флаэрти, Джон Форд и Лукино Висконти. Правда главным призом тогда был не «Золотой лев». Однако всё же выбор жюри XXIII Веницианского кинофестиваля оказался особенно сложным, ведь помимо Тарковского и Дзурлини в конкурсе участвовали, например, Орсон Уэллс с «Процессом» (1962), Стэнли Кубрик с «Лолитой» (1962), рекламная кампания которой была, пожалуй, самой внушительной. Стоило лишь взглянуть на набережную, чтобы убедиться — большинство зрителей и гостей фестиваля носят тёмные очки в виде пары сердечек, точь-в-точь, как у героини. В программе были и Пьер Паоло Пазолини с «Мама Рома» (1962), и Жан-Люк Годар с «Жить своей жизнью» (1962), и Сергей Герасимов с картиной «Люди и звери» (1962), и Роман Полански со своим дебютным фильмом «Нож в воде» (1962)… Это далеко не все. 1962-й, без преувеличения — выдающийся год в истории кино. Все эти ленты выдержали проверку временем, некоторые положили начала новым жанрам, научили поколения говорить на разных диалектах киноязыка.

Большое видится на расстоянии, и масштаб той победы Тарковского становится всё яснее с годами. Не говоря уж о том, что это был первый советский «Золотой лев»[23]. Впрочем, международное признание имело для режиссёра огромное значение само по себе. Малявина вспоминает эпизод, произошедший на даче у Михалковых. Андрей прыгнул спиной вперёд в снежный сугроб и, раскинув руки, воскликнул: «Я счастлив!» Актриса утверждает, что это случилось даже раньше, после того, как Тарковский получил свой первый в жизни приз — «Золотые ворота» за лучшую режиссуру на старейшем американском кинофестивале в Сан-Франциско. Да, на тот момент он побывал уже и в США. Туда отправили делегацию, отобранную существенно строже — из «молодёжи» в неё входил только Андрей. Ездил и его учитель Михаил Ромм.

Честно говоря, поскольку фестиваль в Сан-Франциско традиционно проходит в апреле-мае, куда вероятнее, что в сугроб Тарковский всё-таки прыгал позже. Скорее всего это произошло, когда он вернулся из своей второй поездки в Америку в ноябре 1962-го. Тогда режиссёр побывал в Нью-Йорке, где в музее современного искусства «MoMA» (West 53rd street, 11) проходила церемония награждения премией «Золотой лавровый венок» от фонда Дэвида Селзника. «Иваново детство» и там оказалось в числе лауреатов.

В США Тарковский познакомился с композитором Игорем Стравинским, а также с переводчиком Андреем Яблонским, который подарил ему редкую книгу: запрещённый в СССР роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». И Яблонский, и Пастернак ещё сыграют свою роль в жизни режиссёра.

Не менее важно, что в Венеции Тарковский впервые встретился с Анной-Леной Вибум — будущим продюсером его последнего фильма «Жертвоприношение». Вероятно, сам Андрей не обратил тогда особого внимания на женщину из Шведского киноинститута. Она же впоследствии признавалась, что именно после «Иванова детства», увиденного на Мостре, стала едва ли не одержима идеей сделать фильм с Тарковским. Её мечта осуществится более чем через двадцать лет.

Возвращаясь к воспоминаниям Малявиной, следует отметить, что очень похожий эпизод описывает[24] художник, фотограф и ассистент многих известных кинематографистов Валерий Сировский, который в качестве переводчика сопровождал Андрея тогда в Венеции. Дескать, тот лёг на землю города гондол и каналов, расправил руки и радостно произнёс: «Свобода!» В своих мемуарах Сировский приводит множество ярких эпизодов, находящихся где-то на грани между историей и мифотворчеством, потому не будем обсуждать их в качестве фактов, хотя назовём. Валерий рассказывает, как через знакомство с итальянским коммунистом, владельцем модных магазинов «Vittadello», ему удалось организовать бесплатный смокинг для режиссёра, а потом сотрудники бутика наняли гондолу, чтобы чествовать победившего Тарковского. Он вспоминает, как позже в Москве, в ресторане «Арагви» они вместе пили с Юрием Гагариным. Но особенно выделяется эпизод, в котором Сировский учил Тарковского итальянскому языку по Евангелию от Матфея. Ну, и наконец, из этих мемуаров можно сделать вывод, будто в венецианском отеле Андрей отплясывал твист под живой аккомпанемент Романо Муссолини — джазмена и третьего сына итальянского диктатора.

Многие друзья режиссёра отмечали, что высокие награды, особенно международные, вызывали у него восторг. Более того, в частных разговорах он сам неоднократно признавался, как счастлив призам. Ещё будучи студентом, высокой похвалой из уст Тарковского мог стать отзыв «каннская вещь». Так, например, он оценил сценарий Юрия Мишаткина «Голубь мира», который хотел снимать в качестве курсовой. Александр Гордон предполагает[25], что сюжетная идея этого произведения могла опосредованно лечь в основу картины Кончаловского «Мальчик и голубь» (1961).

Воспоминания очевидцев контрастируют с внешними проявлениями. Из интервью в интервью Андрей повторял, как важно для художника не обращать внимание на подобную «шелуху», настаивал на пользе аскетизма. Необходимо подчеркнуть, что дело тут не только и не столько в тщеславии. Куда большую роль играла небезосновательная убеждённость, будто успех за рубежом даст ему свободу творчества в СССР. По сути, до поры он участвовал в международных фестивалях ради работы в Москве.

Семнадцать лет спустя сам Тарковский так расскажет[26] о событиях 1962 года: «Поскольку я был дебютантом, это произошло совершенно неожиданно. Я прежде всего совершенно не надеялся ни на какую премию. Мне было ясно, что никакой премии я не получу. Я помню, в конкурсе участвовали фильмы Пазолини… Что-то ещё очень интересное… Ну, Пазолини — большое имя уже… Да и потом меня это не очень интересовало в то время. В тот день, когда должны было объявить о наградах, ко мне подошёл какой-то неизвестный мне человек и сказал: „Андрей, я вас поздравляю, вы получили Гран-при“. Я не поверил… Но я как-то серьёзно никогда не относился к этой премии за эту картину, во всяком случае. Это было слишком неожиданно». Примечательно, что, по прошествии лет, Тарковский не назвал никого, кроме итальянца Пазолини. Андрей продолжает: «Принято думать, что режиссёр, который получает какое-то признание, он должен все усилия направить на то, чтобы остаться в том же положении, не уронить завоёванное знамя… Мне казалось, что единственный способ не уронить, не отступить от завоёванных позиций — это стараться забыть о тех позициях, которые были к какому-то времени завоёваны… Мне кажется, об этом не нужно думать, тогда будет возможность как-то развиваться дальше». Безусловно, индифферентность к почестям — распространённая черта публичного образа художника.

Следует отметить, что тогда в Венеции состоялся настоящий триумф молодого советского кино, а также лично юного артиста Николая Бурляева, исполнившего главные роли в двух фильмах-лауреатах. Помимо «Иванова детства», призами были отмечены картины «Мальчик и голубь» Андрея Кончаловского, а также «Дикая собака Динго» (1962) Юлия Карасика. Правда, обе они проходили по категории детских и юношеских лент, а потому церемония награждения для них состоялась отдельно, в августе. Фильм Кончаловского стал для Бурляева дебютным, и именно в ходе озвучивания «Мальчика и голубя» юного артиста в коридоре ВГИКа заметил Тарковский. Между собой же два Андрея познакомились ещё во время съёмок «Иванова детства», поскольку Кончаловский проходил практику на этой картине, а заодно снялся в эпизоде. Впрочем, сам он вспоминает[27], что ещё принимал участие в написании сценария, хотя в титрах это и не отражено.

От СССР в жюри фестиваля заседал режиссёр Иосиф Хейфиц. На фоне охладевших за время Второй мировой войны советско-итальянских отношений, описанные события имели, помимо прочего, и существенное политическое значение. В то же время, трудно не заметить, что в СССР Тарковский никогда не был обласкан и избалован высокими наградами. Собственно, при жизни он не получит ничего, кроме звания «Народный артист» в 1980 году, когда оно уже не будет иметь для Андрея никакого значения. Напротив, на родине режиссёр зачастую удостаивался обратного — странной и острой критики, неадекватных упрёков. Впрочем, подобное парадоксальное неприятие Тарковского также началось именно в Венеции, когда газета «L’Unità» крайне холодно отреагировала на первого в истории советского «Золотого льва». До сих пор не утихают споры о том, мог ли печатный орган коммунистической партии поступить подобным образом по собственной инициативе или, по крайней мере, без высокого согласования.

Опубликованный материал[28] клеймит фильм как «мещанский», утверждая, будто «от молодого режиссёра можно было ожидать большей новизны». Формулировки, которые читатели советских газет вскоре узнают очень хорошо, в данном случае принадлежат известному итальянскому критику Уго Казираги. Более того, он же пишет, что в этом сезоне ни одна из представленных на Мостре картин не заслуживает «Золотого льва». В свете приведённого выше списка конкурсантов такое утверждение звучит, мягко говоря, небесспорно. Однако апогея статья достигает чуть дальше, когда автор озвучивает следующий упрёк: «Создаётся впечатление, что режиссёр хотел скорее превратить кино в поэзию, чем воспроизвести душераздирающую трагедию уничтоженного войной ребёнка». Выходит, что и первое указание на поэтическую природу кинематографа Тарковского также было озвучено в Италии, хоть и в неожиданном критическом ключе. При этом, стоит заметить, что сам термин «поэтическое кино» принадлежит Виктору Шкловскому и был предложен вне связи с творчеством Андрея.

Заканчивая разговор о Казираги, приведём ещё одно примечательное утверждение, в котором, при желании, нетрудно увидеть «советский след»: «В этом смысле, даже если прозу Герасимова признать устаревшей, мы полагаем, что ветеран нашёл более современный путь решения своей творческой задачи». Критик неожиданно называет «современным» чрезвычайно традиционный, граничащий с архаикой (вовсе не в негативном смысле) фильм «Люди и звери», а новаторский, полный неоднозначностей, удивляющий кинематограф Тарковского он клеймит устаревшим. Герои Герасимова разглядывают картину Михаила Нестерова «Дмитрий — царевич убиенный» (1899), тогда как у персонажей «Иванова детства» — неожиданный… впрочем, в условиях фронта вполне ожидаемый трофейный альбом Дюрера. Героиня Жанны Болотовой читает в «Людях и зверях» стихотворение Всеволода Рождественского «Путешествие» (1921): «Нет не Генуя и не Флоренция / Не высокий как слава Рим, / Просто маленькая гостиница / Где вино ударяет в голову, / Где постели пахнут лавандою, / А над крышей — лиловый дым…» Чрезвычайно современно по меркам шестидесятых.

И всё же, справедливости ради следует отметить, что Казираги не был единственным, кого фильм Тарковского ввёл в подобное замешательство. Левая пресса вообще отзывалась об «Ивановом детстве» значительно хуже правой, при том что впоследствии нередко случалось наоборот. Картину критиковали «за формализм» и «за пацифизм». Последнее нуждается в пояснении. Всё дело в том, что пока воспоминания о Второй мировой войне были ещё свежи, СССР в целом и советское кино в частности обладали чрезвычайно высоким авторитетом, особенно в странах, переживших фашистскую оккупацию. Более того, эти государства нуждались в некой эстетической реабилитации, а потому уделяли особое внимание фильмам о войне. Отчасти (но, разумеется, не только) с этим можно связывать международные триумфы картин «Летят журавли» (1957) Михаила Калатозова или «Баллада о солдате» (1959) Григория Чухрая. Неотъемлемой стороной сюжета в этом смысле становится описание жестокости нацистов по отношению к мирному населению. Исследователь Джереми Хикс пишет[29]: «Критическая рецензия Казираги отчасти объясняется тем, что коммунисты послевоенной Италии узнали себя в образах офицеров Холина и Гальцева». В любом случае ясно, что за упомянутой статьёй стоит куда больше политики, чем киноведения.

Примечательно другое: эффект от этой, безусловно негативной публикации «L’Unità», в отличие от советской критики, оказался сугубо положительным. На «защиту» Тарковского поднялись многие и, в частности, Жан-Поль Сартр, незамедлительно разъяснивший[30], что воплощение образов травматической памяти ребёнка требовало от режиссёра изобретения новых средств кино, позволяющих смешивать сон с явью, а это является безоговорочной новацией. Именно так можно помочь зрителю вообразить невообразимое.

В ходе фестиваля Андрей и Жан-Поль познакомились. Позже, когда в 1965 году французский философ приедет в Москву в компании Симоны де Бовуар, он вновь попросит устроить ему встречу с автором «Иванова детства». Тарковский явится на неё вместе с Кончаловским, и у них состоится довольно обстоятельный разговор.

Статья Казираги вызвала мгновенную реакцию множества кинематографистов из разных стран. Поднялась и широкая мировая общественность. Критик совершенно не упорствовал и мгновенно отступил, уже через неделю опубликовав в той же газете куда более добродушный по отношению к «Иванову детству» текст[31]. Вскоре на страницах «L’Unità» появились комплиментарные статьи за авторством поэта и театрального режиссёра Джулиано Скабиа[32], а также выдающегося историка русской культуры Витторио Страды[33].

Судя по всему, идея дать «Золотого льва» двум фильмам сразу принадлежала конкретно Хейфицу, хотя коллегиально жюри склонялось к награждению только картины Дзурлини. К слову, «Семейную хронику» единодушно и высоко оценила вся итальянская пресса безотносительно политической направленности. Здесь не стоит видеть лишь слепую поддержку соотечественника. Этот фильм полностью отражал представления об актуальном художественном кино, тогда как работа Тарковского выглядела довольно необычно.

Тем не менее Хейфиц, как заведено, предложил идею, чтобы поддержать «своего». Безусловно, её бы не приняли, если бы другие члены жюри не думали о чём-то подобном. Кроме того, «соломоново решение» очень хорошо вписывалось в общую канву набирающего обороты советско-итальянского сотрудничества в сфере культуры. В то время постоянно возникали идеи совместных проектов, в Москву и Рим регулярно направлялись делегации. Так в 1963-м в Италию в составе группы кинематографистов отправится Марлен Хуциев. В программе визита будет личная встреча с Федерико Феллини. Последующие события в жизни самого Андрея прямо или косвенно окажутся вытекающими из этой взаимной готовности двух стран к культурному диалогу и совместной работе, начало которой было положено в шестидесятые годы.

Любопытно, что в своём отчёте по итогам фестиваля Хейфиц, в противовес коммерческому кино, характеризует художественный фланг, как направление «Микеланджело Антониони и Алена Рене», а вовсе не Дзурлини и Тарковского. Вообще в этом документе он говорит об Андрее не так много, уделяя существенно больше внимания фильмам «Семейная хроника» и «Мама Рома». Интерес к последней картине объяснить нетрудно, поскольку неореалистическая эстетика была довольно близка Хейфицу. Так или иначе, но идея советского члена жюри наградить за главную роль в нём Анну Маньяни тоже встретила поддержку, пусть и не единогласную. Противники настаивали, что актриса превратила ленту в собственный бенефис и, выбрав другую исполнительницу, Пазолини вполне мог бы претендовать на главные призы.

«Мама Рома» — история о римской проститутке. Аналогично в фильме «Жить своей жизнью» о парижской жрице любви рассказывает Жан-Люк Годар. Хейфиц много внимания уделяет и этой работе, отмечая её бездушность, но и отдавая должное новаторству автора. А вот о великом Орсоне Уэллсе он не упоминает вообще. Таков негласный регламент советско-американских отношений.

На церемонии награждения Тарковского спросили, о чём его картина. Он ответил: «Это фильм о расстрелянном детстве… Детстве, в котором заложено всё наше будущее, будущее мира». В этих словах проглядывает многое из того, что обуславливает неизбежное рождение ленты «Зеркало».

Во время своего первого визита Андрей познакомился со многими деятелями культуры. В Риме же он в тот приезд не побывал. Сама страна понравилась ему чрезвычайно, хотя никаких скороспелых мыслей об эмиграции у него не возникло. Куда более сильное впечатление в этом смысле Италия произвела на Кончаловского, который, описывая[34] свой римский ужин с сыном Фёдора Шаляпина, отмечает: «Никогда не забуду ощущения легкости, радости, света, музыки, праздника. Все мои последующие идейные шатания и антипатриотические поступки идут отсюда».

Некоторые источники утверждают, будто после триумфа 1962 года Тарковского сразу пригласили в жюри Мостры, в котором он, якобы, заседал в 1964-м. Эта история кочует из публикации в публикацию, хотя не вполне соответствует действительности, поскольку упускается ключевая деталь: Андрей действительно был в жюри, но только фестиваля детских и юношеских фильмов. Признаться, без этого уточнения ситуация оказалась бы весьма странной: сколь успешным бы ни был мировой дебют, этого определённо недостаточно, чтобы тридцатичетырёхлетний режиссёр вошёл в ареопаг одного из главных европейских киносмотров.

Тем не менее не будет преувеличением назвать успех Андрея в Италии «путёвкой в жизнь». Не случись этого события, вся его дальнейшая судьба могла бы сложиться иначе. Судите сами, именно за «Золотого льва» Госкино выделило Тарковскому жильё — квартиру на Земляном валу[35] напротив Курского вокзала. На момент участия в фестивале он ещё даже не состоял в Союзе кинематографистов, куда его с лёгкостью приняли в 1963-м. Впоследствии, на обсуждении будущих работ режиссёра поток критики в его адрес удастся прерывать только напоминанием про Венецию. Этого «ресурса» «Иванова детства» хватит на то, чтобы чуть-чуть облегчить судьбу «Андрею Рублёву», «Солярису» и «Зеркалу». Даже три каннских приза за «Рублёва» и «Солярис» в качестве аргументов будут возникать значительно реже «Золотого льва».

Все тяготы последующих лет сыграют роль в формировании у Тарковского устойчивого ощущения, что кругом враги. В наши дни его картины единодушно признаются шедеврами. В 2016 году торжественно отмечался «юбилей» выхода «Андрея Рублёва». По этому поводу в Суздале был открыт памятник, и обильно звучало мнение, будто этот фильм — вершина отечественного кино. Удивляет другое: на праздничных мероприятиях никто не вспомнил, что картину семь раз собирались смыть, не оставив ни одной копии. Как бы тогда отечественное кино обходилось без вершины? Не говоря уж о том, что пятьдесят лет её выхода не в «обычный», а в «ограниченный» прокат стоило отмечать пятью годами позже, принимая во внимание, сколько лента пролежала «на полке».

Лишь каннский успех «Соляриса» потом немного «выручит» самый, пожалуй, проблемный в идеологическом отношении фильм Тарковского «Зеркало». Тем более, что договор на последний был подписан со студией даже раньше[36], чем на картину по роману Лема. Если бы «Зеркало» действительно оказалось не четвёртой, а третьей «зрелой» работой режиссёра, оно выглядело бы совершенно иначе. Не говоря уж о том, сколько сцен добавилось и «выпало» в итоге относительно сценария 1968 года[37].

Однако у Венецианских событий было и ещё одно неожиданное следствие. «Золотой лев» существенно облегчил Андрею доступ к шедеврам мировой кинематографии в Госфильмофонде. Благодаря той победе Тарковский получил возможность смотреть Брессона и Бунюэля, Куросаву и Мидзогути, а также многих других. Речь не идёт о непосредственном влиянии или, тем более, заимствовании, но без фундаментального и широкого знания работ далёких коллег нельзя было найти своё кино.

Прежде чем двинуться дальше вслед за Тарковским, задержимся ненадолго в мире итальянского национального кино, чтобы осмотреться. Подобное введение важно для дальнейшего повествования, но подкованный читатель может смело пропустить настоящую главу.

Не так просто назвать другую страну, в которой кино имело бы такое значение. Напитанная всеми традиционными видами искусств, Италия незамедлительно присягнула и новомодному изобретению братьев Люмьер. Первый синематограф был открыт в Риме 12 марта 1896 года, то есть спустя всего семьдесят пять дней после исторического сеанса на бульваре Капуцинок. Хотя ещё в 1895 году местный пионер кинематографии Филотео Альберини предложил собственную технологию, запатентовав кинетоскоп, который постигла та же судьба, что и хронофотограф Жоржа Демени, витаскоп Томаса Эдисона, театрограф Уильяма Пола, биоскоп Макса Складановского и многие другие аппараты — все они не получили сопоставимого развития и распространения. Тем не менее уже в 1895 году были сняты первые итальянские документальные ленты, включая «Прибытие поезда на Миланский вокзал» Итало Паккьони.

Первые стационарные кинотеатры в Риме и Флоренции открылись в 1899-м и 1900 годах, соответственно. Сначала репертуар состоял из французских лент, однако уже в 1905-м Альберини вместе с другим мечтателем Данте Сантони основал киностудию, на которой сам Филотео сразу снял картину «Взятие Рима» (1905). 1 апреля 1906 года студия получила имя «Cines», ставшее впоследствии легендарным, а также логотип, на котором красуется капитолийская волчица.

Через десять лет после возникновения синематографа говорить о национальном киноискусстве конкретных стран было ещё сложно. Фильмы Франции, Дании, Германии, Великобритании отличались, главным образом, декорациями, местами съёмок, а главное — уровнем технического несовершенства. Но само название ленты Альберини указывает, что Италия сразу делала ставку на эпический размах.

Это был низкий старт. Уже в 1913 году в стране насчитывалось двести киностудий, совокупно выпускавших по три картины в день. Промышленные магнаты, которых в небогатом государстве имелось негусто, охотно вкладывались в производство фильмов, поскольку оно становилось не чем иным, как предметом национальной гордости. Италия не желала жить исключительно своим давним прошлым, а экономическая ситуация не позволяла предложить миру что-то другое. И вновь произошло непостижимое: государство начало работать ради чего-то, находящегося в сфере эстетического. Пока в британских лентах констебли гонялись за нерасторопными жуликами, во французских Макс Линдер демонстрировал свою забавную походку, пока датчане задумывались о насущной несправедливости, Италия нашла своё кинематографическое предназначение в пеплумах.

Этот жанр получил название в честь древнегреческой лёгкой накидки, являвшейся костюмом большинства персонажей. Англоязычная пресса прозвала его «swords and sandals» — «мечи и сандалии» — хотя фамильярное именование не соответствовало размаху сюжетов фильмов-легенд. «Освобождённый Иерусалим» (1911), «Падение Трои» (1911) «Камо грядеши?» (1913), «Последние дни Помпеи» (1913) — образцы жанра.

Примечательно, что к помпейскому сюжету итальянский кинематограф обращался и в 1908 году. А «Освобожденный Иерусалим» сам режиссёр фильма Энрико Гуаццони переснимал ещё дважды — в 1913-м и 1918-м. Дело тут вовсе не в том, что на свете не хватало масштабных историй, и даже не в погоне за неуловимым совершенством, просто проекционное оборудование начала XX века существенно портило плёнку, а копировальная техника значительно ухудшала качество. Проще было снять заново. Однако из всех пеплумов особняком стоит история девочки по имени Кабирия, после выхода которой в 1914 году более чем на полвека в голливудский обиход вошло устойчивое выражение «движущийся план „Кабирии“».

Ключевыми переломными событиями истории кино прошлого столетия стали те же катастрофы, изменившие жизнь всего человечества — две мировые войны. Последствия их фундаментальны и требуют отдельного разговора, но, не претендуя на полноту, отметим, что, помимо прочего, они привнесли в фильмы этическое и экзистенциальное измерение.

Блистательной итальянской кинопромышленности пришлось сокращать расходы задолго до того, как в 1915-м страна начала воевать, но сам постановочный процесс было уже не остановить. Ключевым событием того года стала лента «Ассунта Спина». Картина, как и «Кабирия», названная в честь главной героини, снималась непосредственно на улицах Неаполя, достоверно воспроизводя атмосферу городской жизни, акцентируя внимание не только на действиях, но и на чувствах персонажей. Неореализмом подобный жанр назовут потом, уже после Второй мировой войны, а пока это стало лишь удачным открытием: оказывается, простых людей, измученных невзгодами и нищетой, больше интересует жизнь таких же, как они. Показана эта жизнь должна быть обязательно без прикрас, чтобы не подрывать доверия. А раз так, то и сюжет следует делать печальным, ведь бытие на пороге войны трагично и несправедливо.

«Ассунта Спина» состоит из двуплановых сцен. Основные персонажи, включая главную героиню, взаимодействуют на переднем рубеже, тогда как сзади находится группа постоянно наблюдающих за ними людей. Это удивительная идея двойной экспозиции: на героев смотрят как из зрительного зала, так и с другой стороны. Как изнутри сюжета, так и извне. Причём надо полагать, что находящимся по ту сторону экрана наблюдать позволительно, тогда как пришедшие в кинотеатр будто бы подсматривают через замочную скважину.

Как принято в немом кино, сцены фильма «Ассунта Спина» массивны и длинны, ведь когда действие переносит зрителя в новое место, нужно дать ему осмотреться, тщательно всё показать и только потом перейти к действию согласно сюжету. Персонажи картины очень много разговаривают. В звуковом кино эта болтовня стала бы невыносимой, но в данном случае мы не слышим все реплики, а интертитры приводят лишь мизерную толику речи, обозначающую пунктиром общую канву. В подобной недосказанности, в перекладывании части творческой работы на зрителя состоит удивительное доверие со стороны авторов. Это создаёт магию немого кино.

Вот мать Микеле ругается с Ассунтой. Микеле — жених девушки, которого сажают в тюрьму за то, что в порыве ревности он ранит невесту ножом, оставляя страшный шрам на её лице. Мы не слышим ответов матери, но нетрудно догадаться что она могла бы сказать. А что предлагает Ассунте секретарь суда? Суть его похотливых речей ясна, но какими словами? Как именно возникает у героини любовь к этому человеку, и что она говорит ему в свою очередь? Зрители становятся свидетелями неких реплик, разжигающих страсть, вопреки морали. Всё происходит на наших глазах, это не волшебство, такие слова существуют. А чрезвычайно длинный разговор Ассунты с Микеле в самом конце картины — здесь нетрудно без звука «услышать», как факт за фактом она излагает жениху, что происходило, пока он сидел в тюрьме. Казалось бы, в фильме, лишённом человеческого голоса, говорить должно действие, но убийство занимает лишь мгновение, смертельный удар вообще наносится за кадром, тогда как беседы героев длятся по несколько минут и от них невозможно оторваться.

Прежняя любовь умирает в сердце девушки — это очень важная тема в кинематографе страстной Италии. «Ассунта Спина» затронула её едва ли не первой. Она будет подхвачена Антониони в картине «Ночь» (1961) существенно позже, а пока несчастная героиня в сочельник бродит по городу-муравейнику, не менее одинокая и не более счастливая, чем другие муравьи. Каждый из них мог бы рассказать свою историю с печальным концом, но камеры и взгляды направлены на Ассунту. В фильме нет ни намёка на счастливый конец или формальную справедливость итога. Это золотое правило подлинного художественного кино усвоило великое множество мастеров и национальных школ.

Главную роль исполнила звезда итальянского театра Франческа Бертини, потрясшая неискушённых ещё зрителей интимно-реалистической манерой игры. Её основная конкурентка — дива Лида Борелли — выбрала другой метод, изображая на экране оперные страсти, что более соответствовало образу примадонны. В качестве примера можно привести фильм Кармине Галлоне «Маломбра» (1917). Благодаря Лиде в итальянском языке появилось новое слово «бореллизм».

После Первой мировой войны салонные мелодрамы и авантюрно-романтические истории стали публике нужнее, чем экранные-колоссы. В итальянский прокат проникало всё больше иностранных картин, и когда на «Cines» в 1923 году пересняли «Камо грядеши?», студию ждал оглушительный провал.

Фашистский режим, установившийся с 1922 года, сказался на итальянской кинематографии не столь губительно, как можно было ожидать. Муссолини сразу заявил, что кино является самым сильным оружием государства, но это вовсе не вылилось в тотальную переориентацию отрасли исключительно на идеологическую пропаганду. Примечательно, что и Ленин озвучил сходную по смыслу и ставшую впоследствии крылатой фразу именно в феврале 1922-го. Всё-таки что-то витало в воздухе.

По личному приказу дуче в 1932 году был учреждён главный киносмотр страны — Венецианский фестиваль. А в 1937-м построили государственную киностудию «Cinecittà»[38], ставшую одной из крупнейших в Европе. Появилось и множество более мелких производственных комплексов. «Cines» оказалась национализированной, но итальянский фашизм отличался от иных подобных режимов нетипичной пропорцией радикализма и консерватизма. Да, с одной стороны, государство решило использовать фильмы для насаждения национальной идеи. В частности, это привело к обильному появлению картин о величии Древнего Рима — сравните, например, ленту «Сципион Африканский» (1937) с упоминавшимися выше ранними пеплумами. Однако, с другой стороны, всё-таки фундаментальной переменой в истории итальянского кино тридцатых годов стало вовсе не вовлечение идеологии, а возникновение звука.

Так сложилось, что на Апеннинском полуострове техническую новинку освоили заметно позже многих других европейских стран. Первым звуковым фильмом стала «Песнь любви» (1931) Дженнаро Ригелли. Вскоре после этого жанры музыкальных картин и незатейливые комедии стремительно подняли головы. Настоящим же новшеством оказались ленты с сюжетами из жизни высших слоёв общества, которые в народе получили ироничное название «фильмы с белыми телефонами».

Правительство Муссолини во главу угла ставило максимизацию производительности индустрии, а это, разумеется, не могло быть достигнуто при условии жёсткой цензуры, потому сфера кино оставалась весьма либеральной. Те, кто составит славу итальянского кинематографа XX века, пришли в «волшебный мир» с самых разных сторон. Так Роберто Росселлини сделал свою первую полнометражную картину «Белый корабль» (1941) по непосредственному заказу министерства обороны. Буквально в то же самое время Алессандро Блазетти, снявший «Четыре шага в облаках» (1942), Лукино Висконти с фильмом «Одержимость» (1942), Витторио Де Сика с лентой «Дети смотрят на нас» (1943), Джузеппе Де Сантис и его «Трагическая охота» (1947), напротив, раскачивали лодку диктатуры и критически осмысляли происходящее. Удивительно, но между этими людьми будто не было противоречий, и после войны они не просто оказались все вместе, но стали единым идейным целым, поднявшим флаги неореализма и создавшим эстетически многогранный портрет страны и эпохи. Опять в Италии искусство оказалось важнее всего остального.

Как художественное течение, неореализм проявился не только в кино, но и в литературе, музыке, живописи, театре. Младшая муза, традиционно, подключилась с заметным опозданием, однако именно в кинематографе данное направление проявило себя наиболее ярко, как полноценный художественный стиль. Отказ от условности в пользу правдоподобия, уход от нарочитого приукрашивания, от напыщенных, соблазнительных или избитых штампов, строгий лаконизм — всё это от века объединяет «новые», «революционные», «авангардные» инициативы в самых разных видах искусства. В кино же подобные интенции можно встретить и в декларациях о намерениях режиссёров многочисленных «новых волн», и в манифесте «Догма 95». Но так вышло, что итальянский неореализм оказался масштабным и эстетически-зрелым явлением, сохраняющим свою влиятельность уже больше полувека.

Его методическая и кадровая база, как и в случае французской новой волны, возникла в среде, сформировавшейся вокруг кинопрессы. В данном случае осевую роль сыграл журнал «Cinema», главным редактором которого был Витторио Муссолини — второй сын дуче. Перечислять режиссёров, подхвативших этот вирус, дело неблагодарное. Не будет большим преувеличением сказать, что хотя бы одна неореалистическая картина найдётся в фильмографии каждого итальянского кинематографиста, снимавшего игровые ленты в период с 1945-го по 1965 год. Некоторые же из них связали с этим жанром всё своё творчество.

Дойдя в настоящем историческом экскурсе до ключевой художественной метаморфозы, изменим угол зрения и далее будем говорить о конкретных именах и фильмах, всякий раз стараясь отмечать те черты, которые имеют отношение к последующим рассуждениям о Тарковском.

Латентной темой итальянского кино, а также категорией, чрезвычайно важной для Андрея, становится красота. Страна, привыкшая к созданию и созерцанию прекрасного, одной из первых ринулась примерять образцы традиционных искусств к пропорциям кадра. Снимая в Италии, так легко в результате получить «туристическую открытку». Многие поддавались подобному соблазну. Но, с другой стороны, где ещё снимать местным режиссёрам, как не на родине?

То, как итальянские кинематографисты запечатлевали на плёнке свою страну, вызывает особый интерес в свете того, что Тарковскому, сделавшему то же самое, как отмечалось выше, удалось визуализировать её дух — нечто, не имеющее видимого воплощения. Заметим, что в рамках национального кино делались множественные попытки — как художественные, так и документальные — добиться того же. Из недавних в памяти всплывает, например, картина «Другое пространство» (2018), снятая специально к XVII архитектурной Бьеннале в Венеции, которую резонно сравнивать не столько с «Ностальгией», сколько со «Временем путешествия». Но обо всём по порядку.

Фильмом, провозгласившим неореализм, стал «Рим — открытый город» (1945) Роберто Росселлини. Патриотическая трагедия о героизме итальянского народа, проявленном во времена фашистской оккупации, буквально соткана из реальности. Действие происходит в 1944 году, работа над сценарием, к коему, кстати, приложил руку и юный Федерико Феллини, началась в ещё оккупированном Риме, роль которого сыграл город только что освобождённый. Строительства декораций для изображения военной разрухи не требовалось. Красота на экране изувечена. В картине участвовало множество непрофессиональных артистов, роли немецких офицеров исполнили пленные немцы, тем пронзительнее звучат слова одного из них: «В жилах рабов течёт та же кровь, что в жилах господ, и какой тогда смысл в этой войне?»

Всё казалось столь непривычно правдоподобным, что прокатчики сначала отказывались от ленты, заявляя, будто её невозможно назвать фильмом. Особую достоверность придавало то обстоятельство, что режиссёр оставлял сегодняшнего зрителя в статусе очевидца страшной трагедии, свершившейся и не закончившейся хэппи-эндом. Надежда на будущее не перекрывала и не искупала испуг, ведь на экране являлась подлинная действительность, не позволившая выжить героическим и прекрасным персонажам-патриотам. Однако стремительное мировое признание, начавшееся с Гран-при в Каннах, расставило всё по своим местам. Всё-таки за пределами Италии в картине на первый план выходило не национальное горе, а мастерство Росселлини и зачатки нового жанра.

Настоящим пиром неореализма, принесшим ему культовый статус, стал фильм «Похитители велосипедов» (1948) Витторио Де Сики. История безработного отца и его сынишки, пропитанная столь востребованным публикой антибуржуазным духом, до сих пор вызывает бесконечное сочувствие к неудачливому герою. Необходимо предупредить, что те, кто увидит Энцо Стайолу в роли упомянутого мальчика, скорее всего больше не смогут восхищаться Мишей Филипчуком из фильма Павла Чухрая «Вор» (1997).

Изображая быт и спектр проблем персонажей, Де Сика эксплуатирует внешние обстоятельства жизни современной Италии. Вокруг героев нищета и безработица, но сколько удивительных штрихов добавляют небольшие детали и выхваченные боковым зрением сцены: игра в вышибалку, дети-аккордеонисты на тёплых улицах, очереди в общественный транспорт, шумная реакция тех, кому не удалось влезть. Подробно демонстрируется устройство рыночной торговли, улыбку вызывает привычка персонажей во весь голос орать: «Не шумите!» Провозглашаемый громогласно принцип: «Мы можем делать всё, что угодно, потому что мы мужчины», — лишний раз убеждает в одном: в Италии вовсе не патриархат.

Простая жизнь, простые люди, простое название, сразу выдающее бо́льшую часть сюжета. В фильме нет романской красоты, зритель созерцает заплёванную и потрёпанную невзгодами рыночную страну. В конечном итоге, картина и объясняет, почему Италия такова. Аргументирует, отчего иначе произойти не могло, а стало быть, почему всё правильно. Своеобразное «Преступление и наказание» по-итальянски не имеет тени экзистенциальной трагедии. Напротив, здесь неоткуда взяться беде. Даже более того: тут не может не быть счастья.

О том, что действие происходит в Риме, зрители узнают лишь ближе к концу. Это произносится вслух явно, поскольку иначе догадаться невозможно. Фильм, если не отталкивает, то, по крайней мере, отворачивается от естественной красоты среды. Де Сика иронизирует, вкладывая в уста гадалки беззлобные слова, сказанные эпизодическому персонажу: «Дорогой мальчик, ты очень некрасив».

Нарушая хронологический порядок, необходимо всё же отметить, что обсуждавшаяся ранее лента «Семейная хроника» в каком-то смысле — антипод «Похитителей велосипедов». Дзурлини выворачивает наизнанку понятия «итальянская семья», «благополучная судьба», «любовь». Но в то же время сходным образом (не) использует красоту среды. Персонажи ходят по задворкам великолепной Флоренции, хотя город не появляется в фильме. Зрители ни разу не видят ни соборную площадь, ни другие достопримечательности, которые позволили бы безошибочно опознать колыбель Возрождения. Для главного героя Лоренцо (заметьте, как имя созвучно названию города), Флоренция — там, где его семья. Присутствие родных куда важнее окружающего великолепия, но жену и ребёнка он больше никогда не увидит. Если Антонио Риччи из картины Де Сики, узнав, что для устройства на работу необходим велосипед, начинает бороться, то Лоренцо, выходец из зажиточной семьи, сразу опускает руки и идёт умирать.

Но вернёмся назад, в пятидесятые. Удивительно созвучной неореализму оказалась русская классическая литература в той части, которая касается судьбы «маленького человека». И первейшее произведение жанра — «Шинель» Гоголя — обернулось одним из базовых фильмов обсуждаемого направления. За экранизацию взялся Альберто Латтуада. Впоследствии он снимет пушкинскую «Капитанскую дочку» (картина будет называться «Буря» (1958), что отражает суть взгляда на произведение), чеховскую «Степь» (1962), булгаковское «Собачье сердце» (1974), став в итоге признанным специалистом по адаптации русской литературы, но и он «вышел» из гоголевской «Шинели» (1952). Акакий Акакиевич у Латтуады превращается в Кармине де Кармине, Петербург — в Павию, шинель — в пальто, а в остальном можно только диву даваться, насколько гоголевский мир сохраняет свою гармонию и естественность при переносе на две с половиной тысячи километров. Ещё поразительнее тот факт, что этот фильм вполне подошёл бы на роль манифеста неореализма, поскольку тональность писателя полностью совпала с партитурой послевоенного кино Италии. Собственно, многие критики именно таким образом и рассматривали картину: через четыре года после того, как у Де Сики воровали велосипеды, Латтуада, снявший кражу пальто, довёл принципы неореализма до образцового совершенства.

Вскоре Росселлини возвращает внимание зрителей к другой неотъемлемой части итальянской жизни — к вере. Картинами «Франциск, менестрель божий» (1950) и «Стромболи, земля божья» (1950) он будто вновь вводит в кинематографический обиход отложенные на время религиозные мотивы, и многие мастера, включая Тарковского, с готовностью это подхватывают.

Рассуждая о том, как уроженцы Апеннинского полуострова показывали на экране свою страну, нельзя не вспомнить другой фильм Росселлини — «Путешествие в Италию» (1954). Как и настоящая книга, эта работа несёт явный отпечаток путеводителя, в котором раскопки в Помпеях — ключевой аттрактор. Режиссёр помещает себя на место экскурсовода, вдохновенно демонстрирующего несовершенные и хрупкие любовные отношения героев на фоне абсолютной, пережившей века красоты. В данном случае все события картины происходят именно на фоне… Неаполитанец удивлён, что, завидев его, окружающие приветственно поднимают шляпы. Позже становится ясно: он просто расположился перед одной из многочисленных уличных Мадонн.

В этой ленте нет особого авторского взгляда на страну. Италия демонстрируется по законам документального, а не художественного кино. Красота фигурирует в качестве априорного атрибута. С некоторыми допущениями события фильма могли бы разворачиваться в живописных местах хоть Франции, хоть Норвегии… Могли бы, если бы не заключительный эпизод, в котором проступает сугубо национальный колорит, а на передний план вновь выходит религиозный вопрос. Сцена начинается с того, что супруги пытаются проехать на автомобиле через толпу итальянцев, несущих фигуру Мадонны (см. фото 2), очень похожую на ту, которая позже появится в «Ностальгии». В этом эпизоде на передний план выходит конфликт чувственной традиционности местных и нарочитой «современности» заезжих главных героев.

Но ведь итальянцы тоже становятся такими, и на долгие годы эта тема занимает место лейтмотива национального кино. Простак больше не годится на роль протагониста. Быстро набирающее обороты капиталистическое общество, иллюзия достатка и уже отнюдь не умозрительная мечта о «dolce vita»[39] выводят на авансцену бесконечно одинокого человека, в костюме или вечернем платье. Об этом Микеланджело Антониони снял свою легендарную чёрно-белую трилогию отчуждения: «Приключение» (1960) — «Ночь» (1961) — «Затмение» (1962). Впрочем, уместнее рассматривать эти три фильма в рамках пенталогии, начинающейся с «Крика» (1957) и заканчивающейся цветной «Красной пустыней» (1964).

В «Приключении» нет монументальных красот открыточной рукотворной Италии, но даже пустынный остров состоит из груд сугубо местных чёрно-белых камней, которые, будто камертон, задают обманчивую тональность дальнейших событий. Антониони любуется малым: вензелями на мебели, оконными ручками… Но это не сладострастный взгляд: так смотрит грустный и опытный, давно разочаровавшийся гурман. Он отдаёт себе отчёт, что красота к чему-то обязывает, однако отчаялся угадать к чему. Он понимает, что ей надо как-то соответствовать, но уже смирился с тем, что не сможет.

Состоятельным и успешным персонажам не удаётся сделать ничего путного. Они не могут строить отношения, верность хранят лишь от скуки, изменяют по тем же причинам. Героине приходится выдумывать и изображать, что на неё напала акула. Впрочем, глагол «приходится» латентно указывает, будто ей известна цель, а это не так. Казалось бы, происходящее ни к чему не обязывает даже режиссёра и авторов сценария. Удивительно другое: то, что вызывало у зрителей недоумение и возмущение, на поверку стало рождением нового кино.

Французский философ Ролан Барт назвал «Приключение» первым «открытым» фильмом, то есть лентой без развязки. Но в картине нет не только её. Антониони отказывается от логики сюжетного повествования, занимаясь исследованием внутреннего мира героев, психологического и эмоционального ландшафта, тоже открывая невидимое через видимое.

Персонажи бегут от филигранной городской красоты к дикой природе. Только покинув вечно прекрасный Рим, лишь прибыв на остров, представляющий собой грубую груду камней, они начинают восхищаться тем, что их окружает. «Как красиво!» — слышим мы. Пресытившемуся человеку не нужно великолепия классического порядка, ему нужен хаос. Когда главная героиня по имени Анна исчезает, многие отвлекаются от её поисков, обращая внимание на черепки античной амфоры. В такой древности таинственность, загадочная жестокость разбившего её поступка, превалирует над красотой. «Это изображение парня, который построил эту виллу, — говорит охранник, указывая на романский бюст. — Он, наверное, не мог и представить, как она будет использоваться…» Любые мыслимые ожидания обмануты. В особенности, ожидания предков.

Фильм «Приключение» — это путешествие по Италии вслед за Анной, которая безвозвратно пропадает в самом начале. В своей погоне герои посещают пустынные поселения, кладбища, городок под названием Notte[40]… Наконец, персонаж по имени Сандро раскрывает карты, сообщая: «Кому сегодня нужна красота? Сколько она простоит? Раньше человек мог рассчитывать на века, теперь же на десять, максимум — двадцать лет. А что дальше?» Так вот с чем связан дискомфорт, вызываемый прекрасным — это страх! Напоминание о смерти! От ужаса, ревности и злобы Сандро опрокидывает чернильницу на рисунок молодого студента-архитектора. Он не замечает, что в финале припадает к груди блудницы точно так же, как персонаж старинной картины, возле которой он находился десять минут экранного времени назад (см. фото 3). Он одинок и заперт, чувствуя непреодолимые стены, будучи не в состоянии признать, что в жизни есть место той же красоте.

Здесь стоит сделать небольшое отступление. Когда через много лет соавтор сценария этого фильма Тонино Гуэрра задаст Тарковскому вопрос о том, кого из режиссёров он ценит более всего, Андрей начнёт[41] с Довженко, делавшего поэтические чудеса, такие как лента «Земля» (1930). Действительно, в раннем советском, достаточно идеологическом кино мало кто погружался в сферу духовного столь глубоко, умея превратить неказистый лозунг: «Будем здоровы с машинами», — в элемент искусства. Картина «Земля» принадлежит к сонму произведений о столкновении старого и нового времени, но Довженко совершает чудо. Фильм, состоящий из грубо нарезанных пейзажей и портретов крупным планом, начинает звучать, будто стихи. Точнее не так: лента в первую очередь производит впечатление поэтического произведения, и только потом внимательный зритель заметит, из каких простейших элементов она собрана. Её можно сравнить с прекрасным стихотворением, завораживающим каждого читателя, но особое восхищение испытает тот, кто заметит, что оно написано с помощью лишь десяти букв алфавита.

Мир, подчиняющийся законам поэтического искусства, гармоничен, совершенен, априорно прекрасен, справедлив и наделён множеством иных неотторжимых добродетелей. Создавая такими средствами историю о коммунистической молодежи, Довженко возводит Васыля в ранг эпических, прекрасных героев, а идеологию — в разряд эталонов справедливости. С точки же зрения сюжета «Земля» — это вывернутая наизнанку «Смерть Ивана Ильича», а экранизация упомянутой повести Толстого долгое время будет заветной идеей Тарковского.

В том разговоре с Гуэррой режиссёр назовёт и Робера Брессона, достигшего, по его словам, удивительного сочетания простоты и глубины, подобно тому, как Бах сделал это в музыке, Леонардо — в живописи, а Толстой — в литературе. Тарковский отметит пышное и ясное барокко Федерико Феллини, упомянет Жана Виго, назвав его отцом французского кино, дальше которого никто не смог продвинуться во владении киноязыком. Не забудет он и о своём друге, удивительном, парадоксальном, поэтичном Сергее Параджанове, а также скажет, что вспоминает уроки Ингмара Бергмана всякий раз, когда принимается за новую картину.

Подобные перечни любимых режиссёров Тарковский будет озвучивать и записывать многократно. Частенько в них будут появляться имена Луиса Бунюэля, Кэндзи Мидзогути, чуть реже — Акиры Куросавы. Скажем, Эрманно Ольми Андрей вспомнит лишь единожды, а вот Альбера Ламориса не уважит ни разу, хотя его влияние на кинематограф Тарковского трудно не заметить, не говоря уж о том, что про увлечение Тарковского фильмами француза вспоминают многие его друзья. Здесь кроется примечательное свойство характера Андрея: чем ближе он подходил к почерку того или иного коллеги, тем меньше потом говорил о нём публично, будто опасаясь упрёков в подражании.

Заметим, что отечественных кинематографистов в числе «авторитетов» Тарковский почти не называл. Более того, когда встал вопрос о публикации его книги «Запечатлённое время», одной из непреодолимых претензий редакторов стало именно то, что автор, обильно рассуждая о западных режиссёрах, совершенно не упоминает советский кинематограф, за исключением «Земли».

Упомянутые списки «фаворитов» Тарковского заметно менялись со временем, и, отчасти, были подвержены влиянию личных, не кинематографических факторов, но Микеланджело Антониони оставался одним из их завсегдатаев. Особенно часто Андрей вспоминал именно «Приключение», уточняя, что на примере этого фильма он сам понял, каких пределов условности может достигать действие в кино. Эта картина повлияла, а то и определила визуальный язык Тарковского, он не забывал об этом всю жизнь. Так, на римской встрече со зрителями в сентябре 1982 года режиссёр скажет: «Говорят, что кино быстро стареет. Это неправда. Стареют только плохие картины. Я недавно пересмотрел один фильм… Это фильм Микеланджело Антониони „Приключение“. Он сделан достаточно давно, просто очень давно, но такое впечатление, что он сделан сегодня. Там нет ни грана фальши, ни грана того, что могло бы устареть. Черно-белый фильм, даже серый местами, но он не устарел».

Впрочем, влияние упомянутой ленты имело тотальный характер и достигло планетарного масштаба, определив то явление, которое принято называть артхаусом. Не будет большим преувеличением сказать, что Гуэрра и Антониони заложили основы интеллектуального, а в особенности — русского интеллектуального кино. Последнее обстоятельство обусловлено, в частности, упоминавшейся теплотой отношений между СССР и Италией, вследствие чего работы Микеланджело, хоть и не без проблем, с массой оговорок, но всё же проникали в советский прокат[42].

«Ночь» и «Затмение» привнесли дополнительные черты, также ставшие системообразующими. В первую очередь, это построение кадра по принципам классической живописи, обильные заимствования из последней. Во-вторых, типаж главного героя-интеллигента. Желательно, чтобы он был представителем творческой профессии. В идеале, чтобы переживал кризис. По наследству от былых времён новому кино досталась вера в то, что лишь «поэту» под силу говорить о мире, но ничто не характеризует современность так, как его немощь и пустота строк.

В-третьих, между делом должны проскальзывать экзистенциальные диалоги. И, наконец, кульминационным событием следует делать не масштабный кроваво-любовный акт, но чтение каких-то текстов: потерянных писем, случайных книг, долгожданных статей, древних скрижалей. В словоцентричной России эта идея тоже упала на чрезвычайно благодатную почву.

Как и у Ассунты Спины, прежняя любовь умирает в сердце героини «Ночи». Фильм рисует перед зрителями атмосферу отношений. Страна мелькает походя, как бы случайно. Метафорические реплики об ушедшем времени, казалось бы, нарочито скользят мимо потрескавшейся романской архитектуры, но она всё равно настолько пропитывает картину, что после просмотра создаётся ощущение, будто мы вернулись с прогулки по римскому району piazza Bocca della Verita. Как раз «Ночь» — фильм и об Италии, но фокус в том, что тело стриптизёрши демонстрируется намного педантичнее, чем архитектура. Как у Борхеса, единственное слово, которое недопустимо в шараде с разгадкой «шахматы» — это «шахматы».

Есть чрезвычайно малый набор картин, которые, по словам Тарковского, он пересматривал перед началом работы над каждой следующей своей лентой. Это уже не список фаворитов или авторитетов, но скорее — перечень камертонов, в который входили «Семь самураев» (1954) Акиры Куросавы, «Назарин» (1958) Луиса Бунюэля и «Ночь» Антониони.

В «Затмении» можно обнаружить похожие сюжетные черты. Вновь прошедшая женская любовь… Но всё же ночь и затмение — это две принципиально разные темноты. Ситуация, общество, люди, диалоги в третьем фильме порой болезненно противоестественны. Настоящая жизнь, полная чувств, страстей и эмоций, происходит только на бирже. Внезапная смерть делает мир торгов похожим на действительность. Впрочем, где здесь действительность?

Хоть Италия и попадает тут в кадр даже чаще, чем в «Ночи», персонажи больше рассуждают о Кении и том, сколь она прекрасна, разнообразна и полна чудес. Они отторгают антично-романское не потому, что не нуждаются, но как бы даже не догадываются о нём. Зевс в фильме — лишь кличка собаки. Впрочем, Риму от их отношения ни жарко ни холодно — он расстилается до горизонта, когда героиня летит на самолёте. Люди замирают, словно куклы. Биржевой катаклизм страшен, как солнечное затмение для неандертальцев. Собственно, эта картина как раз про атомный палеолит.

Отдельно следует отметить финал фильма, в котором Виттория в исполнении Моники Витти будто бы покидает фильм, выходит за пределы кадра и более не появляется. Одна сцена сменяет другую. Через несколько видов нарочитой пугающей урбанистической пустоты Антониони даёт зрителю надежду, возникает спина женщины, похожей на Витти, но… нет, это не она, её мы больше не увидим.

Лента «Крик» оказывается чрезвычайно уместным «затактом» для рассмотренной последовательности «картин отчуждения», хоть и принципиально отличается от них[43]. В самом начале героиня Ирма узнает, что её муж умер и, значит, она наконец может выйти за своего любовника Альдо. Казалось, они ждали этого семь лет, но как только новость приходит, женщина разрывает их отношения. Такому поступку можно найти массу объяснений, примечательно другое: именно Альдо становится главным героем, странником с личной драмой несоответствия между тем, кого он любит и тем, кто любит его. Впрочем, о том, что центральным персонажем будет именно он, можно было догадаться сразу, увидев, что его играет Стив Кокран — американскую звезду такой величины не пригласили бы на второстепенную роль.

Альдо не похож на других протагонистов Антониони. Во-первых, он не писатель, не переводчик, не творческий работник, не светский прожигатель жизни, а работяга. Во-вторых, он не совсем одинок, у него имеется дочь Розита, связь с которой, впрочем, носит почти условный характер. По крайней мере, её существование не удерживает отца от последнего шага. В-третьих, у него есть качество, делающее Альдо едва ли не мифическим героем, своего рода дар, который оборачивается наказанием. Подобно Дон Жуану или Казанове он дьявольски привлекателен для женщин, но нужна ему только Ирма. Наконец, особо важно, что иные герои Антониони могут выживать в своей отчуждённости, тогда как этот человек, завершив собственную «Одиссею», сводит счёты с жизнью. И тот крик, который дал название картине — это крик Ирмы.

В середине XX века эстетические масштабы итальянского кинематографа достигли такого размаха, что он всё чаше стал обращаться к крупной литературе как первоисточнику. В числе признанных национальных мастеров этого жанра следует непременно назвать Пьера Паоло Пазолини и Лукино Висконти.

Висконти — это фундамент, один самых знаковых режиссёров итальянского кино. Есть мнение, будто неореализм берёт начало вовсе не с фильма «Рим — открытый город», но с его картины «Одержимость» (1943), снятой двумя годами ранее. Одно из двух: он выступил либо родоначальником, либо предтечей.

Эта лента Висконти поражает воображение по многим причинам. Первейшая в том, что зрелость и совершенство формы, а также темп и лаконизм содержания мешают поверить, что это дебютная работа. Недаром многие критики называют «Одержимость» лучшим «первым фильмом» в истории кино. Частенько можно услышать и мнение, будто это вообще самая лучшая картина Висконти.

В основе сюжета лежит классика американской литературы, культовый и чрезвычайно кинематографичный роман Джеймса Кейна «Почтальон всегда звонит дважды». Идею поставить это произведение режиссёру подал его наставник, классик французского кино Жан Ренуар.

Когда говорят об экранизации книги Кейна, обычно вспоминают только два фильма — классическую ленту Тэя Гаррнета 1946 года, ставшую одним из образцов американского нуара, а также картину Боба Рейфелсона 1981-го с Джеком Николсоном в главной роли. Обе работы имеют то же название, что и роман, но по иронии судьбы эти ключевые фигуранты истории американского кино, снятые по выдающемуся произведению американской литературы, появились после того, как текст Кейна был основательно осмыслен режиссёрами из Европы.

Первая его экранизация вышла во Франции под названием «Последний поворот» (1939). Её автором стал Пьер Шеналь, заявивший о себе фильмом по роману «Преступление и наказание» (1934). Картина по книге Кейна знаменовала пик карьеры и середину творческого пути Шеналя. Иными словами, это был далеко не дебют и вовсе не итоговая работа. Ренуар видел ленту Пьера и подметил неиспользованные кинематографические перспективы, которые предоставлял первоисточник.

Подобно Джеймсу Джойсу в литературе, фильмом «Одержимость» Висконти нанесёт сокрушительный удар по жанровым условностям. «Нанесёт» именно в будущем времени, поскольку ясно это станет существенно позже. Несмотря на то, что картина снята сообразно принципам неореализма, итальянское кино в ней не выдаёт практически ничего. Фильм Висконти вполне может сойти за классику американского нуара, если закрыть глаза на имена героев и топонимов, а также изрядное количество солнечных сцен с виноградниками. Это впечатление многократно усиливается музыкой Джузеппе Розати, которая под стать «чёрному жанру».

Вдруг сцена головокружительного бегства героя по черепичным крышам настолько итальянская, насколько это вообще возможно. Зрители в мгновение ока переносятся на Апеннинский полуостров. Это простой и очень наглядный пример киноволшебства, которое ввёл в обиход Висконти.

В «Одержимости» есть значительные удачи, выгодно выделяющие картину на фоне других экранизаций романа. Это и решение образа девушки-балерины, и пронзительный финал, да и само название. Здесь опять всё тот же приём шарады: автор романа использовал понятие, которого нет в тексте. Никакой человек «с толстой сумкой на ремне» у Кейна не появляется. «Как и почтальон, провидение всегда звонит дважды», — поясняет писатель свою идею, которая прекрасно работает в книге, но не в кино. Даже название «Последний поворот» оказывается более оправданным, чем перенос слов с обложки на экран.

Далее Висконти ставит, в частности, «Белые ночи» (1957) Достоевского, а в 1960 году снимает одну из главных своих работ — фильм «Рокко и его братья», монумент итальянского реализма. Не «нео…», но действительности в значительно более широком смысле.

Принято думать, будто в основу картины лёг роман Джованни Тестори «Мост через Гизольфу», однако литературный фундамент ленты куда обширнее: в него входят и другие произведения итальянских писателей, а также — сам Висконти это неизменно подчёркивал — романы «Идиот» и, как нетрудно догадаться, «Иосиф и его братья» Томаса Манна. Стоит отметить, что об экранизации этих двух книг мечтал и Тарковский.

Картина Висконти, как и многие другие итальянские фильмы периода резкого ускорения истории, касается различий между южанами и северянами, между простыми традиционалистами и теми, кто делает ставку на деньги. Однако это лишь одна из затрагиваемых тем. Другая — укоренившееся, архаичное устройство семьи, как социальной структуры.

Именно роман Томаса Манна сыграл определяющую роль для характера одного из главных героев — Рокко Паронди, потому что всё-таки он больше Иосиф Прекрасный, чем князь Мышкин, хотя и нотами последнего пренебрегать не стоит. Эту роль исполняет Ален Делон. Семья Паронди — мать и четверо сыновей — переехала в Милан, где уже поселился пятый брат. Один лишь Рокко считает, что они погнались за иллюзией, ведь вслед за Иосифом он обладает даром предвидения: «Именно там, на юге, жизнь у нас должна быть лучше… Мне не удастся найти своё место в городе». Он говорит это, хотя если кто-то из братьев Паронди и добивается успеха, то именно Рокко. Удача сопутствует ему решительно во всём. Почему? Потому что он прекрасен. В этом важная нить книги Манна: никакие злоключения не берут Иосифа, он может смело падать, закрыв глаза, поскольку неведомые руки непременно подхватят его и спасут.

Рокко бросается исправлять любые пороки и ошибки своих братьев, он винит себя решительно во всём, и вот здесь в нём проступает князь Мышкин. Не имевший собственных амбиций герой оставляет все свои дела, чтобы каждый вечер водить непутёвого Симоне (в котором, к слову, проступают определённые черты Парфёна Рогожина) на занятия по боксу, ведь тренер сказал, будто у того есть способности. Рокко возвращает украденное братом, хранит его тайну. За всю семью он отдаёт долг родине, отправляясь служить в армии. Он мирит мать с другим сыном, Винченсо, а также с его женой. Наде, возлюбленной Симоне, герой озвучивает свои жизненные принципы, будто позаимствованные у Иосифа: к миру нужно испытывать доверие, а не страх.

Увлёкшийся этой девушкой, а также выпивкой и курением, непутёвый брат саботирует боксёрский поединок, и тогда Рокко, чтобы спасти его от позора, выходит на ринг. Тут-то и выясняется, что если у Симоне имелись способности, то у прекрасного Паронди — не меньше, чем божий дар. Он боксирует феноменально, но ему не нравится этот спорт, поскольку такой человек, разумеется, против насилия. Когда на бой выходил Симоне, зрители его ненавидели, освистывали, даже если он побеждал, Рокко же вызывает безоговорочное обожание публики.

В важном поединке тренер настойчиво убеждает его бить противника в больной глаз. Почти святому боксёру немыслимо тяжело причинять боль, но он следует совету наставника, и здесь важно понять почему. Причина в том, что семья превыше всего, а значит, необходимо побеждать за брата. Чем лучше он будет драться, тем нужнее окажется тренеру и наверняка сможет заставить того взять спивающегося Симоне обратно в секцию. Впрочем, ничто не идёт по плану. Ближе к финалу Рокко подписывает долгосрочный контракт, чтобы выплатить баснословные долги брата и тем самым привязывает себя к ненавистному спорту навсегда.

Он преуспевает не только в боксе… Если, конечно, описанную выше ситуацию можно назвать успехом. Надя, расставшись с Симоне, влюбляется в него. Стоит ли, в свою очередь, расценивать это как благо? Тоже вряд ли, ведь в результате падший брат решает, что «святоша» отнял у него всё. Ничто не вызывает такую зависть, как божье благоволение. Симоне насилует Надю на глазах Рокко и избивает его самого. Казалось бы, это конец, но настоящий праведник не отвернётся от брата. «Только человек, доведённый до отчаяния, мог сделать то, что сделал он», — объясняет прекрасный Паронди девушке. «Только трусливый и жестокий человек», — парирует она, и в этом видится больше правды. Потом Надя добавляет важные слова: «То, что вчера было красивым и правильным, сегодня стало виной». Праведный до юродивости герой считает, что она должна вернуться к Симоне, поскольку падший брат нуждается в ней больше. Икона святого Рокко висит у матери Паронди в комнате, но такой же чистый человек есть у неё в семье. Заметим, что в фильмографии Тарковского тоже встречаются подобные персонажи.

Безусловно, предложение выглядит патологией, но девушка любит Рокко, потому поступает так, как он сказал. Однако план праведника вновь не выдерживает проверки жизнью. Изнасилование нельзя сбросить со счетов, и всё идёт к катастрофе. Симоне падает ниже и ниже, Надя значительно ускоряет этот процесс и, по сути, губит ненавистного Паронди, а потом ещё и гибнет от его рук.

Дистанция между братьями на тот момент уже такова, что они находятся будто на разных полюсах бытия и не могут взаимодействовать. Никакого триумфа Рокко Прекрасного нет, он абсолютно бессилен. Порядок в семье пытается навести младший брат Чиро, чьими устами говорит сам Висконти: позиция Симоне порочна, но и модус поведения праведника ненормален.

Реализм в этом фильме достигает эпического, библейского размаха, что стало для многих зрителей шокирующим откровением. Картина подверглась жестокой цензуре и была сокращена более чем на четверть. Особенно оскорбились миланцы, которые восприняли происходящее на свой счёт и бойкотировали ленту.

Тем не менее после этого нашумевшего фильма среди зрителей был проведён опрос о том, экранизацию какого романа в постановке Висконти они хотели бы увидеть. С большим отрывом победили две тематически близких книги: «Будденброки» Томаса Манна и «Леопард» Джузеппе Томази ди Лампедузы. Трудно описать, насколько автор этих строк сожалеет о том, что режиссёр так и не снял «Будденброков». Произведение Манна экранизировалось пять раз — четыре в Германии и один в СССР. Отголоски этого текста, имеющего подзаголовок «История гибели одной семьи», можно услышать в другом шедевре маэстро — «Гибели богов» (1969), но, выбрав «Леопарда» (1963), он не прогадал и создал картину, которая многими изданиями включается в сотню лучших фильмов всех времён и народов. Эта работа принесла Лукино его единственную «Золотую пальмовую ветвь».

Зрительский интерес к ленте подогревался ещё и происхождением режиссёра, а также автора романа. Висконти был потомственным герцогом, а ди Лампедуза — князем, и то, как один аристократ экранизирует другого, вызывало базарный ажиотаж.

Картина представляет собой отчаянную попытку легендарной римской студии «Titanus» сделать блокбастер с голливудским размахом и ворваться, наконец, на американский кинорынок. Попытка провалилась бы полностью, если бы затею не поддержала компания «Fox». Исполнителем главной роли благородного сицилийского аристократа, прозванного Леопардом, Висконти видел Лоуренса Оливье. Этому не суждено было случиться, и тогда возникла совершенно фантастическая идея, что играть князя Салину будет Николай Черкасов, знакомый великому итальянцу по его любимым фильмам Эйзенштейна. Однако «Fox» обеспечила участие Берта Ланкастера, и вопрос с выбором исполнителя был закрыт.

В Америке картина позиционировалась в качестве «сицилийского вестерна» и совершенно не была воспринята, поскольку не вписывалась ни в заявленные жанровые рамки, ни в представления местных зрителей об исторической саге. Сюжет про уход патриархальной, традиционной Италии в небытие, про то, что на смену благородному аристократу приходят проворные и вульгарные буржуа-временщики, не находил отклика в американский сердцах. Это была личная беда сугубо Старого Света.

Начиная с «Леопарда», Висконти взял курс на эстетизацию декаданса и угасания, что вовсе нельзя назвать отказом одного из отцов-основателей неореализма от действительности, поскольку ничего более насущного не существовало. В событиях Рисорджименто вековой давности, происходящих в фильме, явно возникала та же эйфория на фоне полнейшей политической нестабильности и слышалась узнаваемая поступь предыдущего «нового человека». Князь Салина заявляет: «Мы были леопардами и львами. Нам на смену придут шакалы и овцы. И все мы: леопарды, львы, шакалы и овцы продолжим считать себя солью земли». Это почти чеховское перечисление (а Висконти неоднократно ставил Чехова в театре) помогает посмотреть на картину, как на своего рода аналог монументальной «Жизни животных» Брема. Главный герой — статный, красивый и царственный — действительно похож на леопарда. Шевалье — обаятельный увалень-коала. Отец Анжелики — довольно бледный попугай. Сама Анжелика — вроде павлина, обладающего выдающимся оперением, но рот ей лучше не открывать. Танкреди — яркая и красивая рыбка, которую беспрестанно мотает течением. В батальных сценах солдаты напоминают муравьёв. На балу дамы ведут себя, как мартышки. Этот фильм — атлас-определитель представителей новой фауны.

Главная сцена — это бал в финале, во время которого князь Салина обращает внимание на картину, изображающую человека на смертном одре. Вновь живопись используется в качестве эстетического сигнала. Леопард покидает торжество. Он не умирает в кадре, но лишь удаляется по пустынной улице, и, видит бог, ничего более трагичного на Сицилии произойти не могло. Князь Салина — это сам Висконти, последний представитель классической европейской культуры в кино.

Одним из наиболее значительных поздних фильмов режиссёра стала лента «Семейный портрет в интерьере» (1974), которую он снимал, будучи уже тяжело больным. На площадке маэстро находился в инвалидном кресле и часто прерывал работу. Об этой картине невозможно не упомянуть, поскольку, загадочным образом, она чрезвычайно похожа на «Ностальгию», разве что ускоренную в три раза. Обстоятельства создания же роднят её с «Жертвоприношением».

Аналогии с предпоследним фильмом Тарковского касаются вовсе не сюжета, хотя и здесь есть о чём поговорить. Но если сравнивать эти работы с точки зрения пластики и кадра, его композиции, использования лестниц, дверей и переходов между помещениями, привлечения языка и образцов живописи, флешбэков, если вспомнить сцену с разрушающимся потолком[44], то само собой напрашивается предположение о влиянии «Семейного портрета в интерьере» на «Ностальгию». Впрочем, слишком уж эффектно маскируется это разницей в темпе, действии и цветности, ведь едкая палитра Лукино слишком радикально отличается от аскетичной гаммы и низкого контраста, которые предпочитал Тарковский. Тем не менее тот факт, что Андрей впоследствии будет награждён за «Ностальгию» премией Висконти, приобретает едва ли не мистический оттенок.

В центре «Семейного портрета в интерьере» — сугубо частная история, одиночество старого профессора, которого играет тот же Берт Ланкастер. В данном случае она не обобщается до таких масштабов, как в «Леопарде». В «башню из слоновой кости», которую герой избрал местом своего добровольного заточения, врываются внешние обстоятельства в лице маркизы Брумонти и её свиты. Ситуация на грани невыносимости: в убежище аскета возникает очаг витальности и порока — того самого, от чего он пытался скрыться. Положение главного героя «Ностальгии», оказавшегося на чужбине Горчакова, весьма похоже по градусу конфронтации внешнего и внутреннего. Обоих снедает тоска, хоть и разной природы.

Русский гость находит родственную душу в Доменико, профессор — в любовнике маркизы Конраде Хюбеле. Все четыре героя погибают, хоть с персонажем Ланкастера это происходит сразу после титров. Сопоставление фильмов можно продолжать, но оставим это читателю.

Кинокритик Михаил Трофименков метко окрестил Висконти «утомлённым могильщиком европейской культуры». На следующем витке истории кино то же можно сказать о Тарковском.

В качестве соавтора сценариев и ассистента на площадке Лукино начинал ещё один основоположник неореализма — Джузеппе Де Сантис. Об этом режиссёре вспоминают значительно реже, чем он того заслуживает, а ведь, например, Жан-Люк Годар отмечал: «Де Сантис открыл для нас новые возможности киноязыка, но сам замолчал. Как Прометей, он дал нам огонь, и свет этого огня озарил нашу дорогу». Действительно, за последние двадцать пять лет жизни Джузеппе не снял ни одной картины, тогда как в начале пути выпустил целых двенадцать за четверть века.

Выбирая произведения из его фильмографии, в первую очередь хочется поговорить о ленте «Люди и волки» (1956), как о забытой жемчужине итальянского кино, имеющей, помимо прочего, отношение и к нашей истории. Эта работа стала полнометражным дебютом для начинающего сценариста Тонино Гуэрры. Фильм цветной, очень яркий, что характерно для той поры — уж если использовать цвет, то на всю катушку. Впрочем, подобное колористическое решение имело и другие причины — создание смыслового контраста: бушующе свежий визуальный ряд складывается в весьма архаичную историю. Действие происходит в конце XIX-го — начале XX века в регионе Абруццо, то есть в центре Апеннинского полуострова. Хотя место, вокруг которого разворачиваются события — городок Вискьо — вымышленное. Его название переводится, как «омела» — вечнозелёное растение-паразит, развивающееся за счёт других, чаще всего — более крупных деревьев, сосущее из них воду и соки. Именно так позиционирует человека в природе режиссёр. Заметим, что другое значение этого слова — «приманка».

Итальянские кинематографисты не так часто используют вымышленные топонимы. Вероятно, Антониони через Гуэрру подхватил эту идею именно у Де Сантиса.

Жители Вискьо очень страдают от нападений волков. Особенно много несчастий звери приносят в зимнее время, когда свирепеют от голода. Из фильма зрители узнают, что тогда была особая профессия — волчатник, наёмный охотник. Это ремесло уходит в далёкую древность, настоящий реликт. Ни один из современных итальянцев, с кем автору этих строк довелось беседовать на данную тему, даже не подозревал о его существовании.

Бывает, что волчатников нанимает кто-то из богачей для охраны собственного стада. А случается, что его приглашает целый город, лишь бы избавиться от третирующего людей зверя. В случае удачи труп волка выставляется напоказ, и тогда жители несут охотнику дары в качестве платы. «Волчье вымогательство», — так называют эту процедуру местные скупердяи. Но вот в чём штука, настоящие волчатники оказываются похожими на зверей в большей степени, чем на людей. Среди них есть те, кто лишь сравнивает себя с волками, и те, кто ими является. Встречаются благородные свободолюбивые мастера, дикие скитальцы, занимающиеся ремеслом из восхищения природой, а бывают обаятельные проходимцы, желающие нажиться на чужой беде.

В картине переплетаются человеческие и волчьи жизни и семьи. Кажется, будто Де Сантис видел свою задачу в том, чтобы продемонстрировать их видовые особенности. Это классическая драма с элементами трагедии. Особо достоверно удаётся представить несчастье нищеты. Простой и поразительно складный фильм. На глазах зрителей традиция начинает гибнуть, кто-то их местных уже отказывается участвовать в «волчьем вымогательстве», поскольку собирается переезжать в Америку. Какое ему, в сущности, дело до зверей и даже до земли предков? Ясно, что вскоре волчатники «вымрут», как вымрут и волки в центре Италии.

Де Сантис поставил картину при участии режиссёра Леопольдо Савоны, но уж об этом соавторе вспоминают ещё реже. Более того, эта лента совместного итало-французского производства. В создании «Ностальгии» также будет участвовать Франция. Вдобавок, фильм Тарковского мог иметь ту же структуру — итальянское «тело» и французскую «голову», ключевую звезду. В «Людях и волках» такой «головой» стал Ив Монтан, чрезвычайно уместный в роли бесчестного, но категорически неотразимого волчатника, который по ходу сюжета становится благородным волком.

О Де Сантисе нельзя не вспомнить в настоящей книге ещё по одной причине: он снял картину «Они шли на восток» (1964), ставшую первой в истории итало-советской лентой. Эта работа проторит дорогу и «Красной палатке» (1969) Михаила Колотозова, и «Ватерлоо» (1970) Сергея Бондарчука, а также многим другим, включая Тарковского. Да и сам по себе фильм примечателен, поскольку рассказывает о событиях Второй мировой войны с позиций итальянской армии. Иными словами, совместно с СССР была снята картина о солдатах, сражавшихся на стороне гитлеровской Германии.

Обойти вниманием и такую фигуру, как Пьер Паоло Пазолини совершенно невозможно. Режиссёр, а также писатель и поэт… Впрочем, скорее наоборот: поэт, писатель и режиссёр, хотя дискуссии о том, что первично в его творчестве, всё не утихают.

Он дебютировал в кино чрезвычайно поздно, в тридцать девять лет, будучи уже состоявшимся литератором, сочинившим, помимо прочего, множество сценариев. Хотя стоит подчеркнуть, что большинство из них, во-первых, создавалось в соавторстве, а во-вторых, представляло собой инсценировки и адаптации чужих произведений. В частности, Пазолини сотрудничал с Феллини. В коллективе из четырёх коллег они сначала работали над либретто «Ночей Кабирии» (1957) по роману Марии Молинари, а потом впятером над «Сладкой жизнью» (1960).

На режиссёрский путь Пьер Паоло ступил с фильмом «Аккаттоне» (1961), снятом по оригинальному сценарию, хотя в нём угадываются черты его собственных романов «Жестокая жизнь», «Лихие ребята», а также других литературных произведений. Соавтором выступил Серджо Читти, немало поработавший с Пазолини и Этторе Сколой.

Тарковский редко упоминал Пьера Паоло, но когда всё-таки говорил о нём, то называл в числе обязательных к просмотру картин именно эту, наряду с «Евангелием от Матфея» (1964), о котором речь пойдёт далее.

Уже в «Аккаттоне» режиссёр создаёт чёткое эпическое измерение, хотя сюжет и не имеет конкретной мифической или фольклорной первоосновы. По большому счёту, история зиждется на простых криминальных эпизодах, а массивное размашистое название в духе греческой трагедии переводится с итальянского как «нищий» и является, при всей благозвучности, довольно уничижительным прозвищем главного героя, сыгранного Франко Читти — одним из любимых актёров Пазолини и братом Серджио.

Аккаттоне — писаный красавец, будто ожившая римская статуя. Заметим, что этот момент роднит обсуждаемый фильм с «Криком» Антониони, а также, отчасти, с «Рокко и его братьями» Висконти. Но три режиссёра из сходной отправной точки движутся совсем в разные стороны.

Девушка Аккаттоне торгует собой для того, чтобы содержать его. В этом нет решительно никакого трагизма, которым неизбежно наполнил бы подобную ситуацию русский автор. Напротив, возникает абсолютное смирение. А что ей делать, если её мужчина — красавец, с лицом, словно высеченным из камня?!

Так во всём. Голод в картине присутствует вовсе не в местечковом смысле некой «тёмной полосы», но в первобытном понимании, а потому он становится непоколебимой судьбой. Если речь идёт о любви, то она предстаёт в форме хтонической стихии, не знающей рамок нравственности, и Аккаттоне ворует медальон у собственного маленького сынишки лишь для того, чтобы подарить туфли понравившейся девушке. Эта барышня отличается от остальных не столько внешностью, сколько тем, что называет «нищего» его настоящим именем Витторио, а в мифах, как известно, знание подлинного имени даёт реальную власть.

Ощущение эпичности сюжета многократно усиливается тем, что фильм построен на крупных планах, созданных по образцам тосканской литургической живописи, а также монументальной музыкой Баха. Быть может, именно благодаря «Аккаттоне» Тарковский когда-то оценил её кинематографический потенциал. Но особое значение работе Пазолини придают фантастические сцены предчувствия смерти и самой смерти главного героя — образцы воплощения перехода в иной мир на экране.

По мнению многих киноведов, эта картина положила конец неореализму, тогда как расшатывать его начала ещё лента Федерико Феллини «Дорога» (1954). Впрочем, связывать купирование жанра только с этими двумя произведениями было бы слишком наивно. Тем не менее доля правды здесь есть, недаром Феллини и Пазолини включили в «Сладкую жизнь» игривый вопрос, задаваемый американской кинозвезде: «Скажите, жив ещё итальянский неореализм?»

Совершенно очевидно противопоставление «Сладкой жизни» и «Жестокой жизни» — романа Пьера Паоло, который, отчасти, лёг в основу «Аккаттоне». Но всё-таки лишь от очень малой части. При этом буквально в то же самое время была сделана одноимённая экранизация книги Пазолини, главную роль в которой тоже сыграл Франко Читти. Режиссёрами «Жестокой жизни» (1962) выступили Паоло Хеуш и Брунелло Ронди.

Так или иначе, многих в итальянском обществе удивил и озадачил переход Пьера Паоло — одного из самых тонких и мастеровитых поэтов и писателей своего времени — из словесности в кино. Однако он и здесь оказался новатором, став не столько продолжателем национальных традиций, сколько основателем собственной ветви киноискусства, развивающейся до сих пор. На самом деле, литературу он не бросил, потому для многих последующих фильмов обращался к книгам. Как правило, к широко известным текстам — мифам, эпосам, религиозным сочинениям, канонической классике. Это создавало дополнительное свойство, способ восприятия, угол взгляда на его картины: порой зрителя увлекал не сюжет, который образованному человеку был известен заранее, а наблюдения за бурными метаморфозами первоисточника.

Третья лента Пазолини стала чрезвычайно амбициозным шагом. О фильме «Евангелие от Матфея» он сам писал[45]: «Я читаю Евангелие как марксист… Фарисеи — это представители правящего класса того времени, проповедь Христа я воспринимаю как революцию, которая в те времена могла быть осуществлена единственным возможным способом — посредством слова, без помощи пушек». Таким образом, в этой ленте Пьер Паоло соотносил коммунистические принципы с христианской доктриной. Впрочем, этим его теорема о тотальном уравновешивании не ограничивалась. Если принимать во внимание базовые законы иконописи, то «Евангелие от Матфея» также примиряет старое и новое, живопись и кино, причём, давая каждому своеобразное преимущество над «противником»: изобразительное искусство обладает цветом (картина Пазолини чёрно-белая), тогда как кино — движением.

Поражает и мастерство режиссёра в выборе исполнителей. Пьер Паоло нередко привлекал непрофессиональных артистов, он снимал лица, а не навыки. Кстати сказать, этот принцип был известен Тарковскому, и на главную роль в своём студенческом фильме «Сегодня увольнения не будет» (1959), которую в итоге исполнил Олег Борисов, он хотел пригласить человека «с улицы», мотивируя это тем, что так «снимают итальянцы».

В ленте Пазолини персонажи Нового Завета, вопреки канонам иконографии, несут на себе печать несовершенства. Изображённые без прикрас, они неожиданно вызывают больше доверия и восторга. Если религиозный зритель представляет себе тексты проповедей и проговаривает их про себя вместе с героями — эффект присутствия усиливается многократно. Мы попадаем в царские покои Ирода, с берега Иордана наблюдаем за Иоанном Крестителем. По секрету нам показывают даже божественные чудеса, совершаемые Христом. Текст Евангелия описывает их читателю, но у очевидца масса преимуществ.

Существует хрестоматийная история о том, что на роль Иисуса режиссёр хотел пригласить Евгения Евтушенко. Идея выглядит фантастической, с оттенком безумия, но насколько Пазолини должен был чувствовать специфику личности советского поэта, пишущего на неизвестном ему языке, чтобы тогда, в шестидесятые годы, ему пришла в голову подобная мысль… По слухам, Евтушенко не выпустили на съёмки в Италию.

Теория перцепции сюжетных историй уделяет особое внимание ассоциированию зрителя с кем-то из действующих лиц. При просмотре «Евангелия от Матфея» очевидец оказывается в самой гуще событий, но он, конечно, не персонаж. Он — безымянный, не называемый авторами член паствы, стоящий на площади или у Голгофы. Удивительный эффект присутствия, возникающий в этом фильме, абсолютно недоступен новаторским технологиям виртуальной реальности.

Но есть один момент, делающий эту картину особенной именно для Тарковского. Дело в том, что в сценах казни Христа роль Девы Марии сыграла Сузанна Пазолини, мать режиссёра. Кто знает, может отчасти здесь коренится идея Андрея о том, чтобы снять свою маму Марию Вишнякову в «Зеркале».

Отдельно следует упомянуть чрезвычайно эклектичное музыкальное оформление фильма. Пьер Паоло использовал произведения Баха и Моцарта, фольклор Конго и Бразилии, блюзы дельты Миссисипи, звучит также негритянский спиричуэлс «Sometimes I Feel Like a Motherless Child»[46] в исполнении легендарной Одетты. Особенно много русских композиций: от православных хоровых песнопений и народной баллады «Ах ты, степь широкая» до революционного реквиема на слова Архангельского «Вы жертвою пали в борьбе роковой», а также двух произведений, написанных Прокофьевым для картины Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) — «Русь под игом монгольским» и «Крестоносцы во Пскове». Так вся мировая культура у Пазолини адсорбируется религиозным сюжетом. В каком-то смысле, этот художественный процесс — обратный по отношению к историческому.

Поворотной работой в фильмографии режиссёра стала лента «Птицы большие и малые» (1966), в которой критике подвергаются не только католичество и коммунизм, но и идеи, как таковые. Удивительная притча о путешествующих отце и сыне — а какие ещё существуют надёжные связи между людьми? — которые постоянно оказываются в опасных ситуациях, участвуют в конфронтациях с внешним миром, сталкиваются с огромным множеством проблем, за исключением единственной — конфликта отцов и детей. Они никогда не ссорятся между собой, и именно это помогает им преодолевать препятствия.

Действие фильма, казалось бы, начинается в настоящем, но Пазолини остаётся верен своему пристрастию к мифу, и вот герои получают задание от самого Франциска Ассизского — донести слово Божье до птиц небесных, больших и малых. Не будем раскрывать, как это происходит, отметим лишь, что идея общения с воробьями головокружительна. Вообще, лента блещет россыпью оригинальных сюжетных, стилистических и технических ходов, которые могли прийти в голову только такому мастеру, как Пазолини, начавшему свой путь в кино уже зрелым автором, а потому имевшему существенно более широкое и менее зашоренное мышление. Чего стоят одни начальные титры, реализованные в виде песни! Парафраз русской «Катюши», который написал композитор Эннио Морриконе, забыть вообще невозможно!

Акцентирование отношений отца и сына, личность святого Франциска — всё это тесно связывает фильм «Птицы большие и малые» с творчеством Тарковского, но не менее примечательны параллели и со следующей работой Пазолини — картиной «Теорема» (1968). В ней появляется то, что Андрей впоследствии будет называть «микропейзажем». Ещё герой читает повесть «Смерть Ивана Ильича» Толстого, о которой мы будем вспоминать ещё неоднократно. Более того, в каком-то смысле «Теорема» — это «мостик» от кинематографа Тарковского к кинематографу столь любимого им Довженко.

В этом фильме, то бессловесном, то, наоборот, крайне многословном, но неизменно наполненном фоновыми звуками, Пазолини будто бы ищет свой язык и находит его. Отъезд одного персонажа принципиально меняет мир для многих, и некогда цельная история разваливается на совокупность независимых, сугубо индивидуальных сюжетов. Их объединяет то, что чудеса и страсти в религиозном смысле становятся элементами повседневности. Колебания пафоса происходящего подчёркиваются музыкой — звучит то мелодический авангард Морриконе, то литургическая классика.

В этом немудрено увидеть окончательный переход режиссёра к магическому реализму, но из головы не выходит название: в чём же, собственно, теорема? По признанию самого автора, своим фильмом он, действительно, хотел представить едва ли не математическое доказательство тождественности марксизма и религиозной мифопоэтики. Необходимо отметить, что через призму этой задачи часто смотрят и на другие ленты Пазолини, из-за чего возникает слишком однобокая картина.

Внимательный зритель наверняка отметит, что сцена с Эмилией снималась в том же месте, что и эпизод с сыном Аккаттоне, но на этот раз та же локация предстаёт в цвете. Так Пьер Паоло «обживает» Италию, преобразуя её в собственную кинематографическую реальность.

После просмотра фильма «Медея» (1969) с оперной дивой Марией Каллас в главной роли, кажется, будто лента довольно серьёзно отличается от одноименной трагедии Еврипида и прочих изложений жития колхидской царевны-колдуньи. Но ведь миф — на то и миф, у него может не быть первоисточника, и произведение Пазолини просто становится с классиками в один ряд.

Помимо сюжетных новаций, созданная Пьером Паоло костюмированная картина несёт печать просвещённого и трезвого взгляда XX века, проводником которого становится Хирон — кентавр-воспитатель Ясона — исполненный блистательным французским артистом русского происхождения Лораном Терзиеффом.

Этот персонаж разъясняет всё! Создаётся впечатление, будто он ведёт не только Ясона, не только зрителей, но и самого режиссёра. Нет-нет, да заявит кентавр, существо из древнегреческого мифа, что никаких богов на самом деле не существует. Или сообщит, что в этой истории «слишком много деяний, но нет мыслей». Обладая даром предвидения, Хирон определяет и сюжет, предупреждая своего подопечного, что дядя отправит его за чем-то «вроде золотого руна». Может быть, весь древний мир, это не более чем иссиня-чёрный сон мудрого кентавра?

Неожиданная находка Пазолини, связанная с этим персонажем, заключается в том, что он появляется то в обличии получеловека-полуконя, то в виде обычного мужчины. Именно так, надо полагать, его воспринимал Ясон. Зрители же, видящие Хирона подобным образом, по аналогии становятся его подопечными, которых он научит понимать происходящее.

Всю трагедию Медеи кентавр объясняет в двух предложениях: «Женщина из античного мира попала в мир новый, не признающий её ценностей. Её просто занесло не туда». Но ведь тот, кого «занесло не туда», не обязательно будет немощным на новом месте. Напротив, он может оказаться слишком могущественным, и это ничуть не меньшая трагедия.

Отделение античности от основного времени повествования — одна из важных черт этого фильма. Произведение излагает не конкретную древнюю протоисторию: за сюжетом проступает колоссальное пространство забытых и величественных событий, в которых вполне могла бы участвовать Медея, но её «занесло не туда».

Амбивалентность — важнейшая отличительная черта почерка Пазолини, и именно эта картина полнится подтверждениями тому. Одно из ключевых связано с финалом. Зрителю представляется несколько трагических версий развития событий, каждая из которых может на деле оказаться лишь сном колхидской царевны. Подобного рода игра со временем стала основой плетения кинематографического полотна для многих режиссёров, в том числе и для Тарковского в «Жертвоприношении». Она сформировала базу для отдельной ветви киноведения — психоанализа кино. Пьер Паоло же использует этот приём походя, наряду со множеством других находок, не заостряя на нём внимания, будто здесь вообще нет ничего особенного. Примерно так же он относится и к пространству, ведь существенная часть сцен снималась на соборной площади в Пизе (@ 43.722890, 10.395020), но известная башня ни разу не попала в кадр. Ни к чему.

Заканчивая разговор о Пазолини, следует вспомнить и его так называемую «трилогию жизни», которую составляют фильмы «Декамерон» (1971), «Кентерберийские рассказы» (1972) и «Цветок тысяча и одной ночи» (1974). Уже само название триумвирата, в купе с выбором легших в основу произведений, вызывают вопросы. Почему «трилогия жизни» — набор экранизаций? Почему картины сняты именно по сборникам «сказок», устных по происхождению, разношёрстных по сюжету и порой сомнительных с точки зрения морали?

Подобно крупнейшему писателю-реалисту Бальзаку, Пазолини исходил из невозможности прямого выражения, непосредственного предъявления «истины», «действительности», «жизни». Чтобы прикоснуться к подлинному бытию в его завораживающей сложности и удивительном многообразии, французскому писателю потребовалось создать более ста тридцати романов, повестей и трактатов, составляющих «Человеческую комедию». Аналогично, Пьер Паоло использовал семь новелл итальянского Ренессанса, восемь среднеанглийских поэтических сюжетов из незавершённой книги, сдобренных множеством образцов арабской фольклорной экзотики. Заметим, что у Бальзака и Пазолини в историях проступает некое единообразие. Так может быть в том, что у них повторяется, и заключена инвариантная суть жизни?

Многие итальянцы брались экранизировать «Декамерон». Ещё до ленты Пьера Паоло вышел альманах «Боккаччо-70» (1962), в котором Марио Моничелли, Федерико Феллини, Лукино Висконти и Витторио де Сика представляли современную интерпретацию классических сюжетов земляка. После Пазолини это делали Паоло и Витторио Тавиани. Их «Декамерон» (2015) существенно более академичен. Впрочем, нужно понимать, что братья снимали свою картину, будучи почти вдвое старше.

В череде экранизаций одного их важнейших текстов Возрождения работа Пьера Паоло занимает особое место. Именно потому в Италии фильм Тавиани вышел в прокат под названием «Чудесный Боккаччо», а для самой постановки режиссёры не взяли ни одной из тех новелл, которые использовал Пазолини. Название «Декамерон» в итальянском кино навсегда закреплено именно за ним.

Итак, каждый из литературных первоисточников «трилогии жизни» представляет собой сборник историй, объединённых некой сюжетной оболочкой, предлагающей читателю объяснение того, почему герои начали рассказывать друг другу эти сюжеты. Нужно сказать, что с оболочками Пьер Паоло поступает ничуть не менее вольно, чем с основным содержанием. Так жизнелюбивый и оптимистичный «Декамерон» Пазолини лишён чумного трагизма, который толкает трёх юношей и семь девушек на краю бездны повествовать друг другу о любви. Люди с красивыми телами и ужасными зубами существуют в сюжете без причины, они могли пригрезиться в любой исторический момент, при произвольных обстоятельствах. Именно пригрезиться! В каждом фильме трилогии имеется ключевая мысль: то ли эпиграф (хоть и озвучиваемый чаще в конце), то ли манифест. В финале «Декамерона» её произносит живописец, которого играет сам режиссёр: «Зачем создавать произведения, если так приятно просто мечтать о них».

В «Кентерберийских рассказах» Пазолини оригинальной оболочкой не пренебрегает: история о паломниках, держащих путь в Кентербери и встретившихся в трактире, по крайней мере, озвучивается. Но буйство сюжетных переходов в картине куда пышнее, чем в книге. Не говоря уж о том, что Пьер Паоло, исполняющий роль Чосера, сам придумывает один из сюжетов.

В отличие от предыдущей ленты, отдельные «Кентерберийские рассказы» не чужды мистики. Она с необходимостью возникает в «трилогии жизни». Наиболее ярким примером истории, в которой латентно участвуют неведомые силы, является новелла о смерти под деревом. Следующий фильм пойдёт ещё дальше в этом направлении.

Дотошный зритель может заметить совершенно немыслимые для Средневековья цвета костюмов или то, что герои играют с современным мячом, куда более прыгучим, чем древний аналог. Но вопрос об исторической или какой-нибудь иной достоверности вряд ли уместен. Пазолини, не дрогнув, жертвует чем угодно ради своего божества — красоты, достигая апогея её воинственности в монументальной заключительной сцене, представляющей собой будто бы кинематографическое воплощение образов Босха. Фраза-манифест, которая вновь звучит в последнем кадре, это подтверждает: «На этом я завершаю „Кентерберийские рассказы“, цель которых лишь в удовольствии рассказывать».

В фильме «Цветок тысяча и одной ночи» эпиграф звучит уже в самом начале, впрочем, дабы не выбиваться из трилогии, он повторяется и в конце: «Полнота истины не в одном сне, а в сплетении нескольких снов». Эта фраза, как уже отмечалось, объясняет задачи всех трёх картин.

Арабско-персидские сюжеты режиссёр снимал в Эфиопии. Эбеновые тела персонажей вкупе с более аскетичными колористическими решениями позволили достигнуть нового уровня визуального эстетизма при тех же принципах построения ленты и довольно близких сюжетах. А откуда взяться другим историям, если жизнь, проблемы и желания везде одинаковы, и нет под Солнцем места, где люди были бы лучше, чем в иных землях?

Для любимых актёров-итальянцев также нашлись роли в картине.

Выбор исполнителей — ещё одно средство создания содержания Пазолини, способ прочерчивания неожиданных параллелей. Разве Азиз в «Цветке тысяча и одной ночи», исходя из характера и обстоятельств судьбы, не сродни Андреуччо из Перуджи в «Декамероне»? Более того, первый является развитием последнего, потому их обоих играет Нинетто Даволи — один из главных артистов Пьера Паоло, снимавшийся в восьми его фильмах[47]. Это не единственный пример подобного «сквозного кастинга» в рамках «трилогии жизни».

При просмотре картины сначала складывается ошибочное впечатление, будто, наконец, «оболочка» чётко артикулирована, но это не так. Открывающая ленту история об умной и острой на язык рабыне Зуммуруд не имеет отношения к Шахерезаде и царю Шахрияру. Новелла о Зуммуруд не рамочная, а стержневая. Напоминающая роман Томаса Манна «Иосиф и его братья» в миниатюре, она рассказывается на протяжении всего фильма и завершается счастливо — победой любви.

Кинематограф и трагическая судьба Пазолини оказали тотальное влияние на национальную и мировую культуру. Потому нет ничего удивительного в том, что волна его подражателей и последователей включает множество выдающихся мастеров, одним из которых является самый «неитальянский» итальянский режиссёр Бернардо Бертолуччи.

Родившийся в ортодоксально-католической стране, он, называвший себя «буддистом-любителем», с самого начала творческого пути обладал совершенным и универсальным талантом, не столько отражающим местную специфику, сколько определяющим, каким будет кино на планете. Подобный мастер мог появиться на свет в любом уголке мира, однако исторический опыт показывает, что в каждом поколении таких — не больше десятка человек.

Уже первые картины Бертолуччи отличались, если не «всемирностью», то транснациональностью. Скажем, фильм «Партнёр» (1968) не выглядит итальянским, несмотря на то что в кадр иногда попадают наиболее знаковые достопримечательности Вечного города. Пропитанный Антоненом Арто, Жаном-Люком Годаром и Жаном-Полем Сартром, он кажется скорее французским произведением. Собственно, куда ещё были обращены все взгляды в 1968-м, как не на страну, где вспыхнул «красный май»?

Сами многомиллионные забастовки и студенческие волнения в ленте отсутствуют, хотя среди многих других звучит и известный по тогдашним событиям лозунг: «Запрещается запрещать». На самом деле, действие картины происходит девятью годами раньше, но протест и экстремизм уже витают в воздухе и проявляются во всём. Рим обклеен флагами Вьетнама и требованиями дать свободу этой стране. Герой сооружает гильотину, а потом изготавливает зажигательную смесь с водкой «Маяковский» — другая, надо полагать, не подошла бы.

В «Партнёре» много отсылок к русской культуре. Собственно, в основу сюжета лёг рассказ Достоевского «Двойник», проинтерпретированный режиссёром достаточно педантично. Нетрудно уловить игру с названием.

С точки зрения упомянутого временного зазора особое значение приобретает разговор о цветном телевидении и созерцании в цвете. Опуская подробности, обратим внимание, что действие происходит в 1959 году, цветным итальянское телевещание стало в 1966-м, а фильм (цветной!) снят в 1968-м. Таким образом, Бертолуччи однозначно помещает зрителей в число персонажей. Нельзя быть уверенным, что подобный поворот обрадует аудиторию, но это сделано крайне удачно.

В этой картине режиссёр ставит множество опытов с разными видами искусства. В сфере кино он исследует возможности, играя с пространством. Пробы, связанные с театром, продиктованы самим сюжетом. Эксперимент в области литературы заключается в определении предела податливости и ломкости текста XIX века. Однако этапной лентой в последовательности работ Бертолуччи представляется фильм «Конформист» (1970), в котором режиссёр исследует генезис фашизма в отдельно взятом человеке.

Казалось бы, в силу исторических событий эта тема — одна из магистральных для итальянского кино. О какой же «неитальянскости» тогда можно говорить? Удивительно, но даже несмотря на то что в кадре периодически появляются бюсты Муссолини, автор рассуждает именно об универсальной, обобщённой «коричневой чуме». Диктатор может выглядеть как угодно. Главный герой, Марчело Клеричи, многократно повторяет, что он итальянец и становится ясно: Клеричи столь настойчив именно потому, что это не имеет никакого значения. Куда важнее такие его особенности, как эдипов комплекс, острое чувство вины, а тажке уверенность, будто мир провинился перед ним…

«Конформист» снят по одноимённому роману известного итальянского писателя-коммуниста Альберто Моравиа, вот только книга вышла в 1947 году. Бертолуччи обратился к теме фашизма через двадцать три года, когда его коллеги-земляки давно перевели фокус на другие вопросы. В результате на экране разворачивается не история из прошлого страны, а непреходящий миф, в котором действуют не люди, а архетипы и функторы. В своём интервью[48], рассуждая о «Конформисте», режиссёр повторяет фразу Сартра, прозвучавшую ранее в его картине «Стратегия паука» (1970), экранизации рассказа Борхеса «Тема предателя и героя»: «Человек состоит из всех людей. Он равен им всем, и все они равны ему». Что же это, как не декларация всеобъемлющей универсальности на уровне замысла?

В другой своём известном интервью с эпатажным названием[49] Бертолуччи вспоминает, как предупреждал Моравиа: «Для того, чтобы быть верным вашей книге, мне придётся предать её». Писатель согласился, ведь предательство, которого невозможно избежать — одна из важнейших тем романа. Фильм «Конформист» показал, что кино может говорить об обобщённых событиях, как философских категориях, оставаясь при этом максимально конкретным. Подтвердил, что строгая структура, выстроенная сквозными образами, укрепляет сюжет. И в конечном итоге, сделал очевидным тот факт, что кино — это форма жизни. Точнее, что картина может оказываться жизненнее преходящей истории.

Оператором «Конформиста» выступал Витторио Стораро, которого после выхода ленты на экран критики окрестили ни много ни мало «богом светотени». Стораро снимал с Бертолуччи многие его последующие шедевры, а также работал с такими мастерами, как Карлос Саура, Уоррен Битти и Фрэнсис Форд Коппола. Под руководством последнего он снял, например, «Апокалипсис сегодня» (1979).

Главную роль в «Конформисте» исполнил не менее блестящий Жан-Луи Трентиньян. Образ Марчело Клеричи хорошо вписывается в его амплуа, но всё равно в изображении психологического портрета персонажа актёр нечасто достигал подобных высот. Точнее — глубин. Дело в том, что во время съёмок он узнал о гибели своей девятимесячной дочери Полин. Девочка задохнулась во сне. Сколь бы страшно это ни прозвучало, но режиссёр не преминул воспользоваться чудовищной трагедией. Разрушая Жана-Луи, на площадке он создавал Клеричи. Забегая вперёд, отметим, что Тарковский будет рассматривать и Стораро, и Трентиньяна для совместной работы над «Ностальгией».

В упомянутом выше интервью Бертолуччи рассказывает и о своём увлечении фрейдизмом, который сыграл системообразующую роль во многих его работах, и особенно в «Конформисте»: «Изучая психоанализ, я осознал, что создание фильмов — это мой способ отцеубийства. В каком-то смысле, я делаю картины, чтобы ощутить — как бы это сказать — удовольствие от чувства вины. Мне пришлось отдать себе в этом отчёт в какой-то момент. Мой отец тоже был вынужден принять, что его убивают в каждой картине. Он как-то сказал мне смешную штуку: „Умно ты придумал, ты прикончил меня столько раз и тебя за это не посадили!“»

Но «Конформист» оказался расправой не только над биологическим отцом — поэтом, кинокритиком и профессором истории искусств Аттилио Бертолуччи, но ещё и над одним из отцов-учителей. В данном случае речь идет не о Пазолини, которому Бернардо оставался верен всю жизнь. После того, как лента вышла на экраны, некоторые зрители обратили внимание, что адрес парижской квартиры профессора Квадри — персонажа, которого должен убить Клеричи — указывает на реальное место жительства Жана-Люка Годара. Жену профессора зовут Анна, а спутницей Годара в те времена была актриса Анна Вяземски. Более того, в речи Квадри внезапно возникают фразы из фильмов французского режиссёра. Бертолуччи поясняет[50]: «„Конформист“ — это рассказ обо мне и Годаре. Марчело — это я, снимающий фашистские[51] фильмы, и я хочу убить Годара, революционера и своего гуру». Бернардо был убеждён, что его работа понравится учителю. Тем более, что легендарное «Презрение» (1963) последний тоже снял по роману Моравиа[52] и отдавал в этом фильме дань уважения, например, «Путешествию в Италию» Росселлини.

Бертолуччи трепетал, пока Годар сидел в зрительном зале. Включили свет. Француз подошёл к итальянцу и, протянув ему бумажку, молча вышел из зала. Растерянный, Бернардо развернул послание. Это была фотография Мао Цзэдуна, на которой «отец» написал: «Ты должен бороться против индивидуализма и капитализма». А что ещё сказать, если тебя только что убили?

Герой Алена Делона, конформист Танкреди из «Леопарда», вполне мог бы оказаться на месте Клеричи, родись он веком позже. Как уже отмечалось выше, фильм Висконти задумывался в качестве полномочного представителя итальянского кинематографа в мире, а главным образом — в США. Этому не суждено было сбыться. Парадоксально, но такая судьба ждала картину, цель которой состояла лишь в том, чтобы убить двух человек — итальянского поэта и французского режиссёра. Впоследствии Фрэнсис Форд Коппола, Мартин Скорсезе, Стивен Спилберг и многие другие будут говорить о «Конформисте», как о первом фильме, оказавшем на них влияние. Хотя на деле работа Бертолуччи не повлияла, но переопределила западное кино, с его фанатичной увлечённостью психоанализом, чёткой структурой, погонями, сексом, флешбэками в строгой последовательности, отчего даже комплексный сюжет остаётся совершенно внятным. Не исключено, что именно эта лента — наиболее непосредственный и неоспоримый вклад Италии в мировое кино, позволяющий предположить, будто колыбель классических искусств может претендовать на звание основоположницы и в сфере новейших. После эпохи доминирования неореализма, в ходе которой «красота» скорее дискредитировала картину, Бертолуччи вновь вернул её на экраны.

Однако двинемся дальше. Возвращаясь к тем случаям, в которых режиссёры-итальянцы апеллировали к духовному миру национальных локусов, следует упомянуть работу Антонио Пьетранджели «Призраки Рима» (1961). Сразу отметим, что этот фильм имеет мало общего с «Ностальгией», поскольку спиритуальная сторона жизни страны предстаёт здесь в чрезвычайно детерминированном и комедийном ключе. Марчелло Мастроянни в главной роли (точнее — в трёх ролях), а также музыка Нино Рота навевают ассоциации скорее с кинематографом Феллини, что небезосновательно, хотя на его фоне работа Пьетранджели отличается конкретностью и, в хорошем смысле, приземлённостью.

В центре сюжета старый дом — палаццо Ровиано, в котором, помимо пожилого владельца — дона Аннибале, обитают четыре призрака. Впрочем, и сам Аннибале ещё при жизни будто бы примкнул к стану потусторонних созданий. Он кажется нереальным. Ну где в Риме встретишь честного, благородного итальянца, ценящего традиции и историю больше денег? Именно этот трагический вопрос занимает автора фильма, как и многих других режиссёров-земляков. «Ностальгия по соотечественнику», жизнерадостному, честному, не меркантильному — одна из лейттем итальянского национального кино вплоть до наших дней. Особая ирония состоит в том, что роль дона Аннибале исполнил Эдуардо де Филиппо — настоящая легенда экрана прошлого.

Любое общество тщится быть современнее, но именно в Италии подобная тенденция становится особенно болезненной в своей неизбежности. Порой тут действительно кажется, будто «современнее» значит «хуже». Недаром один из призраков, ознакомившись с актуальной криминальной хроникой, был поражён: в какое сравнение нынешние козни и семейные убийства могут идти с его миролюбивым веком ядов и отравлений, с теми временами, когда он обладал плотью?!

И вот, после смерти благородного дона Аннибале, у палаццо Ровиано появляется новый хозяин, который готов продать уникальное здание, где уже несколько веков стоит «папское кресло» — то самое, на которое неизменно присаживался понтифик, заходя в гости. Кстати, из фильма зритель узнаёт актуальную цену этой недвижимости — в шестидесятые годы она составляла двести миллионов лир. Это интересно в свете того, какие дома будет рассматривать для покупки Тарковский двадцать лет спустя. В дневнике режиссёра множество выкладок с указанием стоимости заинтересовавших его жилищ[53].

Итак, палаццо грозит продажа и снос, с чем призраки категорически не готовы смириться. Пусть смерть им и не страшна, но вечное скитание без дома, будучи оторванными от корней, пугает изрядно. Режиссёр иронично показывает, что упомянутые корни значат для фантомов куда больше, чем для многих живых итальянцев. Однако возникает проблема: бесплотные существа ничего не могут сделать. Им под силу сбить причёску, подбросить монету, подставить подножку, но привидениям нечего противопоставить наступающей власти «золотого идола», который требует алтаря — на месте палаццо Ровиано планируется строительство крупнейшего супермаркета в окру́ге.

Впрочем, средство удаётся найти. В сообществе римских призраков живёт дух вымышленного художника Джованни Баттиста Виллари, известного под прозвищем Капарра. Когда это необходимо, он рисует в домах, предназначенных под снос, картины, делающие здания памятниками старины. Ещё при жизни, оставшейся за рамками фильма, Виллари страдал от сравнений с Караваджо. После смерти многие его работы приписали более известному современнику. Так случается и на этот раз, хотя призракам приходится использовать актуальное средство — взятку. Разумеется, после экспертного заключения, признавшего руку Караваджо, о сносе не может быть и речи. Новый хозяин, наследник дона Аннибале, незамедлительно проникается любовью к своим корням, начинает ценить старину, правда, папское кресло гибнет, когда он выгоняет из дома свою меркантильную невесту.

В своеобразном хэппи-энде, пожалуй, и заключается наиболее глубокий момент фильма Пьетранджели. Ведь на самом деле фреска не принадлежит кисти Караваджо, это подделка. Культуру, искусство, историю, воплощённые в этом здании, спасают ложь, подлог и взяточничество, сопряжённое с воровством. Пусть призраки предельно обаятельны, но всё обстоит именно так. Это очень точно отражает положение дел — белые перчатки сняты, шелуха иллюзий отброшена — не «чистые» или «грязные» средства отличают добро от зла. В этой войне честно воевать уже невозможно. И благость, а то и святость намерений подтверждается лишь тем, ради чего совершается неблаговидный поступок.

Неоднократное упоминание Паоло и Витторио Тавиани обязывает остановиться на этих режиссёрах подробнее, тем паче, что с ними связана важная страница истории итальянского кино. Случай творческого тандема двух братьев-ровесников — Витторио старше всего на два года — интересен сам по себе. Не говоря уже о том, что у них есть и третий брат-режиссёр Фрако, который родился на десятилетие позже и, как представитель другого поколения, предпочитает работать отдельно. Впрочем, начинал он на площадке у старших в качестве редактора и ассистента.

Следует отметить, что, кроме упоминавшегося «Декамерона», в фильмографии Паоло и Витторио имелась и другая точка соприкосновения с Пазолини (а также с Бертольдом Брехтом и Жаном-Люком Годаром) — картина «Под знаком Скорпиона»[54] (1969), принесшая им первую порцию славы.

В отличие от Пазолини, авторы проникают в эпическое измерение кино не через парадные и пышные литературные врата, но через интимно-фольклорный и аскетичный лаз. Недаром одним из ключевых способов взаимодействия героев ленты, помимо рукоприкладства, становятся изустные пересказы выдуманных событий.

В фильме Тавиани выбранная эстетика и стилистика монтажа не только соответствуют происходящему на экране, но многократно усиливают его. Пусть в шутку, но монтаж картины хочется назвать «античным» — в этом найдётся доля правды. После того, как персонажи заявляют о своих намерениях, делается склейка, и в следующем кадре сказанное претворяется в жизнь. Или, например, возле лодки горит костёр — склейка — пламя принялось за такелаж — склейка — все тушат полыхающее судёнышко. Ничего лишнего, наоборот, современному зрителю не хватает подробностей. Нарочито «древняя» сборка подчёркивает: описываемые события вне времени. Действительно, трагическая притча об одиночестве и культивации страха, о том, что все люди почти идентичны и отличаются лишь внешние обстоятельства, выпавшие на их долю, вряд ли может иметь срок давности и период актуальности.

Позже в фильмографии братьев последовало немало чрезвычайно успешных работ. Был каннский триумфатор «Отец мой, пастырь мой» (1977), были экранизации «большой литературы» — три фильма по Льву Толстому («У святого Михаила был петух» (1971), «И свет во тьме светит» (1990) и «Воскресение» (2001)), два по Луиджи Пиранделло («Хаос» (1984) и «Ты смеёшься» (1998)), один по Иоганну Вольфгангу Гёте («Избирательное сродство» (1996)) и один по Александру Дюма («Луиза Санфеличе» (2004)), были картины поэтические и нарочито реалистические, были ленты, сделанные специально для широкого международного проката, а также масштабные телевизионные проекты. Такое впечатление, будто объединение братьев в монолитную творческую единицу умножило их силы не вдвое, а в куда большее число раз. Но удивительнее всего то, что им стало доступно множество стилей и почерков, потому их работы так непохожи друг на друга.

Трудно умолчать и о Франческо Рози — одном из самых значительных и обласканных фестивалями мастеров Италии. Как режиссёр он вырос на съёмочных площадках Висконти и Антониони. Важно, что поработав у них ассистентом, многому научившись, много усвоив, Рози не стал подражателем мощнейших талантов патриархов национального кино, а решил встать рядом с ними на собственное место. Отличительная черта Франческо — тяга не столько к реалистичности, сколько к документальности. Особо примечательны в его творчестве фильмы-расследования или, точнее, исследования. Необычный жанр, продиктованный обострённым чувством справедливости.

Одной из важнейших его работ стала картина «Сальваторе Джулиано» (1962). Как и другие ленты режиссёра, она основана на подлинных событиях. Джулиано — знаковый персонаж в истории Сицилии, бандит и убийца. Его судьба напоминает о такой странице российской истории, как Смутное время, когда «на царство» были выдвинуты не самые бесспорные кандидаты. В середине XX века сторонники независимости острова пригласили возглавить сепаратистское движение людей вроде Сальваторе. В результате он стал едва ли не мифическим народным героем. И, собственно, фильм Рози — одно из средств формирования и распространения этой мифологии.

По задумке режиссёра на экране Джулиано даже не появляется. Зритель только слышит его голос, доносящийся откуда-то. Как и положено персонажу мифа, он всё время за пределами — за пределами кадра, за пределами жизни. Последнее особенно актуально, ведь в центре картины расследование его смерти. Иными словами, Рози фокусирует внимание как раз на том моменте, когда рождалась легенда о благородном бандите.

Упомянутая страница политической истории Италии интересна сама по себе. Жители Сицилии давно жаждали независимости. Лента очень хорошо иллюстрирует тотальную невозможность взаимопонимания между северянами, римлянами и южанами. Южанин не похож на обычного итальянца, это практически другой биологический вид. Юг живёт иначе, здесь время будто остановилось: приказ правительства должен доводить до сведения граждан глашатай, выходящий на центральную улицу с трубой, как в Средние века. Если подобный ритуал не выполнен, быть беде. Режиссёр демонстрирует последовательность таких эпизодов, после которых претензии Сицилии на независимость выглядят вполне обоснованными. Но как этого добиться?

Для активных действий островитяне выбрали тот момент, когда на материке шла Вторая мировая война. Они рассудили, что основным военным силам государства будет не до них. При этом собственной армии у сепаратистов практически не было, потому они решили привлечь к политической игре тридцать семь банд легендарной местной мафии. Как исторический прецедент, это крайне любопытно, но фильму Рози такое обстоятельство оказало медвежью услугу. Очень необычная картина про организованную преступность плавно перетекла в достаточно традиционную ленту о тотальной коррупции, которая повязала всех и вся.

А вот красотой среды Рози не соблазняется. В отличие от многих итальянских режиссёров, использующих её в качестве контрапункта, антуража или персонажа, он предпочитает аскетичные пейзажи Сицилии. Не пышная городская площадь Палермо, а пустынный холмистый ландшафт становится ареной для коммунистического собрания. Зачем? Чтобы лишний раз подчёркнуть отличия южан от северян. Но невзирая на филигранную операторскую работу Джанни ди Венанцо, снимавшего также шедевры Феллини и Антониони, следует иметь в виду, что чёрно-белое изображение, так удачно порой подчёркивающее рукотворную красоту, создаёт превратное представление о красоте природной. Впрочем, эта «превратность» также работает на содержание ленты.

Личность Джулиано проникла в итальянскую культуру основательно. Чего стоит один тот факт, что он стал протагонистом романа Марио Пьюзо «Сицилиец», который считается продолжением легендарного «Крёстного отца». Книга впервые была опубликована в 1984 году, но уже через три года режиссёр Майкл Чимино снял по ней одноимённую картину. Роль Джулиано в ней исполнил «горец» Кристофер Ламберт, что вовсе не случайно с точки зрения типажа, поскольку он предстаёт в образе своеобразного Робин Гуда. Нищему югу был нужен такой народный герой.

Ещё один примечательный фильм-расследование Рози — лента «Дело Маттеи» (1972), в центре которой оказывается магнат, глава национальной нефтяной компании и одна из ключевых фигур становления экономики страны Энрико Маттеи. «Самый важный итальянец, начиная с Юлия Цезаря», — говорит герой картины сам о себе. Тут проявляется документальная основательность режиссёра: Маттеи, действительно, любил повторять эту фразу, что подтверждается публикациями. Само «дело» состоит в изучении обстоятельств трагической гибели магната, чей частный самолёт разбился, вылетев из аэропорта Катании. Сюжет вновь сицилийский.

Смерть Энрико была выгодна слишком многим, чтобы в ней можно было легко разобраться, но в 1962 году никакого расследования катастрофы не производили вообще, всё списали на технические неполадки. В фильме Рози обнажает и педалирует нестыковки официальной истории. Забегая вперёд, скажем, что в 1995-м тело Маттеи эксгумируют для возобновления следствия с использованием технологий, изобретённых за прошедшие тридцать лет. В результате будет установлено, что в самолёт подложили взрывное устройство.

Сама личность магната более чем неоднозначна. Казалось, он всей душой любил Италию, однако именно усилия Энрико привели к тому, что его не так давно объединившаяся родина разделилась вновь. На этот раз — на богатый север и бедный юг. Одним из самых немыслимых прожектов Маттеи было всестороннее потворство браку между итальянской принцессой Марией Габриэллой Савойской и иранским шахом Мохаммедом Резой Пехлеви. Жажда добраться до нефти последнего была столь велика, что магнату даже удалось убедить иезуитов поддержать этот союз. Но римский папа, разумеется, не мог допустить марьяж католической принцессы и мусульманского шаха.

Что толкало Энрико к подобным действиям? Банальная алчность? Тщеславие? Чистосердечное желание экономического процветания родины? Биография Маттеи способна подсказать точный ответ, но Рози понимает, что зрителю не нужно его знать. На экране герой, который, с одной стороны, собирается выдать принцессу за шаха, а с другой, рассказывает журналисту: «Нефть — это моё хобби. Моя настоящая работа — это рыбалка». Политическая игра в каждой реплике! Но важнее, что этот человек — воплощённая итальянская мечта: выходец из простой семьи (его отец был карабинером), ставший крайне богатым и могущественным, покупающий самолёты, способный отнять служебные машины у всех чиновников государственной корпорации и заставить их использовать личные.

«Дело Маттеи» — итальянский «Гражданин Кейн» (1941) со всеми поправками, которых требует разница во времени и пространстве. Роль «розового бутона»[55] играет здесь несчастный маленький котёнок, которого убивает немецкая (а не какая-нибудь!) овчарка на глазах у юного Энрико. А котёнок-то всего лишь хотел поесть. Этот трогательный и предельно прямолинейный образ с антифашистским подтекстом становится для будущего магната императивом.

Жизнь Маттеи Рози показывает не в действиях, но в речах — монологах и диалогах. Это довольно редкий и неожиданный ход для кино. Перед зрителем одна за другой мелькают встречи с журналистами и партнёрами, программные выступления и телефонные разговоры. При этом само повествование имеет довольно непростую структуру. В фильме присутствуют сугубо хроникальные составляющие, хотя бо́льшая часть картины постановочная — актёры разыгрывают сцены из жизни героя. В то же время есть и третий уровень, в котором режиссёр разоблачает ту реальность, которую строит: вдруг в кадре появляется сам Рози и рассказывает о подборе актёров и своём замысле. При всей тяге к документальности, автор предупреждает нас: перед вами домыслы! Впрочем, следствие 1995 года показало, что они были вовсе не безосновательными, и, по всей видимости, Маттеи взорвали сицилийские мафиози.

Роль магната исполнил Джан Мария Волонте — один из наиболее прославленных артистов Италии, удостоившийся наград всех трёх крупнейших европейских кинофестивалей — Каннского, Венецианского и Берлинского.

Как «Дело Матеи», так и следующий фильм — «Сиятельные трупы» (1976) — Рози снимал по сценарию Тонино Гуэрры. Вместе они сделали одиннадцать картин. Гуэрре была чрезвычайно близка педантичность режиссёра, он даже сказал как-то: «Когда-нибудь мы будем изучать историю страны по фильмам Рози». Это вполне возможно, но только штудии окажутся довольно безрадостными, поскольку Франческо фокусировал своё внимание на проблемах и недостатках итальянского общества.

«Сиятельные трупы» — это тоже расследование, и оно тоже связано с коррупцией. Однако в данном случае его ведёт не режиссёр, а вымышленный детектив Рогас в исполнении Лино Вентуры. Хоть в фильме и использованы кадры хроники — неотъемлемая черта Рози — жертвы и преступники тоже вымышленные, но удивительно, что от этого история не теряет, а, наоборот, прибавляет достоверности и трагической безвыходности.

Рогас расследует массовое убийство судей, участвовавших в одном давнем процессе и осудивших невиновного. Незатейливый сюжет начинает приобретать неожиданные грани, когда, оказавшись дома у главного подозреваемого, детектив видит, что тот вырезал своё лицо на всех фотографиях. Если «Дело Матеи» — итальянский «Гражданин Кейн», то «Сиятельные трупы» — это местный вариант «Сердца Ангела» (1987) Алана Паркера. Вот только последний был снят на одиннадцать лет позже.

Начиная с упомянутого момента, зрителю трудно отделаться от мысли, будто Рогас преследует сам себя. Когда в полиции озвучивают словесный портрет подозреваемого, уверенность прирастает, хотя определённые события заставляют усомниться в этой гипотезе. В конце детектива, попавшего в масштабную паутину коррупции, а также круговой поруки, убивают и обвиняют в одном из убийств. Очевидно, что позже на него без труда можно будет «повесить» и остальные. Он оказался тем, кого искал, хоть и не был ни в чём виноват. В каком-то смысле эта концепция интереснее, чем та, которую реализовал Паркер в упомянутой картине.

Коррупция в «Сиятельных трупах» даже не персонаж, а, скорее, природа, атмосфера, среда обитания героев. После того, как судья-атеист в исполнении Макса фон Сюдова рассказывает, что, когда он выносит приговор, в его руках сосредотачивается «Закон Божий», становится ясно — выхода быть не может. Потому трагический финал предопределён, остаётся лишь досмотреть до конца, чтобы понять некоторые детали. Однако Рози всё-таки оптимист, и последние слова, которые слышит зритель, внушают надежду, пусть и совершенно безосновательную: «Разоблачение неминуемо, но не сейчас».

Сколь глубоко и детально мы бы ни погружались в историю, следует признать, что для большинства не самых искушённых зрителей понятие «итальянское кино» вызывает в памяти имя лишь одного человека, и это — Федерико Феллини. Буйный талант режиссёра пышет с экрана жизнью, что, в свою очередь, соответствует стереотипным представлениям о темпераменте обитателей Апеннинского полуострова. На поверку же Феллини, кажущийся со стороны самым «итальянским» итальянским режиссёром, интересен в том числе и тем, насколько далеко он уходит от генеральной линии национального кино. Так часто случается: радикальный новатор издалека выглядит ретроградом.

Уже первым своим фильмом — картиной «Дорога» (1954) — Федерико посягнул на «святую корову» местного кино, ударив в солнечное сплетение неореализма, у истоков которого когда-то стоял сам. Каждую ленту Феллини следует рассматривать, как отдельное историческое событие. Потому, не претендуя на подробный разговор, остановимся лишь на одной его работе, о которой, несмотря на её важность, речь заходит не так часто.

Фильм «Рим» (1972) был снят маэстро между «Сатирико-ном» (1969) и «Амаркордом», а потому — обладает чертами и качествами обеих этих картин, знаменуя переходный период в творчестве режиссёра. От первой в нём форма и масштаб горького эпоса. Второй он передаст личные воспоминания, как средство построения произведения.

Рим — это город, где прошлое и настоящее сплетены неразрывно. Потому у Феллини события текущего момента сразу сопрягаются с мифом. Идущие по улице гуси воспринимаются не иначе, как те самые, которые некогда спасли Вечный город. Капитолийской волчицей выглядит во вспышках сварочного аппарата бродячая собака. И как только зритель погружается в этот завораживающий мир, режиссёр выливает на него ушат холодной воды: прогулки по узнаваемым улочкам сменяются, например, видами платной автострады и другими универсальными сценами, которые могли происходить, где угодно, в которых нет Рима, хотя они снимались именно там.

В картине возникает множество подобных контрапунктов. Немало и цитат. Пусть ссылки на чужие работы режиссёр использовал не так часто, в сцене с автобусом фанатов неаполитанской футбольной команды явно имеется аллюзия к ленте «Рим — открытый город». Впрочем, последняя для Феллини вовсе не чужая.

Фильм не искрит оптимизмом, автор в нём тоскует. Это не ностальгия в понимании Тарковского, но именно тоска. Грусть по прошлому, по доброму немеркантильному итальянцу, которого сейчас не встретишь на улочках Рима. У старого, традиционного нет средств противостоять наступающему будущему. Наиболее наглядный образ возникает в сцене с фресками, найденными в метро. Современные метростроевцы опасливо предохраняются от древностей масками, тогда как изображения двухтысячелетней давности совершенно беззащитны и тают на глазах изумлённых людей.

Однако апогеем тоски по духу итальянцев является эпизод с приёмом у княгини, в котором режиссёр совершает важный переход от реализма к лёгкому сюрреализму. Ключевое значение здесь приобретает сцена дефиле моделей современной церковной одежды. Разумеется, сразу напрашивается аналогия с «показом», который зрители видели в борделе в середине фильма, но это не главное. Если поначалу наряды для модных священников вызывают улыбки, то ближе к концу они начинают пугать. Испещрённый лампочками и блёстками костюм епископа не предполагает места для человека. Духовенство без людей. Чем дальше, тем страшнее маски. По подиуму проплывает корабль смерти — современное преломление сюжета «memento mori»[56], который можно увидеть на стенах католических соборов, а также в фильмах Бергмана и Тарковского. Последний, кстати, отказываясь от образного выражения этой темы, предпочитал напоминать зрителю о смерти без иносказания — прямым текстом. Ну а завершает шествие у Феллини римский папа в костюме, вызывающем ассоциации с Гудвином из «Волшебника изумрудного города».

Но всё-таки главный предмет тоски режиссёра — именно город прошлого, ведь в нём-то и обитал утраченный дух. Нет, на этот раз речь вовсе не о мифических временах, когда волчица кормила Ромула и Рема. Это было совсем недавно, в детстве и юности Федерико. А современная столица Италии вызывает тревогу. Она комфортнее для приезжих, чем для коренных жителей, каждый из которых хоть немного, да ретроград. Американский писатель Гор Видал, говорит прямо в фильме: «Рим — то место, где можно ожидать конца света. Он так много пережил, что любой конец здесь станет сказкой». В этой фразе нет любви к Вечному городу, но что, безусловно, роднит Видала с Феллини и Тарковским, так это предчувствие апокалипсиса. В отличие от литератора Анна Маньяни, подлинная итальянка, ставшая после картины «Рим — открытый город» и «Мама Рома» кинематографической иконой, отказывается что-либо говорить Федерико. В её уходе от ответа гораздо больше любви, чем в иных словах. Лента заканчивается сценой, в которой зрители видят «новых римлян» — юных мотоциклистов, не могущих из-за скорости и тряски наслаждаться красотой.

Имя режиссёра Эрманно Ольми широко известно за пределами Италии. Он снял более полусотни работ, отметился на множестве фестивалей, но всё же его славу за рубежом невозможно сравнивать с любовью внутри страны. Ольми — автор итальянского народного кино. И одна из важнейших его картин на этом поприще — «Дерево для башмаков» (1978).

В творчестве многих режиссёров есть фильм, уходящий корнями в детство. Вот и «Дерево для башмаков» выросло из историй, которые маленькому Эрманно рассказывал его дедушка. Через несколько десятилетий они обрели плоть, форму, и вот уже главный герой по имени Батисти излагает страшные сюжеты другим персонажам ленты, что придаёт ей классическую форму, утвердившуюся ещё до того, как Боккаччо начал писать «Декамерон».

В течение трёх часов картина демонстрирует зрителям один год жизни крестьян из небольшой деревушки возле Бергамо. Их быт и традиции представлены столь педантично, что принципы неореализма оказываются в долгу. Ольми снимал не профессиональных артистов, а настоящих сельских жителей. Они используют свой скарб, аутентичные инструменты, говорят не по-итальянски, но на бергамском диалекте восточноломбардского языка. Весь этот недюжинный документальный реализм оказался даже избыточным для кино. Режиссёр получил за него порцию критики и был вынужден сделать версию фильма на базовом итальянском языке. Теперь же первоначальный вариант выглядит выигрышнее. Зритель будто бы попадает на экскурсию или перемещается на машине времени. Лишь по прошествии лет выясняется ещё одно обстоятельство, делающее эту работу бесценной: в ней сохранился обширный культурный слой, который в современной Италии время не пощадило. «Дерево для башмаков» стало копилкой народной мудрости и историй, поверий и знаний. Всё это тем ценнее, чем меньше отношения имеет к современной жизни. В XXI веке обсуждение того, почему куриный помёт лучше навоза, как разделать и закоптить свинью, как избавиться от глистов с помощью того, что можно легко найти в земле, имеет не практический, а потусторонний смысл. Но ведь герои картины — такие же люди, как зрители, только жившие чуть раньше и при других обстоятельствах. Таким образом, Ольми ставит вопрос о том, что такое человек.

Мир персонажей прост и жесток, а потому для них важны шокирующе тривиальные вопросы. Например, почему пара женится рано утром, а не в полдень, как заведено? Впрочем, нетрудно догадаться, что в традиционном обществе это имеет огромное значение. В конце концов, именно подобная «мелочь» — срубленное у реки дерево — губит жизнь семьи главного героя. Существенным подспорьем в том, чтобы зритель не перепутал важное с малозначительным, становится монументальная органная музыка Баха, придающая происходящему дополнительную весомость.

Звуковое оформление ленты заслуживает отдельного разговора. Особо примечательны те моменты, когда возникает очевидная связь и взаимопроникновение между фонограммой и визуальным рядом. Тем читателям, кто соберётся посмотреть картину, стоит обратить внимание на сцену с патефоном, а также на эпизод с салонным пианистом.

В «Дереве для башмаков» сюжет почти отсутствует, события развиваются медленно и вяло. Когда Ольми приступил к съёмкам, у него не было ни сценария, ни даже плана, и это сыграло решающую роль — получился фильм-созерцание. Лента демонстрирует не только деревенский уклад, но также городской и монастырский, а контрапункты возникают из их соотношений, а вовсе не в результате действий персонажей.

Следующий наш герой — Этторе Скола — один из крупнейших не только итальянских, но и европейских режиссёров XX века. Он написал без малого сотню сценариев, снял сорок картин. Но если выбирать лишь одну из них, то остановиться хочется на его «французской» ленте «Новый мир» (1982). В основе фильма лежит культовый роман Катрин Ригуа «Ночь в Варенне», потому в некоторых странах картина выходила в прокат под этим названием. Действие происходит в Париже, а также в упомянутом французском городке[57] и его окрестностях. В центре сюжета загадочное бегство или похищение короля Людовика XVI, которое заканчивается его арестом, превратившим Варенн в точку, где 21–22 июня 1791 года произошло ключевое событие Великой французской революции. В общем, ничто в этой картине не выдаёт итальянского кино, не помогает даже участие Джакомо Казановы в качестве персонажа. Хотя производство обсуждаемого головокружительного литературно-исторического приключения итало-французское. Действие разыгрывает целое созвездие актёров первой величины — американец Харви Кейтель, итальянец Марчелло Мастроянни, француз Жан-Луи Трентиньян, немка Ханна Шигулла… Последняя, кстати, определённо входила в число актрис, чрезвычайно подходящих для фильмов Тарковского. Её органичность в высокохудожественном и интеллектуальном кино самой разной природы оценило и использовало множество режиссёров. Тем удивительнее тот факт, что Андрей, видевший её на экране неоднократно, никогда не рассматривал Шигуллу в качестве кандидата на ту или иную роль вплоть до самой последней своей картины, о чём мы ещё поговорим. А вот продюсером фильма Сколы выступал Ренцо Росселлини, сын великого мастера, который неоднократно возникнет в судьбе Тарковского.

Даже среди множества выдающихся лент, рассмотренных в этой главе, «Новый мир» выделяется отточенным сценарием и превосходными диалогами. Вместе с режиссёром над сюжетом работал Серджо Амидеи — патриарх итальянского кино — на несколько поколений старше Сколы. Картина венчает фильмографию сценариста, в которую, из числа обсуждавшихся, входят также «Рим — открытый город», «Призраки Рима» и многие другие ленты. За свою жизнь Амидеи написал почти сто сценариев, став одним из наиболее заслуженных сценаристов Италии. Едва ли не единственный человек, которого в этом смысле можно поставить рядом с ним — это Тонино Гуэрра. Так или иначе, у Серджо завидная творческая судьба, коль скоро такая картина, как «Новый мир», посвящена его памяти.

Особую любовь зрителей снискал фильм Сколы «Бал» (1983), действие которого проходит на танцевальной площадке, существующей будто бы вне времени. В эпизодах бесконечного пластического действа режиссёр представляет полвека истории Франции — с 1936-го по 1983 год. Лента стала, пожалуй, самой успешной работой Этторе, но вот в чём парадокс: по большому счёту всё, что восхищает в ней, не имеет никакого отношения к кино, а находится в сфере сценического искусства. Собственно, в основу картины лёг парижский спектакль театра Жана-Клода Пеншена.

Этот разговор можно было бы длить сколько угодно, и здесь мы прерываем его не столько по какой-то определённой причине, сколько волевым усилием, упомянув ряд режиссёров и фильмов, которые будут иметь значение в дальнейшей истории. В любом случае, некое введение в итальянскую кинокультуру в настоящей книге было необходимо, ведь её частью станет и «Ностальгия».

1970 — 1 августа 1974 (20 сентября — 2 октября 1972 и 25 апреля — 1 мая 1974).

Франция (Париж, Канны), Швейцария (Локарно, Берн), Бельгия (Брюгге, Брюссель), Люксембург, Франция (Париж), Помпеи, Сорренто, Неаполь, Везувий, Рим, Германия (Потсдам, Дрезден, Берлин), Капри, Рим, Неаполь.

Несостоявшиеся международные проекты. «Любимые» Герасимов, Эйзенштейн и Бондарчук. Прокат «Андрея Рублёва». Кино как базовое искусство. Художественное образование Тарковского.

Вернёмся, наконец, к Тарковскому, чтобы более уже не отвлекаться от него надолго. Из 1962 года, в котором мы встречались с режиссёром в прошлый раз, перенесёмся на восемь лет вперёд, в 1970-й. За это время он снял «Андрея Рублёва», позади существенная часть работы над «Солярисом», хоть на экраны картина выйдет только в 1972-м. Режиссёр развёлся с первой женой, Ирмой Рауш, и женился на Ларисе Кизиловой, взявшей фамилию мужа. Удивительно, но в своих воспоминаниях[58] Александр Гордон утверждает, будто с самого начала не верил в долгосрочность союза своего друга с Ирмой и удивлялся, что он просуществовал семь лет.

Уже побывав в Венеции, Тарковский добавляет «итальянскую ноту» в картину «Андрей Рублёв». В заключительной новелле, когда Бориска предъявляет готовый колокол князю, тот приезжает в сопровождении свиты, а также, внезапно, двух заграничных гостей. Диалог последних при этом не переводится даже субтитрами, а жаль, поскольку он чрезвычайно примечателен. Князь, с нескрываемой гордостью, указывая на юного литейщика, сообщает[59] итальянцам: «Вот какие у меня всем заправляют!» В данной реплике слышится советская гордость, слова из «Песни о родине»: «Молодым — везде у нас дорога».

Для западного сознания, чтущего опыт и традиции, это не совсем понятно. «Он говорит о мастерах», — так, без подробностей, толмач транслирует сказанное итальянскому вельможе. Но дальше диалог становится искромётным. «А тебе он не кажется странным?» — спрашивает приезжий сановник. «Здесь все такие, посмотрите вокруг», — отвечает уже не толмач, а другой итальянец. Но главные слова они произносят, когда чрезвычайно взволнованный Бориска ожидает первого удара языка по своему колоколу:

— Интересно, что выйдет из этого бардака, как ты думаешь? — интересуется вельможа. — По-моему, ничего не получится.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но вы опережаете события, — замечает его спутник.

— Что ты говоришь?! Посмотри вокруг на эти шаткие леса, на этих людей! Этот колокол никогда не будет звонить.

— Ваше превосходительство, давайте поспорим. Мне кажется, что вы недооцениваете безвыходность ситуации, в которой находились люди, отлившие колокол.

— Я бы не стал называть эту вещь колоколом, — говорит вельможа, хотя сам делал это только что.

— Но ведь они прекрасно понимали, что если эта штука не зазвучит, то князь попросту отрубит им головы.

— Судя по его виду, он волнуется, как думаешь?

— Ваше превосходительство, вы же слышали, что князь отрубил голову даже собственному брату. Кажется, они были близнецами… Смотрите, какая прекрасная девушка! О, мой бог!

Весь диалог обретает дополнительный смысл в свете дальнейшей судьбы режиссёра, потому мы советуем читателю не забывать о нём, снятом в 1966 году.

Рождение этой новеллы — пример удивительной художественной метаморфозы. Вероятно её основой следует считать общеизвестную историю создания Царь-колокола. Его изготавливала семья мастеров — Иван Моторин с сыном Михаилом. Работы растянулись на три года, за это время отец умер, и окончательное литьё сыну пришлось производить в одиночку. Вопроса о секрете сплава в реальности не стояло. Разумеется, Михаил знал всю технологию. Кстати, работавший над украшениями колокола скульптор Фёдор Медведев получил художественное образование именно в Италии.

Царь-колокол — пример монументального зодчества, высокого мастерства, но и двойного фиаско. Дабы избежать необходимости транспортировки, работы велись непосредственно на Ивановской площади, где исполин находится поныне. Первая попытка изготовить его чуть не обернулась пожаром в Кремле, когда от перегрева произошла утечка металла из литейной ямы. Вторая прошла успешнее, но в 1737 году разразился известный Троицкий пожар в центре Москвы, мостки под колоколом сгорели, он упал и раскололся. В этом смысле сюжет Тарковского будто «исправляет» историю, но куда интереснее наблюдать, как действительность преобразуется, чтобы претендовать на звание основы его художественного мира. Аналогично, с некоторой долей вероятности можно утверждать, что определённую роль в задумке конфликта Великого и Малого князей сыграл другой реальный случай — заговор и убийство Андрея Боголюбского. Впрочем, русские летописи знают слишком много подобных сюжетов.

Так или иначе, в 1970 году Тарковский — уже режиссёр с мировым именем, мастер, начинающий задыхаться от тесноты в стране, в которой он выше всего ценил бескрайние просторы. Переменилось и само государство, забывшее про оттепель, но узнавшее глубокий застой. По-прежнему всё осталось только на Апеннинском полуострове. Что ему эти полтора десятилетия?!

В следующий раз Италия косвенно возникла в жизни Тарковского 18 сентября 1970 года в лице Роберто Куомы[60], члена административной группы одного из крупнейших совместных советско-итальянских проектов — картины Сергея Бондарчука «Ватерлоо» (1970).

Легендарный продюсер Дино Де Лаурентис предложил Бондарчуку эту работу и даже подписал с ним договор ещё до того, как предыдущая лента Сергея — «Война и мир» (1967) — удостоилась «Оскара». Потом Де Лаурентис неоднократно будет использовать этот факт, как доказательство собственной прозорливости, особо подчёркивая, что после награды Американской киноакадемии контракт пришлось бы заключать на существенно менее выгодных условиях. Впрочем, гонорар Бондарчука и без того был огромным. Заметим, что до выхода советской экранизации роман Толстого собирался ставить[61] Орсон Уэллс. Он же планировал сыграть Пьера Безухова, и во всём мировом кино трудно найти более подходящего исполнителя этой роли. Однако международный успех русского фильма заставил Уэллса отказаться от этого проекта.

«Оскаровская» история Италии — это история триумфа. Ясно, что главная задача Де Лаурентиса состояла в продолжении славной традиции. Возможно, приглашая режиссёра, снимавшего масштабные полотна, продюсер рассчитывал на перерождение пеплумов в новом обличии. Стоит отметить, что итальянские студии были открыты и даже тяготели к международным коллаборациям. Многократно пытались они привлечь, например, Ингмара Бергмана. Надо полагать, что Де Лаурентис видел в Бондарчуке уникальный шанс вновь занять мировой кинематографический Олимп, поскольку в США, некогда доминировавших в сфере масштабных эпических фильмов, давно настал кризис жанра, обусловленный, в частности, их чрезвычайной дороговизной. Да, с одной стороны в Голливуде водились большие деньги, но и стоимости каждого этапа производства значительно превосходили европейские. Картина «Земля фараонов» (1955) Говарда Хокса в очередной раз напомнила о претензиях, утвердив позиции Америки в подобном виде кино, но снятая менее чем через десять лет лента Энтони Манна «Падение Римской империи» (1964), по сути, положила конец жанру, став последним голливудским суперпеплумом.

В этой затее ставки для СССР и Италии были чрезвычайно высоки. Собрали титанический актёрский состав, включавший Орсона Уэллса в роли Людовика XVIII, а также Рода Стайгера и Кристофера Пламмера для создания образов Наполеона и Веллингтона, соответственно. Важно было использовать американских звёзд для этой, в том числе и идеологической победы. Советским артистам достались лишь периферийные роли. На бюджет тоже не поскупились, и умение Бондарчука снимать размашисто, крупными мазками, проявилось во всей красе.

Провал оказался не менее масштабным. В американском прокате фильм не вернул и десятой доли затрат. Парадоксально, но триумф «Войны и мира» сработал не за, а против новой картины. Фестивали недоумённо разводили руками. Британская академия отметила ленту двумя призами BAFTA, но — за костюмы и работу художника-постановщика. Де Лаурентис планировал потратить миллионы совсем иначе… На выручку пришли «свои», итальянские киносмотры — выдали премию «Давид ди Донателло» за лучший фильм, правда поделив её с «Конформистом» Бертолуччи и «Садом Финци-Контини» (1970) де Сики — работами принципиально иного стиля и художественного уровня. Настоящее Ватерлоо. Даже итальянские журналисты смогли номинировать ленту на свою профессиональную премию исключительно за работу оператора. Однако главной катастрофой стало то, что, увидев реакцию публики на новое полотно Бондарчука, продюсеры заставили Стэнли Кубрика отказаться от создания фильма «Наполеон», который с тех пор почитается критиками[62] одним из важнейших неснятых произведений в истории кино.

Для советского классика эта картина тоже оказалась одной из самых тяжёлых. Чего стоит хотя бы тот факт, что в процессе съёмок он пережил второй инфаркт — первый случился в ходе работы над «Войной и миром». Однако несмотря на «Ватерлоо», итальянцы продолжали поиски талантов за рубежом, и Куомо предложил Тарковскому поехать в Италию для совместной работы. В 1970 году вряд ли Андрею было важно, что его звали именно на Апеннинский полуостров. Куда важнее, что звали работать! Причём, на приличном расстоянии от советских киноинстанций! На тот момент казалось, будто удалённость имеет значение.

Он обращал внимание на то, что большинство крупнейших западных режиссёров снимало по фильму в год. Или уж хотя бы по два фильма в три года. Разумеется, имелось множество исключений, но и подтверждающих примеров было предостаточно. О такой жизни Тарковский мог только мечтать. И мечтал. Когда Бондарчук в том же 1970 году затеял собственное творческое объединение, то, приглашая в него Андрея, он уверял, будто теперь они начнут снимать ежегодно по две картины. Это было самое соблазнительное из обещаний. Тяга к превосходству над Западом — неизбывная черта советского менталитета.

Из упомянутого сверхамбициозного плана, конечно, ничего не получилось, и даже власть Сергея здесь не могла помочь. В творческой биографии Бондарчука не было прецедентов подобной производительности. Да и по одному фильму в год ему удалось выпустить лишь однажды — в 1982-м и 1983-м увидели свет две части дилогии «Красные колокола», но это всё-таки особый случай.

Отметим, что отношения двух режиссёров на тот момент оставались вполне тёплыми. Хорошо известна история о том, как с одного из первых показов «Соляриса» в залах «Мосфильма» Бондарчук вышел в слезах и принялся горячо поздравлять коллегу.

Идей, задумок и планов, алчущих воплощения, у Тарковского было с лихвой, лишь бы дали возможность работать, но, как он блестяще сформулировал в дневниковой записи от 11 августа 1971 года: «Удел советского режиссёра — снимать слишком долго». Слово «слишком» придаёт этой фразе отпечаток гениальности. Однако, обращает на себя внимание и эпитет «советский». Это важный момент: Андрей вовсе не отмежёвывался от своей «советскости», он воспринимал себя именно таковым. Да и возможен ли был аскетичный путь вольнодумца-затворника для кинематографиста в СССР? Речь в данном случае не столько о Тарковском, сколько о профессии вообще. Писатель-диссидент мог складывать листы неопубликованного текста в стол, не прекращая творческого процесса, оставаясь литератором. Запрещённый художник мог хранить свои полотна под спудом, а то и участвовать в подпольных выставках, продолжая быть живописцем, создавая новые произведения. С музыкантами — аналогично. Однако режиссёр без санкции начальства тогда просто не существовал. Чисто технически невозможно было снять ни одной сцены без огромной производственной базы и массы людей. Камера, плёнка, свет, реактивы, монтажное оборудование… Всё это было недоступно на уровне самодеятельного творчества. 12 июля 1970 года Тарковский ответил в дневнике на извечный вопрос: «Почему свободу дает только выпивка? Очевидно, потому, что нет её, этой пресловутой свободы».

Важно, что творческому кодексу Андрея упомянутая «советскость» вовсе не противоречила. Напротив. Как-то в разговоре с директором «Мосфильма» Николаем Сизовым, отношение с которым были скорее дружескими, он заявил[63] прямо: «Смысл моей деятельности в поддержании уровня советского кино». Не говоря уж о том, что в 1965 году у него была идея снимать картину о Сталине. Тут нельзя не вспомнить эпизод[64] из школьных времён: после диктанта учитель, вместо того, чтобы отпустить класс Тарковского на перемену, заставил всех решать задачи по математике. Дети, почувствовавшие, что с ними поступают несправедливо, хором запели «Интернационал». Идеология была неотторжима и, являясь компонентом воспитания, проникала в характер.

Определённо, внутри советского общества режиссёр принадлежал и причислял себя к интеллигенции. Александр Гордон вспоминает[65] важные слова друга в связи с этим: «У народа есть вина перед самим собой? Народ её чувствует? Не чувствует! Почему у меня должно быть какое-то чувство вины перед народом? А уж если вина существует, то она всеобщая. Может быть, и нужно чувствовать вину, вина чувство хорошее, но тогда на всех одна. А то получается, что „партия и народ едины“ и всегда правы, а интеллигенция всегда кается. А мне не в чем каяться, я сам народ, Саша. Это же нелогично, не буду же я сам себя выталкивать из народа, а они хотят, чтобы так было».

При этом, сопоставляя жизнь и работу кинематографистов на Западе и в СССР, Андрей будто закрывал глаза на фундаментальные различия художественных школ, обсуждению которых вполне можно посвятить отдельную книгу. С другой стороны, их нетрудно проиллюстрировать двумя высказываниями заметных идеологов кино. Так, легендарный Сесил Блаунт Де Милль писал и повторял молодым коллегам, что «людям нужны секс, кровь и Библия». Для многих эта фраза стала фундаментом профессии. В то же время учитель Тарковского Михаил Ромм во ВГИКе объяснял студентам, что «страх и голод правят миром», и лучшие советские режиссёры клали в основу своих картин подобный принцип. Впрочем, здесь важно подчеркнуть, что обе формулы допускают чрезвычайно широкий спектр трактовок и, при определённой степени абстракции, начинают сообщаться друг с другом.

Роберто Куоме Андрей предложил тогда свою давнюю идею — экранизацию книги Томаса Манна «Иосиф и его братья». Это была задумка из числа тех, которые в СССР невозможно было воплотить ни при каких обстоятельствах. Трудно себе представить историю жизни библейского героя в стране побеждающего социализма. С этим Куомо отправился обратно в Рим. Нужно сказать, что реакция не заставила себя долго ждать — согласились сразу. Уже 8 октября в дневнике появилась запись об очередном (не первом!) звонке для обсуждения подробностей. Итальянская компартия была готова лоббировать сотрудничество с советским режиссёром, и религиозный сюжет совершенно не смущал. Или большей проблемой казалось то, что на Манна нацелился Лукино Висконти.

Висконти экранизировал ряд ключевых произведений западноевропейской литературы XX века и, как отмечалось выше, немецкому писателю уделял особое внимание. Звонившие Тарковскому итальянские продюсеры, вероятно, не знали подробностей, но в 1970 году маэстро уже заканчивал работу над картиной «Смерть в Венеции» (1971) по одноимённой повести. В планы классика входила также постановка по роману «Волшебная гора», которая должна была венчать «немецкую тетралогию» о гибели и саморазрушении Старого Света. Однако в результате вышли лишь три фильма: «Гибель богов», «Смерть в Венеции» и «Людвиг» (1972). Как видно, все ленты задуманной тетралогии, кроме «Людвига», имеют отношение к Манну, а роман «Иосиф и его братья» так или иначе нашёл отражение в двух работах Висконти, потому вряд ли режиссёр стал бы экранизировать его отдельно.

Как ни жаль, но озвученное намерение Тарковского осталось лишь планом. Звонки от итальянцев поступали всё реже. Отношение самого Андрея тоже колебалось. 1 января 1971 года он уже писал: «Как ставить Манна? Это невозможно, очевидно». Нельзя сказать, что он разубеждался, но начинал сомневаться. Многие замыслы страдают, когда вынашиваются слишком долго, хотя с некоторыми идеями режиссёру предстояло прожить десятилетия, прежде чем они воплотятся в жизнь.

Нужно сказать, что сотрудничество с Де Лаурентисом, которого в конечном счёте и представлял Куомо, было одной из наиболее перспективных, хоть и не использованных возможностей, возникавших в жизни Тарковского. Страстный католик, Дино видел одну из своих первейших задач в пропаганде духовного посредством кино и нередко отказывался от проектов, которые могли быть осуждены церковью. Давней, заветной мечтой Де Лаурентиса была экранизации Библии. Он хотел, чтобы её поставила троица крупнейших режиссёров современности — Федерико Феллини, Робер Брессон и Орсон Уэллс. Проект не состоялся, но речь сейчас не о том. Так или иначе, кинематограф Тарковского кажется очень подходящим и близким легендарному продюсеру. Сам же Дино мог дать Андрею возможности, пожалуй, куда большие, чем те люди, с которыми режиссёр будет делать «Ностальгию».

Похожая история сложилась и с приглашением Андрея в Польшу. Летом 1971 года на Московский международный кинофестиваль, проходивший с 20 июля по 3 августа, приезжала актриса Беата Тышкевич, бывшая жена Анджея Вайды, именуемая в то время не иначе, как «первая леди польского кино». Впрочем, она была звездой мирового масштаба, сотрудничавшей со множеством режиссёров от Андрея Кончаловского до Клода Лелюша. В записи от 10 августа Тарковский писал, что Тышкевич «советовала ехать снимать фильм в Польшу. А отпустят меня?» Сомнения были небезосновательными, но актриса всё-таки взяла с собой сценарий, написанный Андреем вместе с Фридрихом Горенштейном по повести Александра Беляева «Ариэль», пообещав передать его в Министерство культуры Польши.

В 1971 году режиссёр так и называл эту работу — «Ариэль». Впоследствии у неё будут промежуточные варианты именования: «Высокий ветер», «Белый ветер», «Отречение» и, наконец, «Светлый ветер», который станет окончательным. Представить себе в СССР экранизацию повести одного из основоположников советской научной фантастики куда легче, чем в случае книги Томаса Манна. Однако и этот фильм Тарковский не снимет, хотя они с Горенштейном работали над сценарием без устали. В ноябре была готова вторая, существенно улучшенная версия. Потом — третья. От поляков же не приходило никаких новостей.

В июле 1973 года телеканал из ФРГ предложит Андрею постановку по Манну. Удивительное совпадение и чрезвычайно благоприятный момент — через два года будет столетний юбилей автора. На этот раз режиссёр решит взяться за роман «Доктор Фаустус». Занятно, как они с Висконти «поделили» корпус основных текстов немецкого писателя. Впрочем, про «Волшебную гору» Тарковский тоже размышлял.

В мае 1974-го из Великобритании приходит предложение экранизировать «Бесов» Достоевского[66]. Сценарий предложат готовый, даже с раскадровками. На этот раз Андрей откажется сам — подобная работа не представляет интереса, да и как ставить столь фундаментальное русское произведение с английскими актёрами? Здесь следует сказать, что даже на уровне первичных переговоров по поводу каждого из международных проектов, режиссёр всякий раз пытался подключить коллег-соотечественников. Так, в гипотетической постановке «Иосифа и его братьев» он сразу обсуждал с итальянцами участие оператора Вадима Юсова и художника Шавката Абдусаламова. С первым они будут работать на всех картинах до «Соляриса» включительно, тогда как с последним — только на «Сталкере». Тем не менее уже в 1970 году Тарковский не сомневался, что Абдусаламов обладает необходимым чувством «библейской фактуры», которое было необходимо как для истории об Иосифе Прекрасном, так для фильма о Зоне.

Тогда же[67] поступит ещё одно предложение от итальянцев — экранизация «Сказок по телефону» Джанни Родари. Эти продюсеры будут согласны и на «Идиота» Достоевского — давнюю мечту режиссёра. Глава «Мосфильма» Николай Сизов сам неоднократно подталкивал Тарковского к работе над «Идиотом» и даже предлагал[68] снять фильм в рамках совместного проекта с Францией. Из всех планов, которые Андрей приносил на художественные советы студии, постановка по «школьной классике» выглядела наименее проблемной.

Режиссёр был практически одержим Достоевским — это восходит к его юности, когда одним из самых мощных литературных впечатлений для азартного молодого человека стал роман «Игрок». Пожалуй, ни один литератор не интересовал его до такой степени. Впоследствии Тарковский признавался[69], что вообще «чувствует себя рядом с художниками XIX века», будто они его товарищи. Однако единственной «экранизацией» произведения любимого писателя в его жизни можно назвать лишь несколько секунд из «Зеркала» — сцену, в которой на столе тает след от горячей чашки, воспроизводящую эпизод из «Братьев Карамазовых».

Поступающие предложения — а, заметим, что инициатива всякий раз исходила не от Андрея — не заканчивались ничем. Снимать за границей не получалось, а работать внутри страны доводилось слишком редко и тяжело. Каждая картина превращалась в войну. Её нужно было «пробивать» в инстанциях, проходить через унижения, потом согласовывать, отказываться от внесения изменений, юлить… Всё это отнимало уж точно не меньше, а может и больше сил, чем производственный процесс. Вдобавок, после всего фильм могли не выпустить в широкий прокат, дать «низкую категорию» или положить на полку, как это произошло с «Андреем Рублёвым». Могли ограничить участие в международных фестивалях, заявив, будто лента не отражает актуальное состояние советского кино. Естественно, не отражает…

Особое значение имеет и то, что режиссёры не были в студиях на постоянных окладах. Тарковский получал деньги лишь в производственные периоды. «Интересно, заработаю я когда-нибудь столько, чтобы расплатиться с долгами и купить самое необходимое — диван, кое-какую мебель, пишущую машинку, книги, которые я хочу иметь у себя на полке?» — сетовал он 14 сентября 1970 года. Или 24 апреля 1971-го: «Как хочется снимать! Что это за страна, которая на мне даже заработать не хочет!?» А вот ещё более пронзительная формулировка из письма[70] другу и главному редактору сценарно-редакционной коллегии Госкино Украинской ССР Юрию Зарубе от 26 января 1971 года: «Скорее бы снимать. Засиделся. Ведь это поразительно: самое динамичное искусство высиживается годами. Я превращаюсь в клушу какую-то. Пока настроение какое-то скверное. Я надеюсь, что всё это временно».

А заработать можно было ещё как, причём не только деньги! Каждая лента, если её всё-таки решались отправить за рубеж, собирала солидный урожай фестивальных наград, тогда как внутри страны картины были почти отлучены от экрана. И даже это ещё не предел: в 1971 году после того, как Синдикат французской кинокритики решил наградить «Андрея Рублёва», как лучший иностранный фильм, советский посол во Франции Валериан Зорин направил в Москву телеграмму в адрес председателя Госкино[71] Алексея Романова, в которой рекомендовал убедить режиссёра отказаться от награды[72]. Дипломат мотивировал это тем, что, дескать, руководство Синдиката негативно отзывалось о политике СССР. По счастью, тогда разум взял верх, отказа удалось избежать, да и сам Зорин вскоре оставил пост.

Не стоит удивляться тому, что упомянутая награда последовала через пять лет после выхода картины и через два года после того, как она была отмечена в Каннах — критики рассматривали кинопроцесс в динамике, и их премия не требовала новизны фильма. В СССР же увидеть «Андрея Рублёва» в то время было вообще нельзя.

Подобная обстановка нередко повергала Тарковского в отчаяние. Перенесёмся в начало 1972 года. За прошедшее время Андрей снял «Солярис». Перипетии и трудности работы над этой лентой останутся за бортом настоящей книги, однако приведённые выше слова про «удел советского режиссёра» её главный герой произнёс именно по поводу упомянутого фильма. Сдача картины художественному совету Госкино была мучительной. Списки замечаний и требования изменений поражают[73] в первую очередь тем, насколько далеки они от ткани произведения, насколько не совместимы с искусством, как таковым. При разборе своих работ со студентами, или, например, в книге «Запечатлённое время», Тарковский акцентирует внимание на том, что именно ключевые, самые удачные эпизоды, как правило, вызывали наибольшие нарекания.

Наконец, 21 января 1972 года Андрей оказался на приёме у заведующего сектором кино, заместителя заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Филиппа Ермаша. По итогам он записал в дневнике: «Ни слова не говорил о „Солярисе“ и поправках. Спросил у него, подпольный ли я режиссёр, и когда кончится травля, и буду ли я дальше снимать два фильма за один год — тьфу! Даже рука не поднялась написать правду: два фильма за десять лет!!! Ермаш ответил, что я вполне советский человек и что я мало работаю — безобразие. Я сказал, что в таком случае защищайте меня и обеспечьте работой, иначе я сам буду себя защищать».

Эта ситуация во многом поясняет возникновение исконной русской пословицы: «Нет худа без добра». В отсутствие подобной максимы просто невозможно осмыслить происходящее. Нехватка денег из-за безработицы подталкивала Тарковского ко множеству публичных выступлений, лекций, встреч со зрителями — в те годы это неплохо оплачивалось. Нужда заставила думать и о книжных проектах. В общем, ситуация привела к росту количества некинематографических материалов, проясняющих творческий метод, мировоззрение и философию режиссёра. В конечном итоге, именно поэтому мы знаем мнение Андрея по такому множеству вопросов.

Тарковский внёс в «Солярис» далеко не все коррективы, требуемые худсоветом. На самом деле, это было попросту невозможно, поскольку одно из замечаний состояло, например, в том, чтобы, «изменить финал». Другое — «разрешить конфликт…» В результате длительных мытарств картина была принята. Более того, её отправили на Каннский кинофестиваль вместе с делегацией из съёмочной группы.

В Канны режиссёр летел через Париж, куда отбыл 10 июня. Столица Франции, в которой Андрей провёл три дня, понравилась ему чрезвычайно. Фестиваль же проходил с 4-го по 19-е, но Тарковский приехал лишь за день до премьеры, назначенной на 13 июня.

Вместе с ним картину представляли исполнители главных ролей — Донатас Банионис и Наталья Бондарчук. Своими впечатлениями от этого мероприятия Банионис делится в книге мемуаров[74]: «На показе фильма „Солярис“ зал был полон. Мы сидели на балконе. Нам было важно знать, как воспримут наш фильм зрители, поймут ли они его. В зале слышалось хихиканье, зрители уходили. Они многого не понимали, и им, видимо, становилось скучно. Реакция зрителей оказалась негативной. Верилось и не верилось. Ведь в то время свои психологические картины снимали Бергман, Феллини… Но чтобы фильм оказался настолько неприемлем для публики! Хотя тогда, наверное, это не удивило. Я лишь сказал, что мы создавали фильм не для массового зрителя. На следующий день нам показали рецензии. Помню, в одной из них говорилось, что Тарковский — прекрасный моралист, но плохой режиссёр. „Солярис“ сравнивался с „Космической Одиссеей — 2001“ [1968] Кубрика. Вот у Кубрика, говорилось в рецензии, есть действие (action), а у Тарковского — ничего».

Примечательный комментарий. Не стоит считать, будто высокая оценка работ Андрея на Западе носила тотальный характер. Стиль режиссёра, который станет одним из признанных образцов киноискусства, апогеем артхауса, оставался ещё непривычным для публики и многих критиков. Зачастую его ошибочно воспринимали, как архаичный, несвоевременный, неумелый, набивший оскомину. Полностью цитата из рецензии, на которую ссылается Банионис, выглядит так: «„Солярис“ — это монумент скуки. Научно-фантастический фильм, пронизанный безмерно-тягостным многословием. Крупный моралист и гуманист Тарковский в этой работе показал себя слабым режиссёром»[75]. Удивительным образом подобная реакция соответствует замыслу автора. По воспоминаниям художника Михаила Ромадина, перед началом работы над лентой они с Андреем, ценой изрядных усилий, смогли посмотреть картину Кубрика и решили делать свой фильм «прямо противоположным». Отчасти это вылилось в то, что, в отличие от «Космической одиссеи 2001 года», равно как и от романа Лема, взгляд режиссёра направлен не в будущее, как это принято по законам жанра фантастики, и не в прошлое, как могло бы показаться зрителям, но в вечность. Не с большой буквы, не «Вечность» как атрибут Бога, без лишнего пафоса. Однако проблемы героев носят инвариантный характер, и это ощущение усиливается незатейливым визуальным решением: передовая высокотехнологическая космическая станция наполнена старыми книгами, предметами антиквариата, резной мебелью — всем тем, в чём чувствуется время.

Ещё до отъезда Тарковский выражал в дневнике сомнения в том, что получит награду. На поверку же картина была удостоена Гран-при фестиваля[76], а также приза FIPRESCI[77]. Нужно сказать, что в этом году в Каннах при совершенно выдающейся внеконкурсной программе конкурсная оказалась довольно слабой. «Золотую пальмовую ветвь» поделили упоминавшийся выше фильм Рози «Дело Маттеи», а также остросоциальная лента «Рабочий класс идёт в рай» (1972) другого итальянца Элио Петри. Вероятно, именно поэтому об этих наградах Андрей не написал в дневнике ни слова. Он был разочарован «вторым» призом. Это также подтверждает Банионис в воспоминаниях. Но в конечном итоге, как уже отмечалось, международные призы становились важными аргументами в дискуссиях с советским руководством. Впрочем, эти споры происходили в кабинетах, а не на страницах «Мартиролога». И безусловно, фестиваль в Каннах сделал своё дело, лёг джокером на стол переговоров, в результате чего 1972 год складывался для Тарковского относительно благоприятно.

В августе режиссёр отправился в Швейцарию на кинофестиваль в Локарно, один из самых уважаемых в Европе. На этот раз он присутствовал от начала до конца, с 3-го по 13 августа, поскольку являлся председателем жюри. Помимо всего прочего, в качестве фильма открытия с большим успехом был показан «Андрей Рублёв».

Текущий сезон для киносмотра в Локарно был переломным, новаторским. Это связано отчасти с тем, что поменялся его руководитель. Главой форума стал Мориц де Хадельн. В результате, фестиваль впервые проводили на центральной площади города — в наши дни эта традиция считается его «изюминкой». Именно в 1972-м к традиционным призам — «Золотому» и «Серебряному леопардам» — прибавился «Бронзовый». Соответствующие изменения внесли в регламент, но жюри во главе с Тарковским не нашло, кому вручить новую награду, ограничившись двумя привычными.

Незадолго до фестиваля де Хадельн приезжал в Москву по приглашению Госкино, где, по воспоминаниям гостя, начальник управления внешних отношений комитета Александр Славнов пытался всучить ему самые разные отечественные фильмы. Ничто не впечатляло искушённого в кино Морица, и тогда он сам попросил дать ему «Андрея Рублёва». Каннская премьера состоялась уже давно, но картина полностью исчезла из международного проката, а слухи о ней здорово питали интерес. Славнов напрягся, сказав, что это надо обдумать. Своё согласие и обещание выслать копию Госкино направило де Хадельну факсом уже по окончании его визита.

Ситуация, как всегда, была нервная. До последнего никто не мог сказать с уверенностью, выпустят Тарковского или нет. В итоге командировку разрешили, причём вместе с женой. Плёнку организаторам никто не прислал, режиссёр вёз её в собственном багаже. В аэропорту Локарно Мориц и Андрей встретились впервые.

В рамках фестиваля прошла конференция «Кино и революция», председателем которой выступал итальянский сценарист, один из идеологов неореализма Чезаре Дзаваттини. На ней выступали историки, писатели, режиссёры, в том числе и Тарковский, чья речь была впоследствии опубликована[78].

Слова, произнесённые тогда Андреем, привлекли огромное внимание и сильно выделялись на фоне выступлений других ораторов: «Я хотел бы сказать кое-что о сути нашего искусства. Меня не интересуют производственные проблемы. Меня не волнуют вопросы привлечения зрителей. Кинематография существует уже почти шестьдесят лет, но лишь в редких аспектах ей удалось достигнуть уровня традиционных искусств. Это беспокоит меня больше всего на свете». В общем-то, режиссёр озвучил достаточно обычные для себя мысли, однако эта их публикация стала едва ли не первой. Здесь же он декларирует и поэтическую природу кинематографа: «К сожалению, мы уже привыкли видеть в кинопроизводстве то, что более не претендует на звание искусства. Искусство — это поиск поэтического, морального и духовного идеала. Это прежде всего „поэтическая красота“, это материализация усилий духа художника, который пытается поднять себя на более высокий уровень по сравнению со своими современниками».

Лаконичные впечатления от поездки Тарковский внёс в дневник только 23 августа, хотя в Москву вернулся ещё 19-го: «Швейцария невероятно чистая, ухоженная страна, в которой хорошо тем, кто очень устал от суеты. Очень похожа на сумасшедший дом — тишина, вежливые сёстры, улыбки». Помимо Локарно, режиссёр с супругой побывали, как минимум, в Берне.

Тем временем в Москве произошла серьёзная кадровая перемена. 21 июля пост председателя Госкино вместо Романова заняла одиозная фигура, уже упоминавшийся Филипп Ермаш: «До сих пор [на посту в совете министров] он относился ко мне хорошо», — отметил Тарковский, и это важно запомнить.

Далее между делом Андрей упомянул, что «20-го [сентября] должен ехать в Италию». Его смущал состав делегации: «Страна хорошая, но компания — отвратительная: [Сергей] Герасимов, [Юрий] Озеров, [Даниил] Храбровицкий… Есть смысл ехать, решив ни о чём с ними не разговаривать. Просто улыбаться и говорить о пустяках».

Первое имя на страницах «Мартиролога» станет нарицательным: «Я всё-таки Тарковский, а Тарковский один, в отличие от Герасимовых, которым несть числа», — напишет режиссёр 29 января 1973 года, хотя в начале шестидесятых он вполне по-доброму отзывался о мэтре. Дело тут вовсе не в прямом конфликте, который тоже имел место. Этот человек воплощал для Андрея образ всего худшего в отечественных фильмах. Да, с одной стороны, он сам заявлял, что делает «советское кино», но каким Тарковский его видел? Многие ли согласись бы назвать его произведения советскими, если вкладывать в этот эпитет больше смысла, чем «выпущенные на отечественной киностудии»?

Справедливость упомянутой оценки нетрудно поставить под сомнение. К чести Сергея надо заметить, что он относился к молодому коллеге значительно лучше. Бесспорно другое: два режиссёра представляли собой разные полюса кинематографа. Именно разные, а не противоположные, поскольку таких полюсов множество и порой они соотносятся друг с другом витиеватым образом. Тем более удивительно, что по воспоминаниям[79] Натальи Бондарчук, злые языки уверяли Андрея: дескать, Герасимов «ворует» из его фильмов. Очень странно. Во-первых, чтобы разубедиться, достаточно даже поверхностного сравнения работ двух мастеров. Во-вторых, художественный метод главного героя настоящей книги вряд ли допускает возможность вероломного заимствования. Поразительно другое: сам Тарковский, похоже, в это искренне верил.

Однако было и то, что загадочным образом объединяло полярных мастеров. Например, Анатолий Солоницын. Начиная с «Рублёва», Андрей предполагал участие Солоницына в каждой своей картине, в том числе и образ Горчакова в «Ностальгии» будет писаться под него. А уж сколько ролей предназначались Анатолию в неснятых фильмах режиссёра! Но также и Герасимов специально для Солоницына писал главную роль в ленте «Любить человека» (1972) и даже признавался[80], что если бы тот не смог сниматься, то картины бы не было. Проверить это уже невозможно, артист принял участие в этой работе к удовольствию множества зрителей. Что же касается взаимоотношений на площадке, то, несмотря на то, что мемуары Сергея и Анатолия наполнены взаимными дифирамбами, не всё было гладко.

Сам же Солоницын идентифицировал себя исключительно в качестве «артиста Тарковского», находя в этом едва ли не предназначение. Безусловно, он принимал и другие предложения — в конце концов, нужно было кормиться, ведь Андрей так мало работал — но всякий раз Анатолий переживал, как отреагирует его мастер. Не прогневается ли? Кстати сказать, это касалось и иных «любимых актёров». Маргарита Терехова, например, очень близко к сердцу приняла, когда Тарковский крайне резко высказался о её участии в фильме «Д’Артаньян и три мушкетёра» (1978). Что же касается Солоницына, то его переполняли особые опасения после съёмок в картине Николая Губенко «Из жизни отдыхающих» (1980). Так или иначе, в следующей ленте своего мастера Анатолий уже сниматься не будет.

В неприятии Тарковским Герасимова имел место и личный момент, связанный с «Рублёвым». Сергей тогда не помог, хотя младший коллега на него очень рассчитывал. Для того, чтобы надеяться на участие мэтра, вновь имелись не только профессионально-цеховые основания: много лет Андрей дружил с приёмным сыном Герасимова — писателем Артуром Макаровым. Тарковский высоко ставил его прозу, но впоследствии они тоже разошлись бесповоротно.

То, что Сергей не оказал помощь — неоспоримый факт. Впрочем, он никак и не навредил фильму, не нанёс такого урона, как, скажем, Григорий Александров «Зеркалу», заявивший, что «это не то направление, которое надо поддерживать». «Вина» Герасимова — лишь неучастие. Но, опять же, довольно быстро Тарковский убедил себя, будто именно Сергей — главный виновник того, что «Андрей Рублёв» лёг на полку. Дескать, он — один из наиболее влиятельных советских кинематографистов — интриговал и специально старался погубить эту работу, движимый завистью. Причина зависти казалась совершенно очевидной: вновь итальянские события! Картина «Люди и звери» тоже была в программе Венецианского кинофестиваля, и там мэтр с треском проиграл вчерашнему студенту!.. Дополним: вчерашнему студенту ВГИКа, который с 1986 года будет носить имя Герасимова.

На самом деле, с «Рублёвым» больше всех помог Козинцев, которого Тарковский называл своим «единственным и верным покровителем»[81]. Эпитет «единственный» выбран, быть может, сгоряча, после того, как учитель Андрея, Михаил Ромм, тоже не поддержал его работу, чего ученик не смог забыть никогда. Конечно, на самом деле режиссёру в борьбе за эту картину помогали очень многие. Особенно заметным было участие Евгения Суркова, а также искусствоведа и философа Георгия Куницына, который, помимо прочего, организовал встречу Тарковского с Леонидом Ильичёвым — крупным партийным деятелем, секретарём ЦК КПСС, председателем идеологической комиссии и заместителем министра иностранных дел. По сути, именно Ильичёв являлся «автором» хрущёвской антирелигиозной кампании, что, казалось бы, вряд ли позволяло рассчитывать на его одобрение духовного кинематографа Андрея. Однако, в отличие от большинства крупных советских управленцев, Леонид был человеком высокообразованным — философом, педагогом и действительным членом Академии наук, потому упомянутая встреча имела большое значение и множество последствий.

Сурков тоже был рад помочь всегда, и делал это неоднократно: лоббировал выход «Рублёва» где мог, передавал письмо режиссёра Брежневу, сам писал в ЦК, устраивал специальный показ фильма для комиссии, в которую, кстати сказать, входил и Ермаш. Последнему, заметим, картина тогда понравилась, но Госкино в то время ещё возглавлял его предшественник Романов. Сурков пытался организовать выпуск ленты так, чтобы избежать общего обсуждения, которое было бы весьма болезненным для Тарковского. Впрочем, обсуждение состоялось, и именно на нём Ромм не поддержал своего ученика.

Не лучше чем к Герасимову, Тарковский относился к покойному Эйзенштейну, всячески отвергая и порицая его «монтаж аттракционов». Здесь вновь имелась и личная причина: когда «Рублёва» не выпускали на экраны, заявляя, в частности, об излишнем натурализме, Андрей приводил начальству пример «Броненосца „Потёмкина“» (1925) с его легендарными сценами, показывающими червивое мясо или вытекающий глаз. Приходится признать, сам Тарковский был не чужд приписываемой им коллегам зависти. Почему Эйзенштейну можно, а ему нельзя? Примечательно, что директором курсового фильма Андрея и Александра Гордона «Сегодня увольнения не будет» являлся Александр Котошев — администратор многих работ Эйзенштейна, включая «Броненосец „Потёмкин“», «Стачку» (1924), «Октябрь» (1927) и другие.

Тарковский не всегда озвучивал этот вопрос — почему другим можно, а ему нет? — но стоял он для режиссёра постоянно и остро, особенно если дело касалось хороших знакомых. Когда Отар Иоселиани и Андрей Кончаловский начнут жить и работать за рубежом, у них с этим, казалось бы, возникнет гораздо меньше проблем. Тарковский станет сильно переживать и по этому поводу. Однако особенно вопрос «справедливости» беспокоил режиссёра в связи с Сергеем Бондарчуком.

Наталья Бондарчук в ходе упомянутой поездки на Апеннинский полуостров записала в дневнике[82]: «Дала интервью итальянскому телевидению, говорила об отце, Герасимове и Тарковском. „Их объединяет интерес к жизни человеческого духа“, — может быть, наивно пыталась я объединить трёх таких разных художников». Вряд ли это более наивно, чем их резко противопоставлять. В натянутых отношениях с Сергеем тоже периодически возникали личные мотивы: в своё время Бондарчук не возьмёт на свой актёрский курс во ВГИКе Ольгу Кизилову, падчерицу Тарковского. С другой стороны, ситуацию обостряли отношения Андрея с его дочерью.

Так или иначе, во второй раз главный герой настоящей книги отправился в Италию 20 сентября 1972 года, провёл там без малого две недели, но к дневнику вернулся лишь три месяца спустя, 23 декабря, дав до обидного краткий очерк своего масштабного путешествия. За это время он побывал не только на Апеннинском полуострове, но также в Бельгии, Люксембурге и Франции. В первой стране он посетил, как минимум, Брюгге и Брюссель, где, в частности, наведался в дом-музей Эразма Роттердамского (rue du Chapitre, 31), расположенный в Андерлехте — одной из девятнадцати коммун, образующих столичный регион. Тарковский чрезвычайно интересовался жизнью и творчеством «князя гуманистов», потому воспользовался случаем.

Заметим, что этот дом был «назначен» музеем голландского мыслителя. Здание принадлежало другу Эразма, который лишь останавливался здесь проездом в 1521 году. По одним источникам учёный провёл в нём около пяти месяцев, по другим — значительно меньше. Иными словами, он не жил здесь на постоянной основе, и при его скитальчестве подобных домов в Европе можно насчитать немало.

В Бельгии Тарковский, страстный любитель живописи и коллекционер редчайших импортных альбомов, не мог не сходить в художественные музеи. Он смотрел картины Ганса Мемлинга, Яна Ван Эйка и Питера Брейгеля Старшего, чья работа «Охотники на снегу» или «Зима»[83] занимает важное место в только что законченном «Солярисе». Кстати сказать, по воспоминаниям[84] Михаила Ромадина, не в смысле цитат, но в плане композиции в этой ленте за живописный ориентир Андрей принял полотна Витторе Карпаччо — его многочисленные набережные Венеции, которые режиссёр некоторое время назад наблюдал воочию, а также картину «Святой Себастьян» Антонелло да Мессины. Влияние последней в фильме заметить не удастся — фигура пронзённого стрелами святого в коридоре станции не появляется, но это был важный для Тарковского образ, визуализацию которого можно увидеть на рисунках Ромадина к «Солярису».

На композиционные решения Брейгеля Андрей будет опираться и в следующей ленте «Зеркало», на которую уже вполне могла повлиять упомянутая бельгийская прогулка. Заметим, что воочию полотно «Охотники на снегу» режиссёр так и не увидел, поскольку оно выставлено в Музее истории искусств в Вене. Какие именно экспозиции посетил Тарковский, трудно сказать, но, почти наверняка, не обошёл вниманием брюссельские Королевские музеи изящных искусств.

Во Франции Андрей вновь оказался в Париже, который, как и прежде, вызвал восхищение: «[Город] прекрасен. В нём чувствуешь себя свободно: ни ты никому не нужен, ни тебе никто». Удивительные слова, если принять во внимание будущую судьбу режиссёра и то, какую роль столица Франции сыграет в его жизни и смерти. Словно именно там-то он нужен и был, там и нашёл последний приют.

Однако вернёмся к Италии. Нужно сказать, что теперь страна Тарковскому «не понравилась… То ли из-за компании, то ли потому, что на этот раз она показалась сладкой, открыточной (мы были в Сорренто и Неаполе). Рим же меня потряс. Это поразительный город. Если на срезе других городов заметны годовые кольца, то в нём — лишь кольца десятилетий, а может быть, даже эпох».

Режиссёр написал всего несколько предложений, но за ними стоит множество событий. Огромная делегация кинематографистов из СССР прибыла на дни советского кино в Сорренто. Слова Андрея про плохую компанию немного удивляют: может сложиться впечатление, будто они летели вчетвером с Герасимовым, Озеровым и Храбровицким. Бондарчук, кстати, тоже был. Но ведь на самом деле в группу входили и близкий институтский товарищ Тарковского Василий Шукшин с супругой, и Иннокентий Смоктуновский, которого режиссёр ценил и неоднократно собирался привлечь к работе, хотя до дела дошло только в «Зеркале». Вновь его сопровождали Наталья Бондарчук и Донатас Банионис, они вместе представляли «Солярис». Были актрисы Лариса Голубкина, Вия Артмане, Маргарита Володина, Инна Макарова[85], Людмила Гурченко, которые хоть Андрея и мало интересовали, но вряд ли могли вызвать резкую идиосинкразию. Присутствовал Леонид Гайдай, к нему Тарковский относился скептически, Юрий Ильенко, к которому — скорее хорошо. Был Марлен Хуциев, с ним у Андрея сложились непростые отношения. С одной стороны, режиссёрскую практику он проходил на его картине «Два Фёдора» (1958), а потом ещё и снимался в «Заставе Ильича» (1964). Но позже Хуциев попал в художественные советы, рассматривавшие картины Тарковского, и они перестали общаться[86]. Поехал Сизов. Из тех, кого Андрей сильно недолюбливал, присутствовал ещё, пожалуй, Станислав Ростоцкий. Названные — это далеко не полный состав делегации. Компания была огромная и включала в том числе вполне «рукопожатных» для режиссёра людей. Но обо всём по порядку.

На этот раз группа прилетела не в Рим, а в Неаполь. Впрочем, осмотр самого города был запланирован не на первый день визита, потому о нём поговорим чуть позже. Вообще, культурная программа советских гостей была чрезвычайно насыщенной. Тем удивительнее, что Тарковский в дневнике не удостоил её никакого комментария.

22 сентября делегация отправилась в Помпеи. Имеется в виду, безусловно, не существующий поныне город Италии, а притаившийся внутри него один из крупнейших памятников древнего мира — останки поселения, история которого началась в IX веке до н. э. и закончилась из-за извержения Везувия 24 августа 79 года.

О судьбе Помпей до катастрофы достоверно неизвестно почти ничего, хотя бытует ряд весьма правдоподобных домыслов. Некогда здесь жили самые разные древнеитальянские племена, но на постоянной основе обустроились конкретно оски. Позже городом владели этруски, греки, самниты, римляне, и всегда Помпеи занимали высокое положение — место слыло богатым, было наполнено храмами, манило аристократию. Объясняется это, в первую очередь, его географическим положением на Аппиевой дороге, идущей из Рима на юг, ключевом торговом пути всего полуострова.

Как водится, чрезмерный достаток культивировал разврат и жестокость. Забегая вперёд, скажем, что эротические рисунки сейчас являются одной из самых известных достопримечательностей Помпей, делегации кинематографистов они были предъявлены. Об этом в своих воспоминаниях пишет, например, Банионис[87]: «Мы знали, что там можно посмотреть фрески с неприличными сценами. Наша советская группа была разделена на две части по половому признаку, то есть на мужскую и женскую. Первыми „запустили“ поглядеть на пикантные фрески, как и полагалось, женщин, а мы, мужчины, остались ждать. Вия Артмане, выйдя, спокойно произнесла: „Там нет ничего нового“. Когда туда попали и мы, режиссёр с Украины Юрий Ильенко, посмотрев фрески, сказал: „Ну что тут все говорят — фрески, фрески. Вот у нас в Москве на Казанском вокзале в мужском туалете — вот там уж фрески так фрески!“»

Что до жестокости, то помпейская арена стала одной из крупнейших площадок гладиаторских боёв. В «Анналах» Тацита описаны события 59 года, когда сражение «идущих на смерть» переросло в масштабную поножовщину на улицах. В результате случилось неслыханное — сенат не только наказал виновников, но и запретил кровавые зрелища сроком на десять лет. Впрочем, решение сената было отменено уже спустя три года.

Казалось бы, всё вернулось на круги своя, но тут произошло нечто странное, будто кто-то предупредил город: в том же 62 году сильнейшее землетрясение разрушило многие здания. Заметная часть населения оставила свои дома, но всё же Помпеи оправились и не изменили своему статусу «гнезда пороков», продолжая накликивать беду. Семнадцать лет спустя извержение Везувия смело его с лица земли.

Вся эта история чрезвычайно напоминает библейский сюжет о Содоме и Гоморре, особенно если припомнить, что последние входили в так называемое Содомское пятиградие — Содом, Гоморра, Адма, Севоим и Сигор. Название Помпеи происходит от оскского слова «пять» и тоже значит «пятиградие», поскольку город возник в результате слияния пяти населённых пунктов. С Содомом и Гоморрой погибли Адма и Севоим, тогда как с Помпеями — Геркуланум и Стабии. Разумеется, не совпадают ни эпоха, ни регион — библейские поселения, если и существовали в действительности, то исчезли на три тысячи лет раньше, а находились на берегах реки Иордан. Но если они не существовали, то связь становится куда интереснее!

Бытует, впрочем, и альтернативная гипотеза, связывающая этимологию названия Помпей с латинским словом «помпа» — «торжество» — которое, вероятно, и пошло отсюда после того, как по городу совершил победное шествие его основатель, легендарный Геракл, повергнувший трёхголового великана Гериона. Иными словами, праздник устроили по случаю выполнения десятого подвига. Содом, кстати, тоже не остался в долгу у языка, запечатлевшись в слове «содомия».

Об археологическом значении Помпей написаны тома, потому мы на этом останавливаться не будем. Отметим лишь, что уникальность этого места состоит в следующем: вулканический поток не только уничтожил строения, убив десятую часть жителей, но и законсервировал останки. В результате появилась уникальная возможность увидеть, как более двух тысяч лет назад выглядел крупный для своего времени город с ареной, двумя театрами, многочисленными храмами большинству греческих богов, форумом, зданием муниципалитета, богатыми и бедными районами, а также многим другим. Здесь не нужно домыслов, всё стоит на своих местах. Раскопки начались в 1748 году и сейчас Помпеи стали — только вдумайтесь — второй по посещаемости достопримечательностью Италии. Первая — это комплекс Римского форума, включающий Колизей. Удивительно, что Тарковский даже не упоминает впечатления от посещения этого места.

23 сентября в Сорренто стартовал фестиваль советского кино. Этот городок — один из наиболее известных курортов страны. Ещё до начала нашей эры, во времена Римской империи, тут было излюбленное место отдыха аристократии. Удивительно красивые виды, в которых вулкан Везувий является даже не доминантой, а лишь штрихом на горизонте, близость к Неаполю, к Помпеям, дивный климат, фантастическое расположение в бухте на утёсе — всё, казалось бы, совпало для того, чтобы возник идеальный город. Великолепие вилл, принадлежащих сильным древнего мира, украшенных фрагментами застывшей лавы и вулканического стекла, окружённых водопадами и садами, сейчас трудно вообразить. В этом помогут разве что руины некоторых их них, и в первую очередь — останки виллы ди Поллио Феличе, упомянутой во множестве летописей, а также воспетой Стацием.

Однако изначально Сорренто имел не гедонистическое, но стратегическое значение. Первыми здесь обустроились этруски. Древнейшие руины, расположенные на территории города, относятся в VI веку до н. э. и позволяют утверждать, что позже тут располагалась финикийская колония. Исторические документы (в частности — торговые ведомости) удостоверяют: вскоре поселение превратилось в крупный порт. Примечательно, что с самого начала периода морской торговли, тут было очень сильно греческое влияние и античные взгляды. Греки называли это место Сиреоном — городом сирен. Собственно, два центральных храма были посвящены Афине и сиренам, соответственно.

По сути, Соррентийский полуостров оказался форпостом Эллады на Апеннинах. После захвата римлянами Соррентум (древний вариант названия) ещё неоднократно переходил из рук в руки — здесь правили то готы, то византийцы, то сарацины, то лангобарды — это обычное дело для истории Италии. Удивительно другое: город никогда не разрушался до основания и не отстраивался заново, что, конечно, не отменяет постоянной плавной реновации.

Грубо говоря, его основные улицы не меняли своего местоположения вот уже двадцать шесть веков. Прогуливаясь в толпе туристов по корсо Италия, трудно поверить, что идёшь буквально по следам воинов Сулеймана I или герцога Ротари, что древний форум был там, где теперь городской собор. Но и сомневаться в этом не стоит — Сорренто стоит неподвижно, как утёс, омываемый временем.

В более скромном историческом масштабе, своё лицо с отелями, глядящими вдаль Неаполитанского залива, с крутой лестницей, ведущей из верхней части города к подножью скал, упирающихся в море, он сохраняет почти неизменным уже больше века (см. фото 4, 5). За это время лишь постепенно укорачивалась набережная, ведь водная стихия требует уплаты долгов.

Сорренто приобрёл культовый статус в среде творческих людей. Здесь живали Байрон и Гёте, Вагнер и Ницше, Стендаль и Ибсен. Посещал его и граф Лев Толстой. Упоминая город, он делает это в своей обычной почвеннической манере: «Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хорошо только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня. Они точно как…» — говорит писатель устами Вронского, но обрывает мысль, будто опасаясь сказать лишнее и выдать собственное впечатление.

В истории русской литературы город связан в первую очередь с Максимом Горьким, который по настоятельным рекомендациям врачей прожил здесь целых восемь лет. В гости к нему наведывались Цветаева, Ходасевич и многие другие. Тут бывал и постоянный спутник буревестника революции Иван Ракицкий, которого многие считали профессиональным приживалом и художником, не написавшим ни одного полотна. Хотя скорее Ракицкий был выдающимся фантазёром и оратором. Действительно, окончив Мюнхенскую академию, на ниве живописи он высот не достиг, но рассуждал об искусстве красноречиво и компетентно, заслушивались решительно все. Воображение этого человека рисовало то будни жизни на необитаемом острове, то новые околорелигиозные мифы. Бытует мнение, будто до революции он был в высшей степени зажиточным гражданином, но все свои немалые средства растратил на поиск золота скифов. Собственно, именно это его и спасло от расстрела впоследствии. В Сорренто же Ракицкий наполнял виллу, которую снимал писатель, собственноручно разведенными кактусами, на что тот многократно сетовал, но сопротивляться обаянию друга не мог.

Безусловно, Горький хотел вернуться в СССР. Он чуть не сделал этот роковой шаг в 1927 году, но неравнодушные друзья удержали. Леонид Леонов писал: «Вряд ли московский климат заменит вам Сорренто: вчера выпал снег, дни стали очень острые, вся Москва хрипит и кашляет…» А Маяковский, наоборот, подстрекал: «Очень жаль мне, товарищ Горький, что не видно Вас на стройке наших дней…»

Так что русскую речь можно было услышать на улочках города и прежде, но во время фестиваля советского кино — заметно громче обычного. Донатас Банионис вспоминает, как Иннокентий Смоктуновский пел для публики имеющую статус народной песню Эрнесто де Куртиса «Вернись в Сорренто». Наталья Бондарчук делится в дневнике[88] такими впечатлениями: «Италия меня покорила. Ароматный воздух, пение птиц, лошади, украшенные от хвоста до ушей. Сорренто — в чаше гор, и только с одной стороны — Средиземное море. От французского курорта[89] отличается улочками, полными простого люда, и почти цыганской жизнью. Наш фестиваль бойкотируют и правые, и левые, хотя внешне всё прилично. Изредка звонят колокола, но их заглушает рёв машин. И вот, наконец, вся наша артистическая громада двинулась по улицам Сорренто. Импульсивные итальянцы кричали „браво“, мне кричали „тре бель“[90]. Вошли в фестивальный зал, везде репортеры» (см. фото 6).

Смотр длился больше недели. Каждый день показывали несколько фильмов, которые представляли отдельные члены делегации, тогда как остальные могли путешествовать по окрестностям. Сеансы проходили вечером, а экскурсии — днём. По поводу 24 сентября Бондарчук пишет: «Следующая наша остановка в городке Молено. Мы прошли в собор — главную достопримечательность города. Везде скульптурные изображения святых и мучеников, правда, скверно сделанные, из гипса или воска, в рост человека и в настоящих одеждах, лица их кажутся жестокими и пахнут инквизицией. Всё это несколько чуждо православной душе. Картины и роспись много лучше, очень хороша „Тайная вечеря“. Внизу первоначальная церковь. В центре небольшого помещения — великолепная статуя святого Андрея, выполненная учениками Микеланджело. На глубине двух метров, как сказал нам священник, похоронен святой Андрей. И всё это XIII век. Вышли из темноты собора, и опять — юг, солнце».

Эта запись вводит в некое недоумение, поскольку местечка Молено в окрестностях Сорренто нет. Ближайший населённый пункт с таким названием находится в Швейцарии. В Италии же имеется Молвено, но он — на самом севере страны, слишком далеко. Вероятно, речь идёт про городок Мояно[91], расположенный в восьмидесяти километрах на северо-восток, который, действительно, славен своим собором, но не святого Андрея, а апостола Петра. Одним же из самых интересных фактов об этом населённом пункте является то, что его пересекает акведук Ванвителли — каменная система общей протяжённостью почти сорок километров, построенная некогда для водоснабжения дворца в Казерте и частично проходящая под землёй.

В то же самое время, мощи Андрея Первозванного, которые упоминает Наталья, хранятся в соборе святого Андрея в одном из самых известных городов региона — Амальфи, находящемся ещё ближе к Сорренто, до него ехать всего тридцать километров по живописнейшему побережью. Подлинность этих мощей вызывает жестокие споры — слишком уж значимая реликвия. Андрей был распят на косом кресте в греческих Патрах, откуда в IV веке его останки перевезли в Константинополь, а вот дальше возможны варианты. Кто-то считает, что крестоносцы доставили святыню в Италию в XII столетии. В то же время многие убеждены, что ещё в VIII-м она была вывезена в шотландский Сент-Эндрюс — стоит обратить внимание на название города. В течение следующего века именно Сент-Эндрюс стал своего рода религиозной столицей Шотландии, резиденцией примаса[92], а также обрёл особый вес во всём католическим мире.

Так или иначе, нет никаких оснований утверждать, что Тарковский вместе с Бондарчук, Смоктуновским и другими членами делегации побывал в упомянутом городе. Более того, весьма вероятно, что его там не было, поскольку Наталья описывает примечательный разговор с Иннокентием, в котором последний рассказывает, как режиссёр предлагал ему главную роль в «Андрее Рублёве». Трудно представить эту беседу в присутствии самого Тарковского. Впрочем, он мог просто отойти. В конце концов, в Помпеях же он побывал, хоть это и не нашло отражения в дневнике. Тем не менее в Амальфи Андрей наверняка окажется через семь лет, тогда мы поговорим об этом подробнее.

Точно такая же история с Салерно — Бондарчук, Смоктуновский и компания отправились туда прямиком из предыдущего пункта, а режиссёр — ездил он с ними или нет — посетит его потом вместе с Амальфи. Заметим, проторённый туристический маршрут лишний раз подтверждает, что «Молено» в дневнике Натальи — это именно Амальфи.

25 сентября свободная часть делегации поехала на остров Капри. Тут Андрей уже точно участвовал, хоть мы узнаём об этом не из «Мартиролога», а из записей Бондарчук: «На острове были возложены цветы к единственному в Европе памятнику Ленину, кстати, совершенно на него не похожему. Втихаря мне рассказали такую байку. Когда Ильич посетил Горького, тот всё подстроил, как будто его [Ленина] берут жандармы под арест, конечно, это была шутка, но Ильичу она очень не понравилась, он был злопамятен и в свою очередь сослал Горького на Капри. Отель, где Горький встречался с Лениным, сохранился. Возвращались в плохую погоду, дул сильный ветер, и я простыла. Андрей сидел один, очень грустный и постаревший». Неказистый анекдот апеллирует к историческому визиту вождя мирового пролетариата к буревестнику революции в 1908 году. Упомянутый памятник, на котором Ленин и правда предстаёт в необычном виде, был воздвигнут одним из самых известных итальянских скульпторов своего времени Джакомо Манцу в 1970-м. Иными словами, делегация оказалась в числе первых посетителей монумента, и возложение цветов к нему стало важной частью их миссии.

Сейчас остров расположен на расстоянии шести километров от Соррентийского мыса, хотя некогда его территория принадлежала материку, а потому была населена с древнейших времён. Однако, историю Капри в качестве римского поселения стоит отсчитывать с того момента, как Октавиан Август выкупил его у неаполитанцев. На острове сразу начали расти храмы и виллы. Процесс существенно ускорился, когда к власти пришёл Тиберий. При нём это место стало курортом для аристократии, сам император встречал здесь свою старость, не оставляя трон. Он правил отсюда с 27-го по 37 год.

Вскоре Капри приобрёл противоположный статус, превратившись в место ссылки. Одной из наиболее известных заключённых, умерших тут, стала Анния Люцилла, старшая сестра императора Коммода, организовавшая покушение на брата.

После заката Римской империи остров вновь оказался под властью Неаполя. При этом адекватной защиты ему город обеспечить не мог, и основной бедой островитян долго оставались пираты. Их набеги продолжались восемь веков, пока клочок суши не захватил главнокомандующий флотом Османской империи Хайреддин Барбаросса. Впрочем, по призванию он тоже был джентльменом удачи, известным под прозвищем Рыжая борода. Потом набег совершил его коллега, турецкий адмирал Тургут-Реис, а в середине XVI столетия эпоха пиратов закончилась.

В 1806 году остров захватила армия Наполеона. Пункт был чрезвычайно важен в стратегическом отношении, и британский флот с трудом выбил французов отсюда. В 1808 году наполеоновские войска вернули его себе и владели им до самого конца, то есть до 1815 года.

На этом военная история заканчивается. С тех пор Капри влачит существование элитного курорта, особенно популярного среди творческих людей и политических деятелей. Кроме Горького здесь жили Тургенев и Бунин, Андреев и Чайковский, Луначарский и Станиславский, Грэм Грин и Андре Жид, Жан Кокто и Ле Корбюзье, Альберто Моравиа и Сомерсет Моэм, Пабло Неруда и Райнер Мария Рильке, братья Генрих и Томас Манны, а также многие другие.

28 сентября делегацию, наконец, повезли осматривать Неаполь. Хоть Тарковский вновь не пишет об этой экскурсии, упомянутый город он не любил, о чём свидетельствуют воспоминания последующих визитов. Собственно, Неаполь, действительно, необычное место. Жизнь в нём проистекает совсем не так, как, например, в Риме, Флоренции или Венеции. Это отмечал[93] в своём известном труде «Образы Италии» ещё искусствовед Павел Муратов. Многим путешественникам казалось, будто упомянутые три города представляют собой полярные модусы апеннинского бытия. В этом есть доля правды, но только они не образуют базиса, координатой в котором можно было бы описать любой населённый пункт полуострова. Для этого необходимо добавить чётвёртый полюс — Неаполь.

В истории Италии он сыграл одну из главных ролей, входя в число крупнейших городов страны, большинство из которых сосредоточено на севере: Милан, Турин, Генуя, Болонья, Флоренция. Расположенный в центре Рим простирает влияние на всё государство, хотя, опять же, на север в большей степени, чем на юг. Потому доминирование Неаполя на юге неоспоримо, если вынести за скобки Палермо, находящийся всё-таки не на материке. Отдельно следует обратить внимание на то, что из всех названных выше крупнейших городов портами являются лишь Генуя и Неаполь.

Местоположение последнего столь выгодно и удобно, что люди жили здесь ещё в неолите. Греческие же поселения в окрестностях возникли четыре тысячи лет назад — рыбаки с острова Родос организовали тут сначала перевалочный пункт, затем — порт, потом — город под названием Партенопа. Так звали одну из сирен, которых погубил Одиссей.

Поселение начало расти стремительно, став основным центром влияния Эллады и сообщения с греческими же Сиракузами. Разумеется, где торговый флот, там и военный — в противостоянии с Карфагеном город выступил на стороне Рима. Во время войны с самнитами Неаполь пал, но вскоре был отвоёван римлянами. Новые хозяева с уважением относились к эллинистической культуре и всячески способствовали её сохранению, так что местное население ещё долго говорило по-гречески. В ходе Пунических войн городу удалось сдержать натиск армии Ганнибала. Тут жили императоры Клавдий и Тиберий. Здесь получал образование Вергилий. Неаполь стал одной из точек проникновения христианства на Апеннинский полуостров. Причём пришло оно в лице не абы кого, а непосредственно апостолов Петра и Павла, прибывших по морю и проведших здесь молебен.

С падением Западной Римской империи городом завладели остготы. Потом — византийцы. Лангобардам же эта земля не сдалась… Зачем всё это перечислять? Для того, чтобы стало понятно, какое количество культурных и исторических пластов организовалось в структуру под названием Неаполь.

Особо значимый период начался с возникновением Неаполитанского герцогства в 661 году. После падения империи византийские правители продолжали рассматривать южную Италию, как свою вотчину, однако новообразовавшееся государство решительно провозгласило лояльность не Константинополю, а Риму и с середины VIII века оказалось под папским сюзеренитетом. Это помогло отстоять независимость от Византии, но не стало подспорьем в борьбе с сарацинами, устраивавшими регулярные набеги. Для защиты было решено привлечь наёмников-норманнов. Через полтора века это привело к тому, что те контролировали весь юг Апеннинского полуострова. Ситуация в корне переменилась после того, как в 1139 году герцогство перестало существовать и Неаполь вошёл в состав возникшего Сицилийского королевства со столицей в Палермо и Рожером II в качестве правителя. В 1266-м папа Иннокентий IV своей волей прервал преемственность власти. На тот момент во главе Сицилии стоял Манфред Гогенштауфен, изрядно потрепавший папские войска, ведь понтифик отказывал ему в праве наследования короны. Властью Иннокентий наделил Карла I Анжуйского, который, в свою очередь, перенёс столицу из Палермо в Неаполь. В 1282 году государство распалось на два — Сицилийское и Неаполитанское. Последнее, как ни парадоксально, претендовало на название первого. Это породило путаницу, а потом и сбивающее с панталыку понятие «Королевство обеих Сицилий». Важно понимать, что неаполитанской частью после раздела правили герцоги Анжуйские, тогда как сицилийской — Арагонские.

Примерно в то время в город переживал архитектурный расцвет. Жест папы был высоко оценён, потому готические храмы росли как на дрожжах. Неаполь начал стремительно набирать экономическое влияние и привлекал людей со всей Италии. Художники спешили сюда даже из Генуи, Флоренции и Пизы, а ведь семьсот километров — серьезное расстояние по тем временам. Следующие два столетия, также были наполнены войнами. В 1442 году город захватил Альфонсо V Великодушный, король той Сицилии, которая — остров. В его руках государство вновь воссоединилось, хоть и не надолго — до 1458-го.

Дом Анжу утратил власть здесь, что не помешало Неаполю стремительно развиваться, как торгово-экономическому центру. Ненадолго он оказался во власти Франции, пока испанцы не отвоевали его в битве при Гарильяно в 1503 году. Тогда город перешёл в подчинение Испании. Мадрид отправил сюда армию управленцев, которые провели массу непривычных для местных жителей реформ и, в частности, привили институт инквизиции.

В XV–XVI веках богатство Неаполя стало так велико, что сюда хлынули художники уже со всей страны, а также из-за рубежа. В конце концов, Флоренция не могла принять каждого. В итоге город получил статус второй колыбели Возрождения. Тут естественная для Италии форма живописи, скульптуры и архитектуры, сплавляясь со вкусами испанцев, выливалась в чрезвычайно оригинальные формы, которыми можно наслаждаться до сих пор.

К XVII веку Неаполь вообще стал вторым по величине городом Европы, уступая лишь Парижу, но сферы и регионы их влияния не пересекались. Ситуация изменилась, когда в 1656 году здесь вспыхнула бубонная чума, унесшая половину населения. По итогам войны за испанское наследство (1701–1714) город оказался в сфере влияния Австрии. В конце XVIII века сюда принесло искру Великой французской революции. Королю Фердинанду IV едва удалось спастись — об опасности его предупредил сам Горацио Нельсон, а протекцию обеспечила британская армия. Народные волнения удалось обуздать, но власть Фердинанда была недолгой, поскольку через город прошли войска Наполеона, отдавшего трон своему брату — Жозефу Бонапарту. Вернуть Фердинанду корону вновь помогла Австрия. Именно по результатам этой кампании возникло Королевство обеих Сицилий со столицей в Неаполе, которое по итогам Рисорджименто вошло в единое Королевство Италия в 1861 году.

Как и в любом портовом городе, проблема санитарных норм всегда стояла тут довольно остро. Принимая во внимание численность населения, поток людей, прибывающих в поисках работы, количество уличных рынков и трущоб, в те времена её нельзя было решить даже теоретически. Неаполь нередко сотрясали эпидемии. Так, в 1884 году его поразила холера.

Даже поверхностное перечисление событий позволяет понять: этот город видел всех и всё! Его уже невозможно удивить. История любого другого воинственного итальянского поселения представляет собой конспект летописи Неаполя с теми или иными купюрами. Прогуливаясь по его улочкам, можно прикоснуться к любой эпохе, но для этого иногда потребуется фантазия. Дело в том, что во время Второй мировой войны он был серьёзно разрушен бомбардировками союзнических войск, и множество памятников архитектуры погибло, потому сейчас масштабы трущоб ещё крупнее, а так называемый «мусорный кризис» ещё актуальнее. На это, помимо прочего, обратил внимание и Тарковский. Его отталкивали дома, покрытые чёрной патиной, грязные улицы, наполненные нищими стариками, проститутками и праздной молодёжью, ждущей, когда кто-нибудь предложит им работу — перенести несколько сотен ящиков за пару монет. Досадно, но всё это бросается в глаза значительно раньше, чем множество достопримечательностей, хранящих отпечатки своих эпох. Вот, например, вид на сказочную базилику Санта-Мария-дель-Кармине (@ 40.846748, 14.267561), открывающийся со стороны главной набережной (см. фото 7). А ведь за ней — интереснейшая история. Храм построен на том самом месте, где в 1268 году был казнён король Сицилии и Иерусалима Конрад IV Гогенштауфен, последний представитель своего рода, племянник упомянутого выше Манфреда Гогенштауфена. По большому счёту, именно с этого началась эпоха правления герцогов Анжуйских в Неаполитанском королевстве. Собственно, это анжуйская церковь, она декорирована с использованием атрибутики рода. Впоследствии тут исполнялись иные казни. В частности, здесь были убиты лидеры революционного движения. Но у Неаполя свои отношения со временем, потому на месте плах теперь стоят мусорные баки, а за углом раскинулся рынок.

В тот же день советскую делегацию повезли смотреть вулкан Везувий (@ 40.821290, 14.426590), расположенный совсем рядом с городом — в тринадцати километрах на юго-восток. Это единственный действующий вулкан континентальной Европы и один из трёх, находящихся на территории Италии (Этна и Стромболи — на островах). Историкам известно о восьмидесяти случаях извержения Везувия, последнее из которых на данный момент произошло в марте 1944 года.

Автобус поднял экскурсантов на высоту в один километр. Оставшиеся триста без малого метров желающим предстояло пройти пешком. В ветреную погоду на эту прогулку решились не все, и вновь трудно сказать, ходил ли Тарковский.

Однако последующие два дня режиссёр точно был в Сорренто безвыездно, поскольку в рамках фестиваля проходили сеансы его фильмов. 29 сентября демонстрировался «Андрей Рублёв». Картину должны были представлять режиссёр, а также Наталья Бондарчук, хоть она в ней и не снималась. Актриса описывает[94] происходившее так: «Вечером собрались на „Рублёва“. Перед началом фильма нас с Андреем Арсеньевичем должен был представлять Юрий Ильенко. Почему-то в последний момент переменили время показа фильма, и к началу никто не пришел. Андрей страшно разволновался и решил уйти, я попросила его остаться, он улыбнулся. „Я оставлю вместо себя какого-нибудь мужчину“. И ушёл в бар. Ильенко и я тоже ушли к нему в бар, вместе пытались, как могли, его приободрить. Ровно через час, как и было объявлено ранее, набралось много зрителей. Пустили картину, так нас и не представив на сцене».

К последнему дню, 30 сентября, Сорренто покинула уже почти вся советская делегация. Оставались только Тарковский, Бондарчук, Банионис, Вия Артмане и несколько человек из обслуживающего персонала — администраторы, переводчики… В этот день показывали «Солярис». На исходе фестиваля не соблюдалось уже никаких церемоний, связанных с представлением фильма. Да и сами члены съёмочной группы опоздали на сеанс, посидели недолго в зале и ушли, не дождавшись конца, чтобы совершить прощальную прогулку по улочкам города. Наталья предложила сходить в храм. Там Донатас встал на колени и принялся молиться, несмотря на то, что троицу сопровождал переводчик, который, разумеется, был и соглядатаем.

Тем же вечером оставшиеся отбыли в Неаполь, где в королевском театре Сан-Карло (via San Carlo, 98) — старейшем оперном театре Европы — состоялась церемония закрытия фестиваля в присутствии политиков и дипломатов. Советские кинематографисты получили памятные призы, а всё происходящее транслировалось по телевидению. Несмотря на упоминавшиеся выше бойкоты, смотр стал важным событием, нацеленным на укрепление советско-итальянских отношений. После церемонии состоялся ужин в королевском дворце (piazza del Plebiscito, 1).

1 октября делегация провела в Риме, откуда, по всей видимости, отправилась в Москву на следующий день. В Вечном городе гости успели посмотреть стандартный набор наиболее известных достопримечательностей. Бондарчук упоминает Ватикан с собором святого Петра, фонтан Треви, Колизей. Также они вполне могли прогуляться в районе Форума, зайти в Пантеон, замок Святого ангела, на пьяцца Навона, однако, как мы договорились в самом начале, на римских достопримечательностях мы останавливаться не будем, отметив лишь, что последнюю Тарковский считал едва ли не самой красивой площадью, которую ему довелось видеть, а потому он будет приходить сюда многократно в каждый приезд.

2 октября Андрей вернулся в СССР, в дневнике долгое время не писал ничего. Это нетрудно понять: мытарства, связанные с «Солярисом», вовсе не закончились, несмотря на международную премьеру. Тягостное ощущение лишь усилилось после погружения в советские реалии. 27 января 1973 года он оставил такую заметку: «Я хочу работы, больше ничего. Работы! Разве не дико, не преступление, что режиссёр, которого в прессе в Италии назвали гениальным, сидит без работы?» Важно, что именно гостеприимная страна становится аргументом, хотя, безусловно, даже сам Тарковский не мог тогда предположить, какую роль она сыграет в его судьбе. Приведённая выше фраза удивительным образом рифмуется со словами из письма президенту Италии Алессандро Пертини, которое Андрей напишет через десять лет, в июле 1983-го: «Я хочу работать и нуждаюсь в работе». Но не будем забегать вперёд.

Преодолевая препоны, режиссёр боролся за право снимать новую картину — «Зеркало». Заметим, что её рабочее название — «Белый, белый день» — восходило к отцовскому стихотворению. При этом есть основания связывать окончательный вариант с лентой Бергмана «Сквозь тусклое стекло», именовавшейся иногда «Как в зеркале». С другой стороны, в школьные годы Андрей собирался выпускать литературный журнал «Зеркало». Имеются и другие причины для подобного выбора. Примечательно и то, что фильм под названием «Белый, белый день» всё-таки вышел в 2019 году, его снял исландский режиссёр Хлинюр Палмасон.

Итак, Тарковский сражался за свою новую картину, а на его прежние ленты продолжали сыпаться международные награды. В 1973 году «Андрей Рублёв» получил престижную финскую национальную премию «Юсси», вручающуюся ежегодно с 1944 года, а также приз кинофестиваля в Югославии. Коллеги стыдливо поздравляли по телефону[95]. Собственно, если бы не поздравляли, Андрей попросту ничего бы не знал — из Госкино никто не удосуживался сообщать, советская пресса молчала. Режиссёр довольно много писал в дневнике о перипетиях этого киносмотра, но всё — с чужих слов.

Нужно сказать, что на упомянутом югославском фестивале СССР также был представлен экранизацией военной повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие» (1972) Станислава Ростоцкого и биографическим фильмом о конструкторе Сергее Королёве «Укрощение огня» (1972) Даниила Храбровицкого. «Эти, конечно, не получили ничего. Они премируются только у нас по распоряжению начальства», — злобно заметил[96] Тарковский. Меж тем, в фестивале участвовал и «Крёстный отец» (1972) Копполы.

Повторим: важно иметь в виду, что на тот момент «Андрей Рублёв» всё ещё не вышел в широкий прокат даже в Москве. По-настоящему картина пронесётся по кинотеатрам только в 1987-м, после смерти автора. Хотя в 1971-м лента для проформы была ненадолго выпущена «третьим экраном» — утренние и дневные сеансы в периферийных кинотеатрах — чтобы «Мосфильм» мог отчитаться: дескать, работа увидела свет. А главное, чтобы международная премьера состоялась после советской. Разумеется, даже на утренних показах был аншлаг. Люди брали не то, что отгулы, а отпуска, поскольку за долгие годы с момента официально завершения производства разговоры про «Андрея Рублёва» стали одной из ключевых тем в среде интеллигенции.

В своём давнем письме председателю Госкино (тогда должность занимал ещё Алексей Романов) режиссёр просил: «Мне бы не хотелось, чтобы „Рублёв“, более совершенный во всех отношениях фильм, прокатывался так бесхозяйственно, как это случилось с „Ивановым детством“». Позже тональность переговоров по поводу судьбы картины стала другой — Тарковский заявлял о травле, невыносимых условиях, противоречащих друг другу требованиях. Ему было только тридцать четыре года, когда на художественных советах уже обсуждались проблемы режиссёра со здоровьем на нервной почве и из-за переутомления. После того, как лента легла на полку, Андрей попросил предоставить ему несколько отпусков. Казалось, он надорвался, но сможет восстановиться и прийти в себя. Никто не предполагал, что так пройдёт вся его жизнь.

Из года в год всё повторялось до смеха сквозь слёзы… Сначала Романов утверждал, будто ему самому, как частному лицу, «Рублёв» очень нравится, но ничего поделать нельзя… Спустя десятилетие примерно то же Ермаш будет говорить про «Ностальгию». Но пока мы только в начале этого пути…

В феврале-марте 1973-го Тарковского отправили в Германскую Демократическую Республику с «Солярисом». Режиссёр побывал в Потсдаме, Дрездене и Берлине. В дневнике он, как водится, особо отмечал посещения собраний произведений живописи — дрезденской галереи[97] и берлинского Пергамон-музея. Вероятно, находясь на Музейном острове, где расположился последний, Андрей вполне мог зайти куда-нибудь ещё — в собор, Национальную галерею, Новый и Старый музеи… Впрочем, для внимательного осмотра всех комнат Пергамского хранилища, собравшего богатейшие коллекции античных, исламских и азиатских шедевров, не хватит и нескольких дней. Недаром это — один из наиболее посещаемых музеев Германии. Однако вопрос о том, побывал ли тогда Тарковский в Старой национальной галерее имеет принципиальное значение. Дело в том, что, помимо множества других полотен, в ней экспонировалась картина Каспара Давида Фридриха «Руины Элдены». Глядя на эту работу (см. фото 8) 1825 года невозможно не вспомнить финальный образ «Ностальгии». Увлечение режиссёра фактурой руин может отчасти восходить к Элдене — одному из древнейших аббатств Германии. Правда, сохранность его значительно хуже, чем у итальянского Сан-Гальгано, которое Андрей выберет в качестве натуры. Отметим, что сама идея поставить внутри разрушенного храма дом вовсе не лежит на поверхности, и тут вероятно заимствование.

Многие теоретики киноискусства[98] склонны подчинять эстетику кадра тем же принципам, которыми руководствуются живопись или фотография. Сам фильм в целом упомянутые исследователи, как привило, относят к продуктам синтеза двух названных видов искусства с другими. Чаще всего — с литературой и музыкой. Тарковский же, знаток живописи, ценитель литературы, меломан, синтетическим искусством кино вовсе не считал[99], но относил его к новым базовым видам творчества, не разделяемого на компоненты. Именно потому всякий раз столь надуманными выглядят мнения о сугубо изобразительной, живописной природе его кадров.

Примерно в это время Андрей в очередной раз формулирует в дневнике[100]: «Моя цель вывести кино в ряд всех других искусств. Сделать его равноправным перед лицом музыки, поэзии, прозы…» Он будет настаивать[101], что единственным режиссёром, которому это удавалось прежде, является Робер Брессон. Удивительно, но очень похожие задачи ставил перед собой, скажем, Леонардо да Винчи, желавший превратить живопись из сервильного ремесла в высокое искусство. Сейчас нелегко вообразить, однако подобная проблема, действительно, стояла в эпоху Возрождения.

Вспоминаются и другие слова: Тарковский многократно признавался, что литература, музыка и живопись неизменно «питали» его куда больше, чем чужое кино. Заметим, и Брессон придерживался подобной точки зрения, приводя в подобных случаях цитату Стендаля: «Другие искусства научили меня искусству писателя».

Здесь нет никакого противоречия. С детства у Андрея всегда была замечательная библиотека. Он привык много читать. До туберкулёза мальчик обладал идеальным слухом, благодаря усилиям матери окончил музыкальную школу по классу рояля, а параллельно два года — с 1943-го по 1945-й — занимался в кружке рисования. Вообще, это достаточно важная черта «мифа о гении» — такой человек должен быть «поцелованным» всеми музами сразу.

Впрочем, следует отметить, что уже в юности механизм его восприятия, например, словесности был скорее визуальным, а то и протокинематографическим. Вот, например, как он описывает[102] впечатления от одного поэтического текста: «Ещё в начальной школе меня поразил пушкинский „Пророк“. Я его не понял, конечно. Но увидел. Он в моем воображении связывался с иконой времени Грозного „Иоанн Предтеча“, которая висела в комнате, где я спал. Мятежная с огромными крыльями фигура на красном, как кровь, фоне. И почему-то я видел песок. Плотный, убитый временем. Это, наверное, из-за строк, „как труп в пустыне я лежал“. Правда, я не чувствовал тогда, что такое труп… И ещё из-за строки: „В пустыне жалкой я влачился…“»

Заметим, что на первых порах Тарковский всё-таки был убеждён, что кино уступает «старым» искусствам, поскольку оно лишено «мысленного возвышения над реальностью». Со временем он начнёт решать эту «проблему», потому в его фильмах будет появляться всё больше снов и видений — того, что выходит за рамки привычной действительности, оставаясь её частью. Кстати, пару раз ту же задачу декларировал и Брессон, заявляя, подчеркнём, что главное для него — уравнять в правах кино именно с литературой.

Рассуждая о «методе Тарковского», не стоит заводить речь о заимствовании средств и решений из других видов искусства, но нельзя забывать, что, так или иначе, все крупные авторы работают с категорией идеала посредством инструментов образного мышления. Именно потому, с одной стороны, режиссёр пишет в «Запечатлённом времени»: «Я никогда не понимал, как можно, например, строить мизансцену, исходя из каких-либо произведений живописи. Это значит создавать ожившую живопись, а потом удостаиваться поверхностных похвал, вроде: ах, как почувствована эпоха! Ах, какие интеллигентные люди! Но это же значит целенаправленно изничтожать кинематограф». Но с другой, в той же работе он объясняет, когда и для чего поступает так: «Образы, создаваемые Леонардо, всегда поражают двумя вещами. Удивительной способностью художника рассмотреть объект извне, снаружи, со стороны — надмирностью взгляда, свойственного таким художникам, как, например, Бах или Толстой. И другое — что они воспринимаются в двояко-противоположном смысле одновременно. Невозможно выразить то окончательное впечатление, которое производит на нас этот портрет [Джиневры де Бенчи, иногда именуемый „Портрет молодой женщины с можжевельником“, написанный примерно в 1480 году]. Невозможным оказывается даже определенно сказать, нравится нам эта женщина или нет, симпатична она или неприятна. Она и привлекает, и отталкивает. В ней есть что-то невыразимо прекрасное и одновременно отталкивающее, точно дьявольское. Но дьявольское — отнюдь не в притягательно-романтическом смысле. Просто — лежащее по ту сторону добра и зла. Это обаяние с отрицательным знаком: в нём есть что-то почти дегенеративное и… прекрасное. В „Зеркале“ нам этот портрет понадобился для того, чтобы, с одной стороны, найти меру вечного в протекающих перед нами мгновениях, а, с другой стороны, чтобы сопоставить этот портрет с героиней: подчеркнуть, как и в ней, так и в актрисе Тереховой эту же самую способность быть обаятельной и отталкивающей одновременно». Добавим, что по воспоминаниям Маргариты, упомянутый кадр, на котором крупным планом показано лицо её героини после убийства петуха, так похожее на де Бенчи — единственная цветная фотография в разделе «Советское кино» итальянской киноэнциклопедии. Вновь заметим: именно итальянской!

Однако, контрпрогрессивный взгляд Тарковского отдаёт декадансом. Литература и живопись, дескать, обладают беспрецедентными возможностями, позволяя воплотить любой плод воображения, тогда как средства кино жёстко ограничены. Всякий режиссёр находится в тисках безжалостной реальности. Да, ему под силу по собственной воле перетасовать людей и объекты перед камерой, но физика (а также экономика и многое другое) создают куда более тесные рамки, чем воображение[103]. Иными словами, работу автора фильма Андрей видел как селекцию, отбор из действительности всего того, что составит форму и содержание произведения. Именно потому Тарковский сравнивает эту деятельность с «отделением света от тьмы и тверди от воды». Он оказывается в достаточно архаичном положении демиурга, статус которого писатели, например, потеряли ещё в XIX веке, когда окончательно сдал свои позиции реализм.

Из всего сказанного следует сделать вывод, очевидный и без того: кино находится на существенно более ранней ступени развития не только по абсолютной, но и по относительной величине. Андрей же в семидесятые годы считал текущую фазу этого искусства совсем уж первобытной, неоднократно повторяя, будто ещё даже не оформился никакой киноязык. С этим трудно согласиться. Сейчас, когда прошло почти полвека, становится ясно, что сам Тарковский тогда сформировал, причём далеко уже не первый диалект этого языка. Более того, хоть современному кинематографу законы физики уже не указ, а воображение авторов более не стесняет почти ничего, кажется, что именно те времена, о которых с такой заповедной тоской рассуждает режиссёр, и были «золотой порой».

Для классических художников особенно важна и в каком-то смысле неизбежна преемственность поколений. Потому нельзя не вспомнить здесь слова Арсения Тарковского, видевшего перед собой ничуть не менее амбициозную цель: «Я мечтал возвратить поэзию к её истокам, вернуть книгу к родящему земному лону, откуда некогда вышло всё раннее человечество… Во имя цельности мира книга и естество должны находиться в неприкосновенном единстве».

Авторитет и латентное влияние отца на сына трудно преувеличить. Стоит взглянуть на стихи, которые писал сам Андрей в шестидесятые[104]. Они не то, что сочинены в подражание, скорее для Тарковского-режиссёра само понятие «стихотворение» соотносилось исключительно с тем, что делал папа. Даже шире: сын представлял себе работу в искусстве только такой, какой её осуществлял отец, говоривший, что «поэзия — меньше всего литература, это способ жить и умирать».

Поездка в ГДР далась режиссёру нелегко, и главная тому причина — сердечный приступ, случившийся в Потсдаме. Это произошло буквально за несколько дней до возвращения в Москву и на программе мероприятий не сказалось. Вернулся же Тарковский 7 марта.

Примерно в это время в СССР приехал Мориц Де Хадельн. На этот раз уже Андрей на правах хозяина водил гостя в ресторан Союза кинематографистов. По воспоминаниям Де Хадельна, они обсуждали фильм Бергмана «Шёпоты и крики» (1972), который Тарковскому совершенно не понравился.

Хоть это и не упоминается в дневнике, в этом году режиссёр побывал в Берлине ещё раз, но в другой его части и в другой стране — в ФРГ. Андрея пригласили на Берлинский кинофестиваль, проходивший с 22 июня по 3 июля. «Рублёв» демонстрировался вне конкурса. Так к фильму приходила запоздалая, но масштабная мировая слава.

Награды всё прибывали — за «Иваново детство», «Рублёва» и «Солярис». На адрес Госкино и «Мосфильма» приходили не только письма от зрителей, но и приглашения Тарковскому на мировые киносмотры, а также поздравления от коллег. Автору передавали далеко не всё. Чаще он узнавал о депешах случайно. Его международное признание было уже состоявшимся фактом. Это делало ситуацию всё менее контролируемой для советских чиновников и совершенно невыносимой для режиссёра. 20 октября Андрей оставил в дневнике крайне важную запись: «Одна из дурных мыслей: ты никому не нужен, ты совершенно чужд своей культуре, ты ничего не сделал для неё, ты ничтожество. А если серьёзно задают вопрос в Европе, да и где угодно: „Кто лучший режиссёр в СССР?“ — Тарковский. Но у нас — молчок. Меня нет, и я — пустое место… Мне тесно, моей душе тесно во мне; мне нужно другое вместилище».

Примечательно, что под «своей культурой» режиссёр вновь имеет в виду официальную советскую. Чужим он ощущает себя, а вовсе не её по отношению к «русской культуре» — категории всё чаше возникающей в диссидентских книгах, рассматривающих застой, как патологическое отклонение.

Всякий раз, когда заходит речь о тернистом пути признания Тарковского на родине, вспоминается один сюжет, который вполне может оказаться историческим анекдотом, но даже в этом статусе много объясняет. Как-то Эйно Рахья — телохранитель и проводник Ленина, организовавший его переезд из Разлива в Финляндию, а потом в Петроград — сказал своему собеседнику: «Таких [талантливых, одарённых] людей как вы надо резать. Ни у какого человека не должно быть никаких преимуществ над людьми. Талант нарушает равенство»[105]. Адресованы эти слова были не кому иному, как Фёдору Шаляпину.

Концепция всеобщего равенства в материальном аспекте показала свою несостоятельность уже на ранних этапах коммунистического эксперимента и сделала это столь наглядно и убедительно в своей неразрешимости, что в фольклоре осели аксиомы вроде: «Все равны, но кто-то равнее». Однако на неравенство в духовной сфере страна победившего материализма порой реагировала куда более остро. Это и понятно, поскольку материальное неравенство носило либо субъективный, либо преодолимый характер, тогда как духовное иногда становилось опасно объективным. В том числе и поэтому на советской почве возникло такое множество выдающихся авторов, привлекавших внимание всего мира.

Под «другим вместилищем», о котором говорит режиссёр, разумеется, не следует понимать какое-то иное тело. Ему становился тесен «советский Тарковский», но иного модуса бытия Андрей пока не мог себе представить. Так что не следует здесь видеть намёков на эмиграцию. Идею отъезда в другую страну до поры он отвергал, что нетрудно подтвердить, например, дневниковой записью от 3 мая 1974 года: «Италия на этот раз произвела на меня ужасное впечатление». Действительно, с 25 апреля по 1 мая режиссёр находился на Апеннинском полуострове в третий раз. Поводом стала римская премьера «Соляриса» через полтора года после выхода фильма. Не вполне ясно, что значит «на этот раз», поскольку и о прошлой поездке Андрей остался невысокого мнения. Впрочем, тогда это можно было списать на компанию и организацию. Сейчас же они летели втроём с Бондарчук и Банионисом. Факт остаётся фактом: лучезарные впечатления от Италии 1962 года сменились тягостными эмоциями 1972-го, а затем ещё более скверными, «ужасными» 1974-го. Причины Тарковский пояснил в той же записи: «Все говорят о деньгах, о деньгах и о деньгах. Видел Феллини. Он очень высоко ставит мои способности. Смотрел его „Амаркорд“. Интересно. Но всё-таки для зрителей. Кокетничает и очень режет — торопится понравиться. Но человек чудный и глубокий. Рассказывал о том, как на III Московском фестивале Герасимов сутки его уговаривал снять с конкурса „Восемь с половиной“. Мол, не получит ничего. Феллини был удивлен, что я получаю меньше зарплату, чем Герасимов. По его мнению, должно было бы быть наоборот».

История про мэтра не могла не понравиться Тарковскому, но в её справедливости вновь приходится усомниться. На самом деле фильм «Восемь с половиной», который в итоге получил в Москве гран-при, не хотели допускать к конкурсу. Главным препятствием на пути картины к советскому зрителю стал официозный критик Ростислав Юренев. Ленте инкриминировали «измену традициям неореализма», космополитизм, индивидуализм и многое другое. Только благодаря влиянию Герасимова, участие фильма удалось отстоять[106]. В кинематографических кругах ходит история, будто потом Сергей позвал Феллини к себе домой, где угощал пельменями. Отужинав, итальянец, якобы, заявил: «Господин Герасимов, к несчастью, я, не видел ни одной вашей работы, но в пельменях вы, определённо, выдающийся мастер».

Вообще, не стоит преувеличивать то, насколько Сергей был «государственным» режиссёром. Если это и имело место, то к тому времени осталось в прошлом. Упоминавшаяся картина «Люди и звери» — одна из выдающихся его лент — после достаточно помпезного и широкого выхода сразу в лидеры национального проката, была «рассмотрена» компетентными органами и торопливо запрещена[107]. Ни в каких крупных международных фестивалях, кроме обсуждавшегося Венецианского, она не участвовала. В СССР фильм не включили даже в мемориальную ретроспективу, приуроченную к годовщине смерти Герасимова в 1986 году.

Так или иначе, приведённые выше слова Тарковского венчаются следующим выводом: «Раньше я подумывал о возможностях заграничных. Теперь я их боюсь. Страшно мне. Тяжело там. И жить, и работать».

Программа визита группы «Соляриса» в Италию вновь включала остров Капри, Рим, Неаполь и ещё Милан, куда Андрей и компания не попали во избежание скандала. Последнее обстоятельство особенно интересно в свете того, какую роль этот город сыграет в судьбе режиссёра впоследствии.

Рассказать[108] о произошедшем, включая встречу с Феллини, попросим Донатаса Баниониса: «Премьера фильма должна была состояться в Милане. До премьеры нас отвезли на несколько дней отдохнуть на остров Капри. Это был конец апреля. Как раз там мы отпраздновали мое пятидесятилетие. Наташа [Бондарчук] подарила мне керамического ослика, которого я бережно храню. Через несколько дней мы должны были с Капри отправиться в Неаполь, а оттуда лететь в Милан. Но вот Андрею кто-то сказал, что прокатчик его фильм укоротил, кое-что вырезав[109]. Тарковский возмутился: „Раз так, я там, в Милане, устрою скандал. Прессу позову. Организую пресс-конференцию. Так нельзя!“ Тарковский ни с кем не считался. Он не страдал от комплекса неполноценности. Скорее наоборот: всегда был прав! Он не думал о том, хорошо или плохо поступает».

Сложившаяся ситуация стала причиной нервного срыва режиссёра, произошедшего на Капри 28 апреля. Когда они все вместе отмечали пятидесятилетие Баниониса, Андрей очень неожиданно и резко наорал на официанта. Донатас как раз склонен связывать это с напряжением из-за сокращения картины.

Актёр продолжает: «Вместе с нами был переводчик-итальянец. В свое время он учился в Москве во ВГИКе и говорил по-русски. Увидев, как возмущен Андрей, он понял, что может произойти скандал. Так как наша поездка финансировалась из Милана, видимо, было решено нас задержать в дороге, чтобы мы не успели на премьеру. И вот мы, готовые к отплытию в Неаполь, стоим на пристани на острове Капри. Паром уже вот-вот должен отплыть, а наши вещи, как оказалось, оставлены в гостинице. Я увидел, как один из тех, кто был ответствен за доставку наших чемоданов, стоит за углом и пальцем не шевелит. Не знаю, видел ли он меня, но я его видел отчетливо. Мне стало ясно, что решено нас задержать, чтобы мы не успели в Неаполе на самолет, летящий в Милан. А главное, чтобы мы не попали на премьеру. Когда паром тронулся, приехали и наши вещи. Но делать было нечего: пришлось ждать, когда другой паром отвезет нас в Неаполь. Тарковский был вне себя — уже стало ясно, что в Милане нам делать нечего. Нам сказали, что из Неаполя мы поедем на поезде в Рим, где нас примет Федерико Феллини. Это должна была быть своеобразная моральная компенсация».

Прервёмся. Дело в том, что упомянутый выше переводчик-итальянец будет играть весьма заметную роль в дальнейшем, потому с ним стоит познакомиться. Его зовут Норман Моццато. Позже Андрей поселится в его римской квартире, а сам Моццато станет личным ассистентом и помощником режиссёра на «Ностальгии» и не только. Встретившись с Норманом при таких неприятных обстоятельствах, лично на него Тарковский зла не держал. Да и глупо винить переводчика.

Далее Банионис вспоминает: «Итак, мы прибыли в Рим, и в тот же день в своем офисе нас принял Федерико Феллини. Глядя на него как на что-то недосягаемое, я сидел и молчал. А Тарковский разговаривал с Феллини. Будучи человеком без комплексов, он общался с великим итальянцем на равных, жаловался, как ему трудно работать, на что Феллини ответил: „Ты думаешь, что мне разрешают снимать всё, что мне вздумается? Нет, я делаю то, что заказывает продюсер. Он дает деньги, он и указывает“. Справедливости ради надо признать, что это „разрешают — не разрешают“ у Феллини и Тарковского сильно отличались. Феллини разве что мог не получить деньги на съемку фильма. Тарковскому же ставить фильм могло быть запрещено „сверху“, по политическим причинам. А это была огромная разница.

Вечером Феллини пригласил нас поужинать в ресторане. Владелица ресторана была старой знакомой режиссёра. Он снял её в фильме „Амаркорд“. Феллини рассказывал, что в молодости ему жилось трудно: он был беден, и часто не хватало денег на еду. Тереза — так звали эту полную, уже немолодую женщину — давала ему поесть».

Для полноты картины дадим слово[110] и Наталье Бондарчук: «Тарковский любил Италию [несмотря на то, что он сам писал в дневнике]. „Они — как наши, — это была высшая оценка итальянцам. — И у них душа нараспашку“. В Риме мы пошли на просмотр новой картины Федерико Феллини „Амаркорд“… Тарковский смеялся, иногда восхищенно восклицал или бурно возражал, словно сам создал эту картину и теперь пытается её подправить. „Вот так никогда не режь кадр“, — неожиданно сказал он мне. По этой реплике я поняла, что Тарковский знает, что я учусь на режиссёрском факультете. „Он режет сам себя“, — громко возмущался Тарковский, вызывая удивленные взгляды итальянских зрителей. Но фильм ему очень понравился[111]. Через день Федерико Феллини пригласил нас к себе в офис. Он принял Тарковского тепло, по-братски. Весело рассказывал нам о своих новых замыслах, связанных с фильмом „Казанова“ [который выйдет в 1976 году под названием „Казанова Феллини“].

— Я смотрел твой фильм, Андрей, не весь, конечно, он очень длинный, но то, что я видел, это гениально, — сказал Феллини.

— Длинный фильм? — возмутился Тарковский. — А у тебя что — много коротких фильмов? А я смотрел их все до конца!

— Не переживай, я знаю: ты и я, мы — гении! — улыбнулся Феллини [см. фото 9]. — Вы, русские, вообще гениальный народ. Как вы ухитряетесь снимать свои фильмы? О чём? У вас же ни о чём нельзя снимать! Я бы не снял у вас ни одной своей картины, потому что все мои картины о проститутках.

— А почему ты перестал занимать в своих картинах профессиональных актеров? — поинтересовался Тарковский.

— Дорого, — ответил маэстро, — и потом, я не знаю, как у вас, но у нас „звёзды“, заключающие контракт, могут диктовать, что и как снимать режиссёру. И даже сколько должно быть в картине крупных планов.

— Да, вы, итальянцы, гениальный народ, я бы так не смог, — парировал Тарковский.

— И я не смог, поэтому и снимаю вместо актеров… — Феллини протянул Андрею Арсеньевичу кипу фотографий, отобранных для „Казановы“, — удивительные типажи. Они ведь у меня даже текст не говорят, — улыбнулся Феллини, — я их прошу считать: раз, два, три… а потом, во время тонировки, подкладываю любой текст, какой мне нужно. Трудно сейчас снимать фильмы, — неожиданно сказал он, — денег нет, прокатчики горят на моих фильмах. Трудно, брат, но мы с тобой, конечно, гении…

Вечером Феллини пригласил нас в ресторан. К нашему столу приблизилась полная шестидесятилетняя женщина.

— Ну что, опять привел гостей, Федерико? — неожиданно фамильярно обратилась она к мастеру. — Ну, а сам что будешь есть?

— Ой, будто ты не знаешь, кашу, конечно, мою кашу, — ответил Феллини.

— Так я и думала, — произнесла женщина и царственно удалилась.

— Когда-то, в юности, я был так беден, что у меня часто не хватало денег расплатиться даже за обед, — рассказал нам Феллини, — и Тереза кормила меня. С тех пор я стал известным режиссёром, а она — владелицей одного из лучших ресторанов в Риме, но мы по-прежнему играем в эту игру: я — нищий Федерико, а она — моя благодетельница.

— Отличный, добрый, умный мужик, — отозвался Тарковский о Феллини, когда мы с ним попрощались. — И картины у него такие же, как и он сам».

Мы воспользовались редкой возможностью привести воспоминания разных людей об одних и тех же событиях. В совокупности они позволяют лучше представить, как было дело, чем одно усреднённое описание.

В этой короткой поездке по Италии Андрей вновь увиделся с Роберто Куомо[112]. Мы не упоминали об этом прежде, но последний, помимо прочего, работал ещё и внештатным ассистентом на картине Михаила Калатозова «Красная палатка», которую продюсировал Франко Кристальди. Заметим, что в том же фильме в похожей должности участвовал и упоминавшийся ранее Валерий Сировский, что делает встречу с Роберто не такой уж случайной. Согласно воспоминаниям[113] Валерия, именно он предложил Кристальди выпустить киноальманах, посвящённый тому, как разные режиссёры видят Италию, а также сразу порекомендовал от СССР пригласить Тарковского. Нетрудно заметить здесь предвестье будущего фильма «Время путешествия». Однако сам Андрей не писал об этом ничего. Он отметил лишь, что Роберто ушёл в самостоятельное продюсирование. На самом деле, это не совсем так. Послужной список Куомо довольно скромен. Он поучаствовал в нескольких картинах, например, «За лисом» (1966) Витторио де Сики или «Коморра»[114] (1986) Джузеппе Торнаторе, выполняя широкий спектр функции от звукооператора до редактора и, безусловно, продюсера. Помимо этого, деятельность Роберто была связана с набирающими популярность итальянскими криминальными драмами, которые в большинстве случаев в мировой прокат не попадали. Не желая никого обидеть, заметим: с точки зрения истории кино, быть может, одна из важнейших его заслуг состоит в том, что он познакомил Тарковского с несколькими чиновниками с телеканала «RAI»[115]. Это имело огромное значение. Режиссёр сразу получил от телевизионщиков уже упоминавшееся предложение поставить «Сказки по телефону» Родари. Они были готовы и на «Идиота», и на «Иосифа и его братьев». И пусть ни один из этих проектов не будет воплощён, важно, что возник контакт с будущим заказчиком «Ностальгии» и «Времени путешествия».

Вернувшись в Москву, Тарковский был настроен действовать решительно и не засиживаться без дела. Не так давно закончился съёмочный период «Зеркала», и в один из последних дней работы в павильоне — 15 марта 1974-го — Андрей вновь встретился с Морицем Де Хадельном, а также его супругой, которые неожиданно приехали на «Мосфильм». Тогда режиссёр подарил гостям открытку с церковью Покрова на Нерли. На обороте он написал: «Дорогим де Хадельнам, этот собор Покрова на Нерли, где я снимал пролог к „Рублёву“. Если бы у меня был настоящий — я бы подарил его вам тоже». Нужно сказать, что одно время открытки с подобными словами стали «фирменным» подарком режиссёра. По воспоминаниям Морица, такова была их последняя встреча, хотя этот человек ещё появится на страницах настоящей книги.

Алчущий работы Тарковский 1 августа внёс в дневник развёрнутый план дальнейших действий, включавший письменные обращения к Сизову и Ермашу, предложения экранизаций для телевидения, а также организацию сеансов «Соляриса» для чиновников и деятелей культуры, чтобы заручиться их поддержкой. В качестве гостей Андрей намеревался пригласить Дмитрия Шостаковича, Иннокентия Смоктуновского (из чего можно сделать вывод, что в Италии он фильм не посмотрел), Григория Чухрая, Юлия Карасика, Евгения Суркова. Всего план насчитывал восемь пунктов, но приведём лишь два последних. Седьмой: «Если картина всё-таки не выйдет, или Ермаш к тому же сделает меня безработным, писать письмо Брежневу». И восьмой: «Если и оно не поможет, просить через Госкино выехать на два года за границу, чтобы найти возможность поставить там фильм, не компрометируя себя в идейном смысле».

Казалось бы, такой вариант Тарковский отвергал всего три месяца назад. Что изменилось? Причиной перемены стало, пожалуй, главное событие из тех, которые случились в ходе третьей поездки Андрея в Италию — в Риме он познакомился с Тонино Гуэррой. Сценарист был крайне заинтересован в этой встрече. Когда-то картина «Андрей Рублёв» потрясла его, и с тех пор он внимательно следил за творчеством удивительного, «самого духовного», по его словам, режиссёра. В свою очередь встретиться с Гуэррой, автором сценария фильма «Приключение», соратником Антониони и Феллини, очень хотел и Тарковский. Удивительно, что в ходе своего первого разговора они обсуждали вовсе не кино, а поэзию. Вообще, их тандем во многом имел литературную природу. Андрей сам вспоминает[116] об этой встрече: «В смысле какого-то взгляда на жизнь, мы одинаково оценивали одни и те же явления, мы одинаково глядели на проблемы поэзии». Однако в Италии они провели вместе совсем мало времени, а потому «настоящее» знакомство, дружба и сотрудничество начнутся в Москве.

1975–1977.

«Путешествие по Италии». Мальчик на берегу. Ранние фильмы.

Гуэрра регулярно приезжал в столицу СССР к своей возлюбленной и будущей жене — Лоре Яблочкиной. Лора работала редактором на «Мосфильме» и, в свою очередь, была знакома с Тарковским давно. Знал режиссёра и её первый муж, известный директор картин студии Александр Яблочкин. В его послужном списке такие работы, как «Июльский дождь» (1966) Марлена Хуциева, «Золотой телёнок» (1968) Михаила Швейцера, «Афоня» (1975) Георгия Данелии. Более того, для спасения «Соляриса» в сложной ситуации Андрей просил Яблочкина стать директором и этого фильма. Тот согласился за пятьсот рублей из постановочного фонда[117]. Впрочем, дело не выгорело по совершенно иным причинам, а в 1975 году Александра не стало, и вскоре Лора встретила Тонино.

Яблочкины и Тарковские жили в соседних домах в Первом Мосфильмовском переулке[118]. Семья режиссёра переехала сюда относительно недавно, разменяв квартиру тёщи Анны Семёновны Егоркиной, а также ещё одну, полученную немногим ранее при содействии Сизова от студии. Последняя находилась по адресу улица Балтийская, дом 6/3, но в ней Андрей практически никогда не жил[119].

В результате размена Тарковским удалось занять не одну, а целых две соседние квартиры в доме 4/2 — двухкомнатную и трёхкомнатную. Правда, они располагались на тринадцатом этаже, что, с учётом внимания режиссёра к нумерологии, не могло считаться малозначительным. Жили впятером. В одной — Андрей с Ларисой, а в другой — его тёща с их сыном Андрюшей, которого Тарковский ласково звал Тяпой, и падчерицей Ольгой Кизиловой — дочерью Ларисы от первого брака с Игорем Кизиловым.

В памяти многих общих знакомых осталась картина: из окна они наблюдали, как Гуэрра и Тарковский часами расхаживали по снегу вдоль Первого Мосфильмовского переулка. Это режиссёр предпочитал вести беседы на улице или, по крайней мере, на балконе (см. фото 10). Когда Андрей приходил в гости к Лоре, стоило хозяйке заговорить о чём-то важном, он сразу знаками показывал: «Замолчи!» Прежде чем перейти на существенные, а значит — опасные темы, необходимо было закрыть телефонный аппарат подушкой, поскольку прослушка велась постоянно. Однако самый верный способ состоял в том, чтобы беседовать, прогуливаясь по скрипучему снегу.

До того, как Тонино и Лора поженились, сценаристу всякий раз заказывали гостиницу, но жить он, разумеется, предпочитал в Первом Мосфильмовском. Под окнами сутки напролёт стояли совсем юные сотрудники органов госбезопасности. Зимой Гуэрра приглашал их погреться, выпить, перекусить. Бедняги мычали и мотали головой. Нельзя.

Итальянского гостя это всё удивляло, забавляло и совершенно не пугало. Для западного человека в происходящем виделся дивный оруэлловский литературный шарм. Помимо всего прочего, сценарист ничем не рисковал, в отличие от своих советских друзей и даже невесты. Тарковскому же, ни один фильм которого не был запущен и снят без преодоления лабиринта препон и компромиссов, каждое неосторожное слово сулило неприятности. Он не питал иллюзий.

Тем не менее в советской России режиссёр окружил Гуэрру трогательной заботой и опекой. Наверное, находясь в Москве — а приезжал он нередко — только Лору Тонино видел чаще, чем Андрея. Большой и шумной компанией 13 января 1976 года они отмечали удивительный русский праздник, название которого противоречит здравому смыслу — старый Новый год. Присутствовали сценарист с невестой, Тарковский, Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, выдающийся физик Бруно Понтекорво, нейрохирург Александр Коновалов, который через восемь лет сделает Гуэрре операцию и продлит ему жизнь на два десятка лет. Это был удивительный и весёлый вечер, запечатлевшийся во множестве воспоминаний. Ночь выдалась морозной — минус тридцать градусов, такси почему-то не было. Когда компания добрела, наконец, до Первого Мосфильмовского переулка, Тонино уже продрог до костей. Его южная натура не была готова к такой погоде. Тарковский пригласил всех к себе, вытащил огромную бутыль травяной настойки и по обычаю, предложил начать профилактику. В результате никто не заболел.

В Москве Андрей постоянно опекал заграничного гостя, и когда режиссёр приедет на Апеннинский полуостров, эта забота и теплота вернутся к нему сторицей. А пока 20 января 1976 года режиссёр записывает в дневнике: «Был здесь недавно Тонино Гуэрра из Италии. Они хотят, чтобы я поставил у них фильм (правда, наше начальство этого не хочет). Или сделал постановку на телевидении („Путешествие по Италии“). Для этого они будут приглашать меня на два месяца в Италию для ознакомления со страной, но, как говорится, человек предполагает…» Тот, кто обычно располагает, проявил редкую благосклонность к этой, пока ещё не оформившейся затее, и неоднократно вмешивался потом в дальнейшие события, что придаёт им особое значение.

Трудно не отметить холод приведённой записи. Кто эти «они», которые «хотят, чтобы он поставил у них фильм»? Формулировка с трудом вяжется с историями о многочисленных встречах, рассказанными выше. Но причины немногословности ясны: писать больше было опасно. Вот что Тарковский станет говорить[120] о планах чуть позже, после завершения производства «Зеркала»: «Я рассчитываю на то, что в скором времени буду работать над фильмом, который носит сейчас такое условное название „Путешествие по Италии“. Это фильм, который я должен буду сделать по заказу итальянского телевидения в Италии. Но это такая работа… Не то, что промежуточная — я отношусь к ней очень серьезно, потому что для меня очень важно рассказать глазами русского человека и советского художника о своих впечатлениях, которые я почерпну во время этого путешествия… Для меня очень важен именно этот аспект: советский художник, русский по национальности, и что он может рассказать о своём путешествии. Потому что я думаю, никого не заинтересует мнение человека, который мало знает Италию. Как раз меня не этот аспект путешествия интересует. Это работа, которая должна быть сделана достаточно скоро, а дальше меня ждёт довольно трудная и очень важная для меня работа — это экранизация Достоевского, фильм по роману „Идиот“». Заметим, что формула «советский художник, русский по национальности» становится своего рода развитием самоидентификации автора по сравнению с теми высказываниями, которые мы приводили выше. И очевидно, что в центре будущей картины он видел именно себя.

«Путешествие по Италии» — это вовсе не рабочее название «Ностальгии» или «Времени путешествия». Случай создания комплекса из этих двух фильмов уникален ещё и потому, что в нём имелась такая промежуточная фаза, как «Путешествие по Италии», о которой, по счастью, достаточно много известно. Это даёт возможность в деталях рассмотреть ход творческого акта.

Тарковский и Гуэрра начали — вероятно, даже не отдавая себе отчёта, что их совместная работа берёт здесь своё начало — с обмена историями из жизни соотечественников. Андрей коллекционировал таинственные и загадочные сюжеты. Это занятие роднит его с набоковским Себастьяном Найтом. Примечательно, что режиссёр перепоручит его почтальону Отто из «Жертвоприношения», тот будет собирать события, «которые считаются необъяснимыми, но правдивыми». Вырезки из газет коллекционировал всю жизнь и Тонино. В ходе таких бесед и возникла идея совместного фильма, причём пока — документального. Это ещё даже не «Путешествие по Италии».

Картина задумывалась как своего рода диалог итальянца и русского. Позже[121] Гуэрра пришлёт Тарковскому свою книгу, в которой будет шестьдесят восемь поэтических рассказов. Затея состояла в том, чтобы Андрей отреагировал на каждый. В результате получилась бы своеобразная «дуэль», включающая сто тридцать шесть реплик двух авторов. Это тоже могло бы послужить материалом для будущей работы.

Разумеется, планировались и натурные съёмки в обеих странах. Итальянские студии сценаристу привлечь было нетрудно, но подобная затея вряд ли могла рассчитывать на поддержку Госкино и какого-либо советского производственного объединения — слишком мелко и не играет общественно-политической роли. Потому, специально для того, чтобы Андрей снимал самостоятельно, Тонино привёз ему несколько любительских камер на восемь и шестнадцать миллиметров.

До съёмок дело не дошло, поскольку Тарковский разочаровался в затее ещё на этапе мысленной «разработки». Позже[122] он пояснит: «Меня как-то не удовлетворяло такое очерковое какое-то творчество, то есть в каком-то другом жанре. Если ты режиссёр, ты всегда, в конечном счёте, стараешься всё привести на уровень уже фильма, какого-то серьёзно поставленного и организованного серьёзно». И вот тогда возникла идея художественной картины, в центре которой должен был оказаться русский советский человек, в силу тех или иных обстоятельств оказавшийся за границей. Согласно обновлённой задумке, лента всё ещё включала документальные кадры, а съёмки планировались с большим количеством импровизаций, причём в случайных локациях. Звучит как эксперимент.

Стихийная манера в кино не была свойственна ни одному из будущих соавторов, и, в общем, из подобной идеи скорее следует вывод, что концепция фильма ещё не оформилась. Хотя в каком-то смысле документальность в сочетании со съёмками в «случайных» местах впоследствии легла в основу картины «Время путешествия». В ней, действительно, присутствовали элементы импровизации.

Подчеркнём, что изначально речь шла именно о советском герое, оказавшемся за рубежом, причём не обязательно в Италии. Апеннинский полуостров был утверждён в качестве места действия не столько из-за участия Гуэрры, сколько из-за того, что множественные путешествия по этой стране складываются в обширную традицию, которую отчасти поддерживает и настоящая книга. На том этапе Тарковскому будущий фильм рисовался, как пандан к литературным произведениям, описывающим скитания по этим благославенным местам, и в первую очередь к «Итальянскому путешествию» Гёте.

Первый набросок сценария и получил название «Путешествие по Италии». Важно отметить, что напрашивающаяся аналогия с почти одноимённой картиной Росселлини умозрительна. Хотя, казалось бы, «Ностальгия» едва ли не заимствует из неё базовую сюжетную линию: туристы оказываются на Апеннинском полуострове и сталкиваются с местной культурой и верой.

Описанные метаморфозы замысла произошли не в один миг, но заняли несколько лет. Лишь 10 мая 1976 года режиссёр сформулировал решительно: «Путешествие по Италии» — фильм «об иностранце в чужом городе». 30 октября написал, что Гуэрра полностью уверен в их затее и считает, будто организовать приезд Тарковского для совместной работы удастся вне всяких сомнений. Тогда же Андрей оставил в дневнике ремарку, что сценарий будущей картины они придумали полностью. Подобные утверждения будут появляться позже не один десяток раз, но знал бы режиссёр, сколько тотальных переработок ещё предстоит.

Всё это время Гуэрра, Тарковский, а также разные партнёры с итальянской стороны буквально фонтанировали идеями и взаимными предложениями. Обсуждалось создание и документального фильма. Была мысль о совместной ленте по Кафке. Также итальянцы проявили желание издать книгу[123], включающую два сценария и, возможно, методологические эссе. Тарковский хотел, чтобы в неё вошли тексты «Андрея Рублёва» и «Зеркала», считая их своими лучшими работами. Впрочем, важнее, что другие два фильма — «Иваново детство» и «Солярис» — были сняты по литературным произведениям.

Отвлечёмся на мгновение, чтобы договориться: здесь и далее в рассуждениях о количестве или «порядковом номере» той или иной картины режиссёра, мы выносим за скобки его студенческие работы: «Убийцы» (1956), «Сегодня увольнения не будет» и «Каток и скрипка» (1961), как не относящиеся к зрелому творчеству. Во-первых, он сам неоднократно[124] подчёркивал, что предпочитает их не вспоминать. Во-вторых, и это, пожалуй, важнее, корпус из семи лент от «Иванова детства» до «Жертвоприношения» представляет собой гармоничную, цельную и замкнутую структуру — так называемый метафильм. Достаточно обратить внимание на то, как рифмуются (в дискурсе поэтического кинематографа это слово позволительно не брать в кавычки) первый кадр первой картины и последний кадр последней — на обоих мальчик на берегу у дерева. Об «общем стержне» всех лент рассуждал и сам режиссёр. В частности, он обращал внимание на некое единство протагонистов — «героев всегда духовно сильных, духовно победивших»[125]. Очевидно, этого нельзя сказать о персонажах трёх ранних работ, они стоят особняком. Обсуждению корпуса фильмов Тарковского, как целого, посвящено множество исследований[126]. Впрочем, раз уж речь зашла, важно отметить, что мальчик на берегу в «Ивановом детстве», безусловно, напоминает о главном герое из «Белой гривы» (1953) Альбера Ламориса, скачущем по воде на своём неугомонном коне. Тогда как ребёнок из «Жертвоприношения» уже не напоминает ни о ком. Малыш находится на собственном берегу Тарковского. И это ему, в свою очередь, многие будут подражать.

Но не стоит думать, будто вынесенные за скобки три фильма не заслуживают внимания и отдельного разговора. Например, дебютная картина «Убийцы» по рассказу Эрнеста Хемингуэя может быть отнесена к редчайшему для советского кино жанру нуара. В то же самое время образчиком «чёрного кино» считается другая экранизация того же рассказа, снятая на десятилетие раньше режиссёром Робертом Сиодмаком. Однако с позиций жанра работа Тарковского и Гордона представляет собой куда более совершенное произведение. Интересно представить, по какой траектории могла бы пойти творческая судьба Андрея, если бы он продолжил снимать в этом русле. Ведь, действительно, упомянутая лента не имеет ничего общего с семью работами, составляющими основной корпус.

Да и «маршруты» трёх первых фильмов отнюдь небезынтересны. Чего стоит, например, такое обстоятельство: в основу картины «Сегодня увольнения не будет» лёг реальный случай, произошедший в Курске и описанный в очерке Аркадия Сахнина «Эхо войны». О произошедшем режиссёрам Тарковскому и Гордону рассказал их педагог Михаил Ромм. Молодых кинематографистов сюжет чрезвычайно заинтересовал, и они принялись за дело, даже не подозревая, что на «Ленфильме» при участии самого Сахнина Николай Розанцев снимает ленту «В твоих руках жизнь» (1959), в основе которой лежит та же история. В силу вдвое меньшей длительности и более высоких темпов производства учебной работы, «Сегодня увольнения не будет» всё-таки вышел на год раньше, чем картина Розанцева с Олегом Стриженовым в главной роли.

В своих методических трудах Сергей Эйзенштейн заметил, будто первое произведение автора содержит в себе всё, что он сделает потом. По его мнению, это касается не только кино. Однако творческая судьба Тарковского — чрезвычайно наглядный контраргумент. Он разрывает этот шаблон, причём совершенно неважно, считать ли «первой» его работой «Убийц», «Сегодня увольнения не будет», «Каток и скрипку» или «Иваново детство». Тут можно увидеть и ещё один момент полного художественного несоответствия Тарковского и Эйзенштейна.

Андрей не принимал нарочито событийный кинематограф, голливудские фильмы активного действия, в основе которых лежал в том числе и эйзенштейновский метод «монтажа аттракционов». На самом деле во влиятельности и распространении школы Эйзенштейна на Западе не последнюю роль сыграл банальный случай. Дело в том, что в 1942 году вышел сборник статей Сергея в переводе киноведа Джея Лейды[127]. Тогда на англоязычном и, главным образом, американском книжном рынке не было сопоставимых по обстоятельности методологических трудов по кино. Этот факт определил всё! Совокупный тираж упомянутой книги, включая переиздания, был огромен и быстро повлёк за собой появление переводов других трудов Эйзенштейна, которые держали в руках все ключевые мастера всех времён.

Возвращаясь к перипетиям вокруг «Путешествия по Италии», заметим, что Гуэрра ошибался. Андрея решительно не хотели пускать. Тонино сражался за приезд друга, как лев, подключая всё новые и новые связи. Он добился поддержки совместной картины со стороны национального секретаря коммунистической партии Италии Энрико Берлингуэра, а также подключил большинство ведущих авторитетов национального кино. В переписку с Ермашом по поводу Тарковского вступил и Франко Кристальди. Избегая прямых отказов и даже конкретных комментариев, Госкино и другие советские инстанции отмалчивались, делая вид, будто ничего из Италии не получали. 23 февраля 1975 года на встрече с Андреем Ермаш всё-таки признался, что телеграммы Кристальди читал, но вести с ним дел не будет, поскольку считает итальянца нечестным в делах.

Тарковский стал предметом торговли существенно раньше, чем это осознал. И речь идёт вовсе не только о непосредственной продаже его картин за немыслимые по тем временам деньги, которых режиссёр не просто не видел, но даже не подозревал об их существовании. Сам того не ведая, Андрей помогал своему руководству решать многие вопросы. У Кристальди была давняя история общения с Госкино и «Совинфильмом»[128], которая вовсе не исчерпывалась «Красной палаткой». Советская сторона осталась недовольна сотрудничеством. Теперь итальянскому продюсеру следовало либо принять диктуемые условия, либо забыть о работе с Тарковским.

В то же время, например, Сизов отрицал получение каких бы то ни было посланий из Италии как им, так и Ермашом[129]… Впрочем, по мнению режиссёра[130], именно последний противодействовал его поездке, тогда как глава «Мосфильма» и другие чиновники, в принципе, не возражали.

Так продолжалось три года! Тонино и Андрей уже теряли надежду. Ключевую роль тут сыграла несгибаемая веры Лоры в успех и необходимость этого предприятия. Она подбадривала мужа, подталкивала, напоминала, переписывала письма, а также не давала Тарковскому упасть духом.

Для встреч с официальными лицами сценарист и режиссёр вместе придумали речь, очень напоминавшую то, что мы говорили выше, во вводной части. Ермашу Тонино объяснял, что каждый великий художник, родившийся в любой части света, во все времена совершал путешествие по Апеннинскому полуострову. «У вас есть такой замечательный режиссёр — Андрей Тарковский — дайте ему возможность, и он расскажет об Италии, как никто другой не смог бы рассказать». Это была очень остроумная и подходящая официальная версия. Её трудно было парировать.

Удивительно, но, согласно воспоминаниям[131] Гуэрры, в качестве примера личности, вдохновлённой Апеннинским полуостровом, он приводил Стендаля. Это не лишено исторической иронии, о которой сценарист тогда не думал. Можно было вспомнить сотни других людей, но случай Стендаля выделяется тем, что Италия — а особенно Пьемонт и Ломбардия — подчинила его своей красоте. При жизни он был более известен вовсе не как автор крупнейших психологических романов эпохи, но в качестве сочинителя книг об итальянском искусстве и достопримечательностях. Синдромом Стендаля теперь именуется психическое расстройство, возникновение которого чаще всего связывают с музеями Флоренции. Это острое переживание красоты, сопровождаемое учащённым сердцебиением, головокружением и галлюцинациями. Быть может, скорее стоило вспомнить об «ученическом путешествии» — обязательной процедуре для живописцев-неофитов во многих художественных школах Западной Европы. И эта параллель подчеркнула бы, что Тарковский оказался чуть ли не единственным кинематографистом эпохи Возрождения.

Поразительно, но именно в Италии, а конкретно — во Флоренции вышла и первая монография[132] о режиссёре. Её автором стал киновед Акилле Фреццато. В издании рассматривалось его творчество вплоть до «Зеркала». Самому Андрею станет известно о книге значительно позже.

Изначально предполагалось, что Тарковский приедет в Италию в 1977 году, но работа над его новой картиной «Сталкер» всё затягивалась. Он нередко предсказывал[133] в дневнике, что потенциальные скандалы и проблемы вокруг фильма по роману братьев Стругацких повредят их проекту с Гуэррой. А в том, что трудностей с этой лентой будет ничуть не меньше, чем с «Зеркалом», сомневаться не приходилось. На поверку же оказалось, что «Сталкер» — картина с едва ли не самой тяжёлой и фантастической судьбой из числа работ Тарковского.

1976 — март 1979.

Франция (Париж).

Бесконечные поиски и легендарный «брак». Французская премьера «Зеркала» и её последствия. Ермаш. Работа в Италии как реальный план.

На истории создания последней советской работы Тарковского стоит остановиться подробнее, поскольку связанные с ней обстоятельства существенно повлияют на дальнейшие события. И речь вовсе не только о том, что производственные задержки не позволили режиссёру отправиться в Италию раньше.

Андрей был настроен ни за что не сидеть без работы, но обивание порогов «Мосфильма» и Госкино не приносило результатов. Запуститься с новой лентой ему удалось исключительно благодаря обращению в президиум XXV съезда КПСС, который проходил с 24 февраля по 5 марта 1976 года. Собственно, съезды и обеспечивали интервалы между его картинами: «Зеркало» было снято, а «Андрей Рублёв» вышел в ограниченный прокат благодаря XXIV-му, «Сталкер» пошёл в производство из-за XXV-го, «Ностальгию» удалось запустить по милости XXVI-го. Вообще, значение съездов для культуры трудно переоценить. Можно вспомнить, например, как Льва Гумилёва выпустили из лагеря благодаря XX-му. Жаль, что эти собрания случались лишь раз в пятилетку.

Так или иначе, съёмки должны были начаться осенью 1976 года на севере Таджикской ССР, в районе города Исфара — широко известного и излюбленного не только советскими кинематографистами. Для своих работ его рассматривал даже Антониони. Ландшафт здесь необычен из-за «марсианских» красных гор, но в то же время и разнообразен, поскольку тут можно найти и русла высохших рек, и зелёные островки, и оазисы, и открытые слои горных пород. Это место будто было создано, чтобы снимать научную фантастику в широчайшем ассортименте. Для «Сталкера» оно буквально напрашивалось.

Если бы всё сложилось благополучно, то фильм мог бы быть готов уже к лету 1977-го, однако этому помешало множество причин как административно-бюрократических, так и объективно-неизбежных. Ключевую роль сыграло сильное землетрясение в районе Шурабы. Съёмочная экспедиция в Исфару стала невозможной. Пришлось искать новое место, и это, помимо прочего, полностью переопределило внешний вид картины.

Следует отметить, что самой локации предполагаемых съёмок катастрофа практически не коснулась. Пожалуй, в результате землетрясения пейзаж оказался даже более подходящим, обрёл пугающий инопланетный оттенок, который стал бы крайне уместным для первоначального сценария. Что пострадало, так это город Исфара — ближайший населённый пункт. Злые языки сразу принялись судачить, будто подлинной причиной отмены работы здесь было то, что теперь группе Тарковского стало негде разместиться с комфортом.

В то же время многие члены команды режиссёра утверждают, будто в процессе подготовительного периода он попросту разочаровался в выбранной натуре, и природная катастрофа, унесшая множество жизней, оказалась, что называется, на руку — можно было отклонить уже заявленное и одобренное чиновниками место. В результате съёмки начались лишь 17 февраля 1977 года, причём с павильонных сцен.

Найти натуру, соответствующую комплексному и объёмному замыслу — большая проблема для многих режиссёров. В своём сознании автор уже облазал её вдоль и поперёк, уже представил и рассмотрел с разных ракурсов все сцены. Тарковский же решал ещё более трудную задачу: он искал натуру в отсутствие устраивающего его замысла. Этот процесс мог продолжаться сколь угодно долго. Вот вроде нашли что-то подходящее в Запорожье. Внезапно в газетах выходит материал: этот край занимает худшее в СССР положение в смысле экологии. Впрочем, давно ходили слухи, будто Запорожье на первом месте в стране по онкологическим заболеваниям лёгких. Лариса Тарковская решительно запретила мужу работать там. Забегая вперёд, отметим, сколь удивительным это выглядит в свете того, что и сам режиссёр, и Анатолий Солоницын умрут от рака лёгких.

Натурные съёмки всё не начинались. Студия уже всерьез волновалась и мягко угрожала закрытием картины. Подобный дамоклов меч в тот или иной момент зависал над каждой работой Андрея. Ему было не привыкать. Но, если фильм будет закрыт из-за того, что режиссёр не смог найти натуру, это станет анекдотом. Тогда вряд ли дадут и запустить совместный проект с Италией. Отступать было некуда.

Кто-то подсказал Тарковскому поискать место в Эстонской ССР. Времени выбирать уже практически не оставалось. Устраивающую автора локацию нашли довольно быстро — это был подлесок, состоящий из высоких сосен без веток. Вскоре выяснилось, что именно здесь Александр Алов и Владимир Наумов снимали «Легенду о Тиле» (1976). После них Андрей использовать место не мог[134], пришлось возобновлять поиски.

Ключевым объектом стала заброшенная электростанция, расположенная на реке Ягала в двадцати восьми километрах от центра Таллинна (@ 59.454212, 25.172278). Многие люди приписывают обнаружение этого места себе. Однако, по воспоминаниям Евгения Цымбала, работавшего на картине ассистентом режиссёра, локацию, ставшую впоследствии культовой, нашёл Роман Калмыков — заместитель директора фильма.

Трудно удержаться от того, чтобы не отметить: в 1986 году Андрей Ермаш — сын главы Госкино — здесь же будет снимать свою ленту «Конец вечности», основанную на одноимённом романе Айзека Азимова. Но это — отдельная захватывающая история.

Оператором «Сталкера» выступал выдающийся мастер Георгий Рерберг — друг Тарковского ещё со студенческих времён. Это именно он нашёл отвергнутые места в Таджикской и в Эстонской ССР. Съёмки на натуре начались 20 мая 1977 года, но новые проблемы не заставили себя ждать. В результате первой же проявки полторы тысячи метров плёнки оказались бракованным. Режиссёр вновь приостановил работу более чем на месяц, чтобы разобраться в причинах произошедшего. Понять причины до конца не удалось, но, несмотря на этот тревожный сигнал, съёмки были продолжены, и к концу лета картину будто бы отсняли полностью.

9 августа в процессе проявки по разным свидетельствам погибло от шести до двенадцати тысяч метров материала. По сей день произошедшее остаётся одним из самых громких скандалов и таинственных загадок в истории отечественного кино. Что случилось? На эту тему сказано и написано немало[135]. Ключевые гипотезы: оплошность, диверсия, бракованная плёнка, необычная плёнка, просроченные реактивы, нарушение технологии…

В итоге Тарковский и многие другие обвинили во всём Рерберга — одного из самый больших профессионалов на «Мосфильме». Это тем более странно, поскольку его ошибка представляется наименее вероятной причиной. Действительно, плёнка была редкой — чуть ли не экспериментальный «Kodak» повышенной чувствительности, закупленный по случаю. С такой никто из отечественных операторов прежде не работал… Никто, кроме Рерберга, который только что снял на неё советско-японский фильм Сергея Соловьёва и Киёси Нисимуры «Мелодии белой ночи» (1976). Вспоминает Евгений Цымбал: «Изображение [в упомянутой картине] было превосходным, но тогда плёнка обрабатывалась в Японии. А там этим занимаются отдельные от студий фирмы, которые сами решают все технические вопросы. Только характер изображения определяют вместе с оператором-постановщиком. У нас же лаборатория — это структурное подразделение „Мосфильма“. И если там что-то напортачили, определить, кто виноват, становилось почти невозможно. Все покрывали друг друга, сваливая вину на неправильную экспозицию, оператора, вторых операторов, ассистентов на фокусе и так далее… Но наказали Рерберга».

Эта история удивительно рифмуется с другой: когда примерно в то же время в Москву для съёмок самой известной советско-японской картины «Дерсу Узала» (1975) приехал Акира Куросава, «Мосфильм» убеждал его, что требовать от них «Kodak» не нужно, ведь отечественная плёнка гораздо лучше. Этот эпизод воспроизводит множество источников, в частности, и сам Тарковский[136].

На площадке «Сталкера» присутствовал Арво Ихо — выпускник ВГИКа из Эстонской СССР. Он познакомился с Андреем давно, поскольку проходил студийную практику на «Зеркале». Режиссёр пригласил его и на «Сталкер», так как лишние руки надёжного человека никогда не помешают. По воспоминаниям Арво, заместитель генерального директора «Мосфильма» Борис Коноплёв закупил в Японии немало этой плёнки, но не приобрёл один из набора химикатов, необходимых для технического процесса. Почему? По забывчивости? По разгильдяйству? Из экономии? Можно гадать, но всё же это выглядит странным, поскольку, в отличие от многих других управленцев студии, именно Коноплёв был профессиональным кинематографистом, а не пришёл на «Мосфильм» из пожарного управления. Не говоря уж о том, что реактив всегда можно докупить.

Со злосчастной плёнкой той же партии работали потом и другие московские операторы. Например, Владимир Нахабцев, которому вполне удалось выявить проблему на раннем этапе.

Заместитель председателя Госкино Борис Павлёнок вообще сомневается[137], что имел место дефект или иной прокол: «[Андрей] полностью снял „Сталкера“ — семь с половиной тысяч метров полезного материала, а потом весь материал забраковал — всё в корзину: операторский брак. Но снимал Георгий Рерберг, который был у Тарковского оператором на „Зеркале“. Он брака не мог допустить, Рерберг и брак — понятия несовместимые. Тем более, что Тарковский у него всё до последнего кадра принял». Очевидно, Павлёнок имеет в виду «операторский», а не «технологический» брак.

Но Андрей настаивал на том, что виноват Георгий. Дескать, он не сделал «пробу». Чаще всего, рассказ о тех событиях Тарковский дополнял воспоминаниями о том, как Рерберг по-хамски отвечал, что проба — не режиссёрское дело, после чего шли истории о его неуравновешенности и алкоголизме. Мастер нашёл козла отпущения и был непоколебим. Аркадий Стругацкий тоже писал, будто Георгий, в конечном итоге, «сбежал со съёмочной площадки». Впрочем, это скорее повторение чужих слов, нежели воспоминание. Сам же оператор впоследствии редко говорил что-то большее, чем: «Мы с Андреем, к сожалению, сняли только одну картину, и судьба нас развела». Заметим, что с 1965-го по 1970 год Рерберг стабильно сотрудничал с Кончаловским, но и они разошлись после четвёртого совместного фильма. Кончаловский позже частенько пояснял произошедшее «шуткой» о том, что «два гения на одной съёмочной площадке — это слишком». Характер у Георгия, действительно, был не сахар.

При этом имеет место и точка зрения, будто порча материала стала осознанным ходом Тарковского. Режиссёру не нравилось, что получается. Более того, в процессе работы пришли идеи, которые, по его мнению, могли бы существенно улучшить и усилить картину. Однако для их воплощения нужно было начать съёмку заново. Оператор стал не козлом отпущения, а жертвой. Есть люди, уверенные, что это произошло даже с его согласия.

Андрей очень скептически относился к такому понятию, как «творческий поиск». Он нередко повторял слова Пабло Пикассо: «Я не ищу, я нахожу». Эта убеждённость, если угодно, сыграла с ним злую шутку. В книге «Запечатлённое время» Тарковский пишет: «Никто не станет платить за неопределенные поиски. Как бы то ни было, неизменным остается только одно: сколько бы художник ни искал — это остается его частным, сугубо личным делом, с момента фиксации его поисков на пленке (пересъемки редки, и на производственном языке они означают брак!), то есть с момента объективизации его замысла, предполагается, что художник уже нашел то, о чём он хочет рассказать зрителю средствами кино, а не блуждает в потёмках поисков». Эти слова он написал задолго до «Сталкера». Позже в той же книге появились следующие мысли: «Раньше в процессе разработки режиссёрского, то есть рабочего, постановочного сценария я старался видеть перед собою довольно точную модель будущего фильма, вплоть до мизансцен. Но сейчас склоняюсь к тому, чтобы весьма в общих чертах представлять себе будущую сцену, будущий кадр, чтобы они возникали непосредственно в процессе съёмок. Ибо живые обстоятельства места действия, атмосферы съёмочной площадки, настроения актеров толкают на совершенно новые — яркие и неожиданные решения… Раньше я не мог появляться на площадке без заранее изобретенной концепции эпизода, а теперь часто замечаю, что концепция эта всегда умозрительна и засушивает фантазию». Заметим, что сказанное — полностью в духе Робера Брессона, исповедовавшего подобные принципы. Именно в Италии описанный подход дал головокружительные плоды, когда артисты и, главным образом, Олег Янковский, сталкивались с отобранными режиссёром локациями, а также когда сам Андрей оказывался в местечках, выбранных для него Гуэррой.

Все предложенные гипотезы относительно брака на «Сталкере» можно обсуждать и оспаривать, имея в виду, что для каждой из них найдутся чуть ли не «свидетели». Любопытную идею о договорённости Тарковского с Рербергом опровергают дальнейшие события. Кроме того, поступи они так, никто не мог быть уверенным, что фильм попросту не закроют, а позволят переснимать. Окончательно же это предположение разрушает дневниковая запись[138] Аркадия Стругацкого, находившегося на площадке для постоянной работы над сценарием: «Позавчера утром он [Тарковский] улетал в Москву, вчера вечером прилетел. С неожиданной лёгкостью удалось выправить дела. Ермаш без звука подписал приказ о переводе „Сталкера“ в двухсерийную картину с соответствующими дотациями в деньгах, плёнке и времени. И есть в этом ещё одна большая благодать: все кадры, которые Андрей снимает, занимают вдвое больше физического времени, чем предполагалось по режиссёрскому сценарию». Так вот, это было написано 30 июля. Иными словами, лента получила статус двухсерийной, а также продление съёмочного периода до того, как стало известно о браке.

Евгений Цымбал комментирует произошедшее так: «Трюк со второй серией придумал Сизов, поскольку ему бы тоже влетело по первое число, если бы „Сталкер“ не состоялся. Ведь на первый вариант потратили деньги, пять месяцев группа сидела в экспедиции, а фильма не было. Сизова бы тоже спросили: „А вы куда смотрели, товарищ директор?“ Поэтому он решил переделать его на две серии и за счёт добавленных на вторую серию денег, переснять обе».

Так и произошло в итоге. Съёмки возобновились 20 сентября 1977 года, на этот раз оператором стал Леонид Калашников. Узнав об этом, Рерберг сделал ему остроумный подарок — красивую ручку. «Зачем она мне?» — удивился Леонид. «Так там сценарий надо писать», — ответил Георгий. «Я сценариев не пишу…» — растерялся Калашников.

Справедливости ради следует признать: Тарковский был стеснён в творческом отношении по многим статьям, но только не по финансовой. В этом состояла особенность советского кинопроизводства того периода, помноженная на доброе отношение главы студии. Если картину удавалось запустить, то деньги не становились проблемой. Вспомним, например, столь потрясший Акиру Куросаву бюджет строительства павильона для «Соляриса» — почти два миллиона долларов. Другой случай приводит в своих мемуарах Александр Гордон: Андрей был недоволен цветом кожаной обивки стен космического корабля. Он отказывался снимать, пока её не приведут в соответствие его видению. Сизов судорожно обзванивал фабрики и договаривался насчёт замены ткани. Подобные условия трудно назвать неблагоприятными.

«Сталкер» знаменует новый этап работы Тарковского во многих отношениях, в том числе и в техническом. Так для редактирования фонограммы и озвучивания этой картины была использована техника следующего поколения, по сравнению с тем, на чём делались предыдущие фильмы. Возможности по созданию аудиоряда выросли немыслимо. Главное, легко стало подгонять дорожки, больше не требовалось многократно перезаписывать и заучивать звуковую партитуру до долей секунд. Да и ошибка теперь не приводила к переделке фрагмента с самого начала. Об этом в своих мемуарах немало рассказывает композитор Эдуард Артемьев.

Пока Андрей снимал, Лора и Тонино Гуэрра поженились. Их свидетелями на свадьбе, состоявшейся 13 сентября 1977 года в Москве, выступали Тарковский и Антониони. Всё это время сценарист сражался за то, чтобы друга выпустили работать за рубеж. С итальянской стороны к переговорам присоединился журналист и политический деятель Серджио Дзаволи. Вскоре, в 1980 году, он возглавит телекомпанию «RAI», которая выступит заказчиком документального фильма о поезкде советского режиссёра по Апеннинскому полуострову. Проект сразу представлялся итальянцам в высшей степени перспективным. Дзаволи писал Ермашу, что компания выделяет на съёмки картины, которая впоследствии получит название «Время путешествия»[139], двадцать миллионов лир, что на тот момент составляло около двадцати пяти тысяч долларов. Такой смехотворной по нынешним меркам суммы было более чем достаточно. По воспоминаниям Лоры Гуэрра, в смету входил даже некий гонорар Тарковскому, однако пришлось согласиться с тем, что три четверти причитавшихся режиссёру денег отправятся в Госкино, а на часть остатка претендовал ещё и «Совинфильм». Вполне ожидаемо, если бы валюта оказалась подходящим средством для того, чтобы победить страх и сомнения советских чиновников, но всё было не так просто.

Вернёмся к «Сталкеру». Съёмочный период с Калашниковым вышел совсем коротким. Режиссёр категорически отверг отснятый материал. Оператор крайне переживал, повторяя: «Дёрнул же меня чёрт поработать с гением». Да и сам сценарий на этом переходном этапе стал совсем рыхлым и нуждался в масштабной доработке. В этом деле, по его собственным воспоминаниям[140], свою помощь предлагал и художник картины Шавкат Абдусаламов, что привело лишь к эскалации конфликта с супругой режиссёра.

Здесь рушится гипотеза о том, будто у Тарковского имелась цельная концепция новой версии фильма, ради которой старая была умышленно отправлена в небытие. Вторая попытка сделать ленту не закончилась ничем, а вскоре наступила зима и продолжать съёмки на природе стало невозможно, снег никак не вписывался в художественный мир Зоны.

Кстати, напомним, что «Сталкер» открывается словами некого «Нобелевского лауреата Уоллеса», сказанными в интервью не абы кому, а корреспонденту «RAI». Поскольку Уоллес не является историческим лицом, то и имя потенциального итальянского партнёра здесь фигурирует по инициативе автора. Тарковский будто «призывает» свою будущую, обсуждавшуюся как раз в то время работу.

Разумно предположить, будто Уоллес — фамилия Профессора. Такая трактовка замыкает событийное пространство картины: приводимые в начале слова — своего рода мемуары непосредственного участника событий, написанные по прошествии лет: «…Что это было? Падение метеорита? Посещение обитателей космической бездны? Так или иначе, в нашей маленькой стране возникло чудо из чудес — Зона. Мы сразу же послали туда войска. Они не вернулись. Тогда мы окружили Зону полицейскими кордонами… И, наверное, правильно сделали… Впрочем, не знаю, не знаю…»

Собственно, такая идея уходит корнями в первоисточник, роман «Пикник на обочине» начинается с интервью с физиком-нобелиатом Валентином Пильманом — одним из персонажей и исследователем феноменов Зоны. На деле же игра с фамилией сложнее. У текста Стругацких перед интервью тоже есть эпиграф из другого художественного произведения — слова Вилли Старка, героя романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать». Ясно, что имеет место вариация: Уоррен — Уоллес.

Нельзя не вспомнить и про Ирвина Уоллеса — американского писателя, родившегося в семье эмигрантов из России. Помимо множества художественных сочинений, у Уоллеса имеется и нон-фикшн труд — «Книга предсказаний». Это своего рода сборник мнений, в котором видные учёные, писатели, а также экстрасенсы и гадалки делятся прогнозами будущего. Идея абсолютно в духе Тарковского. Вот только упомянутая книга, переведённая на множество языков, вышла в оригинале лишь в 1981 году, то есть позже фильма.

Не менее удивителен тот факт, что однофамилец учёного — канадский физик и математик Филип Рассел Уоллес — вполне мог, действительно, стать лауреатом Нобелевской премии в 2010 году. Его имя присутствовало в списке кандидатов, поскольку тогда награждали открывателей и исследователей графена, к числу которых он принадлежал. Однако комитет решил ограничиться двумя главными фигурантами — учёными, опять же, русского происхождения — Андреем Геймом и Константином Новосёловым.

Весной, в апреле 1978 года Тарковский перенёс инфаркт. До и после этого они вместе со Стругацкими работали над сценарием, который в результате был переделан целиком и полностью, как минимум восемнадцать раз. По крайней мере, так говорит Аркадий в своих воспоминаниях. Изменился жанр и характеры персонажей. В первоначальном варианте Сталкер походил вовсе не на посвящённого юродивого, а скорее на лихого ухаря. Такого человека и играл Александр Кайдановский.

Съёмки начались в третий раз, а новым оператором стал Александр Княжинский — большой друг и однокашник Рерберга. Режиссёр взял на себя и обязанности художника. Почему? Даже такой простейший вопрос порождает множество пересудов. Одни уверены, что Тарковскому стало ясно — никто не мог соответствовать его высоким требованиям. Другие, что самолюбие Андрея было оскорблено. Третьи, что ставки слишком высоки, ведь переснимать ещё раз уж точно не дадут. Наконец, многие остаются убеждены, что просто хотелось больше заработать.

Новый вариант сценария с явным литургическим подтекстом режиссёру нравился, и картина была переснята полностью. Но даже это не значит, будто у Тарковского перед началом очередной попытки возникло цельное и застывшее видение будущего произведения. Например, когда съёмки уже подходили к концу, Андрей записал в рабочем дневнике такое предположение: а что если Сталкер выдумал Зону? Что если ни её, ни Дикобраза, ни Профессора с Писателем на самом деле не существовало? Если это фантазм или сон главного героя? Подобное решение существенно меняло бы фильм, но пришло оно в голову автору, повторим, в один из заключительных съёмочных дней.

Очень похожая теория имела место вокруг горячо любимого Тарковским Карлоса Кастанеды, будто никакого дона Хуана не существовало, что все описанные им «реальные разговоры» — чистый вымысел. Заметим, что эта точка зрения или, как говорил сам Андрей, «легенда», не просто интересовала режиссёра, но приводила его в восторг[141], позволяя ассоциировать автора не только с неофитом, но и с колдуном. Впрочем «Учение дона Хуана» Тарковский, скорее всего, открыл для себя вскоре после завершения съёмок, но сразу задумался об экранизации[142].

Нового оператора режиссёр будет считать чрезвычайно удачной «находкой». В 1983 году в беседе[143] с Глебом Панфиловым он скажет: «Работа с Княжинским, который снимал потом второго[144] нового „Сталкера“, пожалуй, лучшее время в моей профессиональной жизни, в общениях с оператором. Какое он солнышко! Какой это нежнейший, интеллигентнейший человек! Какой верный! Доверчивый! Для меня Княжинский — просто идеальный оператор!» Здесь стоит заметить, что когда-то Тарковский восхищался каждым из тех мастеров, с кем ему доводилось работать. Аналогично, идеальным композитором он называл Вячеслава Овчинникова, сотрудничество с которым не пошло дальше «Андрея Рублёва».

В подтверждение предельной сиюминутности его суждений отметим, что в том же разговоре с Панфиловым режиссёр вспоминает, будто получал огромное удовольствие от работы в кино лишь на «Сталкере». Вскоре после тяжёлых съёмок «Ностальгии» так рассуждать не мудрено, но подписался бы он под этими словами в 1978 году? Вряд ли. Хотя, действительно, одной из ключевых потерь Тарковского вследствие эмиграции стала та команда людей, которую он годами умышленно или невольно формировал вокруг себя. Впрочем, будущее показало, что работать мог едва ли не с кем угодно.

Третьи съёмки закончились 19 декабря 1978 года, а итоговый перерасход бюджета составил порядка трёхсот тысяч рублей или около четырёхсот тысяч долларов. Отдельные кадры Рерберга всё-таки вошли в картину, и это единственное, что осталось от «первого» «Сталкера». Долгое время Людмила Фейгинова — неизменный монтажёр «советских» фильмов Тарковского — хранила у себя плёнки, отснятые Георгием, но их так никто и не увидел. Ещё до того, как эти бесценные кадры принялись разыскивать документалисты и историки кино, они сгорели в её квартире вместе с хозяйкой. Как уж тут не подумать про таинственную и мистическую силу художественного замысла гения. Ни одного кадра, снятого Калашниковым, в картине нет.

Вся история «Сталкера» — череда случайностей и ошибок, каждая из которых приближала режиссёра к выверенному до мелочей шедевру, где даже повязка на шее героя — не просто так… Каким чудом и какая сила не дала сделать в последовавшем броуновском движении ни одного ложного шага — одна из самых фантастических загадок киноискусства. Действительно, похоже, что в хаосе событий проявлял себя некий закон.

Повторим, весь процесс многократно и подробно описан разными людьми, но почти не отражён в «Мартирологе». Дело в том, что в периоды работы над фильмами Тарковский очень редко и скупо фиксировал происходящее в своём обычном дневнике. Например, только 7 апреля 1978 года появилась запись: «Многое изменилось. Были в Париже с Ларисой на премьере „Зеркала“, которую устроила фирма „Gaumont“. Большой и неожиданный (по реакции) для нашего „начальства“ успех. Замечательная пресса».

Это «многое изменилось» нуждается в обширном комментарии. Поездка во Францию состоялась ещё в январе. Три месяца режиссёр не открывал «Мартиролог», а ведь это, действительно, важнейшее событие. Тяжёлая прокатная судьба «Зеркала» вполне сопоставима с историей создания «Сталкера». Кроме того, Тарковского впервые после длительного перерыва отправили в заграничную командировку, да ещё и вместе с женой. Хотя нельзя забывать, что тогда в СССР, помимо сына[145], тёщи, падчерицы, сестры, родителей и других близких оставался ещё один «заложник» — недоделанная лента о Зоне.

Премьера «Зеркала» во Франции, как минимум, чудо. Её было трудно вообразить ещё в 1976-м или 1977 году. Не говоря уж о том, что в 1973-м фильм мог вообще не быть снят, если бы на художественном совете 17 апреля за него не вступился Михаил Швейцер. Впрочем, процесс создания имел шансы прерваться даже раньше, поскольку эта картина не нравилась Тарковскому вплоть до самых поздних этапов. К завершению его подталкивала то ли необходимость, то ли долг[146], а это не лучшие стимулы.

Не будет большим преувеличением сказать, что именно проблемы, связанные с «Зеркалом», привели режиссёра к мысли о работе за границей. В результате многочисленных заседаний, претензий и упрёков, связанных с приёмкой фильма, Андрей впервые официально написал Ермашу, что если возможность работать в СССР для него под вопросом, то он просит разрешения отправиться в Италию, ведь на тот момент Куомо уже познакомил Тарковского с сотрудниками «RAI».

Когда в июне 1975 года «Зеркало» неожиданно попросили для показа на празднике газеты «L’Unità» — а здесь стоит вспомнить историю с публикацией в этом издании статьи Казираги об «Ивановом детстве» — режиссёр записал в дневнике: «Интересно, сможет ли Ермаш отказать итальянской компартии?» Вновь начались странные мытарства: вроде не отказал, но «тридцать два негатива»[147] ленты отправились в Рим более чем через год. Андрей указал в «Мартирологе» количество коробок с плёнкой, так называемых «частей». Разобраться, почему тридцать два, нам помог оператор Эдуард Гимпель. Именно столько было необходимо для последующего тиражирования качественных позитивов. Исходя из длительности «Зеркала», негатив полной версии составлял десять частей. Ещё столько же приходилось на мастер-позитив или «лаванду»[148], служащую при тиражировании для изготовления дубль-негатива. С последнего, в свою очередь, делался позитив. Ещё десять коробок — сведённая фонограмма. Итого — тридцать. Плюс две коробки пробных роликов.

При этом фильм не отправили на Каннский фестиваль[149]. В результате, именно «Зеркало» — картина, которую многие считают вершиной творчества режиссёра, стала единственной его работой, не отмеченной в Каннах, да и вообще лишённой призов мировых кинофорумов. Именно в случае с этой лентой «блокада» Тарковского достигла своего апогея.

В середине семидесятых тучи сгустились над Андреем до такой степени, что запрет международного проката оказался лишь вершиной айсберга. «Зеркалу» присвоили вторую категорию, а не первую и не высшую. Да и сам Тарковский на тот момент имел статус режиссёра второй категории, которую он получил взамен третьей лишь в сентябре 1964-го вследствие триумфа «Иванова детства» в Венеции. На заседании в Госкино «Золотой лев» был сочтён недостаточным поводом для присвоения автору сразу первой. Андрею не хватило чуть-чуть: из двадцати трёх голосовавших одиннадцать были за первую, а двенадцать — за вторую.

Вторая категория «Зеркала» означала, с одной стороны, меньшие ставки для членов съёмочной группы, а с другой — то, что картина не попадёт в крупнейшие и главные кинотеатры страны. Впрочем, показов этой выдающейся ленты в СССР и так почти не было, прокатчики возвращали копии фильма на студию. А вот уменьшение заработка имело для Тарковского огромное значение.

Происходящее казалось чудовищно несправедливым: «Разве „Зеркало“ не патриотическая, высоконравственная картина?» — возопил режиссёр в дневниковой записи от 9 января 1977 года. Согласно официальной версии, увидев фильм впервые, Ермаш произнёс одиозную фразу: «У нас, конечно, есть свобода творчества, но не до такой же степени!» Хотя, судя по всему, проблемы восходили даже «выше», чем к главе Госкино. Вот, например, что пишет Аркадий Стругацкий своему брату Борису 9 октября 1975 года: «Я больше не верю в затею[150] с Тарковским. Он надолго погиб во мнении начальства: Ермаш получил за „Зеркало“ выговор и таким образом освободился от всякого чувства вины перед Андреем. Конечно, надежды терять не следует, но всё это явно откладывается в долгий ящик».

В действительности, надежду терял уже сам режиссёр. Вот что он пишет в книге «Запечатлённое время»: «Надо признаться, что после завершения работы над „Зеркалом“ у меня возникла мысль вовсе бросить своё занятие, которому я отдал долгие годы нелегкого труда». От этого шага, по его собственному признанию, Тарковского уберегли зрители, восторженные письма которых он получал.

Если пытаться представить себе личность Ермаша на основании исключительно дневников Андрея, то такая категория, как «чувство вины», кажется совершенно неуместной. Но не стоит забывать, что видимая картина, во многом, зависит от смотрящего. Скажем, по воспоминаниям Алексея Германа, создаётся примерно такой же, если не ещё более мрачный образ этого человека, что в очередной раз подтверждает духовную близость двух режиссёров. Хотя, в первую очередь, невзирая на эстетический антагонизм, её подтверждают их фильмы, а также высказывания друг о друге.

В каком-то смысле, Тарковского и Германа породнили и братья Стругацкие. Во время работы над сценарием «Сталкера» Борис и Аркадий неоднократно отмечали, что в этом деле им помогал опыт сотрудничества с Алексеем. Несмотря на то, что премьера фильма «Трудно быть богом» состоялась в 2013 году, первый вариант сценария они писали ещё в 1968-м, то есть до начала работы с Андреем. Отличие, правда, состояло в том, что Герман трудился, главным образом, с Борисом Стругацким, тогда как Тарковский — с Аркадием.

В то же самое время Георгий Данелия в своих мемуарах описывает будто бы совсем другого человека по фамилии Ермаш. Сам Данелия тогда уже получил некое признание на Западе, и выезжал из страны он существенно легче, чем главный герой настоящей книги. О наградах Георгия с гордостью писали советские газеты. И дело здесь, очевидно, не только в том, что он никогда не экранизировал Стругацких.

Всё же Ермаша не стоит излишне демонизировать. Проблемы и конфронтации Андрея были связаны не лично с этим человеком, а с системой, как целым. Биограф Тарковского Виктор Филимонов приводит[151] следующие слова главы Госкино из газеты «Советская культура» по поводу официальных просмотров «Зеркала» с высшими чиновниками: «От них повеяло не только холодом, но и полным неприятием и даже раздражением. Сегодня нет смысла скрывать, что был просто поток возмущения, обрушившийся на меня за эту картину. Возмущались и высшие эшелоны, возмущались и около них ходящие, и часто трудно было разобрать, кто чьи мнения высказывает. Больше всего говорили о якобы зашифрованности чего-то, о туманности, о нарочитом эстетизме, о мистицизме и даже о вредности подобных произведений. Не менее опасными были люди, которые двурушничали, а таких в то время было немало. Ничего этого я никогда легко ранимому А. Тарковскому не передавал, достаточно ему было своих кинематографических разговоров. Хотя я понимал, что в его представлениях я-то и был главным хулителем». В целом, эти слова находят подтверждения.

По поводу «Зеркала» пришла внушительная жалоба и из ЦК Украинской ССР. Противостояние системы не было надуманным, но оно было удивительно глупым и недальновидным, ведь фильм не отправили в Канны даже после того, как директор смотра Морис Бесси практически пообещал картине победу заранее. Вот тут мечта режиссёра о «Золотой пальмовой ветви» была близка к воплощению как никогда! Но по непонятным причинам престиж страны оказался не так важен, как прирост влияния и свободы Тарковского, которые он получил бы вместе с наградой. Забегая вперёд, скажем, что ленту официально отправят на международные смотры лишь после того, как чиновникам станет ясно, что режиссёр не вернётся в страну[152]. Это принципиально изменит расстановку сил: история о том, как один из шедевров советского кино долгие годы держали под спудом, имела шансы стать идеологической уязвимостью, потому фильму резко дали ход. Конечно, он попадал уже только во внеконкурсные и ретроспективные программы, так как не считался новым.

Теперь можно попытаться предположить, какой смысл вкладывал Тарковский в слова «многое изменилось», написанные 7 апреля 1978 года. Удачная поездка во Францию показала властям, что ему можно доверять и выпускать за рубеж. Не исключено, что это пошло на пользу и «Сталкеру»: итоги командировки учитывались при принятии решения о третьем запуске съёмок. Вот фрагмент письма[153] Аркадия Стругацкого брату Борису от 3 февраля: «Тарковский вернулся из Парижа. „Зеркало“ вызвало фурор. Наше посольство во Франции в восторге, прислало в Госкино соответствующую реляцию. Но здесь со „Сталкером“ тянут по-прежнему, хотя Андрей утверждает, что со дня на день ждёт приказа на запуск. Сизов держит ярую мазу за него (после Парижа особенно). Есть уже новый директор картины, новые сотрудники. Ждём».

Одно время ходили слухи, будто Сизов подсиживал Ермаша, а Тарковский в каком-то смысле стал полем их столкновения: первый его поддерживал, отчасти потому, что второй — нет. Противостояние, дрязги и конкуренция должностных лиц были теми скудными козырями, которые иногда удавалось разыграть. 6 февраля 1979 года Андрей отметил в дневнике: «Были у Тонино[154]. Ужин с важным чиновником с итальянского телевидения. Писатель, драматург. Ему нравится Тонино. Рассказал, что Лапин (!?) не против послать меня в Италию, сделать „Путешествие по Италии“ (я — итальянцам, а какой-то итальянец — нам в СССР). Лапин — неожиданный ход! Совершенно независимо от Ермаша! Тем более, что Ермаш и Лапин находятся в конфликте. Очень может быть, что и выйдет».

Вычурная последовательность знаков пунктуации — ″!?″ — в данном случае имеет под собой основания: слишком уж немыслимый источник поддержки. Бывший министр иностранных дел РСФСР[155], Сергей Лапин находился примерно на той же ступени бюрократической иерархии, что и Ермаш. Возглавляя Гостелерадио СССР[156], он сделал немало для развития советского телевидения. Это имело особое значение в преддверие московской олимпиады 1980 года, что увеличивало его влияние. К 1985-му, в конце которого Лапин будет отправлен на пенсию, объём вещания вырастет более чем в два раза по сравнению с 1970-м, когда он вступил в должность. Тем не менее слава о нём ходила не самая добрая. Заставшие времена хрущёвской оттепели сразу почувствовали, как новый руководитель «закрутил гайки» на телевидении. Он оказался одним из провозвестников и даже воплощений застоя. От лапинской цензуры пострадали, например, «КВН» и «Кинопанорама» — передачи не выходили в эфир несколько лет. Были введены новые правила, касающиеся всех программ. Скажем, ведущие мужского пола более не могли появляться на экране без галстука и пиджака. Доходило до абсурда: подобно Петру I, Сергей запрещал носить бороды. В довершении всего он оказался яростным антисемитом, потому на долгие годы из эфира исчезли Майя Кристалинская, Валерий Ободзинский и другие.

Лапин обладал патологической склонностью к запрещению. Иногда это касалось не только вопросов телевидения, но даже кино. Особенно, если речь заходила о телефильмах. Один из хрестоматийных прецедентов состоит в том, что он был решительно против кандидатуры Владимира Высоцкого в качестве исполнителя главной роли в сериале Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» (1979). Как известно, тогда это удалось преодолеть. Тем не менее трудно было предположить, что Лапин внезапно выступит с поддержкой затеи Тарковского и Гуэрры. Причин, пожалуй, могло быть три. Во-первых, действительно имел место антагонизм между ним и Ермашом. Несколько раньше они «схлестнулись» на почве картины Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» (1975). Госкино запретило снимать этот фильм, и тогда его взяло под крыло Гостелерадио. Примечательно, что подобных ситуаций между ними и прежде возникало множество и, как правило, историческая правда оказывалась на стороне Лапина. Это подводит нас ко второй причине.

Во-вторых, невзирая на всё сказанное, по воспоминаниям современников Сергей был человеком довольно образованным и даже тонким. Знал наизусть множество стихов, мог рассуждать о литературе и живописи, отличался бытовым остроумием. Ермаш всем этим не обладал. В-третьих, при условии опущенного железного занавеса, крупный, идеологически выдержанный или хотя бы нейтральный международный проект сулил немалый резонанс, а значит — доход или карьерный рост, что на уровне практически «министров» — достаточно редкий шанс. Разумеется, Лапин был бы раз «забрать» это себе, а не отдавать Ермашу.

В своих воспоминаниях[157] Гуэрра настаивает, будто с самого начала они с Андреем думали не столько о фильме, сколько о том, как найти повод для эмиграции режиссёра в Италию. Причём отъезд нужно было организовать так, чтобы Тарковский покинул СССР не в качестве политического беженца, а в качестве кинематографиста, собирающегося работать. Неужели главный герой настоящей книги с самого начала думал именно о переезде в другую страну? Многие из дальнейших событий укажут, что нет. Не говоря уже про его нерешительность в куда более простых ситуациях. Существенно раньше Андрей сказал своему знакомому, филологу Вячеславу Иванову: «Мы живём в грязи и крови современной России. Из этого материала мы должны слепить реальное искусство». Эти слова похожи на упоминавшуюся цитату из романа Роберта Пенна Уоррена, ставшую эпиграфом «Пикника на обочине»: «Ты должна сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать». Формулировку, поразившую Иванова, режиссёр с успехом претворял в жизнь. Было ясно: оказавшись за границей, он останется без этого источника. Вряд ли Тарковский хотел быть беглецом, но ситуация вокруг него становилась всё мрачнее… 1 января 1979 года он писал: «Ночью, после часа, пришли Тонино с Лорой. Тихо, мирно провели вечер. О многом говорили с Тонино. Он, кажется, понял моё здесь положение. И, мне кажется, поможет мне в случае чего». Вряд ли может быть несколько мнений о том, что имеется в виду.

В свете истории со «Сталкером» ясно: все эти годы режиссёра не выпускали, пока он не закончит многострадальный фильм. Разумеется, никто не хотел даже думать, будто Тарковский может не вернуться, но и не думать об этом было нельзя. Госкино опасалось, что картина, в которую вложены огромные деньги, не будет закончена. В те времена срыв производства мог быть приравнен к растрате государственных средств. Иными словами — к уголовному делу. 5 января 1979 года Андрей писал: «Ермаш не захочет меня отпускать… до тех пор, пока я не изуродую фильма. Даже будет говорить, что поездка в Италию зависит лишь от меня. А я ничего не буду делать и застряну здесь».

Официальная дата окончания работы над «Сталкером» — 16 марта 1979 года. Постфактум использование столь экспрессивного глагола, как «изуродовать» выглядит неожиданно. По сравнению с другими картинами режиссёра, эта была принята практически без замечаний. Тарковский же готовился к худшему. В записи от 5 января он продолжал так: «Уезжать со скандалом? Это означает года два мук: а Андрюшка в школе, а Марина, мама, отец. Их же замучат. Что делать?! Только молиться! И верить».

Сказочная приёмка ленты связана не только и не столько с тем, что многострадальный фильм хотели закончить уже все инстанции. Итало-советский проект тоже затягивать дольше было глупо — сколько лет можно тянуть? Уж либо отказывать навсегда, либо давать зелёный свет. А зачем отказывать, раз парижская поездка дала хорошие плоды? Небезосновательно опасаясь, что режиссёр не вернётся, было решено сделать хорошую мину, оставить позитивное впечатление, якобы во всём пойдя навстречу его авторскому замыслу.

Отдельно стоит обсудить, кем «было решено». Вряд ли подобную линию поведения Ермаш выбрал самостоятельно. Почти наверняка это была директива из ЦК КПСС, куда Андрей нередко апеллировал. По поводу многих своих проблем он обращался конкретно к Василию Шауро, заведующему отделом культуры Комитета. Вспоминает Евгений Цымбал: «У Тарковского были друзья и поклонники в ЦК, которые прикрывали его и помогали. Среди чиновников существовали свои кланы, корпорации и подводные течения. Вся реальная жизнь протекала там, под коврами, а оглашались лишь уже принятые и почти всегда неизменимые решения. У каждого из этих чиновников было несколько лиц и версий — для своих, для начальства, для подчиненных, для публики и так далее. Разобраться в этом иногда не могли даже они сами».

Шауро — тоже человек весьма спорный. Вот, например, что пишет[158] о нём Георгий Куницын: «Заведующий отделом культуры Шауро — это страшная фигура, мрачная, инквизиторского характера. Он пытался всё делать руками других, себя, как он любил выражаться, „не подставлял“». А вот Тарковского он выручал по самым разным поводам.

Так или иначе, будь то фантастическим совпадением или скрупулёзным расчётом, но как только «Сталкер» прошёл экспертную проверку 16 марта, режиссёру незамедлительно разрешили ехать в Италию. Для начала — ненадолго, на международную премьеру «Зеркала» в Сен-Венсане[159]. Если принять во внимание, сколько времени готовилось данное мероприятие итальянской стороной, становится ясно, что всё это не совпадение. Конечно, расчёт. Премьера состоялась 1 апреля.

Хоть его судьба и складывалась лучше, чем у более ранних фильмов, «Сталкер» вышел в СССР далеко не сразу. 25 мая был закрытый показ на студии. Прокат начался с трёх кинотеатров Томска в июле, а относительно крупный — лишь через год. Вскоре после премьеры на «Мосфильм» пришло письмо из Московского городского комитета КПСС с требованием повысить, наконец, уровень выпускаемых работ. Доколе, дескать, можно плодить профанацию вроде комедии «Кот в мешке» (1978) Георгия Щукина, производственной драмы «Молодость с нами» (1978) Олега Бондарёва или «Сталкера» Тарковского. Список лент через запятую обескураживает даже больше, чем постановка вопроса.

23 декабря 1978 — 17 июля 1979 (1–8 апреля 1979).

Сен-Венсан, Турин, Рим, Перуджа, Пьенца, Ассизи, Монтепульчано.

Парадоксы Тарковского.

В дневниковой записи от 23 декабря 1978 года режиссёр привёл текст письма, которое ему привёз Гуэрра. Отправителем выступал Джанкарло Ланьи из компании «Ital-Noleggio Cinematografico S.p.A.», а получателем — киностудия «Мосфильм»: «Являясь прокатчиками фильма Тарковского „Зеркало“ в Италии, мы решили представить фильм критикам и итальянской прессе в связи с премьерой весной 1979 года в Сен-Венсане в присутствии автора, синьора Тарковского. Надеясь, что это приглашение не нарушает рабочего обязательства синьора Тарковского, мы будем Вам очень признательны, если Вы согласитесь согласовать с нами дату (в марте месяце) с тем, чтобы подготовить представление фильма. Заранее благодарим Вас. Для нас большая честь представлять фильм Вашего производства итальянской публике, всегда такой неравнодушной к произведениям советских кинематографистов. В ожидании сообщений от Вас, шлём сердечные пожелания».

Андрей прилетел в Сен-Венсан. Непосредственно 1 апреля, когда состоялась премьера, он писал: «Целый день был замотан: пресс-конференция, телевидение и т. д. Тонино удивительный человек — приехал с Лорой на один день из Рима специально нас встретить. Беспокоится, всё контролирует т. д., помогает». Режиссёр также отметил, что представитель «Совэкспортфильма» по фамилии Ильин на показ не явился. Эта деталь лишь кажется малозначительной. В результате не осталось официального свидетельства того успеха и ажиотажа, который вызвала картина. В следующем разговоре с Ермашом это будут «только слова» Тарковского.

Упомянутый городок — дивное местечко, расположенное на самом севере Италии, в горной долине на высоте более полукилометра над уровнем моря. Горнолыжный сезон здесь прекращается лишь в наиболее жаркие летние месяцы. Сен-Венсан полон туристов всегда. Помимо гор их привлекают памятники дороманской и романской старины: одна из крупнейших церквей XII века, древняя крипта, мост, участок дороги галлов, ведшей из Италии через Швейцарию во Францию. Но наибольшую славу город обрёл благодаря многочисленным термальным источникам, открытым в XIX веке, а также казино, распахнувшем свои двери в 1946 году. Вообще, это место — итальянский уголок курортной горной Швейцарии с её типовыми радостями.

Вечером того же дня Тарковский и Гуэрра отправились на автобусе в Турин, чтобы оттуда держать путь в Рим. В силу того, что в административном и культурном центре Пьемонта режиссёр оказался проездом, мы не будем останавливаться на нём подробно. К сожалению, Андрей не видел его улочки, музеи, легендарную плащаницу, экспонировавшуюся[160] в соборе патрона города Иоанна Крестителя, прекрасную башню Моле Антонеллиана, являющуюся неформальным символом Турина, базилику Суперга, замок Валентино, Палатинские ворота…

Скажем немногое. Турин возник на месте военного лагеря Римской империи, названного Аугуста Тауринорум в честь императора Октавиана Августа. После падения Империи, город завоёвывали герулы, остготы, византийцы, лангобарды, войска Карла Великого. Стратегически важный пункт не мог обойти никто из вторгавшихся. Перспективы укреплённого поселения на этом месте были ясны всем феодалам, претендовавшим на него и владевшим им. Однако с XI века Турин надолго стал оплотом Савойской династии, а с XVI века — столицей их княжества. Впрочем, военная история города на этом не прекратилось. Напротив, летопись Турина — это бесконечная череда осад, завоеваний и дерзновенных планов.

В 1701 году, после смерти Карла II Околдованного — последнего испанского короля из династии Габсбургов, вспыхнула война за престол, длившаяся тринадцать лет. Этот конфликт затронул почти все страны Европы, и Турин в ней выступал в качестве одного из ключевых пунктов. Осенью 1706 года французы здесь были повержены герцогами Савойскими, после чего те получили королевский титул, а город начал торопливо и успешно развиваться, пока не стал одним из крупнейших в Италии.

Он получил прозвище «колыбель свободы», поскольку тут проходило планирование многих операций Рисорджименто. Здесь же родились отдельные ключевые фигуры этого движения, такие как первый премьер-министр объединённой Италии Камилло Бенсо ди Кавур. Более того, четыре года (с 1861-го) Турин выполнял функции столицы возникшего государства.

Отдельно стоит отметить и славную кинематографическую историю города. В 1914 году здесь снималась легендарная «Кабирия», а с 2008-го в упомянутой башне Моле Антонеллиана раскинулся Музей кино, захвативший целых пять этажей.

Безусловно, Турин стоит того, чтобы прожить в нём жизнь, Тарковский же успел лишь пересесть с автобуса на ночной поезд в Вечный город и более сюда он не вернётся. Уже 2 апреля он писал: «Приехали в Рим. Поезд удобный, удобные постели. Рим видели пока из окна такси. В одиннадцать за нами приедет автомобиль, чтобы везти нас к Тонино. Звонила Лора и сказала, что уже вышли две газеты со вчерашними интервью. Одна из них дала заголовок: „Знаменитый режиссёр `Рублёва` будет снимать в Италии“. Как посмотрят в Москве на такие заявления? Не будет ли скандала…»

В упомянутой квартире четы Гуэрра на пьяццале Клодио Тарковскому были и будут рады всегда. Несмотря на то, что пресса и так обильно освещала визит главного героя настоящей книги в Италию, ещё в Москве, Тонино сам взял у Андрея интервью, чтобы опубликовать его как раз в эти даты. Столь уникальный материал, как беседа итальянского поэта и сценариста с опальным советским режиссёром, был немедленно напечатан[161]. Текст предваряет обширная вводная часть, написанная, надо полагать, неким журналистом[162] несколько позже — вероятно за день или два до выхода интервью. Она сообщает, в частности, что сейчас Андрей приехал представить картину «Зеркало», но «летом» он вернётся для совместной работы. Также говорится, что Тонино Гуэрра вот уже два месяца пишет сценарий «итальянского фильма Тарковского». И сроки, и формулировка довольно информативны. Озвучивается рабочее название — «Путешествие по Италии», а также заказчик ленты — компания «RAI». Более того, даётся анонс: «Это будут приключения любопытного и неустанного путешественника, который рассматривает Италию изнутри, но при этом вспоминает далёкую Россию». Забавное изложение фабулы «Ностальгии». Становится ясно, насколько образность режиссёра пока чужда или, по крайней мере, неясна западным журналистам. С другой стороны, и сам Тарковский ещё не подстроился под местную модель как устного, так и кинематографического изложения.

Существенная часть разговора Тонино и Андрея посвящена «Сталкеру». Во введении главный герой получает удивительно неказистую характеристику: «Нечто среднее между идеалистом и Дон Кихотом». Похоже, автор текста картину не видел, если, конечно, это не Гуэрра пытался создать подобную иллюзию.

Тонино спрашивает: «Когда к тебе пришла идея „Сталкера“?» Вопрос немного провокационный, итальянский друг прекрасно знает обстоятельства создания ленты и то, сколько метаморфоз пережил первоначальный замысел. Отвечая, режиссёр подменяет вопрос «когда» на «как»: «Ты не первый, кто спрашивает меня об этом. Как ко мне приходит идея сделать тот или иной фильм? Я никогда не мог придумать интересный ответ… Идея фильма всегда возникает в обычной, рутинной и скучной манере, по крупицам, из довольно банальных шажков. Рассказать об этом было бы пустой тратой времени. В этом нет ничего увлекательного, ничего поэтического. О, если бы только можно было описать это, как внезапное озарение! В одном интервью Ингмар Бергман, если я не ошибаюсь, рассказывал, как к нему пришла идея или, скорее, образ одного из его фильмов. Он говорит, будто в этот момент увидел луч света, бьющий в пол тёмной комнаты. Я не знаю, видимо, так бывает. Но со мной этого никогда не случалось. Естественно, бывали случаи, что некоторые образы возникали внезапно, но потом они менялись. Возможно, непреднамеренно, как во сне. Нередко они превращаются, досадно и неумолимо, во что-то неузнаваемое и новое»[163].

Удивительным образом, книга, которую читатель держит сейчас в руках — своего рода иллюстрированная конкретными примерами попытка ответить на тот вопрос, который Тарковский предпочёл заданному: как именно возникает идея, как она видоизменяется и оттачивается. В разговоре с Гуэррой же режиссёр будто рассуждает только о «Сталкере», метаморфозы которого были, с одной стороны, «досадными» из-за желания, чтобы фильм родился как можно скорее и как можно легче, но с другой — «неумолимыми», поскольку с приходом новой концепции старая становилась неприемлемой.

В ответе видится некая доля не то, что лукавства, но вымысла. Вообще говоря, многочисленные интервью и тексты Тарковского можно разделить на два вида, дистанцию между которыми сам Андрей филигранно обозначил в многократно повторённой и неоспоримой формуле: «Правда искусства и правда жизни — это совершенно разные вещи». Так вот, обсуждаемая в данный момент беседа сама по себе — произведение искусства, в котором автор создаёт художественный образ режиссёра Тарковского. За ним стоят «школа», творческие концепции, но не реальные события.

Проиллюстрируем это ещё несколькими репликами. Гуэрра: «Какие сцены, какие образы ты „украл“ у кого-то, разумеется, переделав их в соответствии со своим почерком? Ведь, вне всяких сомнений, живописные полотна, фильмы и вообще произведения искусства появляются под влиянием извне». Андрей: «Вообще говоря, я очень боюсь этих вещей, и всегда стараюсь их избегать. Более того, мне очень не нравится, когда кто-нибудь впоследствии указывает мне, что в том или ином случае я не действовал полностью независимо». После этих слов Тарковский вспоминает едва уловимые отсылки к Бергману в «Зеркале» и к Мидзогути в «Андрее Рублёве», а также непосредственные цитаты Брейгеля в первой ленте. Это скорее уход от вопроса, нежели ответ. Ведь количество подобных моментов в его картинах огромно. И даже не в его… Например, Александр Гордон отмечает, что когда друг помогал ему в постановке фильма «Сергей Лазо» (1967), в отдельных сценах стало ощущаться присутствие столь любимой Андреем ленты Куросавы «Семь самураев».

Методология и обилие цитат в работах Тарковского стали темами многочисленных исследований[164]. А роль и влияние упомянутого японского режиссёра на западное кино трудно преувеличить. Скажем, Бергман называл[165] одну из своих краеугольных картин «Девичий источник» (1960), созданную на основе шведской народной баллады «Дочери Тёре из Вэнге», лишь «убогим подражанием Куросаве».

Не видя здесь ничего предосудительного, Гуэрра будто бы наступил на мозоль Андрея. Быть может, это произошло даже не случайно. Вероятно, за пределами интервью осталась некая дискуссия на данную тему. Ведь по публикации видно, что Тонино крайне настойчив, словно хочет, чтобы Тарковский «сознался», потому сценарист повторяет свой вопрос четырежды: «Утверждать, будто имярек никого не цитирует, всё равно, что говорить, словно кто-то родился без отца, деда и прочих родственников…» Режиссёр отнекивается.

Гуэрра поднимает ещё одну важную тему: «Есть ли в „Сталкере“ что-то автобиографическое?» Ответ Андрея вновь несколько неожиданный и интригующий: «Может быть, даже больше, чем в „Зеркале“. В „Сталкере“ мне пришлось использовать чрезвычайно личные эмоций и воспоминания. Актеры в „Зеркале“ подбирались так, чтобы походить на реальных людей. Декорации воссоздавали реальные места. В „Сталкере“ же есть моменты, которые вызывают во мне странное чувство своего рода ностальгии…» Такой поворот в очередной раз заставляет задуматься о значении понятия «ностальгия» для Тарковского. Это, безусловно, род тоски, но в нём полностью нивелируется географический аспект. На передний план выступают духовная и темпоральная составляющие.

Режиссёр продолжает ответ на тот же вопрос: «…Рассмотрим Писателя. Мне кажется, что актер, Солоницын очень точно следовал моим указаниям. Так что порой я узнаю себя в его герое, узнаю мой способ говорить, поведенческие моменты, интонации голоса. И это несмотря на то, что Писатель — персонаж, которого я, в общем, не очень люблю». Подобного рода суждения автора вызывают немедленный интерес к фильму. Как новая картина может оказаться ещё более личной, чем «Зеркало», в котором воспроизводятся атмосфера и мельчайшие детали детства Андрея, включая детали интерьера?!

Действие многих сцен у Тарковского разворачивается будто в родных для него стенах. Режиссёр жил и продолжает жить в том мире, который сам воплощает на экране. В обсуждаемом интервью он блистательно это формулирует: «Только у тех предметов и вещей, которые я бы хотел иметь у себя дома, есть право находиться в моих фильмах». С учётом того, как он обживает свой собственный кинематографический мир, становится яснее, что пусть у «ностальгии» и нет географического аспекта, но есть пространственный. Отчасти это понятие тяготеет к тоске по «дому» в широком спектре смыслов.

О грядущей работе на Апеннинском полуострове собеседники говорят мало. Гуэрра спрашивает: «Есть ли у тебя планы, что делать сразу после „Сталкера“?» Тарковский отвечает: «Я хотел бы снять фильм, который мы [с тобой] придумали: „Путешествие по Италии“. Но ты можешь рассказать об этой картине гораздо лучше, чем я. В любом случае, я думаю, нам удастся избежать серости коммерческого кино. Это не означает, что наш фильм не станут смотреть. Я бы хотел сделать картину, которая, утратив часть обычной публики, привлечёт много новых людей. Я бы хотел, чтобы наша работа привлекла внимание тех, кто не принадлежит к числу обычных посетителей кинозалов». Сейчас уже можно утверждать, что так и вышло. «Ностальгия» примет непосредственное участие в определении типажа «нового зрителя», когда разделение на развлекательное и высокохудожественное кино примет куда более радикальные формы, чем во времена Тарковского. Однако в самой формулировке опять видится некое противоречие, поскольку непосредственно перед этими словами, Андрей скажет, что стремится сделать свои картины «настолько примитивными и банальными, насколько это возможно».

Указывая на парадоксы и несоответствия в суждениях режиссёра, мы не преследуем цели как-то его скомпрометировать или «поймать за руку». Напротив. В большинстве случаев, когда о том или ином авторе говорят, будто его творения «не описать словами» — это банальное клише, выглядящее, нарочитой романтизацией искусства, которое в этом не нуждается. Однако в случае Тарковского имеются многочисленные доказательства того, что так и есть. Ему, мыслящему кинообразами, самому редко удавалось перевести свои желания, методы и задумки в текст или устную речь. Фильм не для «обычных посетителей кинозалов» — абстрактнейшая формулировка, но, говоря так, автор уже кое-что представлял себе из будущей «Ностальгии».

Подобного рода режиссёры-мыслители, пытающиеся найти подходящие слова для своего кино, в Европе появлялись нечасто. Потому Гуэрра и старался заставить Андрея формулировать, прикладывает усилия, чтобы друг дал множество интервью. Отчасти обсуждаемая беседа стала и репетицией разговора, вошедшего во «Время путешествия», некоторые вопросы Тонино задаст Тарковскому повторно перед камерой Лучано Товоли.

Помимо приведённой выше цитаты из дневника в поездке режиссёр больше не записал ничего, хоть пробыл в Риме почти неделю. Восстановить его маршрут можно лишь по заметке от 9 апреля, сделанной уже в СССР. Начинается она невесело: «Вернулся в Москву из Италии — и сразу неприятности. Дома, в моей комнате, гости, накурено, гремит музыка, на столе вино, коньяк. В общем, мерзость». Шумные компании часто досаждали Тарковскому. Далее про путешествие: «Италия прекрасна, Рим мощен и мужествен. Чистый воздух (даже в городе), фабрик и заводов нет — они сосредоточены на окраине. На улицах цветут глицинии, сливы, иудино дерево. Удивительный свет… Виделся с Антониони, Рози, Феллини. У Рози [виделся] с Тромбадори — коммунист, член парламента, произнес громовую речь, где изобличал нас и объяснял расхождения итальянских коммунистов с нашими». Расхождения вскоре приведут к разрыву отношений между партиями двух стран. Но обращаем внимание на использованные личные местоимения. Тарковский вновь встретился с ключевыми режиссёрами страны благодаря Гуэрре, старавшемуся как можно скорее и надёжнее интегрировать его в итальянское профессиональное сообщество, а также заручиться масштабной поддержкой, чтобы потом, когда Андрей вернётся в СССР, они все вместе могли лоббировать «Путешествие по Италии».

Упомянутый Тромбадори — личность одиозная. Это тоже важное знакомство. Политик и художественный критик, он родился в семье живописца Франческо Тромбадори, с детства вращался в интеллектуальных кругах, в конце тридцатых стал яростным антифашистом, за что был арестован в 1941 году. Поскольку его семья была достаточно уважаемой, Муссолини предложил двадцатичетырёхлетнему Антонелло амнистию. Юноша с гордостью отказался и просидел два года, прежде чем ему удалось сбежать и принять участие в обороне Рима от немцев. Последние взяли Тромбадори в плен, но от них он удрал в 1944-м.

После освобождения Вечного города Антонелло признали национальным героем. Будучи с детства приобщённым к живописи, в 1945 году он организовал нашумевшую выставку «Искусство против варварства», после чего стал помогать многим художникам и режиссёрам. В частности, без него вряд ли Роберто Росселлини удалось бы снять в послевоенной истощённой столице свой шедевр «Рим — открытый город».

Далее Тромбадори вошёл в центральный комитет коммунистической партии. В годы войны во Вьетнаме был посланником Италии в сражающейся против США стране. Потому ясно, что у него было право и были основания рассуждать про коммунизм.

Свой сорок восьмой день рождения 4 апреля Тарковский впервые отметил на Апеннинском полуострове, и именно этому посвящён последний абзац из приводимой записи: «В мой день рождения Тонино со своим приятелем Франко [Терилли] возили меня в провинцию: Перуджа (чудесная площадь в центре), Пьенца (город, построенный одним архитектором единовременно в честь папы Пия V[166]), Ассизи — город, в котором похоронен Франциск Ассизский. Двойной собор на двойном уровне — потрясающие фрески Джотто. Удивительный Монтепульчано[167]. Пейзаж и старинные города на скалах удивительны. Давно не испытывал такого сильного впечатления».

Это был первый автопробег по стране, который Гуэрра устроил для Тарковского. Выбор достопримечательностей для поездки на один день весьма интересен и показателен. Видимо, это было то, с чем Тонино хотел познакомить русского друга в первую очередь. Сценарист был достаточно уверен в своём выборе, поскольку от Рима до района этих четырёх городов более ста пятидесяти километров, а куда ближе располагаются мириады других местечек, которые вне всяких сомнений, тоже могли впечатлить иностранца. Но Тонино вёз Андрея именно в район Перуджи, хоть, как следствие, существенную часть дня им и пришлось провести в автомобиле.

Заметим также, что Франко Терилли, с которым режиссёр познакомился в этот день, со временем станет его постоянным спутником, ближайшим другом и даже душеприказчиком.

Если путешественники посещали пункты в том порядке, в каком их перечисляет режиссёр, то маршрут составил бы более шестисот километров, что исключало бы даже самый минимальный осмотр всех мест за один день. Поскольку Тарковский пишет о маршруте уже в Москве, он вполне мог перепутать последовательность. Скорее всего, они ехали так: Ассизи, Перуджа, Монтепульчано, Пьенца. Тогда протяжённость пути сразу сокращается до четырёхсот пятидесяти километров (см. карту 11). Делая подобное допущение, мы, во-первых, не можем исключать, что в процессе путешествия были остановки и в других местах, а во-вторых, что поездка заняла более одного дня. Но остановимся в каждом из пунктов подробнее.

Расположенный в сердце Умбрии город Ассизи в первую очередь известен как родина Франциска Ассизского. На фоне одного из осевых католических святых мало кто вспоминает, что двенадцатью столетиями раньше здесь же появился на свет Секст Проперций, поэт и товарищ Овидия и Вергилия.

Впрочем, всё понятно: именно рождение святого определило облик и статус этого места, а также католичества. Стоит взглянуть список городов-побратимов малюсенького Ассизи. В него входят американский Сан-Франциско, родина Христа Вифлеем, испанский Саньяго-де-Кампостелла — «христианская Мекка», центр паломничества, в котором хранится одна из важнейших святынь — останки апостола Иакова. Удивительная компания. И всё потому, что Франциску удалось сделать то, что до него удавалось лишь Всевышнему: он заново создал человека по образу и подобию божию.

Житие святого оказалось не очень хорошо задокументированным, потому по прошествии веков его биография вобрала в себя все мыслимые и немыслимые клише, а также была воплощена на высочайшем уровне литературной искусности. Франциск появился на свет в семье зажиточного торговца, единственный сын родителей при множестве дочерей, кутил в юности, отличался крайним тщеславием, воевал, потом ему было видение во сне, и всё прошлое будто отрезало. Однажды он собрал множество товаров своего отца и продал их в пользу церкви святого Дамиана.

Человеческий облик этой универсальной истории придают скудные, но милейшие детали. Например, родился Франциск, пока отец находился в деловой поездке. Мать нарекла его Джованни. Но папа, будучи франкофилом, по возвращении переименовал наследника.

В те времена среди нищих было заведено просить подаяние не просто так, но в честь кого-то. Как правило, несчастные использовали для этого титул и имя феодала, на земле которого пребывали. Франциска поражало и возмущало, что таким способом несчастным удавалось собрать куда больше милостыни, чем если просить её во имя Господа. Окончательно убедившись в этом в Риме, куда недавний Джованни прибыл для поклонения мощам святого Петра, он обменял у одного из побирающихся свой богатый камзол сына торговца на одежды нищенствующего путника. В иконографии этот сюжет запечатлён иначе: Франциск, якобы, прогуливался со своими разбитными дружками, но внезапно замер и впал в задумчивость. Спутники спросили, не решил ли он, случаем, жениться? Тот кивнул и ответствовал, что собирается взять в жёны «девушку краше, богаче и благороднее всех тех, что доводилось видеть им». Так «венчание с бедностью» стало одним их ключевых сюжетов католической иконописи. А виденная Тарковским фреска Джотто на стене базилики святого Франциска — его образцовым воплощением.

Этот человек оказался в числе множества тех, кто проповедовал материальную нищету, как путь к духовному богатству, беспрестанно повторяя слова Христа, обращённые некогда к ученикам: «Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди в пояса свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха».

Когда число его последователей достигло внушительной величины, стало ясно: встреча Франциска с папой Иннокентием III неизбежна. В первую очередь, она нужна была для того, чтобы легитимизировать стихийное братство в глазах церкви. Это событие стало одним их важнейших в истории позднего христианства, поскольку имело в том числе и огромное символическое значение. Двое людей, столкнувшихся друг с другом, воплощали очень разные ветви, произрастающие из одного корня. С одной стороны — римский папа, наместник Господа на земле, чья власть достигла таких масштабов, что он с лёгкостью менял королей, а круг его кардиналов был компанией богатейших людей Европы. С другой стороны — истинный аскет, воплощающий идеалы, которые проповедовал Христос, без скидок и поблажек для себя и своих братьев.

В свете сказанного тем более странно, что документальных свидетельств об этой встрече не осталось. Однако она обросла великим множеством разнообразных легенд, как мистического, так и психологического свойства. Среди творцов этих историй нет согласия даже в том, чем дело закончилось: прогнал ли Иннокентий гостя, приветил ли его, или ситуация развивалась по более сложному сценарию. Из всех противоречащих друг другу версий наиболее красива та, в которой папа был шокирован, сколь Франциск грязен, а потому отправил его в свинарник. Будущий святой честно побывал в хлеву, где перепачкался ещё сильнее, и вновь явился к понтифику. На этот раз тот уже был восхищён его смирением, а потому принял милостиво.

Но особую роль в жизни уроженца Ассизи сыграл случай. Дело в том, что к XIII веку, когда происходили описываемые события, негодование богатством римской курии достигло опасных масштабов. Франциск был далеко не первым, кто проповедовал отказ от собственности и добродетельность по отношению к больным. Однако буквально несколькими годами раньше подобных праведников подвергали остракизму, а о какой бы то ни было интеграции с официальной церковью они даже подумать не могли. Тот же Иннокентий III незадолго до описываемых событий прогнал Пьера Вальдо, основателя движения «лионских бедняков», которое при поверхностном взгляде трудно отличить от учения Франциска. Приди будущий святой к папе чуть раньше, скорее всего, никакого францисканского ордена бы не возникло. Приди он хоть чуть позже — его опередил бы другой реставратор идей раннего христианства, которых тогда бродило по дорогам множество. В этом, собственно, и заключается божий промысел: урождённый Джованни появился на пороге Иннокентия не раньше и не позже, но именно в тот момент, когда папа и зарвавшаяся курия нуждались в благочестивых аскетах, которые могли бы погасить недовольство паствы самим фактом своего существования.

Мы говорим о Франциске Ассизском столь подробно вовсе не в силу географических причин. Дело в том, что для Тарковского, этот святой был одним из самых любимых и уважаемых религиозных персонажей. Он даже думал снимать о нём фильм, а по воспоминаниям Лоры Гуэрра, признавался, что хотел бы походить на этого человека. Возможно, такой разговор произошёл между ними тогда, в Ассизи. И, забегая вперёд, скажем, что между судьбами режиссёра и святого действительно возникнет множество параллелей, но главная из них заключается в том, что биографии обоих производят впечатление произведения искусства.

Базилика Франциска (см. фото 12), имеющая статус папской церкви, и правда является двухэтажной. Строительство нижнего уровня началось уже в 1228-м, через два года после смерти и сразу после канонизации святого. Продолжалось оно тоже всего два года, что чрезвычайно стремительно по тем временам. В крипте под церковью нашли упокоение останки Франциска. Однако число последователей и паломников безудержно увеличивалось, а потому почти сразу было решено базилику надстроить. Возведение верхнего яруса стартовало в 1239-м и продлилось четырнадцать лет.

Нынче существенная часть нижней церкви не видна, она «утонула» в глубинах культурного слоя. Город располагается в сейсмически неблагополучной области. Землетрясение 1997-го нанесло серьёзный урон базилике. Вообще Ассизи уходит в грунт с огромной для этого процесса скоростью — почти сантиметр в год. Быстрее, чем тонет Венеция.

В этом удивительном месте ещё немало достопримечательностей как религиозного, так и исторического толка. Но, учитывая спешный характер поездки и обширную программу, вряд ли у Тарковского и компании было время на них, потому двинемся дальше.

Перуджа находится неподалёку. Впрочем, корректнее будет сказать наоборот: это Ассизи расположился рядом с Перуджей, ведь последняя является столицей всего региона Умбрия — сердца Италии, занимающего самый центр полуострова. Жаль, если режиссёр, как он пишет в дневнике, успел посмотреть лишь центральную площадь, поскольку город поистине примечательный.

Как и следует древней столице, Перуджа была заложена на гряде холмов, что позволяло дозорным загодя предупреждать о приближении неприятеля. Сейчас же это имеет огромное значение для туристов — с её окраин открывается удивительный вид. Город возник в XI веке до н. э. Он был основан умбрами, но вскоре стал одним из ключевых пунктов додекополии — альянса двенадцати важнейших поселений Этрурии. Именно в период владычества этрусков город разрастался феноменальными темпами, став одним из важнейших в регионе. Ключевую роль в этом сыграла близость Тибра.

В начале III века до н. э. романы завоевали территорию Умбрии, оставив Перуджу этрусской. Это удивительный пример мирного сосуществования народов. Местные жители платили налоги Риму, демонстрировали лояльность, но сохраняли независимость. Более того, во время битвы при Тразименском озере, состоявшейся в ходе Второй Пунической войны, Перуджа открывала ворота для отступавших и раненых римлян. При этом сами горожане в сражениях не участвовали.

Напомним, что в упомянутом конфликте Рим противостоял Карфагену. В битве при Тразименском озере последний победил, но и тогда войска Ганнибала не разрушили Перуджу. Город был уничтожен только в 41 году до н. э. в ходе локального конфликта — Перузинской войны между Октавианом Августом и Марком Антонием. После победы Октавиан приказал сжечь Перузию в назидание всем, кто осмелится ему противостоять. Впрочем, расположение было столь удачным, что буквально через несколько лет император приказал заново отстроить город, получивший название Перузия Аугуста.

В последующие века населённый пункт переходил из рук в руки. Им владели остготы, византийцы, лангобарды. С XI века Перуджа начала жить суверенно, но цена свободы была высока — приходилось непрерывно воевать с соседями. Лишь в 1186 году её признали и император Генрих VI, и папа Иннокентий III. Вскоре город отплатил за доброту церкви — его стены стали надёжным убежищем для понтификов и кардиналов во время беспорядков в Риме. Более того, четыре следующих за Иннокентием папы (Гонорий III, Климент IV, Целестин V и Климент V) были избраны прямо в Перудже, поскольку конклавы собирались здесь. Примечательно, что трое последних выборов происходили уже после того, как населённый пункт был предан анафеме за то, что пошёл войной на Гибеллинов вопреки папской воле. В 1319 году Перуджа признала власть Ангевинов и самовольно включила покровителя этого рода, святого Людовика Тулузского, в число своих небесных патронов. Вскоре началась война с папой Урбаном V.

Создаётся впечатление, будто вооружённые конфликты здесь не прекращались. В XIV веке они стали носить более локальный, но не менее кровопролитный характер. Простой люд пошёл против местного дворянства. Потом за город сражались миланский герцог Джан Галеаццо Висконти, папа Бонифаций IX, король Неаполя Владислав, кондотьер Браччо да Монтоне. Далее владение Перуджей стало причиной кровавого противостояния семей Одди и Бальони. Эти сражения отличались особыми зверствами, но даже среди них особняком стоит резня, произошедшая 14 июля 1500 года. Бальони победили, однако никаких законных оснований для того, чтобы править тут у них не было. Католические власти с этим мириться не могли. В 1520 году Джан Паоло Бальони был схвачен в Риме и обезглавлен по приказу папы Льва X. В 1540-м представитель другой могущественной семьи, Пьерлуиджи Фарнезе, победил Бальони и передал Перуджу в состав Папской области. В 1797-м городом завладели войска Наполеона, и он на два года стал столицей Тиберинской республики, которая в 1799-м примкнула к Римской империи. В 1848-м населённый пункт завоевали австрийцы. В 1859-м местные подняли восстание против папской власти, которое было жестоко подавлено войсками Пия IX. Разве что Вторая мировая война практически обошла город стороной — он получил минимальный ущерб и был освобождён британцами в июне 1944-го.

Построенная на крови Перуджа производит в наши дни удивительно умиротворяющее впечатление, ассоциируясь в первую очередь с эпохой Чинквеченто и двумя художниками. Первый — Пьетро Перуджино, которому город дал не только рождение, но и имя. А второй — его главный ученик Рафаэль Санти. Это удивительное свойство Италии: искусство здесь значительно важнее политики, потому что важнее всего.

О Монтепульчано Тарковский пишет лишь одно слово — «удивительный» — и это мягко сказано. Несмотря на то, что упомянутый небольшой город из красно-жёлтого кирпича расположен на холме неподалеку от Перуджи, он уже не в Умбрии, а на самой границе региона Тоскана. Но эти условности не имеют значения в исторической ретроспективе — всего-то пятьдесят километров[168], потому в Монтепульчано можно проследить отголоски многих событий, о которых мы говорили, обсуждая его соседку.

Этот город тоже основали этруски, правда существенно позже, в IV веке до н. э. Здесь тоже были лангобарды, и междоусобицы мелких князей, но Монтепульчано не имел столь существенного стратегического значения, потому завоевания давались победителям относительно малой кровью. В XII веке Сиенская республика пыталась захватить его, но на защиту выступили Перуджа, Орвието и Флоренция. Участие могущественного города имело далеко идущие последствия, и со временем Монтепульчано стал собственностью Флорентийской республики. А дальше совсем интересно: колыбель Возрождения предоставляла населённым пунктам, которыми владела, не только солдат, но и художников, а также скульпторов. С конца XIV-го и до середины XVI века в маленьком городке работали выдающиеся зодчие, построившие многочисленные архитектурные памятники, составляющие теперь славу Монтепульчано. Это и палаццо Таруджи, и дворец Синьории — копия флорентийского палаццо Веккьо — и базилика Мадонны ди Сан-Бьяджо (см. фото 13), расположенная на подъезде, за городскими стенами (@ 43.090777, 11.774728). О последней Павел Муратов писал: «Справедливо считаемая одним из лучших примеров греческого креста, эта церковь являет вообще одну из чистейших гармоний Ренессанса».

Но у «маленькой Флоренции» оказалась чрезвычайно короткая история. Извечный противник флорентинцев, Сиенская республика, пала в 1559 году, а вместе с этим Монтепульчано, расположенный на юго-востоке от Сиены, утратил какое бы то ни было значение, а также внимание города-покровителя.

К апрелю 1979 года Тарковский ещё не видел блистательной колыбели Возрождения, он не бывал и в Сиене, которая впоследствии произведёт на него сильнейшее впечатление. Однако, если отбросить исторические обстоятельства, по мнению автора этих строк, Монтепульчано существенно больше похож на «маленькую Сиену», чем на Флоренцию. Муратов же называет его «маленьким Римом». Иными словами, в нём заключено великолепие всей страны в миниатюре. И, конечно, если доведётся побывать тут без подготовки, то каким можно назвать этот городок? Разве что «удивительным»…

Финальным пунктом в путешествии по случаю дня рождения Тарковского оказалась Пьенца, история которой весьма незаурядна, особенно для Италии. Необычна она хотя бы потому, что в ней почти нет военных эпизодов. Просто во времена средневековых кровопролитий здесь была лишь небольшая деревушка Корсиньяно. Однако потрясает то, что если сравнивать Пьенцу с поселениями, чья история восходит к этрускам, то внешне ничто в ней не выдаёт «молодости». Она как юный старик Петербург.

Город начал возникать на этом месте лишь в 1459 году. И причина совершенно конкретна, она связана с одним человеком. Дело в том, что в самом начале XV века в деревушке Корсиньяно родился Энеа Сильвио Бартоломео Пикколомини, гуманист и филантроп, который с 1458 года более известен как папа Пий II. Приняв сан, Пикколомини повелел превратить родную деревню в идеальный город эпохи Возрождения. Строительство началось силами ведущих, опять-таки, флорентийских мастеров. Уже спустя три года понтифик собственноручно освещал новый городской собор.

Архитектором Пьенцы действительно, как отмечает Тарковский, выступал один человек — Бернардо ди Маттео Гамбарелли, более известный под именем Бернардо Росселлино. Это редкий случай. В ансамбле города нет противостояния стилей и почерков, нет спора зодчих, состязания талантов в искусности. Монолитное отражение сознания одного мастера, вот что такое Пьенца! Режиссёра, которому почти не давали работать, потрясла величина плацдарма, доступного Росселлино.

Для любого архитектора задача построить целый город стала бы едва ли не важнейшей в жизни, но для Бернардо — особенно. Его карьера складывалась не очень хорошо. Зодчему было уже пятьдесят лет, и прежде ему доводилось лишь участвовать в работе над отдельными фасадами в Ареццо и Флоренции. Самые крупные «сольные» проекты, которые он делал — это надгробия кардиналов и аристократов. В 1451 году папа Николай V пригласил его в Рим для реконструкции Собора святого Петра. Эта тоже был коллективный труд, но работа такого масштаба иначе не делается. Росселлино очень обрадовался, поскольку затея казалась головокружительно амбициозной. Вот уж где есть место развернуться его таланту! Однако вскоре папа Николай умер, и реконструкцию приостановили. Наверное, Бернардо уже не верил в себя, когда внезапно Пий II предложил сделать его строительной площадкой целый город.

Возможно, именно поэтому ещё робкий, несмотря на возраст, почерк архитектора столь необычен. Росселлино спроектировал немало, и созданный им исторический центр Пьенцы входит в перечень наследия UNESCO, наряду с базиликой святого Франциска в Ассизи, о которой мы говорили ранее. Возможно, зодчий успел бы ещё больше, но в те времена римские папы жили очень недолго, и Пия II не стало уже в 1464 году.

Тем не менее план понтифика претворился в жизнь, и его деревня стала идеальным городом Возрождения. Дело в том, что уже тогда было ясно: эклектическое, едва ли не хаотичное проектирование по типу Рима оказалось в тупике. Подобного рода гордиевы узлы впоследствии будут несколько ослабляться при помощи метрополитена, но до его открытия в Вечном городе оставалось почти пять столетий. Так или иначе, уже в эпоху Возрождения существовали принципы проектирования урбанистической структуры, удобной для жителей. Их и воплотил Росселлино. Почти наверняка они бы не сработали в большом мегаполисе, но Пьенце не было суждено разрастись. Она так и осталась, во-первых, идеальным маленьким городком. Во-вторых, лучшей благодарностью землякам за счастье здесь родиться. В-третьих, городом-фантазмом одного человека. Вновь, как Петербург.

На этом краткое путешествие Тарковского по Италии подошло к концу. Удивительно, но будучи совсем рядом, Гуэрра не завёз его не только во Флоренцию или Сиену, они не посетили даже Баньо-Виньони, расположенный в десяти километрах от Пьенцы. Об этом пункте нам предстоит говорить ещё очень много.

По плану Тонино апрельская экспресс-поездка должна была подготовить почву для последующего долгосрочного визита режиссёра. С итальянской стороны так и вышло. Вечером 9 апреля сценарист звонил другу в Москву и радостно сообщал, что «все» — их фамилии мы называли выше — готовы помогать Андрею с «Путешествием по Италии», имея в виду как картину, так и последующий приезд. С советской же стороны не изменилось ничего. Вот дневниковая запись от 10 апреля: «Итальянцы предложили выставить „Зеркало“ на премию Донателло и обещали её дать. Наши отказались и предложили вместо „Зеркала“ какой-то фильм Лотяну. В Риме все в недоумении». Речь шла, видимо, о ленте «Мой ласковый и нежный зверь» (1978) — гордости «Мосфильма», экранизации русской классики, снятой совместно с ФРГ. Картина, к слову, участвовала и в Каннском кинофестивале, в отличие от «Зеркала».

Ничего не изменилось и в смысле детсадовской игры с почтой. Запись от 12 мая, то есть месяц спустя: «Вчера разговаривал с Сизовым о письме с итальянского ТВ по поводу постановки. Он говорит, что писем ещё не было. А как будут, то сразу будет дан ход этому делу. Дай-то Бог! Неужели это возможно?» И далее особенно важное продолжение: «Письмо итальянцы послали 27 апреля. Никак не могу решиться окончательно». Сомнения одолевали Тарковского всегда. Тем более, что он понимал: если выпустят, это может оказаться единственным шансом.

Позже режиссёру стало достоверно известно, что 18 мая официальные депеши из Рима легли на столы Сизова, Ермаша и Шауро, отрицать это они более не могли. Записей связанных с окончательным решением отпустить его работать за рубеж, в дневнике нет, но ещё в Москве за месяц до поездки, 17 июня, Тарковский начинает новую тетрадь «Мартиролога», озаглавленную «Путешествие по Италии». Значит, он не сомневался: ничего не сорвётся. Примечательно, что в заглавие дневника он выносит рабочее название будущего фильма, словно предчувствуя, насколько тесно картина окажется связанной с его судьбой.

17 сентября 1979 — 11 апреля 1980.

Польша (Варшава, Познань, Катовице).

Мистика и спиритизм. Народный артист. Режиссёр и его книги. «Страдания» «Мартиролога».

31 августа или 1 сентября в римской квартире Гуэрры режиссёр и сценарист сняли следующий диалог. Тонино спрашивает: «Что ты будешь делать, когда вернёшься в Москву?» Андрей отвечает: «Я постараюсь сразу же уехать в деревню. Очень соскучился по деревне [Мясное]. Там дом небольшой с Ларисой. Мы купили его для того, чтобы я там проводил большую часть времени, но, к сожалению, из этого ничего не получается… [Но как-то я прожил там] около года, месяцев восемь, приблизительно. И впервые я жил в деревне, не отъезжая, безотрывно. И по существу перед моими глазами природа прошла весь цикл. Это на меня произвело ошеломляющее впечатление… Сначала я очень торопился, мне казалось, что какие-то дела я пропускаю в Москве, что мне нужно ехать, кого-то догонять… [Но потом я почувствовал], что я сейчас живу на земле. Вокруг нашей деревни поля красивые, луга, много лугов. И очень красивая земля, особенно когда она распахана. У нас посеяна гречиха и когда она цветёт таким белым цветом в темноте, она выглядит как туман, который покрывает землю. Когда опускается туман трудно понять, где туман, а где цветы гречихи. Потрясающее совершенно зрелище! Очень красиво: влажная земля она такая лиловая, а сухая, когда по ней идёшь, кстати очень напоминает землю, которую мы видели в Тоскане, когда путешествовали. Ты помнишь?» Гуэрра, кивая: «В Романье тоже красиво. До тридцати двух лет я жил в деревне. В деревне красиво всюду. Земля красива, потому что она одинаковая, она здесь такая же, как в России, как повсюду».

Кто знает, не вспоминал ли Тарковский гречишный туман, когда впервые увидел, пар стелящийся над бассейном в Баньо-Виньони? Этот разговор снимался для «Времени путешествия», однако в фильме присутствует[334] лишь чрезвычайно грубо смонтированная фонограмма беседы — именно потому в приведённом выше фрагменте появились дописанные части в квадратных скобках. Речь режиссёра и сценариста подложена под картины итальянской природы, запечатлённые во время поездки по южному кольцу. В результате, замечание Гуэрры о единой земле воплощается в визуальный образ, совершенно необходимый для фильма. Это тоже будто представление удивительной формулы «1+1=1», которую, как мы отмечали выше, придумал именно сценарист.

Мир Тонино целостен и светел, вечен и непрерывен. Он простирался с севера на юг, с запада на восток, из Средневековья в технократическое будущее XXI века. Рождённый в солнечной Италии, Гуэрра всю жизнь присутствовал во всём универсуме сразу. Тарковскому же приходилось выбирать. Его мир на тот момент — это скорее архипелаг. И несчастье бытия режиссёра заключалось в том, что нельзя было находиться на нескольких островах сразу.

Андрей наслаждался Италией, но особенно упивался, когда в тосканском пейзаже узнавал Россию. Недаром в слове «Тоскана» заключена русская «тоска». По воспоминаниям Лоры, Тарковский говорил, что хотел бы снять фильм о том, как тяжело оказаться перед выбором: возвращаться или нет. На этот раз он вернулся и теперь в России тосковал по Италии.

Сначала в Москве режиссёр вёл дневник куда менее регулярно, и подробности его первых дней в СССР известны лишь с чужих слов. После заключительной римской записи от 17 сентября следующая датирована только 5 октября и посвящена тому, что в тот день после мучительной болезни не стало Марии Ивановны Вишняковой, мамы Андрея. Трудно не увидеть символический подтекст в том, что возвращение на родину стало отмеченным столь страшной трагедией. В день похорон, 8 октября, Тарковский писал: «Теперь я чувствую себя беззащитным. И что никто на свете не будет любить меня так, как любила меня мама. Она совсем на себя не похожа в гробу. И зреет уверенность в необходимости менять жизнь. Надо смелее это делать и глядеть в будущее уверенно и с надеждой. Милая, милая мама. Вот увидишь — если даст Бог — я ещё многое сделаю: надо начинать сначала!» Как мы уже говорили, картина «Ностальгия» будет посвящена её памяти.

Не что иное, как недавняя поездка в Италию, питала в режиссёре эту уверенность и надежду на перемены к лучшему. Трудно себе представить, как бы он пережил потерю, если бы атмосфера ограничений, запретов и вынужденной праздности не была бы разбавлена событиями прошедших двух месяцев. Непосредственно перед приведённым выше фрагментом, Тарковский отметил в дневнике, что на выставке по случаю шестидесятилетия советского кино представлена лишь одна его картина — «Иваново детство». Сочетания этих записей внутри одного дня, казалось бы, парадоксально, неловко, но в то же время в нём проступает многогранный трагизм положения режиссёра. Для того, чтобы обрисовать его ещё чётче, приведём заметку от 22 октября — это через месяц после возвращения из Италии: «Боже! Какая смертная тоска… До тошноты, до петли. Я чувствую себя таким одиноким… И Ларисы нет, да и не понимает она меня, не нужен я никому. Есть у меня один Тяпа, да я ему не буду нужен. Один я. Совсем один. Я чувствую это страшное смертельное одиночество, и это чувство становится ещё страшнее, когда начинаешь понимать, что одиночество — это смерть. Меня все предали или предают. Я один… Открываются все поры моей души, которая становится беззащитной, потому что в них начинает входить смерть. Мне страшно… Я не хочу жить. Я боюсь, мне невыносимо жить». Как здесь не вспомнить письмо[335] Григорию Козинцеву от 9 января 1970 года: «Чем труднее делается картина, тем больше шансов на прекрасный результат». Зачастую это действительно так, но тяжесть почти достигла порога выносимости.

Всё-таки непросто однозначно ответить, оказалась ли недавняя поездка в средиземноморскую страну эмоциональным подспорьем для режиссёра или же, напротив, тянула его в пучину отчаяния. Прожив два месяца так, как он и не мечтал, Тарковский был вынужден «добровольно» отказаться от этого и сесть на самолёт Рим-Москва. Нет, вернуться совершенно необходимо! Но проблемы начались почти сразу. Сначала — странные и несущественные. Скажем, 16 октября Андрей писал: «Мосин рассказал, что Анджело Дженти сказал (Мосину) о том, что Тонино Гуэрра склоняет меня остаться в Италии. Что это? Правда или сообщение об отношении ко мне? Намек на ситуацию?.. Подготовка к отказу выпустить в Италию?» Не стоит искать причин, почему Дженти, знаток и исследователь русской культуры, друг Микеланджело Антониони и давний знакомый Тарковского озвучил этот секрет Полишинеля заместителю председателя Госкино по международным связям Леониду Мосину. Частенько наведывающийся в СССР итальянец, несомненно, был наслышан о том, что такое органы государственной безопасности, но вряд ли иностранец мог оценить, чем подобные суждения грозили упомянутым лицам.

Запись Тарковского — своего рода защитный рефлекс. Ладно, с Мосиным у него хорошие отношения, сказать такое ему не страшно, но кто знает, кому ещё Дженти что-то разболтал? Потому, на всякий случай, режиссёр оставил в дневнике свидетельство: дескать, он тут ни при чём, это Гуэрра «склоняет остаться». Хотя, вероятно, сам Андрей мало чего желал больше, чем работать и жить в Италии с семьёй.

Приведённый эпизод помогает правильнее взглянуть на «Мартиролог». Предполагал ли Тарковский, что его дневники когда-нибудь будут читать посторонние люди? С определённого момента, он, пожалуй, не исключал даже, что их опубликуют. Но, принимая во внимание тревожность режиссёра, Андрей с самого начала допускал, что они могут оказаться в руках сотрудников госбезопасности.

После того, как 31 октября режиссёр передал Сизову текущий вариант сценария «Ностальгии», выяснилось, что советские киночиновники вновь играют в ту же игру, изображая готовность к запуску совместного проекта, но настаивая, будто никаких писем от итальянской стороны не поступает. В свою очередь, римские партнёры утверждали, что не получают ответов.

При этом некий вотум доверия Тарковский всё же заработал, а потому в ноябре его отправили в Польшу. Впрочем, она входила в коммунистический блок, а значит была «заграницей» в существенно меньшей степени, чем Италия. Режиссёр посетил Варшаву, Познань и Катовице, виделся с Анджеем Вайдой и его бывшей женой, актрисой Беатой Тышкевич.

Они были знакомы уже давно. В прошлый раз Тарковский приезжал в шестидесятые годы ещё начинающим кинематографистом. Анджей и Беата были тогда женаты. Дебютный фильм Вайды «Поколение» (1954) положил начало польской школе кино, а также трилогии, увенчанной шедевром «Пепел и алмаз» (1958). Тогда они договорились, что Тарковский будет работать вторым режиссёром на новой картине Анджея. Исходя из внешних проявлений, казалось, советский коллега рад. Если это и ущемляло самолюбие, то вида он не подавал, поскольку возможность не простаивать была важнее. Когда Вайда рассказал, что снимает по фильму в год, Андрея это потрясло. Однако сотрудничество не состоялось. Впоследствии Анджей вспоминал[336], будто кто-то из чиновников не допустил такого прецедента: «Не гоже советскому режиссёру выступать на вторых ролях».

В 1979 году соотношение их статусов было уже принципиально иным. В разговорах наверняка обсуждался и «Идиот» Достоевского. Дело в том, что Вайда очень хотел экранизировать это произведение, но как только ему стало известно, что Тарковский тоже вынашивает подобный замысел, польский режиссёр благородно отказался от затеи.

Сюжет о князе Мышкине не отпускал обоих. Много работавший в театре Анджей всё же сделал сначала экспериментальный спектакль «Двадцать семь репетиций „Идиота“ Достоевского» (1974), а потом и более традиционную постановку «Настасья Филипповна» (1977). Андрей же всё это время не имел возможности ни на йоту сдвинуться в направлении воплощения своей мечты, хотя она постоянно маячила на горизонте. Так состоялся очередной разговор[337] с Сизовым, в ходе которого глава «Мосфильма» предлагал режиссёру снять актуальную картину о «диссидентах». Жаль, стенограммы этой беседы не сохранилось. Тем не менее как Тарковский отмечает в дневнике, Сизов решил не рисковать и вернуться к экранизации русской классики. Перспективный план работы, который Андрей представил на «Мосфильм» через несколько дней, включал «Ностальгию», «Идиота» (две серии общей длительностью четыре часа), «Бегство» (ленту о позднем периоде жизни Льва Толстого), «Смерть Ивана Ильича», «Мастера и Маргариту» Булгакова и «Двойник» (биографическую картину о Достоевском). Ни один из этих проектов так и не будет реализован.

Что касается совместного советско-польского фильма, то теперь Тарковский говорил об этом больше с Тышкевич, чем с Вайдой. Беата предлагала ему участие в написании сценария по Кортасару, что было чрезвычайно интересно и перспективно. В конце концов, легендарное «Фотоувеличение» (1966) Антониони, снятое по рассказу «Слюни дьявола», проторило латиноамериканскому классику дорогу в кино. Впрочем, не состоялось и это сотрудничество.

22 ноября режиссёр писал в дневнике, что текущий вариант сценария «Ностальгии» ему остро не нравится, однако переделка не вызовет проблем, нужно лишь вернуться в Италию. В тот же день к нему наведался йог-медиум, которого Тарковский попросил погадать. Точнее, получить из духовных сфер ответы на волновавшие его вопросы. Этот человек предсказывал Андрею судьбу и раньше. В прошлый раз, спросив: «Стоит ли мне круто менять жизнь, начиная её почти наново, во всяком случае, в новых обстоятельствах?» — режиссёр получил ответ, который записал так: «Да, стоит. Если всё останется по-прежнему, то я погрязну в денежных делах и буду иметь много врагов. Если я изменю жизнь, то ко мне придет слава. Раз слава, то будет и работа, вот что главное».

Теперь же Тарковский спросил как бы в продолжение предыдущего «разговора» о том, обладает ли он моральным правом на подобное изменение? Ответ был утвердительным. Нетрудно догадаться, что режиссёр имел в виду. Да и гадать не к чему, ведь один из заданных вопросов как раз о том, сможет ли он взять с собой сына. Йог сказал, что это будет зависеть от женщины. Несмотря на абстрактность ответа, Андрей начал всерьёз размышлять, о ком идёт речь: о Ларисе? О Джанкарле Рози? О жене посла, которую Тарковский в записях ласково именовал «послихой»? Ко всему услышанному режиссёр отнёсся чрезвычайно серьёзно, да и сами полученные ответы, кроме последнего, кажутся уместными, хоть и излишне рациональными для сведений из духовных сфер.

Но более всего интересен вопрос Андрея о том, следует ли верить словам духа Бориса Пастернака, которого он вызывал на спиритическом сеансе шесть или семь лет назад. Йог ответил отрицательно.

Упомянутый магический ритуал проходил с другим медиумом, потому не удивительно, что согласованности в показаниях спиритуалистов не наблюдается. Режиссёр тогда обратился к явившемуся Пастернаку с вопросом о том, сколько ещё картин ему предстоит снять. Поэт ответил: «Четыре». Тарковский спросил в изумлённом испуге: «Так мало?» «Зато все хорошие», — успокоил дух.

В отличие от высказываний йога, слова нобелевского лауреата по литературе проверить нетрудно. Андрей вызывал его, когда «Солярис» уже был снят, а «Зеркало» ещё нет. Иными словами, Пастернак не обманул. Внимательный читатель может заметить, что к «Зеркалу», «Сталкеру», «Ностальгии» и «Жертвоприношению» следует прибавить «Время путешествия». Однако при всей важности этой картины для настоящей книги, следует признать, что Тарковский никогда не ставил её через запятую с остальными своими работами.

Заметим, режиссёр утверждал, будто присутствовал на спиритическом сеансе один раз в жизни, имея в виду упомянутый случай. На деле это не так, Андрей бывал на нескольких подобных мероприятиях, но, вероятно, эпизод с Пастернаком затмил их все. Недаром о нём он столь многократно[338] вспоминает в «Мартирологе», будто продолжая задавать вопрос: прав ли был Борис Леонидович? При этом как 27 января 1973 года — только сняв «Солярис» — так и 21 декабря 1986-го — за восемь дней до смерти — Тарковский пишет, что поэт не ошибся. Действительно, эта «встреча» имела для режиссёра особенное значение. И даже жена, уверявшая, будто медиум жульничал и двигал стрелку рукой, не могла поколебать веру мужа: «Нет, это нельзя водить! Это она хотела вас успокоить! Водить нельзя, Лариса! Водить нельзя! Я знаю эти все номера. Я знаю, я разговаривал с людьми, которые спиритизмом занимаются профессионально. Водить нельзя! Нельзя так ловко водить! Да, нет, нет, я… Нет, это было бы слишком хорошо, если бы это было так»[339]. Заметим, подобный скепсис Ларисы контрастирует с воспоминаниями многих о том, будто она сама была склонна к мистике.

Впрочем, после завершения «Ностальгии» некоторое время Тарковский считал, что больше ничего не снимет, ведь это — четвёртая картина. Допустим, он не учитывает «Время путешествия», но это вовсе не значит, что документальный фильм не «посчитал» Пастернак. Хотя, быть может, виной была банальная арифметическая ошибка.

В конце года у режиссёра состоялось множество разъездов и выступлений по СССР: он был в Харькове, Тбилиси, Казани. Складывается впечатление, что его присутствие в Москве стало нежелательным, потому Тарковского старались выдворить или по крайней мере отвлечь от настойчивых попыток разузнать, как обстоят дела с организацией съёмок в Италии.

В Тбилиси режиссёру удалось повидаться с Сергеем Параджановым. Вспоминается трогательная история, как Сергей некогда специально прилетал из Армении на премьеру «Андрея Рублёва», чем очень тронул Тарковского. Это было давно, будто в другой жизни. С тех пор он отсидел в тюрьме и освободился лишь два года назад. Осуждён Параджанов был по обвинению в мужеложстве. Хотя, если говорить не о формальном поводе, а о причине, то Сергея посадили за то, что он, по меткому выражению Романа Балаяна, являлся «опасно свободным человеком»[340].

Органы госбезопасности взяли его под наблюдение ещё в пятидесятые годы. «Последней каплей» же оказалось выступление Параджанова в Минске 1 декабря 1971-го, когда он представлял картину «Цвет граната» (1968). Стенограмму его слов впоследствии собственноручно подшил к делу тогдашний председатель КГБ Юрий Андропов.

17 декабря 1973 года Сергей был осуждён на пять лет, однако, благодаря выступившим в его поддержку коллегам, режиссёра освободили на год раньше. За Параджанова боролись Федерико Феллини, Лукино Висконти, Роберто Росселлини, Микеланджело Антониони, Франсуа Трюффо, Жан-Люк Годар и даже писатель Луи Арагон. Тарковский требовал справедливости и свободы для друга чрезвычайно активно, подписывал петиции, рассылал письма. Одно из них, датированное 21 апреля 1974 года, они составили вместе с литературоведом, критиком и писателем Виктором Шкловским.

До ареста Параджанов жил и работал в Киеве, но вышедшему из тюрьмы режиссёру было запрещено появляться на Украине, потому он поселился в Тбилиси. «Ужасно. Жалко. Работы не дают», — писал[341] Андрей о положении Сергея, которое напоминало его собственную ситуацию. Впрочем, о себе он рассуждал куда многословнее. 24 декабря: «Я затрудняюсь определить свою дальнейшую жизнь, я слишком запутан теперешней жизнью своей. Я знаю лишь одно — что так жить, как я жил до сих пор, работая ничтожно мало, испытывая бесконечные отрицательные эмоции, которые не помогают, а наоборот, разрушают ощущение цельности жизни, необходимое для работы — временами хотя бы, нельзя больше. Я боюсь такой жизни. Мне не так много осталось жить, чтобы я мог разбазаривать свое время!» 28 декабря: «Если и дальше жить так, как я живу, и так же работать, — плывя по течению, — ни к чему приплыть нельзя. Моя жизнь устроена так, что если я ничего не делаю, то это оптимальный вариант для меня, самый безопасный, и самый желанный для начальства».

Взять с собой в Италию жену не разрешили бы наверняка, потому она была официально включена в съёмочную группу «Ностальгии» в качестве ассистента режиссёра. Удивительно, но это было даже утверждено. Однако как вывезти сына? Когда Андрей впервые сказал Сизову о намерении или желании отправиться в Италию вместе с мальчиком, тот ответил, что подобные вопросы следует обсуждать только с Ермашом. По телефону глава Госкино сделал вид, будто крайне удивлён подобной идеей и пригласил Тарковского к себе. В последующие три дня приём переносился на завтра по нелепым причинам, связанным с неосведомлённостью секретаря и тому подобным. Встреча состоялась 29 декабря, Сизов тоже присутствовал, и Ермаш резко отказал. Впрочем, стоило ли ожидать иного? Всем было понятно: слишком велики шансы, что если режиссёр уедет с сыном, то уже не вернётся. По большому счёту, в этот день, ровно за семь лет до своей смерти, Андрей просил отпустить его навсегда, разрешить не быть более советским человеком, освободить, позволить работать… Ермаша поражало не что иное, как представлявшаяся ему «наглость» Тарковского.

Помимо прочего, глава Госкино, уже успевший ознакомиться со сценарием «Ностальгии», поставил режиссёру на вид, что в картине маловато «советских воспоминаний», а также недостаточно «заострены проблемы». Неизвестно, как Андрей ответил в кабинете, однако в дневнике по второму вопросу он зафиксировал такое решение: «Заострим». А по первому: «Обойдутся».

В тот же день Тарковский записал свой сон. Ему приснилась мёртвая женщина, которую несли к поезду по перрону. Запомним это удивительное видение, явившееся ему ровно за семь лет до смерти.

Режиссёр, разумеется, не был намерен оставлять попытки добиться поездки с сыном и всё ломал голову, кто же та предсказанная йогом дама, в чьих силах решить этот вопрос. «Кончается год, полный незаконченных хлопот, ни к чему не приведших мечтаний и намерений, которые неизвестно чем кончатся», — подвёл он итог.

Разговор с Сизовым возобновился сразу после праздника[342], уже 3 января директор «Мосфильма» пытался объяснить Тарковскому, что вердикт Ермаша вовсе не является проявлением плохого отношения или недоверия. Дескать, напротив, глава Госкино очень ценит режиссёра, просто подобного рода рабочие командировки с семьёй пока не практикуются… Эти слова выглядели смехотворно, если принять во внимание, как ездили за рубеж иные деятели культуры и партийные работники.

Сизов сам посоветовал обратиться за поддержкой к Шауро, который, напомним, нередко содействовал Тарковскому. Если же и он не поможет, то следовало — продолжал директор студии — пойти ещё «выше», к Михаилу Зимянину, секретарю ЦК КПСС, курировавшему идеологические вопросы. Зимянин раньше занимал пост главного редактора газеты «Правда», а до того — заместителя министра иностранных дел. Вне всяких сомнений, он был в курсе происходящего и, более того, сам Андрей, Стругацкие и прочие лица, причастные к работе режиссёра, к нему уже обращались.

Тарковскому удалось связаться с Шауро буквально в тот же день. Более того, в отличие от Ермаша он вовсе не избегал разговора, а позвонил сам. Видимо, его посвятил Сизов. Однако заведующий Отделом культуры ЦК не помедлил отстраниться, также посоветовав обратиться к Зимянину. Все боялись ответственности, поскольку, если Андрей не вернётся, в этом обвинят того, кто сказал: «Да».

На следующий день, 4 января, Тарковский отправился к начальнику международного отдела Госкино Михаилу Шкаликову: «Я сказал, что я так де́ла не оставлю и не позволю Ермашу ущемлять мои советские права». Слово «советские» режиссёр выделил особо. Он подключал всё новых людей. Через корреспондента «RAI» в СССР Деметрио Волчича, вопреки желаниям Москвы, итальянские партнёры узнали о происходящем.

Примечательно другое: в этот период в «Мартирологе» явственно проступает какая-то уверенность Тарковского в том, что вырваться всё-таки удастся. Так, 5 января он выражал беспокойство, что афганские моджахеды обещали мстить советским гражданам по всему миру за то, что Советский Союз 24 декабря ввёл войска в их страну. «Вовремя же мы собираемся в Италию», — заметил режиссёр.

Андрей, действительно, не сомневался. 8 января он записал отдельные реплики из разговора с главой международного отдела Госкино: «Я сказал, что… буду требовать свободный выезд из СССР на работу в Италию. Шкаликов испугался… Я отступать не буду. Может получиться так, что Ермаш выживет меня из дому». С другой стороны, было понятно: даже если сына сейчас не выпустят, ехать нужно всё равно. «Ностальгию» не завернут, не закроют, поскольку никто не решится ссориться с итальянцами, которых прошлый приезд режиссёра воодушевил сверх меры. Стратегическим планам последующего «вызволения» ребёнка из Москвы посвящены многие записи «Мартиролога»[343].

Впрочем, подсознание трактовало ситуацию иначе. 11 января Тарковский зафиксировал очередной удивительный сон: «Сначала [снится,] будто я на Северном полюсе, и меня согревает в снегу белый медведь. Потом, что мне крестьяне дарят какую-то хорошую книгу. Утро, огороды после дождя, который шёл всю ночь. И в конце — будто я в Риме со съемочной группой и говорю, что это чудо и что я не верил в возможность оказаться снова в Италии для съёмок фильма».

26 января — запись иного рода: «Мне, кажется, соизволили присудить камер-юнкерский мундир (Народный артист РСФСР). Мне, конечно, одному из последних. Всё это неприлично и выглядит оскорбительно». Режиссёр, традиционно, несколько сгущает краски, одним приказом с ним были награждены его ровесники — коллеги, родившиеся в тридцатые годы: Андрей Кончаловский, Эмиль Лотяну, Андрей Салтыков.

3 февраля режиссёр отправился в Переделкино к отцу. Вероятно, он уже тогда не исключал, что это будет их последняя встреча. Примечательно, что Андрей в дневнике называл папу по имени отчеству. Сохранилось несколько удивительных фотографий, запечатлевших Тарковских в этот день. Кроме того, режиссёр записал на диктофон — очевидно, тот самый, что был куплен в Италии — их беседу по поводу корней семьи.

Из Рима поступали новости. Гуэрра передавал, что советские чиновники не отвечают на письма итальянских. Волчич сообщал, что «Андрей Рублёв» назван в числе десяти лучших фильмов всех времён. Разумеется, в Москве Тарковскому никто об этом не сказал. В сущности, что значило звание народного артиста на фоне признания такого масштаба? Как звание сочеталось с тем, что единственная книга режиссёра, «Запечатлённое время», написанная при посильной помощи Ольги Сурковой, вот уже более двух лет не могла выйти в свет?

Вскоре после присуждения звания пришло очередное письмо из издательства «Искусство», в котором сообщалось, что этот уникальный и компактный теоретико-биографический текст о выразительной природе кино не может быть опубликован в текущем виде, что требуется обязательная переработка. Сразу скажем, что в итоге впервые книга вышла не на языке оригинала, а по-немецки, в 1986 году, и это было её единственное издание при жизни режиссёра. В 1987-м она появилась на английском. На русском же книга была опубликована лишь в 1991-м[344], но не полностью.

Похожая история, только в существенно более усугублённом виде, сложилась и с дневниками. Небольшой фрагмент увидел свет в эмигрантском журнале «Континент» уже через два года после смерти Тарковского[345]. Однако книга «Мартиролог» на русском языке была издана лишь в 2008 году, уже после того, как вышли переводы на семь иностранных языков — немецкий[346] (1989), греческий[347] (1990), английский[348] (1991), японский[349] (в двух томах, которые увидели свет в 1991-м и 1993 годах, соответственно), французский[350] (1993), чешский[351] (1997), польский[352] (1998) и итальянский[353] (2002). Примерно в одно время с русской книгой появилась и испанская[354]. Однако удивительнее всего, что тексты на разных языках существенно отличаются по содержанию. Причём речь идёт вовсе не о банальной неполноте одних по сравнению с другими и не о нюансах переводов. В отдельных сокращённых, казалось бы, изданиях порой появляются фрагменты, отсутствующие в более обстоятельных переложениях дневников режиссёра. Это тема для долгого разговора[355], но в иностранных «Мартирологах» есть фрагменты, вообще отсутствующие в русском. Сколь бы странным это ни казалось, книга на родном языке Тарковского выглядит далеко не самой полной. Она существенно превосходит по объёму те переводы, которые были подготовлены до 1993 года — иными словами, ей уступает и наиболее распространённый англоязычный вариант, претерпевший не меньше пяти перепечаток — но самыми обширными на поверку оказываются французское, чешское и польское издания. Подготовленные же в XXI веке книги, напротив, становятся стереотипными. То есть испанский и итальянский «Мартирологи» практически воспроизводят русский.

Бытует мнение, будто оригинальный текст дневника был отредактирован Ларисой Тарковской, которая, якобы, убрала некие негативные высказывания в свой адрес. По крайней мере, широко распространены воспоминания Эббо Деманта, который видел, как супруга режиссёра собственноручно вырывала страницы из его тетрадей. Честно говоря, подобные слухи вызывают определённые сомнения. Во-первых, в дневнике осталась ещё масса сентенций, могущих очень сильно возмутить вдову. Во-вторых, порой отсутствующие в русском тексте высказывания носят столь невинный характер, что непонятно, зачем их осознанно удалять. В качестве одного из великого множества примеров сравним записи от 25 июня 1981 года в русском и английском изданиях. В отечественной версии, в отличие от британской, есть дополнительные бухгалтерские выкладки, указание на то, что Норман Моццато и Франко Терилли уезжают, а также описание данных поручений. Какой мог быть мотив не включать эти высказывания в английский текст, тем более, если соседние записи полнятся точно такими же замечаниями? С другой стороны, в переводном варианте имеется финальная фраза: «I am not living. For many months now I have been waiting, waiting, waiting… God, help me!»[356] — которой, в свою очередь, нет в русском. Что здесь неожиданного или оскорбительного? Наконец, в обоих случаях купюры сделаны без многоточий, которые порой маркируют изъятие слов.

Другой пример: запись от 11 января 1986 года в русском «Мартирологе» короче, чем в воспоминаниях[357] Александра Гордона. Речь не идёт о переводе: ясно, что муж сестры режиссёра цитирует по подлиннику. Купюра вновь не маркирована многоточием. Но какая фраза была изъята? Тарковский писал, что Марина Влади дала ему деньги на медицинское обследование, и при публикации пропали слова: «…иначе нечем было заплатить за сканнер». Имелся ли смысл их исключать? Вряд ли. Во-первых, удалена не вся информация, наличие или отсутствие этой части мало что меняет. Во-вторых, есть множество других записей, свидетельствующих о бедственном положении Тарковских. Более того, именно Лариса зачастую пыталась привлекать к этому положению максимум внимания.

Природа подобных различий скорее связана с событиями последних лет жизни режиссёра, приведшими к путанице в наследии. Это нужно помножить на невнимательность отдельных участников процесса, граничащую с халатностью (и речь вовсе не о супруге). В результате получится то, что есть. Существуют и более любопытные примеры. Скажем, приводимой[358] Ольгой Сурковой фразы: «Я всю жизнь стремился создать семью, но разве это можно сделать с такой женщиной, как Лариса», — нет ни в одном издании «Мартиролога» из тех, что вышли на доступных автору этих строк языках.

В то же время в документальном фильме «Андрей Тарковский. Воспоминание» вдова режиссёра рассказывает, что при жизни мужа читать дневники ей не доводилось. В это можно верить или нет, но упомянутая картина стоит особняком в череде документальных лент о главном герое настоящей книги в силу своей «семейной тональности». Она была снята племянником Ларисы Алексеем Найдёновым при участии Андрея Тарковского-младшего.

Конечно, подобную ситуацию с публикацией дневников нельзя было предвидеть в 1980 году, но как можно было не понимать, что режиссёрская версия «Запечатлённого времени», уникального методического пособия для подлинных художников и поэтов кино — это огромная ценность?! Откладывая выход книги, издательство «Искусство» противоречило собственному имени.

Всё это отнимало силы, а недавнему званию народного артиста придавало оттенок прощального подарка, запоздалого и опасливого жеста, вроде двух Пулитцеровских премий Фолкнеру, торопливо присвоенных после Нобелевской. Мол, вы не думайте, на родине его тоже знают и ценят…

С американским писателем Тарковского роднило ещё одно обстоятельство: некий журналист как-то сказал Фолкнеру: «Я прочитал ваш роман „Шум и ярость“ трижды, но ничего не понял. Вы не могли бы мне объяснить, о чём он?» Со свойственной автору философской иронией, тот ответил: «Прочтите в четвёртый раз». Когда Андрея просили комментировать его картины, он реагировал резче: «Я готовился к фильму всю жизнь, снимал его два года[359]… А вы хотите, чтобы я объяснил теперь вам в нескольких словах весь фильм? Смотрите ещё раз!»

Стало ясно, что до начала съёмок «Ностальгии» Тарковскому нужно съездить в Рим «на несколько дней», итальянцы требовали составления контракта, фиксирующего обязательства сторон. Тут уж точно придётся лететь без родных. Началась подготовка к этому короткому визиту, которая постепенно сошла на нет. Многочисленные записи, описывающие бюрократическую волокиту, не отличались разнообразием. В конце января Сизов сказал, что командировка состоится в первой декаде следующего месяца, но в середине февраля режиссёра отправили в Днепропетровск, где запланировано десять выступлений. Гонорар — девятьсот рублей, тут грех жаловаться. Лишь бы Тарковский не настаивал, не требовал, не спрашивал. В конце февраля Андрей отправился в Казань. Там у местного целителя-гомеопата Вазильяна Мушарапова Лариса лечилась от острой подагры[360]. В начале марта Сизов потребовал подтверждений от итальянцев, что проект ещё в силе. «Тонино как-то по телефону интересовался, думаю ли я о „Ностальгии“… Нет, не думаю: я не могу работать, будучи ни в чём не уверенным. А работать давно пора! Ах, как пора!», — писал Тарковский[361].

Имея более чем достаточно рычагов влияния, Ермаш вынудил режиссёра выступить на Всесоюзном совещании работников кино. Андрей впоследствии очень переживал по поводу своей речи[362], в ходе которой он процитировал известные слова из письма Фридриха Энгельса английской писательнице Маргарет Гаркнесс: «Чем больше скрыты взгляды автора, тем лучше для произведения искусства». Как потом рассказали Тарковскому, это вызвало переполох в зале. Возмущён был даже присутствовавший Зимянин. Вырванные из контекста слова идеолога марксизма в устах режиссёра, имеющего столь сложные отношения с начальством, могли произвести впечатление провокации. Андрей боялся, что опасная цитата повредит поездке и дальнейшей работе, потому неоднократно возвращался к этому в дневнике. Тем примечательнее то обстоятельство, что упомянутое мнение Энгельса Тарковский вовсе не отринул впоследствии. Более того, эта фраза стала одним из кирпичиков его школы, поскольку режиссёр повторял их студентам, а также использовал в «Запечатлённом времени»: «Несомненно, что создание шедевра невозможно без максимально искреннего отношения художника к материалу. В чернозёме алмазов не найдешь — их ищут подле вулканов. Художник не может быть отчасти искренним, как не может искусство быть лишь приближением к прекрасному. Искусство — это сама форма существования абсолютно прекрасного и завершенного.

А прекрасное и завершённое в искусстве — шедевральное — видится мне там, где не удаётся вычленить или предпочесть ни одну тенденцию — ни в идейном, ни в эстетическом смысле — без ущерба целостности произведения. В шедевре невозможно один из компонентов предпочесть другому, а его создателя как бы „поймать за руку“, сформулировав его окончательные цели и задачи. „Искусство заключается в том, чтобы его не было заметно“, — писал Овидий. Энгельс настаивал на том, что „чем больше скрыты взгляды автора, тем лучше для произведения искусства“».

Разумеется, в оригинальном письме немецкий мыслитель использовал повторённые режиссёром слова совсем в другом контексте. Однако во имя подтверждения краеугольной для творческого кодекса Тарковского мысли о необходимом выходе искусства за пределы интеллигибельности он был готов привлекать любые авторитеты. В книге «Запечатлённое время» ту же истину подтверждают и Гёте, сказавший, будто «чем недоступнее рассудку произведение, тем оно выше», и Маркс, утверждавший, что «тенденцию в искусстве необходимо прятать, чтобы она не выпирала, как пружины из дивана», и многие другие.

Вскоре режиссёр прекратил писать во второй тетради своего дневника и начал новую, третью, мотивируя это тем, что она компактна и удобна в путешествии. В первой же заметке от 22 марта он сообщает, что через десять дней летит в Рим для составления нового контракта. «Было бы замечательным, не возвращаясь, вызвать в Италию кого-нибудь из чиновников подписать его. Из Рима мне бы легче было дожимать Госкино и Ермаша».

В пользу такого стремительного решения сыграло несколько обстоятельств, и ключевым из них стало то, что итальянцы начали угрожать судом, если советский режиссёр не приступит к работе.

25 марта Гуэрра сообщил по телефону, что Тарковскому присудили приз имени Лукино Висконти, вручаемый в рамках премии «Давид ди Донателло». Символично: СССР поощрил Андрея на прощание, Италия же встречала его едва ли не высшей своей кинематографической наградой. Конечно, справедливости ради надо сказать, что ключевую роль в решении академии сыграл Тонино — непререкаемый авторитет для местного киносообщества — а также чрезвычайно восхищённый Тарковским Джан Луиджи Ронди, возглавлявший жюри премии в 1980 году.

Здесь необходимо сделать ряд ремарок. Дело в том, что через три дня Андрею по поводу грядущей церемонии позвонила Лора, после чего в дневнике осталось несколько не совсем верных записей[363], которые впоследствии широко распространились через различные источники. Приз имени Висконти, действительно, был учреждён в год смерти великого итальянского режиссёра и вручался в рамках премии «Давид ди Донателло» с 1976-го по 1995 год. Но он вовсе не был наградой для иностранных кинематографистов, как пишет Тарковский. Гражданство не имело значения для лауреатства. Андрей заметил, что статуэтки удостаивался его любимый Робер Брессон («что очень хорошо»), а также Анджей Вайда («что несколько хуже»). Но премию получали и итальянцы Микеланджело Антониони, Федерико Феллини, братья Тавиани, Эрманно Ольми, а также иностранцы Райнер Вернер Фассбиндер, Франсуа Трюффо, Орсон Уэллс, Иштван Сабо, Ингмар Бергман, Ален Рене, Стэнли Кубрик, Эрик Ромер и другие. За двадцать лет своего существования премия стала одной из самых престижных режиссёрских наград в мире.

Из сказанного вытекает также ошибочность утверждений, будто приз был дан Тарковскому за «Зеркало» или же за «Сталкера». Нет, он за заслуги, конкретное произведение ни при чём. В свете предстоящего масштабного сотрудничества премию даже не стали скрывать в СССР. Газета «Труд» воспроизвела на своих страницах сокращённую и искажённую формулировку: дескать, режиссёр получил её за «яркую самобытность, поэтический вкус и многообразие тем». Оригинальную печатать по-русски никто не решился, хотя она звучала куда глубже, точнее и даже немного иронично. Итальянские газеты писали: «За утверждение в одной из наиболее влиятельных и сильных кинодержав мира индивидуальнейшего творческого голоса, исполненного поэтической одухотворенности и богатства культуры, влиянием которых в большой степени отмечено современное искусство».

На 1-е и 2 апреля Тарковский снова ездил в Казань, чтобы попрощаться с Ларисой, а 11-го он уже в Риме. Улетать пришлось довольно спешно, поскольку итальянцы требовали незамедлительного составления договора.

11 апреля — 3 августа 1980.

Некрополь Бандитачча, Монтелибретти, Лорето, Портоново, Боскетто, Губбио, Фьюмичино, Сантарканджело, Тиволи, Субьяко, монастыри Святого Бенедикта и Святой Схоластики, аббатство Санта-Мария-ди-Фарфа, Непи, Трастевере, Таормина.

Тарковский и время. «Двое видели лису». Метаморфозы «Ностальгии». Чудо. Экранизация Камю. «Сталкер» в Каннах. Крепостной дворянин. Перерасход по-итальянски. Премия Висконти. Франция — третья сторона в производстве «Ностальгии»?

«Я снова в Риме и снова в той же гостинице. Более того, в том же 511-м номере! Я придаю этому какой-то особый смысл», — записал Тарковский 11 апреля 1980 года. Москва всякий раз встречала его по-разному: то болезнями близких, то гвалтом гостей, то прокуренными комнатами, то неприятными письмами и телеграммами, дожидавшимися на столе. Рим же всякий раз предлагал одни и те же обстоятельства, будто домом, точкой стабильности, стал именно 511-й номер отеля «Леонардо да Винчи». Определённо, для режиссёра значение имело и то, что сумма цифр даёт семёрку.

Шестой визит в Италию отличался от предыдущих уже тем, что он был совершенно целенаправленным. Тарковский приехал в довольно хорошо знакомую среду. Его досуг на этот раз составляли не экскурсии, но деловые обеды и званые ужины, устраиваемые по случаю «возвращения» Андрея, а также переговоры с продюсерами, партнёрами и коллегами.

Сразу по прибытии — череда встреч со старыми приятелями: Антониони, Рози, Товоли и другими. Как обычно, у Рози собралась самая удивительная компания, был Антонелло Тромбадори и некий испанец по имени Карлос — соратник Фиделя Кастро и непосредственный участник кубинской революции 1953–1959 годов. Тарковский не называет[364] его фамилии, но, несмотря на то что Карлос едва ли не самое распространённое испанское имя, можно с уверенностью утверждать: речь идёт о писателе, поэте и художественном критике Карлосе Франки, который был членом «M-26-7» — «Движения 26 июля» — возглавляемого Кастро. Уже в двадцать лет Франки стал одним из важнейших журналистов Коммунистической партии Кубы, а при Фиделе он возглавил подпольную газету «Революция» — ключевой печатный орган партизанского движения.

За столом, когда Тарковский выступил с лёгкой критикой их методов борьбы за власть, посетовав, что насилие порождает насилие, Франки возразил: дескать, он шёл в бой не с винтовкой, а с пером и микрофоном. Это так, однако его атаки порой оказывались куда эффективнее.

В 1959 году, после окончательной победы сил Кастро, газета стала официальной, и Франки стал буквально «буревестником „Революции“» — главой важнейшего ежедневного издания в стране. Дальнейшая его судьба была созвучна биографиям «буревестников» других победоносных восстаний. С каждым годом Карлос всё меньше интересовался политикой. На страницах газеты начали появляться материалы об искусстве как кубинском, так и зарубежном. В хорошем смысле пользуясь служебным положением, сопоставимым с министерским, Франки познакомился с Сартром, Кортасаром, Пикассо, Миро и другими выдающимися современниками. «Революция» писала о них, а также организовывала визиты этих людей на Кубу[365].

Интересы Карлоса полностью переместились в сферу искусства, а вкус становился всё более рафинированным и взыскательным, потому он начал порой негативно отзываться о кубинской культурной жизни. Это стало первым «звоночком». После ряда случаев, когда правительство поставило ему подобные слова на вид, он уволился из «Революции» и полностью посвятил себя прекрасному: организовал выставочный центр, где, помимо прочих, экспонировались Пикассо и Миро, учредил издательство и многое другое. Недавний буревестник стал диссидентом.

Принимая во внимание заслуги Франки, с ним решили не расправляться, предложив мирно покинуть Кубу, переквалифицировавшись в культурные представители страны, например, в Италии. Нужно сказать, что эта должность не была государственной, потому зарплату ему никто не платил. Однако не согласиться он не мог.

Для многих людей той эпохи момент истины настал в 1968-м. Когда советские войска вошли в Чехословакию, Франки подписал письмо, осуждавшее политику СССР, и мгновенно стал врагом режима Кастро. В течение одного года его буквально вымарали из истории. Существует множество их фотографий с Фиделем, на которых изображение бывшего соратника затёрто. Тарковский сделал вывод, что Карлос — «интересный человек», и с этим трудно спорить.

Встречая своих давних итальянских друзей и знакомых во время шестого визита, режиссёр неоднократно отмечал, как они изменились. На поверку же больше всех изменился он сам. Это видно даже по характеру записей в «Мартирологе». В первых тетрадях дневника сплошь и рядом встречаются развёрнутые эссе по вопросам искусства, подробные описания впечатлений, объёмные тексты. Постепенно они делаются всё короче. Аналитическая составляющая пропадает, и заметки превращаются в изложение фактов, всё более сухое с каждым годом. Пожалуй, именно тогда дневник становится «Мартирологом», описанием хождения по мукам. В 1980 году записи крайне нервные, многие посвящены медицинским вопросам, самодиагностике. Тетрадь начинает походить на историю болезни. Тарковский ещё не сжёг мосты, но они уже охвачены пламенем. По крайней мере он сам предпочёл бы не возвращаться по ним назад в СССР. Но Андрея вновь отправили в Италию, будто крепостного художника из «Ностальгии», оставив семью, в качестве гаранта от бегства. При этом режиссёру были даны подробные инструкции, как отстаивать интересы страны. Сизов напутствовал его тем, что не нужно подписывать окончательный контракт, пусть сначала будет некий «предварительный договор». Когда 11 апреля Тарковский робко заявил об этом в «RAI», ви́дение советского руководства не встретило ни поддержки, ни понимания.

Безусловно, упомянутые рекомендации, направленные, казалось бы, не столько на создание картины, сколько на обогащение, исходили не лично от главы «Мосфильма». Это был государственный аппарат, включавший массу людей: Ермаша, Шкаликова, а также Валерия Нарымова и Еровшина из «Совэкспортфильма» — последний как раз занимался прокатом отечественных картин в Италии. Сюда же был вовлечён Александр Суриков, возглавлявший «Совинфильм», организацию, призванную помогать иностранным кинематографистам, снимающим в СССР.

Потребовалась экстренная связь с Москвой для корректировки действий после негодования руководства «RAI». Дело принимало опасный оборот, итальянцы не привыкли к подобному поведению партнёров, и фильм, действительно, оказался на грани срыва. Это в высшей степени пугало Тарковского, но, по счастью, советских чиновников тоже. 13 апреля режиссёр записал: «Я уже дважды разговаривал с Сизовым. В первый раз он сказал, что студия готова подписать любой контракт. Во второй он уже не был в этом уверен, а обещал поговорить с Ермашом, будучи уверен, что тот „взовьётся“». Через пять дней начальство уже снова требовало, чтобы Андрей ничего не подписывал, но при этом вызывало руководителей «RAI» в Москву для заключения договора лично с Ермашом. В Госкино сразу начали подозревать, что «везунчик Тарковский» затеял нечестную игру с целью дополнительной наживы. Сизов и другие люди, знавшие режиссёра хорошо, пытались разубеждать, но костёр зависти от этого только ярче разгорался. Сам же Андрей называл свои действия исключительно «спасением контракта». К несчастью, глава «Мосфильма» вскорости угодил в больницу, и с 19 апреля Тарковскому приходилось вести переговоры уже непосредственно с Ермашом.

Складывалось чёткое впечатление, что согласия в рядах советских начальников не было. Это, впрочем, не удивляло опытного режиссёра, поскольку унизительное лавирование между их интересами было неотъемлемой частью работы кинематографиста в СССР. Ещё 3 сентября 1970 года, до того как был снят даже «Солярис», Андрей писал: «У чиновников сейчас появился новый стиль поведения — ругать порядки, всех вокруг и считать себя единственным порядочным человеком во всей системе. А бездействие своё объяснять тем, что „невозможно работать“». Обозначенный парадокс имеет куда более глубинную, но достаточно ясную природу, которую сам Тарковский описал в «Запечатлённом времени»: «Сегодняшнее руководство советским кинематографом, которое настаивает на том, что массовая культура живёт и развивается на Западе, а советские художники призваны вершить „подлинное искусство для народа“, — на самом деле заинтересовано в создании фильма массового спроса и, велеречиво рассуждая о развитии „подлинно реалистических традиций“ в советском кинематографе, на самом деле исподволь поощряет к производству фильмы, весьма далёкие от действительности и тех проблем, которыми на самом деле живёт народ. Кивая на успехи советского кино тридцатых годов, они и сейчас мечтают о массовых аудиториях, всеми правдами и неправдами пытаясь делать вид, что ничего не изменилось с тех пор во взаимоотношениях фильма и публики».

Один за другим возникали финансовые вопросы: если на съёмки удастся вызвать Ларису, какую часть её зарплаты придётся отдавать в посольство? Ведь какую-то наверняка придётся. А если «RAI» предложит Солоницыну такой же оклад, как Марчелло Мастроянни, когда тот снимался у них, как на это отреагируют в Москве? Опять же, в какой пропорции ему придётся «делиться» своим гонораром?

Рассуждая про туристическую сторону визита, следует упомянуть, что 13 апреля Тарковский побывал и на неком этрусском кладбище в сопровождении Франко Терилли и его двоюродного брата — отставного генерала, который промышлял тем, что разыскивал ценности в древних могилах. Трудно сказать, какое именно место итальянцы решили показать режиссёру, но вероятнее всего это был некрополь Бандитачча (@ 42.007340, 12.103750) неподалёку от городка Черветери в сорока километрах на северо-запад от Рима.

Бандитачча — одно из двух наиболее известных этрусских кладбищ региона. Второе — Монтероцци — находится возле города Тарквиния, а это девяносто километров от Вечного города в том же направлении, то есть дорога пролегает практически через Черветери. Оба некрополя входят в список наследия UNESCO, что в случае кладбищ не лишено своеобразной иронии, хотя, разумеется, культурное и историческое значение обоих неоспоримо.

Несмотря на то что Бандитачча, действительно, называется этрусским некрополем, это не совсем корректно, ведь захоронения появились здесь значительно раньше, ещё в IX веке до н. э. во времена виллановской цивилизации, тогда как этруски начали ложиться в эту землю лишь пять столетий спустя. Иными словами, тут древнейшее кладбище Средиземноморья. Хотя и слово «кладбище» тоже не уместно, ведь это — настоящий город мёртвых. Удивительно, но некрополь организован именно по правилам градостроительного проектирования, с кварталами, улицами, проспектами и площадями. Он раскинулся на четыреста сорок гектаров. Здесь можно найти как простые могилы-ямы, так и обширные, вырезанные в туфе помещения для захоронения целых семей, украшенные фресками и некогда уставленные разнообразными ритуальными сосудами, символическими предметами и декоративными скульптурами. Впрочем, с самого начала археологических работ все подобные находки, а также останки тел увозились в разные музеи, потому сейчас удивительный монумент запечатлённого времени представляет собой десятки тысяч вакантных могил, по которым ходят тысячи живых туристов. Тарковский, кстати, сетовал, что толпы народа в этом требующем одиночества месте докучали ему.

Интересный случай произошёл в тот же день во время обеда: «Мальчик в ресторане принес открыточку от дамы, в которой она благодарит меня за фильмы и желает успеха в будущем. Странно. И здесь меня знают? Скорее всего, это случайность».

Профессия режиссёра в Западной Европе имела культовый статус с самого момента изобретения кинематографа. В Восточной Европе, включая СССР, авторы кинокартин тоже занимали особое место, которое, впрочем, носило не столько культовый, сколько кастовый оттенок. В мемуарах французских, немецкий, итальянских классиков нередко можно обнаружить истории о том, как их впервые узнали на улице. Как правило, это происходило буквально сразу после дебюта или второго фильма вне зависимости от успешности, просто потому, что газета родного городка не упустила возможности напечатать портрет земляка, вошедшего в волшебный мир кино.

На том уровне мирового признания, при том количестве международных наград, которыми обладал Тарковский к 1980 году, будь он итальянцем, в Риме он не мог бы пройти по улице. Местная пресса, благодаря Гуэрре, чрезвычайно широко освещала пребывание советского режиссёра, а будущая «Ностальгия» делала его, практически, «своим» в глазах итальянцев. Андрея начнут всё чаще узнавать на каждом углу и в ресторанах, хотя удивляться он не перестанет ещё долго. Как человек, которому не дают работать дома, может быть известен в далёкой стране, где он провёл всего, в общей сложности, три месяца?! Но его слава шла своим маршрутом.

Это был довольно важный жест: ненужное в СССР признание одного из крупнейших кинематографистов современности итальянцы сразу подняли на щит, буквально декларируя, что Тарковский расширяет когорту мастеров, которые сейчас находятся на Апеннинском полуострове. Это становится очевидным, если обратить внимание, что ещё до эмиграции, когда иностранные (французские, немецкие, английские, американские) газеты писали о нём, они часто опирались на итальянские, а не на советские публикации.

В гостеприимной стране незамедлительно проснулся и интерес к более ранним работам режиссёра, но особенно занимал «Сталкер». Все ждали появления фильма в прокате. Гуэрра всячески старался поспособствовать этому, однако процесс эффективно тормозили московские чиновники, а также итальянский прокатчик, требовавший сокращения хронометража.

Длительность в сто шестьдесят три минуты в наши дни не кажется запредельной — в кинотеатрах полно куда более продолжительных лент — но в те годы нередко требовалось, чтобы картина вписывалась в строгие временные рамки. Более того, как это ни парадоксально, подобное техническое сокращение нередко возлагали на прокатчика. Тарковский, разумеется, доверить кому-то такую работу соглашался редко. Французы, например, пожелали урезать «Солярис» на двенадцать минут, и режиссёр подготовил такую версию фильма. Итальянцы для той же ленты требовали сокращения на полчаса. То есть, даже не требовали, а просто пепремонтировали сами, «зарезали картину», как потом говорил об этом Андрей. Он даже собирался подавать в суд на прокатчика, а также опубликовать возмущённое письмо в прессе[366]. Компания «Columbia Pictures» заявила о необходимости сокращения «Рублёва» на пятнадцать минут. Тут тоже Тарковский готовил прокатную версию для Америки сам.

Тем не менее «Сталкера» режиссёр-перфекционист всё-таки доверил прокатчику. Впрочем, он пошёл на это исключительно потому, что у него было слишком много работы. Вдобавок, тяга к идеалу требовала куда более безотлагательного вмешательства в «сырой» монтаж «Времени путешествия», сокращением которого он и занимался теперь в Риме.

В среде кинематографистов есть профессиональная шутка о том, что чем фильм короче, тем он лучше. В ней заключён фундаментальный принцип, касающийся не только кино, но всех форм искусства, произведения которых имеют темпоральное измерение: если что-то можно откинуть без потери содержания и качества, это стоит сделать. К 22 апреля Тарковский, наконец, довёл документальную ленту о странствиях по Италии до длительности в шестьдесят три минуты. Иными словами, она приняла тот вид, в котором известна сейчас. Похоже, в конце концов, режиссёр даже остался доволен результатом, что неожиданно в свете его перфекционизма, ведь монтаж картины порой слишком груб, за гранью фола. И речь идёт вовсе не о тех склейках, которые Франко Летти делал в одиночестве, перед прошлым отъездом Андрея. Сейчас Тарковский собственноручно «переклеивал» фильм от начала до конца, и помогал ему в этом другой монтажер — Карло д’Алессандро.

В действительности с творческими принципами режиссёра ничего не произошло, последующие две полнометражные работы это подтвердят. Однако такие вещи, как сторонняя документальная лента или переделка копии для проката в отдельной стране, не требовали перфектного подхода. Хотя Гуэрра уговаривал друга сократить «Сталкера» самостоятельно. Это бы ускорило выход картины на экраны в Италии, а также наладило бы контакт с прокатчиком — компанией «CIDIF»[367] под управлением Джино Агостини — что имело большое значение по двум причинам. Во-первых, через организацию Агостини можно было бы дополнительно давить на Госкино, чтобы заставить советское начальство отправить фильм в Канны, а то и попросту послать его во Францию от лица режиссёра, «RAI» и «CIDIF». Во-вторых, компанию можно было попытаться уговорить выкупить у «Мосфильма» рабочие материалы «Сталкера» и невошедшие кадры.

Чудовищная ситуация человека, чужого везде. Тарковский был вынужден отстаивать финансовые интересы советской стороны, которая, казалось бы, для него «своя». Но в следующем эпизоде всё переворачивается с ног на голову, и уже итальянцы — единственные потенциальные спасители его предыдущей работы из «лап Москвы». Впрочем, это лишь формальная и бюрократическая грань проблемы неизбывного одиночества художника. Если бы дело ограничивалось этим, ситуация не была бы столь трагичной.

Далее вновь многочисленные ужины: 16 апреля у Рози практически в той же компании. 17-го — у посольских, Самохвалова и Нарымова при участии прокатчика. Этот вечер прошёл в сплетнях и разговорах о контракте. Несмотря на то что в конце февраля сменился главный дипломат СССР в Италии — пост занял Валентин Оберемко — это никак не сказалось на делах режиссёра. Собственно, ни прежний, ни новый посол в судьбу Тарковского особенно не вмешивались, всё происходило на уровне младших чиновников.

19 апреля обедали с братом Тонино Гуэрры Дино. 20-го — дома у сценариста. Каждый день обсуждалась зыбкая ситуация с контрактом. Режиссёр страшно волновался: лишь замаячит надежда на активную и плодотворную работу, как сразу она тает, словно дым.

В дневниках режиссёр крайне редко отзывается положительно об увиденных фильмах. Куда реже, чем о прочитанных книгах. За упомянутые два дня «досталось» двум важнейшим картинам прошлого года: «Апокалипсису сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы («Очень слабый актер в главной роли [Мартин Шин], ошибочная драматургия. Картина не стоит на ногах. Оживлённый комикс») и «Манхэттену» (1979) Вуди Аллена («Ушёл после первой половины. Нудно до безобразия, и страшно необаятельный актер [Вуди Аллен], который хочет казаться неотразимым»). Не станем обсуждать справедливость этих оценок, а также множественность возможных режиссёрских путей, но всё-таки, вероятно, у Тарковского были мысли о том, сколь многое он бы мог создать, имея аналогичные возможности.

Существует несколько документальных фильмов, запечатлевших режиссёра за работой. Если говорить о его поздних произведениях, то картину «Андрей Тарковский снимает „Ностальгию“» мы уже упоминали, а кадры с площадки «Жертвоприношения» можно увидеть, например, в ленте Керстин Эриксдоттер «Строительство изображения»[368] (1990), в которой хроника перемежается с воспоминаниями художника-постановщика Анны Асп.

Тарковский за работой — завораживающее зрелище: творец, в руках которого время застывает прямо на глазах у зрителей. Причём в данном случае речь идёт не столько о художественном хронометре, отмеряющем сюжет, сколько о времени жизни самого режиссёра, переплавляющемся в бытие его персонажей, которое, в конечном итоге, и запечатлевается на плёнке.

Трудно отделаться от мысли, будто именно естественная необходимость ценить каждое мгновение работы, каждый шанс снять или переснять кадр, сделала Тарковского художником по времени и определила его творческие принципы. Немало написано о созидательном потенциале препятствий и дефицита ресурсов. Именно этим объясняется то, что культурные взлёты сплошь и рядом совпадают с периодами особенно жёсткой цензуры, тогда как абсолютная свобода творческого высказывания зачастую продуцирует на удивление вторичные результаты.

20 апреля режиссёр неожиданно вспоминает в дневнике о своей давней идее, имевшей рабочее название «Двое видели лису». Трудно сказать, когда именно Тарковский задумал этот гипотетический фильм, но в списках того, «что можно было бы ещё поставить в кино» он появлялся, например, 7 сентября 1970 года и 14 апреля 1978-го. Немаловажно, что в первом перечне упомянутый замысел идёт под номером тринадцать, а во втором он уже восьмой. Впрочем, картина «Белый день» девятая в первом списке, но именно она воплотится следующей под названием «Зеркало».

Вероятно, идея сценария про лису пришла Андрею ещё до того, как была начата первая тетрадь «Мартиролога». Биограф режиссёра Виктор Филимонов предполагает[369], что история основана на реальном случае и датирует его концом семидесятых. Датировка, очевидно, ошибочна, однако это не отменяет правдивость самой ситуации. Согласно Филимонову, встреча с лисой имела место в селе Абрамцево, где в 1963-м и 1964 годах Тарковский снимал летний дом для своего старшего сына Арсения и первой жены Ирмы Рауш. Помимо всего прочего, там же находилась дача их друзей — Алексея и Карины Шмариновых. Он был живописцем, она — актрисой. Собственно Алексей с Андреем и являлись теми «двоими», кто «видел лису» во время зимней прогулки. Тарковский предложил Шмари-нову отправиться на охоту. Последующие события спутник режиссёра описывает[370] так: «Прошли абрамцевскую усадьбу, усадебный парк и вышли в поля. Миновали глубокий овраг и возле дороги увидели мышкующую лисицу. Рыжая красавица среди окружающей белизны воспринималась как некое чудо. Она была так увлечена своим занятием, что подпустила нас совсем близко. „Вот и поохотились, — сказал Андрей. — Какое чудо, — продолжил он, как бы вторя моим мыслям. — Посмотри, как хороши сороки среди инея! Питер Брейгель… Наши скромные северные павлины. Какое чудо!“» После этого они сразу вернулись домой.

В каком-то смысле именно в Абрамцево началось «Жертвоприношение» — картина, тесно связанная с упомянутой идеей. А визуальное решение — сороки и Брейгель — оказалось потом в «Зеркале». Вдобавок, совсем рядом берёт своё начало и Андрей Рублёв, в данном случае без кавычек. Место рождения иконописца достоверно не известно, но историки склонны связывать его появление на свет с окрестностями Радонежа, куда Тарковский в компании Алексея Шмаринова и Вадима Юсова прогуливался неоднократно.

Правда, тут стоит вспомнить вот ещё что: летом 1955 года, когда режиссёр жил в деревне Ладыжино Калужской области — они с мамой и сестрой снимали там дачу — также имел место инцидент с лисой, свидетелями которого вновь стали двое — Андрей и Александр Гордон. Тогда животное убил деревенский пастух, что, вынося за скобки жестокость, было достаточно нелепо: настоящие охотники знают, ради меха зверя нужно добывать зимой.

Наконец, по слухам, в семье бытовала легенда о том, будто лису встретили Арсений Тарковский и Мария Вишнякова, когда в апреле 1932 года ехали в больницу, чтобы дать сыну жизнь.

И вот, находясь в Италии, режиссёр записал насколько предложений, по всей видимости, дополняющих известную ему затею: «Может быть, в конце, после того как они смотрят телевизор и видят выступление какого-то Capo[371], который говорит о начале войны, один из них убивает себя ночью, после чего выясняется, что это был художественный фильм, а не настоящая война».

В этой фразе уже угадывается «Жертвоприношение». И недаром в очередной раз Тарковский вспомнил об идее «Двое видели лису» в апреле 1978 года, когда он активно общался с Аркадием Стругацким. Именно Стругацкий будет работать над сценарием «Ведьма» — прообразом последней картины режиссёра.

Заметим, что впоследствии написанное Андреем в дневнике воплотится и во множестве фильмов других кинематографистов, читавших и перечитывавших записи мастера. Лисица, ведьма, как своего рода воплощение злого женского начала… Это напоминает не только о ленте «Антихрист» (2009) одного их самых страстных поклонников Тарковского, датчанина Ларса фон Триера.

Когда в 2013 году Ольга Суркова выставила на аукцион «Sotheby’s» свой колоссальный, прежде не публиковавшийся архив, включавший документы, рукописи, фотографии и аудиозаписи разговоров с Андреем, именно Триер через подставных лиц до последнего торговался против группы российских чиновников и меценатов. В результате стоимость коллекции взлетела до двух миллионов долларов[372]. Ларс неоднократно признавался, что не стал бы режиссёром, если бы не Тарковский, и посвятил своему кумиру фильм «Антихрист», в котором нашли отражение отдельные детали протосюжета «Двое видели лису», не попавшие в «Жертвоприношение». Название же, вероятно, отчасти инспирировано упоминавшимся выше сценарием.

Но вернёмся в Италию. Каждый день Гуэрра фонтанировал идеями. Андрея поражало, что, собчтвенно, в любой момент можно было приняться за любую из них. Режиссёр записал: «Тонино придумал сделать серию кинособытий на две-три минуты, разработанных Тарковским. Например: идёт дождь или снег, падение стакана с водой, тень на стене и так далее». Обращаем внимание, сколь характерные кинематографические жесты выбраны. Тогда же у дуэта родился план снять свои «Маленькие трагедии». Задумок было много, а времени в Италии нещадно мало. Ни Андрей, ни Тонино даже не подозревали, насколько.

Заметки Тарковского о здоровье носили разрозненный, но однообразный характер: то экзема, то простуда, то ангина, то грипп, то зубы болят. Подобные непрекращающиеся недуги были признаком перманентного стресса.

После завершения монтажа «Времени путешествия» требовалось перезаписать фонограммы, а также сделать ряд других технологических процедур. Работа над звуковой дорожкой откладывалась из-за забастовки на студии «FonoRoma». Стачки вновь вносили изменения в жизнь режиссёра.

У Гуэрры Тарковский познакомился с Ясем Гавронским — новым корреспондентом «RAI» в Москве, пришедшим на смену Деметрио Волчичу. Принимая во внимание намерения Андрея, добрые отношения с человеком, занимающим такую должность, стали необходимы для стабильной экстренной связи. Режиссёр частенько будет прибегать к помощи Гавронского, потому решение сразу их познакомить было в высшей степени прозорливым со стороны Тонино.

То, до какой степени планы Тарковского оформились на обсуждаемый момент, можно понять из записи от того же 22 апреля, в которой он отмечает, что стоит надавить на «RAI» и убедить их организовать подписание контракта таким образом, чтобы возвращаться в Москву ему уже не пришлось.

24 апреля соавторы пытались трудиться над сценарием, но режиссёр чувствовал себя плохо, и работу пришлось прервать. Андрей очень нервничал из-за «Ностальгии», написанное теперь казался ему никуда не годным. Так ли хороша идея, что Горчакова в финале убивают на улице? Тарковский ещё только начинал осознавать тот покой и умиротворение, которые царят в Баньо-Виньони. Представить себе уличную расправу возле бассейна совершенно невозможно. А ведь ясно, что главный герой должен погибнуть, причём именно там. Тогда, быть может, лучше он умрёт от сердечного приступа?

Их всех прошлых наработок было решено оставить четыре. Во-первых, «сумасшедших с лошадью» — эта сцена в фильм так и не попадёт. Во-вторых, «Мадонну дель Парто», однако даже она всё ещё находилась под вопросом. В-третьих, Баньо-Виньони, «но не из тех, которые на самом деле, а выдуманные. Только один бассейн, всё более запущено, интимнее, провинциальнее»[373]. На поверку же деревушка запечатлена в картине, как есть, и, признаться, когда гуляешь вокруг бассейна не в высокий сезон, создаётся впечатление, будто интимнее и провинциальнее это место быть уже не может. Правда, есть плацдарм в плане запущенности. В-четвёртых, режиссёр упомянул отель «Palma», но отказался от этой идеи уже на следующий день, потому не станем на ней задерживаться.

Обращает на себя внимание, что Тарковский хотел пригласить Джил Клейберг «на главную роль». Очевидно, имеется в виду Эуджения, которую в итоге сыграла Домициана Джордано. Клейберг не так давно «прогремела» на ведущих мировых фестивалях с фильмом «Незамужняя женщина» (1978), за работу в котором получила «Золотую пальмовую ветвь». Собственно, это был момент наивысшего успеха актрисы, её общепризнанно лучшая роль в долгой карьере, а снималась она шестьдесят лет.

Нельзя исключать, что изначально обратить внимание на Клейберг Тарковскому кто-то посоветовал, ведь лишь через месяц, 20 мая, он напишет, что посмотрел «Незамужнюю женщину»[374] и теперь уверен: никто лучше не сыграет его героиню.

Очевидно, приглашение американской звезды сулило множество проблем, одна из которых связана с патриотически настроенными продюсерами. Они потратили немало сил и денег на организацию работы советского режиссёра вовсе не для того, чтобы создать глобальный интернациональный проект. Это должна быть итальянская картина! И немного советская… Потому Клейберг даже не звонили, но Тарковский впоследствии ещё вспомнит об актрисе, чтобы пригласить её в «Жертвоприношение»[375].

Образ Джил глубоко запал в его душу, ведь выбранная в итоге Джордано демонстрирует как общие внешние черты, так и исполнительское родство с американкой. Эта аналогия кажется куда более неоспоримой, чем всякий раз упоминаемое сходство героини-переводчицы с картиной Данте Габриэля Россетти «Леди Лилит». Хотя, быть может, не столько Домициана похожа на Клейберг, сколько Эуджения — на Эрику из «Незамужней женщины». Обе героини оскорблены тем, что их чувства отвергаются возлюбленным. Правда, в американской картине это происходит при совершенно иных обстоятельствах: муж бросает жену, увлекшись молодой красоткой, тогда как интересы Горчакова далеки от эротики.

Обращают на себя внимание и следующие трогательные строки от 25 апреля: «Надо, видимо, завести особенную книжечку для записи замыслов — а то очень неудобно лазать по дневникам в поисках необходимых для работы записей. Здесь можно купить очень красивую тетрадь».

28-го произошёл едва ли не ключевой прорыв в работе над сценарием. Тарковский отмечает, что придумали «гениальную вторую половину, la candela[376]». Образ свечи будто бы собрал всё происходящее воедино, разрубил узел противоречивых причинно-следственных связей, разрешил сомнения по поводу того, как обрывается жизнь Горчакова. Возможно, соавторы вспомнили историю экскурсовода, встретившегося им прошлым летом в Отранто, Лечче или Остуни, во время автопробега по южному кольцу.

Режиссёр сетовал на то, что работа продвигается медленно и тяжело, уж очень высок был требовавшийся уровень совершенства истории. «Тонино сказал, это потому, что мы многого хотим. Конечно, многого», — отметил Тарковский.

Но вернёмся к географическому аспекту пребывания Андрея в Италии. Впрочем, на этот раз поездки по стране начались не сразу из-за скверного самочувствия режиссёра. 26 апреля он с трудом выбрался из своего 511-го номера отеля «Леонардо да Винчи» на виа Кола-ди-Рьенцо, расположенную в нескольких метрах, за углом. Там он помедитировал и постепенно пришёл в себя. Заглянул в кафе «Leroy» (via Colo di Rienzo, 87), где продавалось его любимое мороженое. Через два года[377], мечтая о приезде домочадцев в Вечный город, Тарковский будет представлять себе именно то, как они всей семьёй зайдут в это заведение.

27 апреля с Гуэррой и Терилли режиссёр отправился в небольшой городок Монтелибретти[378], расположенный в пятидесяти километрах от Рима. Удивительный аристократизм этого посёлка объясняется его историей и восходит к событиям II века до н. э. Тогда центральным зданием здесь была вилла тестя императора Коммода, которого звали Гай Бруттий Презент. С тех пор это место связано с его именем. Бывшая вилла трансформировалась в кастелло Брутти в XI веке. В XIV-м город отошёл клану Орсини, которые, как водится, построили собственный неприступный замок на месте прежнего. В XVII столетии тут уже правили Барберини. Именно тогда поселение начало бурно расти, а неподалёку возникла деревня пастухов. Монтелибретти также относится к местам боевой славы времён Рисорджименто.

Нужно сказать, Тарковского и компанию привела сюда вовсе не любознательность. Звукооператор Эудженио Рондани пригласил их посмотреть свой дом. Андрей записал: «Два этажа: кухня, ещё две комнаты и ванна. Обошлось ему всё в сорок миллионов. Дорого! И вкуса не хватило у них. Но „деревушка“ дивная, какие сады кругом!»

1 мая режиссёр был в посольстве на традиционном приёме по случаю дня солидарности трудящихся и, наконец, познакомился с новым главой советского представительства. Однако впечатления были испорчены столкновением с хамоватым журналистом газеты «Правда» в Риме.

Вечером того же дня Тарковский с Гуэррой ужинали у писателя Ренцо Россо[379], который вёл программы на телеканале «RAI». Важное и приятное знакомство, Андрей отзывается о хозяине дома крайне положительно. В очередной раз стоит отметить вдумчивую и нежную и заботу Тонино о друге: он продумал всё, и уже 12 мая Россо возьмёт у режиссёра интервью в преддверие Каннского кинофестиваля, куда «Сталкер» всё-таки будет отправлен.

А 3 мая произошло настоящее чудо. По дороге в Лорето Тарковского посетила следующая мысль: «Первый эпизод фильма в тумане. Madonna del Parto. Беременные женщины, как ведьмы, которые приходят просить Мадонну о благополучном разрешении и так далее. Туман, лежащий пластами вокруг церкви». То есть возникла идея первых сцен картины, отличающаяся таким уровнем художественного совершенства, который позволил ей «пережить» грядущие сценарные перипетии. Впрочем, воплощение на плёнке окажется столь лиричным, что сравнение просительниц с ведьмами выглядит излишне экспрессивным. С другой стороны, это слово, происходящее от глагола «ведать», «знать», в лексиконе Тарковского начисто лишено негативной окраски. «Жертвоприношение» подтверждает: его ведьмы — положительные персонажи.

Возможно, не последнюю роль в утверждении идеи с туманом и просительницами сыграло общее положительное впечатление от событий этого дня. Тарковский сам называет это чудом: «Мы были в Loreto, где Франко Терилли молился своему патрону — одному из покойных пап. В Loreto знаменитый собор (вроде Лурда), в середине которого находится дом, перенесенный из Назареи — дом Марии, где родился Иисус. Когда я был в соборе, мне показалось обидным, что я не могу помолиться в католическом соборе, не то что не могу, но не хочу. Он чужой мне всё-таки. Потом мы случайно попадаем в маленький приморский городок Portonovo, в старый маленький собор X века. И на алтаре я вижу вдруг Владимирскую Божию Матерь. Оказалось, что когда-то некто[380] русский художник подарил церкви эту копию, видимо, сделанную им. Подумать только! В католической стране совершенно неожиданно увидеть в церкви православную икону после того, как я подумал о невозможности молиться в Лорето. Это разве не чудо?»

Про Портоново мы ещё поговорим, а пока вернёмся к предыдущему пункту. Город раскинулся на холме, склоны которого покрыты оливами, подсолнухами и лавровыми деревьями. Собственно «лорето» по-итальянски — разновидность лавра. Библейская флора в данном случае тем более уместна, поскольку поселение сформировалось вокруг великолепного собора Святого дома — санктуария Санта-Каза — одной из наиболее значимых святынь католицизма, вид на которую открывается издалека (см. фото 88).

Дом Борогодицы, в котором к ней явился архангел Гавриил, состоял из двух частей: вырубленной в скале пещеры и каменной пристройки. Пещера до сих пор располагается на своём месте, в Назарете, разве что вокруг неё возведена базилика Благовещения. Вторая же половина в 1291 году была перенесена, после того как крестоносцев в Святой земле жестоко разбили сарацины, мамлюки и другие неверные. Согласно легенде, пристройку спасли ангелы, доставившие её в Хорватию, в окрестности города Риека. Там она стояла восемь месяцев, потом крылатые создания перенесли дом в Италию, на холм Продо, где теперь располагается Лорето.

Наука на произошедшее смотрит немного иначе, хотя некоторые детали мистической истории нашли подтверждение. Например, датировка «хижины»[381] совпадает с библейской. Кроме того, для изготовления пристройки, действительно, использовались материалы, не встречающиеся в Италии, но в изобилии представленные в окрестностях Назарета. Важно отметить, что это касается и раствора, которым скреплены камни. Иными словами, дом перемещали, не разбирая, целиком.

Труднее обстоит дело с определением того, кто транспортировал. Большинство историков склоняется к версии, будто телепортация произошла по приказу эпирского царя Никифора I, в документах которого было найдено упоминание «святых камней, перемещённых от дома повелительницы нашей, Богородицы», датированное 1294 годом. От Назарета до Лорето примерно четыре с половиной тысячи километров. Колоссальное расстояния для внушительного груза в XIII веке, потому гипотеза с ангелами не выглядит такой уж неправдоподобной. Мадонна Лоретская с тех пор почитается покровительницей воздухоплавания.

Святой дом незамедлительно стал притягивать великое множество паломников, потому вскоре стартовало строительство собора (см. фото 89, @ 43.441060, 13.610300). Сама хижина одета в саркофаг, который имеет завораживающий вид (см. фото 90).

Сравнение Лорето с французским Лурдом, приведённое Тарковским, очень верно. Видимо, так сказал экскурсовод. Лурд был непримечательным провинциальным местечком, но после того, как его уроженке Бернадетте Субиру восемнадцать раз явилась Дева Мария, в нём возвели фантастической красоты санктуарий, Бернадетту канонизировали, а её родной город стал одним из наиболее посещаемых паломнических мест во Франции. То же произошло и с Лорето, но в существенно большем масштабе, так как здесь находится, действительно, одна из ключевых реликвий, чья подлинность не вызывает сомнений. Если посмотреть соответствующую карту, буквально захватывает дух от того, как по маленьким и крошечным итальянским городкам рассеяны важнейшие святыни католичества. И, заметим, Рим и Ватикан вовсе не посягают на них…

Святой дом можно посещать свободно, но Тарковский сказал Терилли что-то вроде: «У тебя здесь есть всё: твоя Мадонна, твоя семья, твой дом. А у меня нет ничего». Тем самым он в очередной раз сформулировал проблему ностальгии духовно богатого человека на чужой почве, в которой, исходя хотя бы из законов биологии, почти невозможно пустить корни.

Главное чудо, произошедшее 3 мая, состояло не только во встрече с Владимирской иконой, но и в рождении фильма. В этот день «Ностальгия» замкнулась. Возникло её начало — женщины-просительницы у «Мадонны дель Парто» — показался и конец — финальная сцена, родной дом на чужой земле посреди собора. Да, сниматься заключительный эпизод будет потом в Сан-Гальгано, но здесь этот образ был явлен режиссёру воочию.

Когда прохаживаешься вокруг вычурного саркофага эпохи Возрождения, остаётся лишь диву даваться: только в искусстве может возникнуть неразрывная связь между тремя столь разными «домами» — артефактом начала нашей эры, шедевром Ренессанса и русской избой Горчакова. В первом жил в детстве едва ли не самый известный из людей. В последнем — никому не известный писатель, положивший жизнь на исследование биографии забытого музыканта. Но, быть может, в этом и заключено богоподобие человека, что дом каждого находится посредине храма.

Если зайти внутрь саркофага, в саму хижину, то можно увидеть фигуру Лоретской Богоматери, однако обращает на себя внимание не только она. В углах дома стеклянный пол. Его не стали реставрировать, а просто закрыли прозрачным материалом. Под ним трудно не заметить множество фотографии, обрывков бумажек с прошениями и молитвами, записок, монет, обломков. Всё это прихожане засовывают в щели хижины, но общая картина напоминает натюрморт из «Сталкера». Здесь нетрудно было бы снять такой же «полёт», воплощающий неслышную поступь времени и шелест судеб.

Дом Марии буквально стал первым зданием Лорето. Самое раннее упоминание этого места в летописях датируется 1315 годом. Тогда здесь уже выросла небольшая деревушка Вилла-Лорети из пятидесяти домов, а вокруг хижины велось строительство защитного сооружения. Сразу возникли неожиданные проблемы: небогатую Италию всегда будоражила уличная преступность. Паломники же (речь не о монахах) являлись особенно желанной добычей для грабителей, поскольку у них, как правило, имелись с собой деньги или провизия на длительный срок. В результате, дорога к Лорето стала одной из самых опасных в стране. Когда папы стали направлять в город субсидии для развития прихода вокруг реликвии, это ещё сильнее усугубило и без того пугающую криминогенную ситуацию. Лишь к концу XIV века её удалось немного улучшить, возведя фортификационные стены.

Отголосок тех времён: улицы города и сейчас населяет множество бестий — бронзовые петухи, драконы, гарпии, рептилии украшают фонтаны, фасады, крыши. Только укреплённый храм даёт спасение от скверных тварей. Впрочем, если посмотреть на его стены, то становится ясно: они были призваны защищать вовсе не от мелких уличных преступников. Молельня недаром украшена батальными полотнами. Лорето — это и город военной славы. По иронии судьбы, первым врагом вновь оказались сарацины, от которых хижину спасали ещё в Назарете. Возведение современного собора началось в 1468 году на фоне регулярных столкновений с войсками султана.

Лучшим средством обеспечения безопасности святыни стал бы мощный населённый пункт возле неё. Несмотря на неспокойное время, число жителей Лорето прирастало, хоть не так быстро, как хотелось бы папе, потому в дело вмешался Ватикан с его деньгами. Были построены госпиталь и приют для паломников, а стены значительно укреплены. Однако наибольший эффект имело решение Григория XIII давать полную индульгенцию тем, кто согласится отправиться в Лорето. Обычно подобное отпущение грехов стоило кругленькую сумму, потому многие небогатые грешники польстились. Так что поселение уникально ещё и тем, что генетически это — город праведников.

С годами угроза, исходящая от турок, пропала, но возникла другая, и имя ей — Наполеон Бонапарт. Одним из ключевых событий его итальянской кампании было столкновение с папской армией, приведшее к подписанию Пием VI толетинского трактата, согласно которому Болонья, Анкона и Феррара не должны сопротивляться Наполеону. Напротив, этим городам следовало открыть ворота, а также двери банков, дворцов и хранилищ казны. Разумеется, в патриотически настроенной и боевитой Италии подобное решение не было понято.

Лорето — юго-восточная оконечность провинции Анкона. Когда французские войска подошли под стены города, мэр и компания вынесли императору ключи на торжественной подушечке, но один из солдат гарнизона не выдержал, он поднял заряженное ружьё и выстрелил в Наполеона. Герой промахнулся, был схвачен и казнён, но настроение у Бонапарта испортилось. В Лорето, о богатстве которого ходили слухи, ворвались французские солдаты и разграбили его. Собрать удалось немало, хоть никто и не догадался, что бо́льшая часть богатств была заблаговременно вывезена в Рим.

Позарился Наполеон даже на статую Лоретской Мадонны, стоявшую в Святом доме. Четыре года потом её место занимала копия, сделанная из тополя, но в 1801 году изваяние вернули, а спустя сто двадцать лет оно погибло в пожаре. После этого та же самая копия оказалась в роли оригинала, пока в 1934 году не изготовили «новый подлинник» из кедра, произраставшего в папских садах в Ливане.

Лорето — необычное место с насыщенной историей. Город преимущественно из жёлтого кирпича, архитектурно напоминает отдельные районы Флоренции. Однако собор нетипичен уже хотя бы потому, что в нём нет готического бледного холода или терракотовой кровавой мрачности, он тоже оранжево-жёлтый, цвета золота и денег. Если прошлое путешествие Тарковского проходило меж белых храмов, то теперь он был в области другого цвета. Это отличие чрезвычайно существенное: значит, здесь иной климат, традиции, архитектура, а также темперамент жителей.

Местечко Портоново — это именно местечко, не город, не деревня — расположено в двадцати километрах от Лорето. Название намекает, будто тут должно находиться некое поселение и даже «новый порт»… Так раньше и было, но те времена прошли ещё до нашей эры, потому от порта не осталось и руин. Сейчас здесь официально проживает лишь один человек.

Портоново представляет собой область огромного природного парка Конеро. Местные пейзажи ошеломляют как в солнечную, так и в пасмурную предгрозовую погоду. В море уходит живописная скалистая коса, вокруг прекрасные, поросшие лесами холмы, озёра. Постеры сообщают, что множество представителей средиземноморской фауны водится в этих местах. При этом доступ сюда совершенно свободный, вокруг полно ресторанов, отелей и кемпингов. Особенно посетителей привлекает пляж, считающийся одним из лучших в Италии.

Однако Тарковского привезли в Портоново, чтобы показать церковь святой Марии (@ 43.560888, 13.602144) — удивительный романский храм XI века, прекрасно сохранившийся до наших дней (см. фото 91). Он был возведён в 1034 году в комплексе сооружений монастыря бенедиктинцев, которые жили тут в уединении, окруженные совершенной красотой божественного творения. В XV веке нашествие сарацинов не оставило и следа от остальных строений, а вот церковь чудом уцелела. Монахи продолжали обитать в ней, пока их не изгнала стихия — сильное землетрясение. Крохотное здание пустовало до тех пор, пока не стало пристанищем офицеров наполеоновских войск. Эти солдаты немало сделали для укрепления разрушенного перипетиями храма. Более того, французы так полюбили его, что, уходя, забрали один из камней, дабы им заложить новый форт, который они возвели неподалёку. В наши дни это строение наполеоновской армии занимает отель.

Но вернёмся к церкви. Несмотря на свою внешнюю простоту и аскетизм, она интересна в том числе и с архитектурной точки зрения, поскольку имеет признаки не только романского стиля, но и, например, ломбардские элементы — слепая колоннада сверху, а также декоративные арки. Купол при этом византийский, эллиптический внутри. Капители колонн тоже заставляют задуматься о своём происхождении. Как возникла эта какофония эстетических школ — вопрос не разрешённый археологами и историками до сих пор. А почему сочетание несочетаемого придаёт храму такое очарование — загадка для искусствоведов.

Как такового, убранства в церкви нет: голые белые стены и лишь одна православная икона в окладе (см. фото 92). Её автор, о котором пишет Тарковский, известный русский художник Григорий Мальцев, большую часть жизни проживший в Италии, здесь и скончавшийся.

Мальцев происходил из крестьянской семьи, но довольно быстро проявил сначала склонности, а потом и мастерство в рисовании. Он был высоко оценён в Петербурге, учился у Репина, дружил с семьёй Нобелей, был вхож в их дом. Вне всяких сомнений, Григория ждала жизнь успешного живописца. В 1914 году он поехал в своё путешествие по Италии, как стипендиат Академии художеств, написал немало картин, подучился и уже собирался обратно, как вдруг грянула Первая мировая война, а за ней и революция… Возвращаться стало некуда, Мальцев понял это уже потому, что стипендия из Академии больше не поступала.

За границей он, в основном, писал иконы, причём не только в Италии, но и в США, Великобритании, других европейских странах, даже на Мальте. Много работал в Ватикане, за что был представлен папе Пию XI.

Упомянутая Владимирская Богоматерь была готова в 1944 году, хотя выглядит она, признаться, существенно старше. Заказчицей выступала некая римская баронесса, которая впоследствии подарила её церкви в Портоново. Сейчас икону может увидеть каждый, но в 1980 году храм был закрыт для свободного посещения. Услышав о том, что здесь есть православный лик, Тарковский начал сокрушаться, Гуэрра звонил в Милан, договаривался, чтобы открыли… По воспоминаниям Терилли, когда режиссёр вошёл и увидел эту работу, он побледнел и сказал: «Посмотрите на неё! Бог решил сделать мне подарок», — после чего попросил оставить его одного. С каким трудом группа уговаривала его войти в церковь Монтерки, чтобы посмотреть на «Мадонну дель Парто», но тут — противоположная история. Через пятнадцать минут Тарковский вышел и произнёс: «Я тоже получил свою Мадонну», — имея в виду, что его спутники помолились своей в Лорето.

Эта история разделила пребывание режиссёра в Италии на «до» и «после». Андрей будет часто вспоминать о ней, теперь он стал существенно более умиротворённым, хоть на ниве контракта и вызова семьи никаких положительных подвижек не наблюдалось.

В ночь с 3-го на 4 мая Тарковский остался в летнем доме Терилли в Боскетто. Он ничего не написал о своих впечатлениях от этой деревушки, расположенной в шестидесяти километрах к юго-востоку от Рима. Нельзя исключать, что их и не было вовсе, потому не станем её обсуждать. Режиссёр вообще, как уже отмечалось, стал существенно меньше оценивать увиденное в дневнике. Путешествие в Губбио 4 мая он назвал «замечательным» — и всё! А меж тем, названный пункт в высшей степени интересен и значителен.

Начнём хотя бы с того, что здесь — один из древнейших ареалов стабильного обитания людей на планете. Эпохи сменяли друг друга, но поселенцы не уходили отсюда со времён палеолита, что подтверждается найденными в ходе раскопок артефактами. Непосредственно в границах исторического центра Губбио люди жили ещё в бронзовом веке. Вот уж, поистине, «старый город»! За его стенами экспонирован разрез земли, на котором можно видеть «слой Губбио» — тонкую чёрную полоску. Всё, что под ней, было на Земле ещё в мезозое, примерно шестьдесят пять миллионов лет назад. Скорее всего прослойка образовалось в результате падения метеорита, того самого, который привёл к вымиранию динозавров. Всё, что над ней, начало формироваться в кайнозое.

Ключевой археологической находкой региона являются игувинские таблицы — бронзовые пластины с текстами. Их обнаружили в 1444 году, и до сих пор не утихают споры о том, где это произошло — в руинах ли храма Юпитера или нижней келье церкви святого Франциска. Однако не вызывает сомнений, что уникальный документ, датированный III веком до н. э. и содержащий около шести тысяч слов на умбрском языке, написанных частично латиницей, а частично умбрским алфавитом — беспрецедентная находка как с исторической, так и с лингвистической точек зрения. Недаром, даже Лев Толстой обратил внимание и упомянул «евгюбические надписи», как предмет интересов Алексея Александровича Каренина в известном романе.

Топонимический эпитет, сопоставленный таблицам, указывает, что в римский мир город вошёл под названием Игувий. В империи он играл особую роль, поскольку располагался на дороге от Тирренского к Адриатическом морю и довольно быстро стал одним их крупнейших. Вдобавок поселение славилось своим театром, вторым по величине в государстве.

Как и вся история человечества, летопись столь древнего города — это список войн. Первое сокрушительное поражение Игувий потерпел от готов в 552 году. Следующее — в 772-м от лангобардов. Тем не менее всякий раз он восставал из пепла, а стены становились крепче прежнего, прирастали бойницами и башнями. Одним из доказательств могущества и большой численности населения может служить уже то, что в первый крестовый поход 1096 года город выставил гарнизон из более чем тысячи рыцарей.

Важнейшим эпизодом его религиозной истории стало то, что в начале XIII века здесь скрывался изгнанный из Ассизи святой Франциск. Более того, он совершил тут одно из своих чудес. Местных жителей в те времена запугал волк, обитавший за городскими стенами. Он воровал домашний скот и даже убивал одиноких прохожих в тёмное время суток. Дошло до того, что горожане стали опасаться выходить из дома. Тогда Франциск отправился за ворота и встретился с волком, обратив к нему свою пламенную речь. В результате, зверь был наставлен на путь истинный. Святой предложил ему жить в городе, где местные будут ежедневно кормить его, если тот никогда более не станет бесчинствовать. Приведя волка на рыночную площадь, Франциск произнёс свои известные слова: «До какой же степени нам следует бояться огромной пасти геенны огненной, коль скоро такая маленькая пасть обратила в ужас целый город!» Тут нельзя не вспомнить обсуждавшийся фильм «Люди и волки», который, в свете этой истории, приобретает важный этнографический оттенок.

Вскоре Губбио сам стал агрессором, повадившись воевать со своими соседями за расширение границ. Долгое время сражения были неизменно победоносными, и в какой-то момент под управлением города оказалось более ста замков. Тогда он начал вызывать опасения могущественного соседа — Перуджи, и в 1151 году оттуда явилось крупное войско, включавшее силы одиннадцати подчинённых тамошнему правительству городов. Колоссальная армия потерпела сокрушительное поражение у стен Губбио, что трудно было расценивать иначе как чудо, ответственность за которое сразу взял на себя местный епископ Убальдо, причисленный вскоре к лику святых. Военный реванш Перуджи состоялся через век.

Будучи выкупленным папой, в 1263-м город стал одним из важных оплотов гвельфов и в борьбе с гибеллинами. Губбио многократно переходил из рук в руки, превратившись в воплощённую метафору максималистского противостояния двух крайностей, которые совершенно не учитывали интересы третьей: народ устал от передела мира их руками. В 1350-м к власти пришёл Джованни Габриелли — представитель одной из самых старых и влиятельных семей Италии, который относился к гибеллинам. Через четыре года его сместил приезжий испанский кардинал Альборнос, снискавший поддержку горожан обещаниями свободы и независимости. Соблазнительные слова он, разумеется, не сдержал. В 1376-м вспыхнуло восстание, и Губбио обрёл независимость. В 1381-м власть перешла к епископу Габриелло Габриелли, который хоть и был представителем упоминавшейся уже семьи, выбрал папскую сторону. В 1384 году лютый голод вновь поднял народ на борьбу. Так могло продолжаться до бесконечности, но, по счастью, семья Монтефельтро разорвала порочный круг, захватив правление.

Поклонники искусства и просвещения, они немало сделали для развития и украшения Губбио, который династия начала «лепить» по образцу прекрасного Урбино, где члены этого рода властвовали с XIII века. Герцоги урбинские оценили выпавший им шанс «исправить», не повторить те эстетические ошибки, которые они допускали прежде. При Федерико Монтефельтро был перестроен палаццо Дукале, возведены другие дворцы и церкви. Вскоре возникло производство майолики, ставшее одной из визитных карточек региона. Правда, например, такую жемчужину, как палаццо Консоли реконструировали раньше, ещё при Габриелли. Это удивительный дворец, напоминающий флорентийский палаццо Веккио, но выполненный в эстетике аскетичной готики.

В Губбио так много незаурядных достопримечательностей самых разных эпох, начиная с упомянутого римского театра, что молчание Тарковского о своих впечатлениях выглядит красноречиво. С одной стороны, он уже достаточно пресыщен, а с другой, имеется немало поводов для беспокойства.

4 мая режиссёр пытался попасть на приём к послу Оберемко, чтобы заручиться поддержкой ещё одного высокопоставленного человека. Необходимость наращивать число сторонников становилась острее с каждым днём. 9 мая: «Дважды встречались с нашими в „RAI“. Они заломили несусветные цены, но им объяснили, что „RAI“ — организация государственная, и что если бы они приняли советское предложение, то должны были бы ничего, кроме „Ностальгии“, не снимать в этом году, так как на фильм ушли бы деньги всего финансового года. Я вынужден составлять липовые графики, по липовым сценам в связи с необходимостью дать свои расчеты[382] для съемок в СССР. Сценарий у нас с Тонино ещё не готов».

Видимо, без выдуманных смет работа с советскими структурами была невозможна ни при каких обстоятельствах. Обращает на себя внимание, что режиссёр уже уверенно называет картину «Ностальгией». Переживания же по поводу сценария были нешуточными. Возникшие идеи начала и конца фильма (первую сцену соавторы доработали 5 мая) казались столь удачными, что требовалась доводка и всех остальных, а времени на это катастрофически не хватало. Тарковский едва успел доделать фонограмму «Времени путешествия» два дня назад. Теперь всё внимание было сконцентрировано на следующей художественной картине. Впрочем, 10 мая над сценарием почти не работали. Единственное, Андрей отметил принятое решение заменить Луну туманным облаком. Туман продолжал всё плотнее затягивать будущий фильм.

Дело в том, что 10-е было посвящено живописи. Сначала режиссёр посетил выставку друга Гуэрры, художника рисующего «почти трупы — безобразные и отталкивающие». Одним словом, Тарковскому не понравилось, хотя автором картин был не кто иной, как Альберто Суги — едва ли не наиболее известный и влиятельный итальянский живописец XX века из числа живших на тот момент. Его стиль, по меткому высказыванию некого критика, именуется «экзистенциальным реализмом». Идея Тонино как всегда была прекрасной и здравой: Андрею, страстно желавшему экранизировать роман Камю «Чума» — один из наиболее филигранных текстов фундаментального экзистенциализма — Суги вполне мог прийтись по душе. Но нет.

Долгое время идея упомянутой картины занимала Тарковского в не меньшей степени, чем фильмы по Достоевскому. Режиссёр писал[383], что необходимо непременно выяснить, ставил ли уже кто-то это произведение. Но текст, опубликованный в 1947 году и неизменно претендовавший на звание лучшего романа XX века, всё ещё не был освоен другими формами искусства. Разве что в 1965-м композитор и теоретик музыки Роберто Герхард написал по нему кантату. Первая же экранизация появится лишь в 1992-м. Её автор — аргентинский режиссёр Луис Пуэнсо, ставший известным благодаря картине «Официальная версия» (1985), за которую он даже был номинирован на «Оскар», правда, в качестве автора сценария.

Увлечение Тарковского Камю трудно назвать интересом, это было нечто-то большее. Скорее — родство. Жизнь и судьба Андрея — филигранная иллюстрация общей концепции «экзистенциального бунта», которую декларировал[384] французский писатель и мыслитель, говоривший: «Величие человека — в борьбе против того, что его подавляет». Биография режиссёра — именно такая мучительная борьба. Да и сам Тарковский высказывал похожие мысли: «Величие современного Человека в протесте. Слава сжигающим себя из протеста перед лицом тупой безгласной толпы и тем, кто протестует, выйдя на площадь с плакатами и лозунгами и обрекая себя на репрессию… Подняться над возможностью жить, практически осознать смертность нашей плоти во имя будущего, во имя Бессмертия». По большому счёту эти слова, записанные 9 сентября 1970 года и наверняка инспирированные Камю, станут кодексом и императивом для Доменико, персонажа, который возникнет в сознании режиссёра спустя почти десятилетие.

Вечером того же дня Тарковский и Гуэрра отправились на ужин к вдове художника, высоко ценимого Андреем — умершего два года назад классика сюрреализма Джорджо де Кирико. Гостеприимная квартира находилась возле площади Испании, и русский гость был огорчён, что в доме женщины не осталось никаких полотен мужа — всё отправили в Париж.

Де Кирико — живописец, безусловно, близкий Тарковскому. Они оба исследовали память, причём Джорджо даже в большей степени. Оба использовали световое пространство в качестве семантического, здесь в особенности следует отметить картину де Кирико «Красная башня». А уж фантастическая связь итальянского фильма режиссёра с полотном «Ностальгия поэта» (1914) требует отдельного разговора, равно как и параллели последней ленты с работой Марка Ротко «Жертвоприношение» (1946).

11 мая: «Ездили с Тонино смотреть разрушенную церковь с деревом внутри. Красиво. Рядом крестьянский дом. На обратном пути Тонино показал мне виллу (уже на окраине Рима), брошенную из-за привидений. Выглядит она эффектно». О каких именно местах идёт речь сказать трудно, но по дороге соавторы работали над сценарием.

13 мая в «RAI» советские чиновники, наконец-то, подписали предварительный контракт. Теперь у итальянской стороны появились гарантии, Госкино взяло на себя обязательства, а значит Тарковский мог приступать к подготовительному периоду. Через месяц запланировали заключение окончательного договора, причём на этот раз — в Москве, но присутствие режиссёра там вовсе не требовалось.

Подписание предварительного контракта казалось хорошим знаком. Андрей думал, что это обеспечит дополнительный рычаг давления на советских чиновников, ведь теперь им будет труднее отказывать ему в поездке с женой и сыном, если это поставит под угрозу выполнение обязательств. Но не тут-то было: «За ужином из слов Нарымова я понял, что Госкино намерено давать нам визы последовательно по три месяца. Видимо, с тем, чтобы мы не имели права взять Андрюшку. Думаю, что юридически и фактически это не будет мешать нам устроить скандал и требовать сына с собой. Но боюсь. Непредвиденное и пугающее обстоятельство».

Днём ранее Тарковский сделал запись, начинающуюся словами: «Сейчас „наши“ подпишут предварительный контракт…» Прежде, рассуждая о советских чиновниках, он не брал слово «наши» в кавычки. 7 мая он выделил его начертанием и только. А вот с 12 мая, говоря о каком-либо соотечественнике «наш», он неизменно закавычивал это местоимение, поскольку кто для него теперь наш, а кто чужой — большой вопрос. И тем не менее примерно в эти дни Андрей написал Ермашу письмо следующего содержания[385]: «Дорогой Филипп Тимофеевич!.. Спешу нарисовать Вам объективную картину ситуации, связанной с запуском фильма и с подписанием контракта телевидением Италии с „Совинфильмом“. Для того, чтобы получить добро от специалистов консультативного совета на получение для нашего фильма денег на постановку, вторая программа телевидения должна продать ещё не сделанный фильм прокатчикам и собранные таким образом деньги дать нам (съёмочной группе) для реализации фильма. Этим сейчас и занимается [директор второго канала „RAI“ Массимо] Фикера, это и отнимает у нас время… Вообще должен сказать, работать здесь чрезвычайно трудно по многим и многим причинам, и я часто вспоминаю „Мосфильм“, как родной дом, где не в пример легче, удобней и спокойней работается. Здесь денег на ветер не бросают и из нашего брата жмут соки, не считаясь ни с замыслом, ни с творчеством. Деньги, деньги и деньги — вот принцип кино здесь, в Италии. Феллини снял очень плохой фильм „Город женщин“ [1980], который критика обругала в Канне, Антониони шестой год не может найти денег на постановку, Рози, несмотря на успех „Христа, остановившегося в Эболи“, тоже не может начать работу. Мне кажется, самое время приглашать их работать на „Мосфильм“, как Вы в свое время поступили с Куросавой. Он до сих пор не может этого забыть и всюду расхваливает Советский Союз — своего спасителя». Всё-таки, где же «наши»?

Ещё одна запись от 13 мая посвящена разговору с давней приятельницей, шведской переводчицей Софией Сёдерхольм, долгие годы являвшейся будто бы связующим звеном между Тарковским и его главным шведским коллегой: «Просил её сообщить Бергману идею постановки втроем. Бергман, Антониони и я. Если он откажется, есть смысл подумать ещё о ком-нибудь. Куросава? Бунюэль? Он, кажется, не хочет больше ничего снимать». Бунюэлю на тот момент было восемьдесят лет и, действительно, после картины «Этот смутный объект желания» (1977) он уже ничего не поставит. Однако стоит лишь вообразить, что могло бы получиться! Вряд ли это был бы единый фильм с монолитным сюжетом. Скорее, киноальманах из новелл, вроде ленты «Три шага в бреду» (1968), над которой вместе трудились Федерико Феллини, Роже Вадим и Луи Маль. Или, например, «Париж глазами…» (1965) — прообраз нашумевшей серии «Город, я люблю тебя» — где режиссёрами выступили французы Жан-Люк Годар, Клод Шаброль, Эрик Ромер, Жан Душе, Жан Руш и Жан-Даниэль Поле.

Вообще, национально-географическая тематика — плодотворная почва для альманахов. Вспомним также картину «Германия осенью» (1978), снятую Райнером Вернером Фассбиндером, Александром Клуге, Фолькером Шлёндорфом, Эдгаром Рейцем, Альфом Бруштеллином, Бернхардом Зинкелем, Катей Рупе, Беате Майнка-Йеллингхауз, Гансом Питером Клоосом, Максимилианом Мейнка и Петером Шубертом. Интересно по крайней мере представить, о чём бы мог быть совместный альманах Антониони, Бергмана и Тарковского…

С Микеланджело и его женой Андрей встретился уже на следующий день. Гипотетический проект не был поводом, однако наверняка эту затею они тоже обсудили. Необходимо отметить, что и Бергман не отказался. 17 мая через Сёдерхольм Ингмар передал ответ: фильм «на троих» его крайне интересует, но только он занят до 1983 года. Вот она, жизнь режиссёра мирового уровня! Не пробивание съёмок через препоны и унижения, а планы работы на три года вперёд! Услышав это, Тарковский точно вновь подумал: «Так можно жить!» София же добавила, что Бергман смотрел «Рублёва» не меньше десяти раз.

Все эти разговоры происходили на фоне новостей об оглушительном триумфе «Сталкера» в Каннах. Андрей даже стеснялся приводить их в дневнике, записав лишь, что ни об одной картине не слышал ничего подобного[386]. На страницах десятков мировых газет его ежедневно называли «гением». Тем более фантастически выглядело то, что работа режиссёра демонстрировалась вне конкурса. «Фильм, видимо, представлен „сюрпризом“, как в прошлом году был представлен „Мраморный человек“ Вайды», — констатировал Тарковский.

История, действительно, похожа. Лента «Человек из мрамора» (1978) Анджея Вайды была показана на фестивале вопреки официальным запретам Польши. Главный делегат киносмотра Жиль Жакоб на свой страх и риск вывозил картину из страны, положив её в коробки из-под другого фильма. Сеанс в Каннах создал вокруг ленты огромный ажиотаж. Позже «Человек из железа» (1981) — работа, сделанная Вайдой в пандан к упомянутой — получит «Золотую пальмовую ветвь». Кстати сказать, бытует легенда, будто данная картина была закончена непосредственно в день премьеры на фестивале, за несколько часов до показа.

Фильм-сюрприз — это лента, название которой не разглашается на этапе публикации программы фестиваля, а скрывается почти до самого показа. Именно Жакоб, с которым Тарковский познакомится лично лишь в марте 1982 года, привёз в Канны и «Сталкера», несмотря на отсутствие согласия со стороны студии-правообладателя. По прошествии лет в своём телевизионном интервью Жиль так рассказывает историю, занимающую почётное место в золотом фонде легенд о кино: «Мы достали пленку с картиной „Сталкер“. На фестивале тогда присутствовало много русских, большая делегация, в которую входили, в том числе, и представители „Совэкспортфильма“. Мы показывали „Сталкер“, как фильм-сюрприз, о чём были предупреждены журналисты. Название мы не раскрывали. Более того, из предосторожности закрыли на замок киноаппаратную. В зале присутствовал директор „Совэкспортфильма“ Олег Руднев, который, как всегда, был очень подозрительным. И вот появились первые кадры… Руднев рванулся к аппаратной и начал барабанить пальцами по стеклу. Его отвели в сторону и спросили, в чём дело. Он стал кричать: „Это возмутительно! Требую прекратить показ! Вы украли права, у вас нет разрешения!.. Я буду жаловаться в Министерство культуры!..“ Ему отвечают: „Это недоразумение… Хотите, мы вас проводит к президенту фестиваля?“ Он: „Конечно!“ Президента, разумеется, на месте не оказывается. „Он, наверное, в гостинице“. Руднева очень вежливо приглашают занять место в машине, и все отправляются в гостиницу. Там, наконец, находят президента фестиваля Роберта Фавра ле Бре. Ле Бре с его светской учтивостью и любезностью начинает беседу, приглашает Руднева присесть, говорит: „Хотите чаю? У меня есть настоящий самовар…“ Руднев: „Это возмутительно! Нужно немедленно прекратить показ!“ Фавр ле Бре: „Подождите, я хотел вам рассказать, у меня остались такие необыкновенные воспоминания о вашей просторной стране…“ И так разговор всё продолжался и продолжался… Когда русские вернулись в зрительный зал, фильм уже закончился. Им отдали пленку и поблагодарили. Разгневанные русские начальники ушли». Стоит сказать, что прежде Фавр ле Бре сделал очень многое для того, чтобы на Запад попал «Андрей Рублёв».

Несмотря на то, что «Сталкер» не участвовал в конкурсе и был показан даже вне таких компромиссных программ, как «Особый взгляд»[387], он получил приз экуменического жюри. Разумеется, о таких достижениях Тарковского в СССР не сообщалось ничего.

Споры о том, насколько решение наградить фильм-сюрприз, показанный вне конкурса, соответствует регламенту, начались сразу. По крайней мере, это было редкое исключение из фестивальной практики. Дабы сгладить ситуацию, избежав хотя бы части критики и упрёков, такой же приз присудили ещё и «Константе» (1980) Кшиштофа Занусси — удивительной трагической картине о юноше-идеалисте, которая в конкурсной программе фигурировала.

В 1980 году жюри Каннского фестиваля, возглавляемое Кирком Дугласом, работало легко, не мучаясь сомнениями. Фавориты смотра угадывались: «Весь этот джаз» Боба Фосса, «Тень воина» (1980) Акиры Курасавы и «Мой американский дядюшка» (1980) Алена Рене. Впрочем, это сейчас нам очевидно, что стало классикой, а что нет. Тем не менее первые два упомянутых фильма в итоге и получили «Золотую пальмовую ветвь», а третий — Гран-при и приз FIPRESCI. Однако пресса писала о Тарковском ничуть не меньше, а то и больше, чем о победителях. Будь он в конкурсе, вожделенная «ветвь» досталась бы ему. Наиболее серьезный конкурент — это работа Куросавы.

Ронди звонил Андрею из Канн, дабы рассказать про его фурор, а также сообщить, что фильм «Тень воина»[388] хорош, хотя «Сталкер» значительно лучше. «Ронди же тут же назвал меня гением. Ну да ладно, лучше гений, чем бездарность, если говорить об эпитетах», — заключил[389] Тарковский. Сам же режиссёр посмотрит упомянутую работу японского коллеги значительно позже и отзовётся[390] о ней не иначе, как об автопародии.

Андрей отметил в дневнике, что по многочисленным просьбам публики «Сталкер» даже показывали повторно, а это — ещё одно событие, выходящее из ряда вон в истории фестиваля. Но здесь сыграло роль и то, что основной сеанс фильма был прерван из-за забастовки французских электриков. Стачки опять вмешивались в жизнь режиссёра.

Тем не менее итогами Канн Тарковский не был доволен. Странно, но по прошествии лет он напишет[391], что, дескать, наконец получил единственную награду за «Сталкера» — премию критики на Фестивале фестивалей — мероприятии, которое не в каждом киносправочнике удастся отыскать. То ли он забыл про Канны, то ли не учитывал их, то ли сгущал краски.

Каждый фильм может участвовать лишь в одном из числа ведущих мировых смотров[392], потому раз «Сталкер», пусть и вне конкурса, получил премьеру в Каннах, то, скажем, в Венеции он уже демонстрироваться не мог. Это расстраивало режиссёра. Не стоило ли дождаться Мостры и отправить картину туда в основную программу? Вопрос открытый… Но никто не мог поручиться, что так бы произошло. В сложившейся ситуации нужно было пользоваться каждым шансом, не рассчитывая на «журавля в небе». Другое дело, что «Мосфильм» вполне мог подать картину в Канны официально, тогда она бы попала в конкурс и, скорее всего, выиграла бы.

Однако Гуэрра пообещал попробовать договориться, чтобы «Сталкера» всё же взяли в Венецию, да ещё собирался пристроить туда и «Время путешествия» вне конкурса. Надежду на успех внушало то, что руководство итальянского фестиваля всерьёз «ревновало» Тарковского к французам. Но, к сожалению, Мостра — старейший киносмотр, а значит его традиции непоколебимы. Нарушать, а уж тем более менять регламент никто не стал.

«Этот шум со „Сталкером“ сейчас нам на руку для будущих съёмок», — заметил режиссёр. Действительно, например, французская студия «Gaumont» сразу заинтересовалась «Ностальгией», хотя съёмки ещё даже не начались. Да и Кристальди, и «RAI» прониклись ещё бо́льшим энтузиазмом, забыв о части проблем, которые создала им московская сторона.

18 мая Тарковский гулял по Риму, был на пьяцца Сан-Пьетро: «Видел и слышал выступление Папы перед народом — толпа заполнила всю площадь, с флажками, транспарантами, призывами. Странно: несмотря на то, что вокруг было много просто любопытных — иностранцев, туристов, например, на меня очень сильно подействовало это единение людей. Было в этом что-то естественное, органичное. Было ясно, что люди эти собрались по доброй воле. Атмосфера, царящая на площади, говорила об этом».

Перед собором Святого Петра Тарковский оказался не впервые, но, очевидно, речь понтифика прежде не слышал. Нотку уникальности всей ситуации придаёт то, что 18 мая у выступавшего Иоанна Павла II был день рождения. Увиденное не походило на привычные режиссёру советские демонстрации и сборища — недаром он акцентирует внимание на «доброй воле», словно действительно удивлён. Не исключено, что впечатления этого дня нашли отражение в пламенной речи Доменико в финале «Ностальгии».

Интенсифицируется работа над сценарием. 19 мая Тарковский в очередной раз признал его законченным. Текст был передан Лоре для перевода и на другом языке сразу проявились сюжетные недостатки. Соавторы вернулись к работе. 24-го: «Придумали с Тонино разговор Горчакова с Евгенией[393] о его персонаже — крепостном музыканте. Правда, страшновато…»

Обращаем особое внимание, что пронзительная линия крепостного композитора Сосновского, которого через годы преследует Горчаков, возникла уже после того, как режиссёр неоднократно называл сценарий завершённым. В итоговой версии фильма незримая фигура музыканта стала стержневой, но ведь, надо полагать, имелся же стержень и в более ранних версиях сюжета.

Нетрудно догадаться, почему Тарковскому было «страшновато». Причин несколько, и не самая очевидная из них состояла в том, что они с Гуэррой придумали композитора несколько раньше, чем узнали о реальном историческом персонаже с чрезвычайно похожей судьбой. По крайней мере 24 мая режиссёру ещё не было известно даже имя Березовского, который станет прототипом Сосновского. Краткую биографию этого человека Андрею по телефону сообщила жена, которая, в свою очередь, расспросила в Москве композитора Николая Сидельникова. Историю Тарковский записал 27 мая: «Его звали Максим Созонтович Березовский. Родился 16 октября 1745 года в Глухове. В 1765[394] году был отправлен в музыкальную академию в Болонью, где учился у padre Martini-старшего[395], который был также учителем Моцарта. Почетный член Академии в Болонье (кроме того, что он был академиком и других музыкальных академий). Написал оперу „Демофонт“[396] на тексты [Пьетро] Метастазио для [театра] оперы в Ливорно. Написал много прекрасной музыки и стал очень знаменитым в Италии. (Литургия — „Отрыгни в сердце моем — Слава Всевышнему Богу, милость и суд воспою Тебе, Господи“)[397]. В 1774 году по требованию Потёмкина вернулся в Россию. Потёмкин предложил ему основать Музыкальную академию в Кременчуге (?!). Влюбился в крепостную актрису графа Разумовского. Узнав об этом, граф изнасиловал её и сослал в Сибирь на поселение. Березовский уехал в Петербург, где спился и в 1777 году наложил на себя руки». Заметим: в книге «Запечатлённое время», рассказывая о Березовском, Тарковский уточняет, что композитор именно повесился, хотя в фильме Сосновский «покончил с собой».

Многое из сказанного соответствует исторической действительности, однако следует отметить несколько моментов. Во-первых, Мартини учил вовсе не только Моцарта. Он был одним из главных педагогов Болонской консерватории, и в число его учеников входило множество будущих ведущих композиторов, музыкантов и дирижёров эпохи. Среди них австрийцы Моцарт и Глассман, немец Бах, бельгийский француз Гретри, чех Мысливечек, а итальянцев даже перечислить невозможно. Мартини создал школу европейского масштаба, и сейчас его имя носят болонские консерватория и библиотека.

В отличие от Сосновского, Березовский холопом не был. Напротив, он родился в семье мелкого украинского дворянина. Но крепостные деятели искусств, зодчие, изобретатели и другие выдающиеся люди — слишком самобытная, колоритная и привлекательная для интеллигенции тема, потому Тарковский привнёс подобную черту в судьбу «своего» композитора. Заметим, что примерно в эти годы Сергей Соловьёв писал сценарий о Григории Сороке — чрезвычайно одарённом крепостном художнике, чьи работы находятся в коллекции Русского музея. Люди просили его хозяина отпустить живописца, чтобы тот получил образование в Академии художеств, но барин оставался непреклонным. Случай Сороки примечателен тем, что, в отличие от многих других крепостных талантов — например, Михаила Тихонова, чьи работы сейчас тоже есть в Русском музее — вольную он так и не получил. Согласно мифологии, существенно дополнившей его судьбу, помещик публично высек художника на глазах дворовых, а также своей дочери, любившей Сороку. Не вынеся позора, живописец повесился. Его возлюбленная, на горе отцу, тоже наложила на себя руки.

В реальности подобного шекспировского сюжета не было. Сорока участвовал в крестьянских волнениях, за что его арестовали. В итоге Григорий, действительно, был найден повешенным. Ермаш читал сценарий Соловьёва и «зелёный свет» картине не дал. Вероятно, отметил совпадение.

Однако нас интересует Березовский. До Болоньи он получил образование в Киевской духовной академии, где и начал сочинять музыку, а также определил литургическое направление для своего творчества. Талант юноши заметили рано, потому его отправили в Петербург, где Максим продолжил штудии, а также был отобран в придворные певчие, исполнявшие для Елизаветы Петровны… Что бы вы думали? Итальянские оперы. Собственно, императрица тоже сразу отметила даровитость юного Березовского, но для обучения в Болонью он был отправлен уже при Екатерине II.

Известность за рубежом, действительно, принесла ему опера «Демофонт», премьера которой в театре Ливорно состоялась в дни, когда в тамошнем порту стояли корабли графа Орлова. Именно они впоследствии вернут Максима на родину.

Судьба композитора — удивительно точная иллюстрация понятия «ностальгия». Чего ему не хватало в солнечной и гостеприимной Италии, где он был чрезвычайно востребован?! Но Березовский беспрестанно тосковал по далёкой и холодной стране, ежемесячно отправляя в Петербург свои новые, преимущественно печальные сочинения.

Нужно сказать, что в России они были незамедлительно оценены и регулярно исполнялись при дворе. Всё это внушало надежду на то, что и дома для него — европейского композитора, родившегося в украинской глубинке — найдётся работа. И вот в 1774 году он вернулся и попал в забытые реалии. Коррумпированная клика воспринимала любой талант в штыки, и агрессия была тем больше, чем выше уровень дарования. При дворе Березовского представили звездой мирового масштаба, а потом все отказывались с ним сотрудничать. Тут в рассказе Тарковского начинаются наиболее значительные отклонения от реальной истории. Начнём с того, что Потёмкин его не вызывал из Италии, Максим вернулся по собственному неуёмному желанию. Но граф-мечтатель оказался одним из немногих здравомыслящих и дальновидных государственных деятелей, он предложил Березовскому реальную работу в элитарной музыкальной академии, которую планировал организовать в Кременчуге. Да, режиссёр удивлялся напрасно, именно там. Для этого учреждения Потёмкин планировал выписать даже Джузеппе Сарти и многих других выдающихся мастеров. Максим согласился и отправился в Кременчуг. Злую шутку сыграло хорошо известное из истории качество графа, он был человеком горячим, увлекающимся, но стремительно остывающим. Идею создания академии он забросил почти сразу.

Березовский оказался в далёком городе без работы, а в масштабах страны — без места, в котором можно было жить и трудиться, чужой всем. Крупные театры и учебные заведения России возглавляли иностранцы, для них Максим был нежелательным, «слишком талантливым» русским. Для соотечественников — заграничным выскочкой. Недооценённый и лишённый заработка, он впал в ипохондрию и в марте 1777 года умер, вероятно, от горячки. Нет уверенности, будто она была связана с алкоголем, но скорее всего так.

Березовский сгорел от унизительной невозможности работать, от пустого обивания порогов, от бесперспективности пребывания в России и эмоциональной невыносимости жизни в Италии. А ведь он был новатором, «представителем нового направления в партесном пении. В своих сочинениях он стремился к строгому согласованию музыки с текстом»[398]. Конечно, Тарковскому стало «страшновато», когда он столкнулся с этой историей. Особенно пугал финал судьбы композитора. И если считать, что «Ностальгия» носит биографический характер, то, быть может, прообраз автора это вовсе не Горчаков, а Сосновский-Березовский?

Чрезвычайно литературной выглядит история любви Максима и крепостной актрисы, а также насилия над ней. Исторических подтверждений этому нет. Из графов Разумовских речь могла идти только про Кирилла Григорьевича — ученика Эйлера, пятого президента Академии наук, добродушного юмориста и одного из богатейших людей своего времени. Сомнительно, что это был он. Однако в биографии Березовского фигурирует его однофамилец — дьякон Димитрий Разумовский. Священник и учёный, исследователь церковной музыки — главным образом византийской и древнерусской — он высоко ценил сочинения Максима и больше других сделал для популяризации композитора на родине. С подачи отца Димитрия произведения Березовкого исполняли в церквях, и это сыграло важнейшую роль в том, что они не были утрачены полностью.

На самом деле, масштабы потерь трудно переоценить. Из нашумевшей оперы «Демофонт» сохранились лишь четыре арии. Из церковных произведений — «Литургия» и несколько концертов. Из мирских — два сборника. Это всё. Выдающийся композитор сгинул на родине почти без следа. Конечно, с Тарковским бы такого не произошло: иной масштаб внимания к нему, специфика киноискусства, уровень технического прогресса в смысле тиражирования произведений, но… всё равно «страшновато».

В результате получился довольно наглядный пример того, как история реального человека, преломляясь по затейливой траектории (Брокгауз и Ефрон — Сидельников — Лариса Тарковская — сам режиссёр, далее обсуждения и творческое осмысление с Гуэррой) отлилась в образ вымышленного композитора Сосновского, у которого, в конечном итоге, не так много общего с Березовским.

Из Москвы поступали приятные новости: «Сталкер» вышел в прокат, причём с успехом. Да и в смысле приезда семьи замаячила надежда: по телефону жена рассказала, что в разговоре с Еровшиным твёрдо заявила, будто никуда не поедет без Андрюши. «Я знаю», — ответил чиновник. «Неужели Тяпа с Ларой приедут сюда? Неужели это может быть?» — писал[399] Тарковский, преисполненный надежды. Он был готов хвататься за любую соломинку, хотя, положа руку на сердце, ясно, что ничего другого сотрудник «Совэкспортфильма», от которого решение вопроса никак не зависело, ответить не мог.

Тем не менее именно по этой причине режиссёр начал подумывать о том, чтобы сменить номер в отеле на съёмную квартиру — это ощутимо дешевле и удобнее для семьи. Вдруг 25 мая появилась не столь уж лучезарная запись: «Вечером разговаривали с Тонино, и он нагнал на меня уныние и печаль, рассказывая о жизни в Италии и вообще на Западе».

Занятный момент 23 мая: «„Наши“ посольские мальчики пытались было навязать мне какую-то puttan’y[400] — актрисулю, что было, якобы, необходимо для их дел. Но я её отшил. Надеюсь, они больше никогда не осмелятся лезть ко мне со своими дурацкими предложениями. У нее какие-то „очень важные“ для них связи». Как отмечалось, слово «наши» теперь неизменно в кавычках.

24 мая режиссёр ходил по магазинам вместе с Терилли, нужно было купить лекарства и — невозможно догадаться, что ещё разыскивал Тарковский в Риме — резину для ракеток. Имеются в виду накладки, которые приклеивались на поверхность инвентаря для пинг-понга. Это оказалось дефицитом международного масштаба, купить резину не удалось и в Италии.

27 мая Гуэрра встречался с Франко Кристальди без режиссёра. Тонино одному было легче успокоить продюсера, слишком уж много волнений доставляли советские чиновники. Кроме того, Тарковский и сам волновался, что на пользу делу не шло. А ведь это — одна из важнейших встреч досъёмочного периода, на ней Кристальди должен был утвердить сценарий, что в итоге и произошло. Продюсер принял работу соавторов, попросив лишь изменить сцену с русской речью, которая требовала бы дубляжа или субтитров.

Режиссёр был в восторге! После списков замечаний, к которым он привык в Москве, эти пожелания казались смехотворными. Как известно, в «Ностальгии» полно сцен с русской речью, так ведь и Кристальди в конце концов не будет продюсером этого фильма. Но 27 мая Андрей был уверен, что просто исключит их полностью.

Упомянутое мизерное замечание, позволяет многое сказать об отношении Франко к происходящему. Как таковой прецедент советско-итальянского сотрудничества интересовал его существенно меньше, чем московскую сторону. На самом деле Кристальди был нужен итальянский фильм Тарковского, не несущий чёткого советского или русского отпечатка. В этом отношении ориентиром для продюсера являлся «Солярис» и, возможно, «Сталкер». Тем не менее по словам Гуэрры, он принял сценарий благодушно.

В тот же день режиссёр вспомнил о Нормане Моццато, который сопровождал их с Банионисом и Бондарчук в 1974 году. Норман тогда понравился Тарковскому, и он решил привлечь его к работе на «Ностальгии» в качестве переводчика, а также ассистента. Они встретились, и Андрей обратил внимание, как постарел Норман за прошедшее время.

Уже на следующий день они с Моццато и Терилли, заручившись одобрением Кристальди, составляли сметы. У режиссёра было хорошее настроение, он записал лихую мысль: «А может быть, снять Дака в Московской сцене и вернуться с ним?»

Предусмотренные договором съёмки советской части должны были начаться по возвращении в СССР, чтобы в следующий раз в Италию привезти уже готовый материал. После того, как появилась надежда приехать в Рим с женой с сыном, Тарковский начал думать, как захватить и собаку.

Настроение режиссёру неожиданно испортил Антониони. Андрей хотел, чтобы Лучано Товоли работал с ним и на «Ностальгии». Они договорились об этом ещё в прошлом году. Теперь же выяснилось, что Товоли дал какое-то обещание Микеланджело. А ведь с оператором, а также художником и специалистом по спецэффектам нужно было определиться на этапе составления сметы, поскольку эти люди участвуют в «обсчёте» картины.

В качестве художника Гуэрра посоветовал Луиджи Скаччаноче — мастера, работавшего с Феллини на «Сатириконе», с Пазолини на «Евангелии от Матфея» и «Царе Эдипе». Тут выяснилось, что Микеланджело собирается приглашать на новую картину и его. 29 мая Тарковский записал: «Что-то мне не нравится, как ведёт себя Антониони. Он позвонил Тонино и, между прочим, сказал, что в октябре он начинает фильм, для чего ему нужен будет и Товоли, и Скаччаноче[401] — художник. Тонино спросил его: а как же Андрей? Тогда тот ответил, что, мол, как-нибудь поделим между нами художника и оператора. Боюсь, что он хочет „пожертвовать“ художником и взять себе Товоли. А я с Товоли уже договорился прошлым летом. Уж лучше я откажусь от художника, с которым увижусь завтра впервые; не станет же Антониони требовать обратно и Товоли. Ай да Антониони!»

Но встретившись с Скаччаноче, Тарковский пришёл в восторг и захотел обоих. Однако в результате Луиджи не поработает ни с одним, ни с другим, поскольку художника не станет уже в следующем году, хотя Андрей будет рассчитывать на него вплоть до самого отъезда из Италии. Товоли же, движимый желанием усидеть на двух стульях, умолял русского режиссёра дать ему отсрочку до 2 июня, когда Микеланджело сообщит о своих планах. Тарковского до такой степени возмутила эта просьба, что он резко отказал. А ведь Лучано вполне мог бы поработать у обоих. Антониони, действительно, привлёк его к своей следующей картине, но съёмки прошли молниеносно — фильм «Тайна Обервальда» был готов до конца года, тогда как Андрей начнёт снимать лишь в 1982-м.

Вопрос поиска оператора встал ребром. Незамедлительно на связь вышел Джузеппе Ротунно, в послужном списке которого восемь лент Феллини, три картины Висконти, также «Вчера, сегодня, завтра» (1963) Де Сики, недавний каннский триумфатор «Весь этот джаз» Боба Фосса, а впоследствии и «Приключения барона Мюнхгаузена» (1988) Терри Гиллиама. Многие считали Ротунно самым выдающимся оператором Италии, но Тарковский не спешил соглашаться. 31 мая он посмотрел новый фильм Марко Беллоккьо «Прыжок в пустоту» (1980), снятый Джузеппе Ланчи. В дневнике Андрей записал: «Холодно и сухо. Головно. Оператор неплох». 25 июня он уже утверждал, что картина «очень плоха», но не в этом дело. Теперь режиссёр выбирал между Ротунно и Ланчи — признанным мэром и дебютантом.

На тот момент, кроме «Прыжка в пустоту» у последнего за спиной не было практически ничего, лишь телевизионные и документальные ленты. Это потом он снимет семь картин с братьями Тавиани, пять с Нанни Моретти, ещё четыре с Беллоккьо, «Джонни-зубочистку» (1991) с Роберто Бениньи и вообще будет иметь завидную фильмографию, включающую работу с Бернардо Бертолуччи. Однако именно встречу с Тарковским Ланчи всякий раз станет впоследствии называть самой большой удачей и важнейшим знакомством в жизни.

Познакомятся они почти через месяц, 27 июня, и режиссёр сразу забудет о Ротунно, а также отметит, что новый «перспективный» оператор понравился ему больше, чем Товоли. Понятно, здесь существенную роль играла обида, а вовсе не недостатки Лучано.

Если же верить воспоминаниям[402] самого Ланчи, то Тарковский наткнулся на его работу совершенно не случайно: «Он искал оператора, который был бы мысленно готов к такому приключению [как съёмки „Ностальгии“], и множество людей называло ему моё имя. Нас познакомил мой друг, который говорил по-русски и работал на фильме ассистентом режиссёра, — очевидно, имеется в виду Моццато. Я отлично помню, как он мне позвонил и сказал, что Тарковский хочет со мной поговорить. Мы встретились на пьяцца Навона, пили чай, а в конце он достал сценарий и предложил его мне. Я даже сейчас чувствую те эмоции, которые переполняли меня в ту секунду».

31 мая режиссёр встречался с мастером по спецэффектам Мауро Грилли, человеком, не отметившимся в великих фильмах, да и вообще работавшем всего на трёх картинах. Впрочем, «Ностальгия» так и не войдёт в их число. Но после разговора с ним составление смет было закончено, и возникла типичная проблема столкновения замысла художника с действительностью — перерасход.

Ранее Кристальди одобрил бюджет в восемьсот семьдесят миллионов лир, но калькуляции давали миллиард двести миллионов. По нынешним временам, это эквивалентно полутора миллионам долларов, стоимости совсем скромной западной картины. Тогда же такая сумма для кино было колоссальной, и на перерасход в треть бюджета продюсер бы не пошёл. Впрочем, более детальный пересчёт Терилли дал полтора миллиарда лир… Потом, миллиард девятьсот миллионов… Надвигалась буря.

Обсуждая финансовые проблемы, 31 мая Тарковский с Франко и Норманом обедали во Фьюмичино. Это город-сателлит Рима, расположенный на берегу Тирренского моря, одна из излюбленных локаций Федерико Феллини, где снимались сцены, в частности, для «Сладкой жизни». Наиболее же он известен нынче потому, что здесь находится аэропорт имени Леонардо да Винчи, обслуживающий Вечный город — рекордсмен по пассажирским и грузовым перевозкам в Италии. А ведь и во Фьюмичино есть на что посмотреть.

В каком-то смысле, это самый «молодой» населённый пункт из обсуждаемых в книге. Он возник в 1992 году, а прежде эта территория, вместе с названием, была лишь XIV муниципией Рима. Теперь же муниципий осталось девятнадцать, и они носят номера с I по XIII и с XV по XX. В историческом смысле корни Фьюмичино уходят в глубь веков. Это станет ясно, если пройти к останкам древнего Портуса — важнейшего судоходного узла древности. Отсюда берёт начало не только римский флот, но само понятие «порт» родилось здесь. Местный древний некрополь с прекрасными мозаиками впечатляет особо. Если вдуматься, Рим окружён кольцом очень старых кладбищ, которые будто напоминают Вечному городу о смерти.

В числе главных достопримечательностей невозможно не отметить останки базилики святого Ипполита Римского — местного патрона. Церковь расположилась на так называемом Святом острове — искусственном участке суши площадью порядка двенадцати квадратных километров, создав который император Траян соединил Тибр с морем. Так возник и удобный плацдарм для порта.

Ещё здесь есть кастелло, папская башня и много других сооружений, за которыми стоят события, вошедшие в летописи. Но история Фьюмичино — это история Рима, а её мы договорились не обсуждать.

Цель поездки Тарковского, Моццато и Терилли в приморский городок состояла не только в том, чтобы пообедать. Франко показывал режиссёру некий «Шанхай» — надо полагать, брошенный отель или ресторан — как предполагаемое место для съёмок. Андрей нашёл его подходящим, чтобы снимать здесь «дом сумасшедшего» — жилище Доменико. По всей видимости, с самого начала соавторы решили, что это будет не тесная лачуга, а просторное покинутое здание.

Локация долгое время считалась выбранной «окончательно». Позднейшая запись о том, что натура и интерьер резиденции безумца находятся во Фьюмичино датирована 19 марта 1982 года, то есть незадолго до начала съёмок. По факту же, соответствующие сцены будут сняты в ста километрах к востоку, в Ананьи, о чём Тарковский даже не упомянет в дневнике.

1 июня в составе делегации Союза писателей в Рим приехал Александр Мишарин, и они с режиссёром виделись три последующих дня. Вот как об этом вспоминает[403] сам Александр: «С утра я приходил к нему, мы ездили к итальянским кинематографистам, общались, говорили, но не это было интересно Андрею. Ему было важно, что мы будем делать дальше. И незабываемый на всю оставшуюся жизнь день — шесть часов в соборе святого Петра. Мы не смотрим на стены, на богатые украшения — вся эта пышная оперная живопись нас не волнует — мы говорим и говорим, о чём будем писать дальше, обмениваемся мыслями, которых так много накопилось за годы разлуки. Сидим в кафе на вилле Боргезе[404]. Солнечный день, белые стулья. Гуляем и говорим только о том, что писать дальше». В то же время Тарковский никаких мыслей о сотворчестве не зафиксировал[405]. Хотя встреча, безусловно, была для него приятной. В дневнике он записал, что Мишарин «несколько опрокинут Италией». Эта ремарка появилась после ужина вчетвером, состоявшемся в первый день визита делегации. Кроме мужчин присутствовали Лора Гуэрра, а также прибывшая в числе литераторов Виктория Токарева. Никто тогда не предполагал, что соавторы сценария «Зеркала» более не увидятся, хотя Тарковский будет неоднократно вспоминать Александра с теплотой.

Через несколько дней режиссёр отправил с Мишариным в Москву посылку для своих. Однако приезд советских литераторов не мог обойтись без очередного скандала с невозвращением. Ещё 2 июня[406] Андрей записал: «У Вики [Токаревой] драма: некто Антохин — писатель из их группы, ошалев от Италии, сказал ей, что хочет остаться здесь, бросив в Москве жену и ребёнка. Они с Лорой весь вечер его отговаривали. Интересно, чем это кончится. Несчастный, несчастный русский человек». Эта история трогала Тарковского, поскольку представляла собой одну из гипотетических траекторий его собственной жизни. Хотя сам Анатолий Антохин — персонаж довольно спорный. Вот что рассказывает о нём Лора: «Вика тогда приехала в Рим и сказала, что я должна немедленно встретиться с писателем. Это был бледный мальчик, весьма чуждый мне и по настроению, и по всему. Я встретилась с ним на площади Навона, чтобы угостить трюфельным мороженым. Через нас проходили все эмигранты, которые в то время уезжали: и Тополь, и Юра Сокол. Мы всех привечали, потому что это были друзья по Москве. Каждый из них сам выбрал такой путь, но все у нас находили приют и поддержку, потому что нельзя было оставить людей, которые ехали кто в Австралию, кто в Израиль, кто в Америку. Я уже и не помню всех, кто проходил через наш дом. Нужно было накормить обедом, дать чаю хорошего и показать, что мир прекрасен. Показать, какая замечательная Италия, что нужно здесь посмотреть. А с Антохиным я просто Вике устроила скандал, потому что был Андрей, был Тонино, и появление этого человека ставило их под огонь опять. Я ей сказала: „Ты соображаешь, куда и когда ты приводишь этого человека?!“ Она ответила, что он гений, ему нужно помочь, что он пишет то-то и то-то. Этот гений какую-то чушь начал нести с какой-то амбицией невероятной».

Инцидент вышел довольно громкий. Не настолько, как с Александром Годуновым, но всё-таки. Впрочем, случай Антохина, определённо, превосходит годуновский колоритом. Вот как инцидент описывает друг юности Тарковского, писатель Василий Аксёнов в повести «В поисках грустного бэби»[407]: «Гвоздём [театрального] сезона оказалась гоголевская „Женитьба“ в постановке молодого драматурга Анатолия Антохина. Я не очень хорошо знаю его историю, но приблизительно она выглядит так. Лет пять назад за выдающиеся успехи в области советской драматургии Антохина приняли сразу в две отличные организации — КПСС и Союз писателей, а также наградили туристической визой в Италию. Последнее, так сказать, дополнительное отличие оказалось основным: из Италии Анатолий домой не вернулся. История не столь уж нетипичная. Я знаю одного человека, который в течение нескольких лет делал комсомольско-партийную карьеру с одной лишь целью — получить визу на Запад… и проследовать вслед за многозначительным многоточием. Чего-чего, а историй вокруг хватает. Чуть ли не все наши знакомые русские — это ходячие сюжеты для небольших или больших приключенческих романов. Драматург Антохин, например, недавно женился на принцессе из дома императора Хайле Селассие, и вместе они дали жизнь ещё одной эфиопской княжне».

В тот же день, 2 июня, разразилась и другая драма: Кристальди увидел свежую смету почти на два миллиарда лир, подтвердил корректность арифметических выкладок и спокойно сообщил, что финансировать фильм в таком объёме не станет. Ситуация усугублялась тем, что Тонино находился тогда не в Риме. Он вынужден был уехать в родной Сантарканджело, где являлся одним из важнейших жителей и имел квартиру, выходящую окнами на центральную площадь. Тарковский будет часто приезжать сюда к супругам Гуэрра. Более того, вероятно, режиссёр уже бывал здесь, потому остановимся на этом месте подробнее.

Сантарканджело в высшей степени необычен уже хотя бы из-за того, что его прошлое отступает перед настоящим. Да, в Средневековье город являлся предметом феодальных распрей, но ведь о большинстве населённых пунктов Италии можно сказать то же самое. В XIII веке поселение переживало расцвет в руках семьи Баллокки, а в XV-м перешло к самому влиятельному в Эмилие-Романье дому Малатеста. Всё как везде, лишь другие фамилии основателей родов, поскольку прежде мы не говорили об этом регионе… В любом случае, сейчас это мало что значит. Но вот что имеет значение: в наши дни Сантарканджело — город-праздник. Ежегодно тут проходит множество культурных событий, в числе которых крупнейшие в Италии смотр современного театра и джазовый фестиваль. Выставки цветов сменяются показами животных, а концерты — вернисажами. Это уже традиция, а их в Сантарканджело чтят.

Здесь хранят и поддерживают давний обычай уличной торговли. Каждый месяц в первое воскресенье на главной площади собирается рынок антиквариата. Это происходит круглый год при любой погоде, но только не в августе. Аграрный этап жизни города остался позади, однако так заведено: в последний месяц лета жители раньше занимались урожаем и торговать было некогда. Опять же, традиция. А вот рыбный рынок работает ежедневно. Замечание о погоде имеет значение, Сантарканджело принадлежит не к белой, а к терракотовой части Италии, которой дождь даже к лицу.

Старые ворота, стоящие на площади Ганганелли без стен, будто бы символизируют выход в нечто большее. Рядом — памятник: две женщины несут мужчину. Пространство его трактовок огромно, и не хочется ограничиваться контекстом военных событий. Кажется столь логичным, что не только сам Тонино Гуэрра, но и его талант родился именно здесь.

Новейшей городской достопримечательностью, связанной с прославленным сценаристом и его другом Федерико Феллини, стал их ресторан «Санджовеза» (piazza Beato Simone Balacchi 14, @ 44.063698, 12.444518), названный в честь пышной барышни из поэмы «Мёд». Впрочем, пышна она была, по задумке автора, или нет — вопрос открытый. Однако для издания этого произведения во Франции Феллини сделал иллюстрации, изобразив сидящую на диване Санджовезу весьма корпулентной. Как только Тонино увидел свою героиню глазами режиссёра, всё было решено! Рисунок Федерико, изображающий её — богиню самого известного местного вина Санджовезе[408], «крови Юпитера» — стал эмблемой их ресторана.

Итак, Гуэрра находился в Сантарканджело, когда Тарковский бил тревогу. Сценарист ежедневно звонил в «RAI», пытаясь как-то повлиять на Кристальди, но, если бы он согласился на смету, превышенную более чем вдвое, это стало бы чудом.

Тем временем в Риме Андрей дал интервью Ронди и записал по этому поводу в дневнике[409]: «[Джан Луиджи] называет меня гением и сравнивает с Данте. Мне до сих пор кажется, что он шутит, но он говорит серьезно будто бы». Действительно, критик вовсе не шутил, он назовёт режиссёра «единственным гением кино» ещё не раз и, в частности, подпишет так свою книгу, которую преподнесёт Тарковскому 14 июня. Также Ронди был готов организовать издание сборника сценариев[410] мастера. Показательный момент: Джану Луиджи было достаточно посмотреть фильмы и несколько раз поговорить с Андреем, чтобы понять, сколь важно то, что он делает, как необходимо всячески способствовать его творчеству, а также популяризировать, издавать и изучать. В Москве же такие вещи редко приходили в голову тем, кто мог это устроить. А ведь уж книгопечатанье в социалистическом «самом читающем» государстве, оперирующем миллионными тиражами, было организовано куда лучше, чем в капиталистическом. Кроме того, подготовка перевода была существенно трудозатратнее, чем издание на языке оригинала.

В тот же вечер, 3 июня, состоялся очередной ужин с Антониони и его женой, на котором присутствовали Лора Гуэрра, некий французский журналист и режиссёр Карло ди Карло, известный разве что по картине «Ночью» (1977). Впоследствии внимание к себе привлекла и его документальная лента «Антониони про Антониони» (2008). Впрочем, в этом скорее заслуга не режиссёра-постановщика, а режиссёра-персонажа, предоставившего для фильма редкие архивные материалы.

Упомянутый журналист присутствовал в Каннах, и там его потряс «Сталкер». Он делится с Тарковским впечатлениями, называет его работу лучшей картиной фестиваля. В разговоре выяснилось, что Андрей до сих пор не был в достаточной степени проинформирован о том, как всё проходило. Журналист, разумеется, тоже хотел взять интервью.

Подобные светские встречи были необходимы для интеграции режиссёра в итальянское и вообще европейское киносообщество. Потому уже 5 июня Лора, невзирая на то, что Тонино всё ещё находился в отъезде, повела Тарковского на ужин к Рози, где собралась внушительная делегация французских продюсеров из компании «Gaumont». Присутствовал Ренцо Росселлини — директор итальянского отделения фирмы. Был и Тоскан дю Плантье — глава[411] «Gaumont» во Франции, а также Мартин Оффруа, знакомая Андрею сотрудница компании, тоже видевшая «Сталкера» в Каннах и уже высказавшая автору своё восхищение. В дневнике режиссёр дал характеристику каждому из этих людей. Росселлини, дескать, «мил», Тоскан — «болтлив и глуповат», а вот Мартин похорошела, ей идёт новая причёска. Но вовсе не застольные беседы и пустые улыбки были целью этой встречи. После того, как стало ясно, что смета «Ностальгии» выходит за рамки суммы, обещанной Кристальди, нужно было искать деньги. Космополитичный Гуэрра посоветовал Тарковскому предложить копродукцию другой крупной кинематографической державе. Все люди, присутствовавшие тогда у Рози, были в восторге от режиссёра, потому дю Плантье сразу пообещал обсудить сотрудничество Массимо Фикерой.

Стоит отметить несколько моментов. Во-первых, когда люди из «Gaumont» шли на этот ужин, они, безусловно, тоже имели в виду, что разговор, воплне вероятно, может пойти о перспективах сотрудничества. Будучи в курсе того, что Тарковский собирается снимать следующую картину в Италии, они были рады заранее договориться о её показах во Франции. Но дело приняло неожиданный оборот, права на прокат обошлись бы значительно дешевле копродукции.

Во-вторых, не было ясно, как на такую «самодеятельность» отреагируют в Госкино. Уже отмечалось, что интересы советской стороны были далеки от сферы культуры. Похоже, цели скорее лежали в области политики и экономики. Даже двустороннее сотрудничество с Италией, где позиции коммунистической партии оставались относительно крепкими — больше трети голосов на референдуме 1976 года — вызывало массу сомнений и постоянно было под угрозой срыва. В любую секунду могла прийти запретительная директива сверху. Трёхстороннее сотрудничество делало проект принципиально иным, где-то сокращая, но где-то и приумножая число проблем. Но, в любом случае, его пришлось бы разрабатывать заново.

Пока же советская сторона ни о чём не догадывалась или достаточно убедительно делала вид, будто не в курсе. 6 июня Тарковский записал новости из Москвы: «Лара рассказала мне, что, когда она спросила у Сизова, знает ли он о том, как прошел „Сталкер“ в Каннах, он ответил: „Да, провалился. Люди уходили с фильма“. Интересно, кто его таким образом информировал? Лариса тут же его обрадовала, рассказав о прессе и двух премиях. Тогда Сизов сказал: „Почему же они тогда не послали фильм на конкурс?“ Лариса с удивлением ответила, что сама хотела бы знать это». Сюжет достойный Салтыкова-Щедрина. В довершение всего директор «Мосфильма» попросил[412] прислать ему подборку газет по поводу «Сталкера» в Каннах, чтобы показать их Ермашу. Как нередко бывает в России, происходящее допускало два варианта трактовки. Первый состоял в том, что руководители были катастрофически некомпетентными людьми. Как глава Госкино мог не знать о событиях крупнейшего фестиваля, на который он отправлял фильмы своим приказом?! Как Сизов мог не быть в курсе событий во Франции?! Разумеется, делегаты студии присутствовали в Каннах… О какой вездесущей сети агентов можно было бы говорить в противном случае?

Второй вариант: никто из руководителей не говорил ни слова правды. Как часто бывает, «оба хуже». Но, вероятнее всего, даже Сизову становилось ясно: раз каждый фильм Тарковского — событие мирового масштаба, то всё, что делалось, точнее не делалось для режиссёра в СССР — какой-то преступный абсурд. А абсурд и бессмыслица разрушают любую идею.

9 июня в «RAI» показали окончательный вариант фильма «Время путешествия», а на следующий день там прошло катастрофическое совещание, заставившее Андрея усомниться в компетентности теперь уже итальянской стороны. Гуэрра, буквально позавчера вернувшийся из Сантарканджело, доказал халатность одного из сотрудников телеканала. Тарковский же впервые предложил телекомпании отказаться от партнёрства с СССР и сделать сугубо итальянскую картину, но Фикера прервал обсуждение этого, сказав, что больше девятисот миллионов лир они не дадут, и если лента выходит дороже, то проект закрывается. Это была катастрофа. Режиссёр вновь подумал, что работать не сможет нигде. В тот день он записал в дневнике сон прошлой ночи: «…Будто я проснулся в незнакомом месте, на земле, где я спал вместе с мамой. Какой-то полузнакомый деревенский пейзаж. Я подошёл к ручью и умывался. Я совершенно не понимаю, как я здесь очутился. Мама же говорит, что я накануне выпил лишнего, поэтому и не помню, как сюда попал. Странный сон… Уж не к смерти ли моей?» «Ностальгия» Тарковского прирастала во всех смыслах — в кавычках и без.

По итогам встречи пришлось отказаться от половины эпизода с лошадью, всех павильонных сцен и части выездов за пределы Рима. В результате съёмочный период сократился почти на две недели, а бюджет — менее чем на триста миллионов. Далее мы узнаем, что на самом деле значительная часть фильма будет сниматься именно в павильонах, а всё остальное — в итальянской провинции. Можно представить себе, сколь существенно сценарий и план действий на тот момент отличались от окончательных.

Когда Гуэрра был рядом, ситуация пугала режиссёра не так сильно. Тонино всегда знал, что делать. 12 июня он уже нашёл какого-то околомафиозного субъекта, готового вложить миллиард лир в новую картину Тарковского. Не исключено, что сценарист всё выдумал, но Андрей здорово успокоился. В тот же день позвонила Мартин Оффруа, сообщив, что есть шансы на копродукцию с «Gaumont». Подобные малозначительные, ничего не гарантирующие слова помогали надежде не погибнуть.

Уже через несколько дней французская компания приобрела права на прокат всех старых фильмов режиссёра. Советские чиновники сразу забеспокоились, почуяв неладное. Андрея пригласил к себе Валерий Нарымов, желая подчеркнуть важность совместного проекта с «RAI» и сказать, что «Сталкер» отправляется на фестиваль в Пезаро.

Однако самым существенным событием стало то, что Фикера взял таймаут, отложив подписание контракта на месяц. Этот жест показывал, что он не готов терять фильм Тарковского даже несмотря на колоссальный перерасход.

В Рим приехала София Сёдерхольм. Режиссёр отметил, что договорился с ней о приглашении в Швецию «в случае чего». София обещала помочь и даже подготовить документы не через Бергмана, поскольку у того тоже напряжённые отношения с властями. Это «в случае чего» значит довольно многое. Несмотря на все сомнения, решение о переезде в другую страну Тарковский уже практически принял, а Швеция, в которой Андрей, заметим, пока не бывал, давно стала следующим рабочим вариантом, после Италии.

Кстати, приближалась церемония награждения премией Висконти, которая традиционно прохожила на Сицилии, в Таормине. Джан Луиджи Ронди, хлопотавший по этому поводу, хотел пригласить для вручения Тарковскому приза самого Бергмана, а также президента Италии Пертини. Это стало известно на ужине дома у критика 14 июня. В 2009 году Ронди займёт пост президента Итальянской киноакадемии, то есть главного человека по распределению «Давидов».

16 июня: «Работали с Тонино. Сделали Разговор у ручья и Письмо Березовского. Надо ещё сделать два внутренних монолога Горчакова». Примечательно: названия эпизодов режиссёр пишет с большой буквы и даже выделяет начертанием. 17 июня он в очередной раз постулировал, что сценарий закончен.

Каждый день приносил множество новостей, и ожидание того, как решится судьба фильма, конечно, становилось мучительным. В «RAI» были готовы увеличить бюджет до миллиарда двухсот миллионов. Очень похоже, что это — абсолютный максимум из возможного, но в данном случае под нож пошла бы и сцена с «Мадонной дель Парто». Гуэрра советовал соглашаться на запуск, отдавая себе отчёт, что в смету они не уложатся. Тарковский записал: «Идти на заведомый обман. Ну что ж. Они сами меня толкали на это». Удивительно нервная пунктуация.

Режиссёр давно пытался сэкономить суточные на проживании. Он уже почти решился переехать из дорогого отеля «Леонардо да Винчи» в гостиницу возле дома Тонино — она была дешевле вдвое — но 17 июня Норман Моццато предложил ему свою квартиру. Тарковский согласился с радостью и после осмотра помещения записал: «Мило, лучше, чем в гостинице, хотя бы потому, что бесплатно». Дело уже казалось решённым, опомнился Андрей на следующий день: переезжать к Норману категорически нельзя! Что подумают сначала посольские, а потом — московские? Он пугался всего.

18 июня по итальянскому телевидению официально объявили о присуждении режиссёру премии Висконти, а от Сизова пришёл телекс, вызывающий Тарковского в Москву для подготовки контракта. Как трудно было решить, возвращаться или уже нет… А семья? Да и вообще… В самом начале «Андрея Рублёва» звучат слова: «Берёза… ходил, десять лет не замечал, а знаешь, что не увидишь больше и вон какая стоит». Кирилл за глаза пеняет главному герою, мол, страха в нём нет. В Феофане Греке есть, а в Рублёве нет совсем. Ясно, что речь идёт о боязни Бога. Но ведь Феофан был мирским человеком, а Андрей — истинным, в отличие от Кирилла, монахом. Так чего ж ему тогда бояться? Тарковский тоже очень хотел не бояться, но не мог. Потому и наградил своего персонажа этим заветным качеством.

Режиссёр попросил «RAI» отправить телеграмму, указав на невозможность его приезда в настоящий момент из-за грядущей церемонии вручения премии, а также текущих дел по подготовке, но 19 июня уже состоялся разговор с Сизовым по телефону. Директор «Мосфильма» объяснил, что пребывание Андрея одобрено до 8 июля. Тарковский настаивал, что 22 июля — торжественное награждение. Всё это удивительным образом противоречило планам Ронди пригласить в Таормину высоких гостей.

20 июня: «Поработали с Тонино и отказались от Лошади. Сократили сроки съёмок в Италии на четыре недели[413]… И, тем не менее нам, кажется, недостаточно этих жертв. Теперь у нас умирает Доменико, а Горчаков — неизвестно… Очень поработали. Выжаты, как лимоны, после всех этих душеспасительных бесед. Ситуация ужасная, вроде петли на шее. Да, здесь деньги на ветер не бросают! Трудно здесь». Сравните с заметкой от 11 сентября 1979 года: «Так можно жить!»

В дневниках всё чаще возникали противоречия, ведущие к выводу, что ме́ста для себя режиссёр не видит нигде, а выбор между семьёй и работой немыслим. Да и этим выбором неоднозначность ситуации не исчерпывалась. Трудности, связанные с капиталистическими взаимоотношениями, будто специально выводились на передний план, как объяснение самому себе, что решения нет. 21 июня Тарковский резюмировал: «Всё-таки невозможно русскому жить здесь с нашей ностальгией — русской», — мысль по большей части самозащитная. Мол, не могу остаться, ну да тут к тому же и невозможно. Формулировку, отражающую ситуацию точнее, режиссёр внесёт в дневник 25 мая 1983 года: «Тяжелые мысли. Страх… Пропал я… Мне и в России не жить, и здесь не жить». Вот она, ностальгия Тарковского! Это не односторонний магнетизм, а куда более сложное и невыносимое явление.

Едва ли не ключевую проблему западного общества он лаконично сформулирует позже в книге «Запечатлённое время», в той главе, которая будет написана уже в ходе разработки «Жертвоприношения»: «Здесь, на Западе, люди особенно обеспокоены собственной персоной. Попробуйте им сказать, что смысл человеческого существования в жертвенности во имя другого, то они, наверное, засмеются и не поверят — также они не поверят, если сказать им, что человек рожден совсем не для счастья и что есть вещи гораздо более важные, чем личный успех и личное меркантильное преуспеяние. Никто, видно, не верит, что душа бессмертна!» Это высказывание наводит мосты между двумя последними фильмами режиссёра.

21 июня соавторы достигли предела возможных сокращений, но этого было недостаточно, поскольку бюджет составлял миллиард четыреста пятьдесят миллионов. В тот же день они поехали в гости к Антониони, на этот раз — на виллу в пригороде Рима. Тарковский в отчаянии, картина рушится, и 22 июня, собираясь уезжать от Микеланджело, он записал: «Странно живут люди. Будто бы они хозяева положения — и не понимают, что им дан шанс прожить её так, чтобы воспользоваться возможностью быть свободным. В этой жизни всё ужасно, кроме принадлежащей нам свободы воли. Когда мы соединимся с Богом, тогда мы уже не сможем ею воспользоваться, она будет у нас отнята. Я понимаю, почему А. А. Ахматова так странно вела себя тогда. Её грызла ностальгия по этой жизни — ужасной, плотской, духовной и свободной, если вдуматься в её смысл». Заметим, сколь часто, безотносительно фильма, слово «ностальгия» фигурирует в записях этого времени.

Вернувшись в Рим, режиссёр сразу отправился в Николаевскую церковь к отцу Виктору на виа Палестро. 23 июня пришли обнадёживающие вести: «RAI» совсем не хочет рвать контракт и всячески пытается изыскать средства для увеличения бюджета. Вдобавок опытный Кристальди, изучивший обновлённую смету, заметил, что она чрезвычайно жёстко сокращена. Это тоже не позволит снять хороший фильм.

26 июня Тарковский и Гуэрра переключились на работу над московскими сценами будущей картины. Режиссёр записал идею снимать дом Горчакова в Тучково, где они с мамой и сестрой в начале тридцатых снимали хутор на лето. Идея поражает своей смысловой полифонией. Даже дважды встречающийся в предпоследнем предложении глагол «снимать» не кажется случайностью. Как отмечалось выше, упомянутые места уже были запечатлены в «Зеркале». По воспоминаниям Анатолия Солоницына, несколько кадров, снятых там, вошли и в «Андрея Рублёва». В каком-то смысле Тучково — ядро планеты памяти Тарковского. Формулировка «дом Горчакова» в данном случае выглядит поразительно амбивалентной, поскольку невозможно определить, в какой пропорции в ней присутствует Андрей Горчаков, герой «Ностальгии», а в какой — Павел Петрович Горчаков, хозяин хутора. При этом, как известно, в фильме упомянутое строение будет возведено по образу и подобию любимой дачи в Мясном. Впечатляет сама идея: снимать любимый дом периода зрелости на месте любимого дома детства. Это напоминает о принципе монтажа, совмещающего пространственные и временные слои, который использован в сцене с «Мадонной дель Парто».

А ведь, действительно, если в «Ностальгии» Сосновский-Березовский — пугающее альтер-эго режиссёра, то Горчаков — это именно арендодатель, подобно Павлу Петровичу, сдающий автору свою недвижимость. А кинематографический дом — быть может, единственный, который режиссёру удалось обжить — становится вместилищем его души, преисполненной ностальгией.

Вечером того же дня Тарковский ужинал у Моццато, переехать к которому пока не решился. Позже они прогуливались вдоль Тибра, через мост Сант-Анджело, расположенный напротив одноимённого легендарного замка.

Постепенно Андрей примирился с мыслью, что нужно возвращаться в Москву. Кроме того, работа над сценарием была на данном этапе закончена, потому друзья устроили ему несколько туристических поездок по окрестностям Рима. Так 28 июня вместе с Лорой, Тонино, а также Франко Терилли и его сыном они отправились в Тиволи — одну из излюбленных локаций Федерико Феллини, где тоже, помимо прочего, снимались и сцены из «Сладкой жизни».

История населённого пункта, расположенного всего в двадцати с небольшим километрах от Рима, не может не быть славной и захватывающей. Особо примечательно, что Тиволи значительно древнее Вечного города. Принято считать, что Тибур — таково древнее название — уже существовал даже во времена Троянской войны, то есть в XIII веке до н. э. Возник же он на святом месте, указанном богами.

Поселение быстро стало играть существенную роль в латинском мире по множеству причин. В частности, оно располагалось на перекрестье торговых дорог. Тибур упоминается Вергилием в «Энеиде», причём поэт награждает его эпитетом «superbum», то есть «гордость», «слава».

В подчинении Риму он оказался к IV веку до н. э. и вскоре стал излюбленным местом для загородных резиденций аристократии. Немало в том числе и императорских имений частично сохранилось по сей день.

Наиболее известное из них — вилла Адриана, о которой мы уже говорили. Ближе к началу нашей эры все жители города получили статус римских граждан. В VI веке в ходе византийско-готских войн Тиволи был завоёван неприятелем, им же укреплён, став важным плацдармом неподалёку от Вечного соседа. В ходе ответной операции его очень серьезно разрушили. Если бы не упомянутые события, до нас дошло бы куда больше памятников древности, а само это место имело бы не меньшее археологическое значение, чем Помпеи. Однако потом история полностью повторилась во время нашествия Карла Великого, и теперь учёные не могут даже представить себе, как именно выглядел город в древние времена.

Последующие эпохи прошли в борьбе за независимость от Рима и папского престола. Впрочем, то теряя самоуправление, то отвоёвывая новые свободы, Тиволи не утрачивал некоторую степень суверенности никогда. Но от судьбы не уйдёшь: двадцать километров — это слишком мало, чтобы понтифик и император оставили город в покое.

Древний обычай аристократов возводить виллы именно здесь не прерывался, как минимум, вплоть до Ренессанса. Один из самых значительных и новейших монументов этого, если угодно, типа зодчества — имение кардинала Ипполито II д’Эсте, построенное в XVI веке выдающимся неаполитанским архитектором Пирро Лигорио. Здание окружено парком с фонтанами и даёт удивительно цельное представление о художественных пристрастиях эпохи Возрождения.

Иными словами, в городе есть на что посмотреть, но Тарковского, судя по всему, в этот раз он не впечатлил. Впрочем, режиссёр любил фонтаны, а ими тоже славится Тиволи. Андрей «распробует» их позже и будет приезжать сюда многократно. В частности, 20 июля 1982 года. В одной из поездок[414] его будет сопровождать Донателла Бальиво, которая рассказывает: «Когда мы приехали на виллу д’Эсте, он был так счастлив. Он начал следить за всеми водотоками, как будто хотел понять, что их питает, как создано это чудо природы. Я только в тот момент поняла, сколь важна вода в его фильмах. Он прикасался к цветам, нюхал их, но не срывал. Он обнимал растения. Я даже не помню, что это были за цветы. Рядом с ним мне казалось, что я следую за ребенком, открывающим для себя этот мир. Вместо того, чтобы самой восхищаться тем, что вокруг, я наблюдала за ним. А он просто говорил мне: „Смотри, смотри“».

Однако следующие остановки 28 июня понравились Тарковскому чрезвычайно. Компания держала путь в сторону Субьяко[415] — места, известного тремя вещами. Во-первых, здесь находилось одно из технических чудес Древнего Рима — дамба с искусственными озёрами, построенными по приказу императора Нерона, любившего водные процедуры. К сожалению, всё это было разрушено наводнением ещё в 1305 году. Во-вторых, тут возник бенедиктинский орден, к чему мы ещё вернёмся. В-третьих, здесь родилась Джина Лоллобриджида. И если кто-то скажет, что эти три пункта несопоставимы, он определённо недооценивает популярность дивы.

Субьяко — город выдающейся красоты. Он растёкся в долине меж гор, а в его центре — небольшой холм с крепостью. Если пересекать поселение на автомобиле, то магистраль проходит под дивными историческими воротами. Именно здесь и проехали путешественники, поскольку не сам Субьяко был их конечной целью, а расположившиеся в окрестностях монастыри Святого Бенедикта и Святой Схоластики. О них режиссёр написал в дневнике: «Первый — в скале с гротом, в котором Святой Бенедикт жил три года. (В этом году исполняется 1500 лет со дня его рождения). Во втором — поразительные внутренние дворики — один из них — XV века — расписан изнутри окнами и пилястрами. Этакая ирреальность a la метафизика. Церковь, построенная Кваренги. Поразительное место: в обоих монастырях покой, мир и тишина на душе».

Вообще говоря, когда в V веке святой Бенедикт Нурсийский пришёл в эти края, он основал в окрестностях тринадцать обителей. Сохранилась лишь одна из них — упомянутое аббатство святой Схоластики. Тот же необычный монастырь, что получил его собственное имя (см. фото 93), основан не им. Он возник в IX столетии вокруг пещеры (см. фото 94), где Бенедикт в одиночестве укрывался три года. Впрочем, с его именем связаны два помещения обители — келья-опочивальня и келья-молельня.

Необычен этот монастырь уже хотя бы потому, что он будто бы висит на скале, поддерживаемый сводами арок. Внутри — это лабиринт из коридоров, часовен, комнат с алтарями, читален, келий… Однако особое значение имеет живописное убранство, делающее его не только сокровищем христианского мира, но и беспрецедентным культурным достоянием. Помимо ставшего широко известным первого и единственного прижизненного изображения святого Франциска Ассизского, гостившего здесь за три года до смерти, тут немало уникальных византийских фресок VIII века, написанных на скалах ещё до возникновения монастыря, а также образцовых работ тосканской и умбрийской школ XV столетия.

Прогулка по обители — удивительный и необычный опыт. Это редкое место, святость которого не вызывает сомнений. Внутри сто́ит перемещаться сверху вниз, от внешне достаточно обычной «верхней церкви», а также рядов широко известных иконографических сюжетов вглубь скалы, к заповедным истокам веры, к келье Бенедикта.

Монастырь Святой Схоластики (@ 41.918868, 13.109406) находится рядом. Он не отличается незаурядностью расположения, особенной архитектурой, необычным убранством, но в сказанном нет укола в его адрес. Дело в том, что эта обитель представляет собой архетип католического аббатства. В энциклопедии в качестве иллюстрации к статье «монастырь» можно смело помещать её фотографию. Более того, она, в хорошем смысле, «современна». В конце XVIII века её основательно перестроили. В ходе Второй мировой войны обитель была серьезно разрушена, но восстановлена. Так что ту великолепную форму, которую можно видеть сейчас, аббатство приняло во второй половине XX века.

Уже при взгляде сверху (см. фото 95) видны дворики, которые отметил Тарковский. Однако раньше монастырь выглядел совсем иначе. Более того, он был посвящён другому человеку — святому Сильвестру, что не удивительно: коль скоро аббатство основал сам Бенедикт, то вряд ли он бы дал ему имя собственной сестры. «Блат» такого рода был немыслим.

Особая историческая ирония заключалась в том, что обитель святого Сильвестра возникла в здании виллы императора Нерона, располагавшейся здесь. Напомним, что именно Нерон был организатором жестоких гонений на христиан. Более того, апостолов Петра и Павла казнили по его непосредственному приказу.

Упомянутое имя монастырь носил вплоть до IX века, после чего он был посвящён Схоластике и Бенедикту. Но находившееся под боком аббатство легендарного брата стремительно набирало значение и известность, а потому, во избежание путаницы, в XIV столетии обители вновь изменили название.

Монастырские дворики, действительно, производят головокружительное впечатление, особенно если удаётся оказаться в них в одиночестве, отпустив вперёд свою туристическую группу. Обитель строилась не в одночасье, но век от века увеличивалась в размерах. Потому эти камерные пространства разнятся с точки зрения стиля. Дворик, который произвёл на Тарковского метафизическое впечатление — самый новый (см. фото 96), он расположен ближе всего ко входу в аббатство. В его центре расположилась очень современная, угловатая, но чрезвычайно удачная статуя Схоластики.

В комплексе монастыря и правда имеется церковь Кваренги, внешне готическая, но внутри пышущая тем самым классицизмом, которым зодчий из Бергамо наполнял Петербург. Всего здесь пять базилик, но некоторые уже давно не используются по назначению, а отданы на откуп посетителям, желающим лицезреть фрески.

Аббатство действующее, монахи здесь живут по канонам бенедиктинского ордена, но ритуальная часть надёжнейшим образом отделена от туристической. Имеется обширная система подземных келий-читален, функционируют библиотека и архив, хранящие уникальные документы. В чести типичные монастырские ремёсла по производству товаров народного потребления. Обители, не гнушающиеся подобных заработков, как правило, фокусируются на одной специализации, но у святой Схоластики можно разжиться и алкогольными напитками, и целебными бальзамами, и мёдом, и сладостями, и травяными сборами. Здесь имеются товары на любой вкус — слишком уж велик поток туристов.

А ведь помимо всего сказанного, монастырь стал ещё и колыбелью итальянского книжного дела. Именно здесь первопечатники Арнольд Паннарц и Конрад Свейнхейм в 1464 году создали свой вариант гуманистического шрифта, а также начали тиражирование методом Гуттенберга. Всего выпустили чуть более двенадцати тысяч томов. Среди них были Библии, а также сочинения Лактанция, Августина Блаженного, Фомы Аквинского, Цицерона, Апулея, Вергилия, Ливия, Страбона, Плиния, Светония, Овидия и других.

Заметим, что ни один ни другой первопечатник итальянцами не являлись. Паннарц был пражским чехом, жившим в Кёльне, тогда как Свейнхейм происходил из Германии и работал некогда непосредственно с Гуттенбергом. Пригласить этих двоих на Апеннинский полуостров решил кардинал Хуан де Торквемада, которого папа Каликст III назначил комендантом монастыря. Устрашающая фамилия кардинала — вовсе не совпадение. Действительно, он приходился дядей великому инквизитору. Насколько мир был тесен, таким он и остался. Паннарц и Свейнхейм трудились при монастыре несколько лет, после чего переехали в Рим и начали работать раздельно.

Тарковский и компания тоже вернулись в Вечный город. Несмотря на то, что весь предыдущий день режиссёр провёл в аббатствах, что-то в нём требовало посещения православного храма. Утром 29 июня он вновь наведался к отцу Виктору на виа Палестро. Не было покоя на душе, и вечером разразилась довольно серьёзная ностальгическая депрессия, хотя в этот день друзья вновь подготовили для Андрея небольшое путешествие по окрестностям.

На этот раз супруги Гуэрра и Тарковский отправились не на восток, а на север. Возил их некто Альдо Тассоне, бывший священник, а на тот момент — журналист. Этот человек понравился режиссёру, однако, похоже, более они не встречались.

Путешественники посетили пункт, который в дневнике Андрей назвал Фарфа, а также город Непи. Вообще говоря, Фарфа — это река, левый приток Тибра, в долине которого расположено множество городков. Однако почти наверняка Тарковский имел в виду аббатство Санта-Мария-ди-Фарфа (@ 42.221627, 12.718491). Режиссёр не внёс в «Мартиролог» ничего о впечатлениях, полученных в монастыре и в Непи. Безусловно, это связно с его эмоциональным состоянием, поскольку оба пункта примечательны даже на фоне того, что ему доводилось видеть прежде.

Обитель появилась в IV веке при императоре Юлиане. Ранее здесь находился древний языческих храм, возникший задолго до нашей эры. Основателем аббатства является Лоуренс Сирийский, который, вернувшись из паломничества и получив титул епископа Сполето, захотел тихой послушнической жизни на берегу Фарфы. Со смертью Лоуренса монастырь пришёл в упадок, но его восстановил в конце VII века другой пилигрим-богомолец, которого нынче знают как Томмазо ди Фарфа. Некогда он дошёл до самого Иерусалима, где во время молитвы ему было видение о том, что следует как можно скорее возвращаться в Италию и вдохнуть новую жизнь в оставленную обитель на берегу реки. По счастью, такое же видение случилось и у герцога Сполето, который незамедлительно ратифицировал и поддержал работу ди Фарфы. Так возникло одно из самых влиятельных аббатств Европы.

Уже к IX веку монастырь имел беспрецедентные накопления, потому все, кто приходил в Италию с мечом, сражались за него, словно за сокровище. Некоторое время обителью владели франки, лангобарды, Каролинги, сарацины. Завоеватели относились к добыче бережно, всерьёз она пострадала лишь при изгнании последних.

В X веке комплекс аббатства был перестроен, объединив пять церквей и большой собор. Благосостояние всё прирастало. Власть настоятеля вполне была сопоставима с могуществом князя, но богатством глава монастыря превосходил любого феодала. Началось смутное время, в обители произошла серия преступлений, несколько настоятелей были отравлены, казна вычищалась, убийцы сбегали. Попытки навести порядок не приносили плодов, пока в середине XI века пост главы на сорок лет не занял Берард I. Он не только был честным человеком, но и осознавал назначение обители, вверенной в его руки. Пришлось несколько ужесточить дисциплину для монахов, а главное, Берард всячески насаждал архивную и интеллектуальную деятельность. Во время его правления история Италии буквально писалась здесь. Очень многие сведения не попали бы в эту книгу, если бы настоятелем аббатства в 1049 году стал другой человек. Удивительное совпадение: когда Берард был во главе монастыря, в нём жил Грегорио Катинский — один из важнейших летописцев своего времени, оставивший порядка полутора тысяч документов.

Однако после смены настоятеля и смерти Грегорио духовная жизнь аббатства продолжаться не могла. Этому мешало многое: два города, более трёхсот деревень, около ста сорока замков, почти семьсот церквей, семь портов, восемь соляных шахт, восемьдесят две мельницы… Все силы уходили на сохранение и приумножение имущества, достигшего ватиканского размаха.

Со временем монастырь оказался во власти крупнейших феодальных кланов. До середины XVI века им владели Орсини с небольшим перерывом, когда обитель была в руках Делла Ровере. А уж после 1542 года здесь заправляли Фарнезе. И в это время случилось неожиданное: при кардинале Александре Фарнезе аббатство примкнуло к конгрегации бенедиктинских монастырей и за два века всё его имущество буквально растворилось в немыслимой собственности ордена. Вплоть до XIX столетия некогда влиятельнейшая обитель Европы оставалась предметом купли-продажи по частям. Так продолжалось, пока последний собственник, граф Вольпи, не повелел передать аббатство монахам, которые живут в нём до сих пор.

Эту историю точно рассказали Тарковскому полностью или частично. Не будь он погружён в себя, отголоски многовекового противостояния духовного и материального нашли бы отражение в дневнике.

Заметим, что в конце сюжета появляется тот самый Джузеппе Вольпи — министр финансов Королевства Италии, позже — член Большого фашистского совета, президент Фашистской конфедерации промышленников, а также один из учредителей Венецианского кинофестиваля. Приз «кубок Вольпи» назван именно в его честь.

Город Непи не менее примечателен. Сначала на его месте было этрусское поселение, возникновение которого связывают с белым божеством, водным змеем, явившемся в этих местах. Отсюда и название, восходящие к слову «непа» — «вода». Этим же объясняется богатство окрестных земель минеральными источниками.

Как и упоминавшийся ранее Тиволи, этот город, как минимум на пять веков старше Рима, однако и он уже в середине IV столетия до н. э. оказался в подчинении могущественного соседа. Впрочем, данное обстоятельство не помешало Непи в числе двенадцати латинских колоний отказаться выступать во Второй Пунической войне на стороне Вечного города. Как известно, последний всё равно одержал победу, и все отступники поплатились за своё решение. Непи отделался легко, для него лишь удвоили налоги.

Со временем, обида была забыта, и после Союзнической войны I века до н. э. он был признан римской муниципией. Тут и прервалась его самостоятельная судьба. С тех пор Непи упоминался в летописях исключительно в качестве перевалочного пункта по дороге в или из Вечного города.

Лишь спустя девятьсот лет он будто вновь «включился» в исторический процесс, причём в качестве Непийского герцогства. Оно просуществовало недолго, для чего были как внутренние, так и внешние причины. К последним относится нашествие сарацинов, видевших в городе чрезвычайно желанный форпост для завоевания Рима. В конце XVIII века по тем же причинам Непи захватят ведомые Наполеоном французы, но и те, и другие будут вынуждены оставить его.

Однако самый захватывающий период местной истории — время феодальных распрей, а также борьбы гвельфов и гибеллинов[416]. С начала XI века город находился в подчинении императора, пока в 1161 году не попал в руки папы. Впоследствии ему вновь довелось выступить против Вечного соседа, за что он опять поплатился. Далее Непи долго переходил от одной династии к другой: Вико, Орсини, Колонна, пока не оказался собственностью Родриго Борджиа, одиозного папы Александра VI, одного из самых скандальных, коррумпированных и кровожадных правителей Ватикана. Именно при нём Папская область стала наиболее могущественным и опасным государством внутри Италии, а духовная составляющая образа понтифика была дискредитирована полностью. В конечном итоге, это ударило по всему институту католицизма и привело к реформации.

В тот день, когда Родриго стал папой, он преподнёс Непи в качестве подарка кардиналу Асканио Сфорца, который, надо полагать, сыграл ключевую роль на конклаве. Впрочем, когда враждебность остальных Сфорца по отношению к новому понтифику стала очевидной, Борджиа отнял подарок у Асканио и передал его своей любимой дочери Лукреции, предварительно вернув городу статус Непийского герцогства. Невзирая на наследственность, Лукреция оказалась великолепным правителем. Любимая жителями собственных владений, она приумножила своё и их благосостояние. С тех пор всё здесь пошло хорошо. Впоследствии герцогство досталось семье Фарнезе и, объединившись с соседом, образовало герцогство Кастро или Кастро-Непи — одно из самых преуспевающих в регионе.

Важнейшие достопримечательности города отражают как раз феодальный период — это замок Борджиа, бастион Фарнезе, множество палаццо более мелкой знати, здание муниципалитета XV века и собор XII столетия. Имеются и более древние памятники. Преимущественно, это церкви, поражающие своими фресками, а также аскетичной архитектурой. Но Тарковский будто не заметил ничего этого.

Главной проблемой на тот момент стало продление пребывания режиссёра в Италии. Дело даже не в том, что он хотел присутствовать на церемонии вручения премии Висконти. Немыслимо было уезжать до того, как будет решена дальнейшая судьба картины, а также до того как он примет решение относительно своей собственной судьбы. По крайней мере, нужно было удостовериться, что его потом снова выпустят, но гарантировать этого не мог никто. Происходящая сумятица, нехватка денег с итальянской стороны, непрерывное перекладывание ответственности и недомолвки с советской производили впечатление, будто весь проект, который они с Гуэррой готовили несколько лет, уже рухнул, а сейчас режиссёра просто заманивают обратно в Москву, чтобы больше не дать уехать никогда.

Однако радостная весть пришла на следующий же день, 30 июня. Срок пребывания в Италии продлили до конца июля. Более того, обещали, что в СССР с Тарковским сразу отправится Фикера, чтобы подписать контракт в Госкино. Неужели всё в силе?

Появился дополнительный месяц на Апеннинском полуострове. Казалось бы, Андрей мог уже переходить к подготовительному периоду, чтобы сэкономить время потом, но денег так и не было. Отсутствовал бюджет даже на минимальные текущие расходы. Свои командировочные режиссёр тоже предпочёл бы экономить, потому вариант с переездом к Норману не выходил из головы. И тут — оцените совпадение, вот что значит вовремя сходить в церковь — 1 июля, прогуливаясь после ужина с Моццато по Трастевере, Тарковский встретил Самохвалова, который показывал этот удивительный район Рима делегации советских инженеров. Режиссёр познакомил их с Норманом и спросил, как посмотрит посольство на переезд. Самохвалов одобрил. Теперь — решено!

Хоть мы и условились не обсуждать достопримечательности Вечного города, пару слов о Трастевере всё-таки скажем, поскольку гулять здесь — вовсе не то же самое, что бродить в районе Ватикана или Колизея. Причиной тому — история. Название, происходящее от латинского «транс Тиберим» — «за Тибром» — несёт опасливо-пренебрежительный оттенок не случайно. Римляне не любили этот район, здесь жили этруски. Потому город долгое время даже не рос в эту сторону. Вплоть до V века до н. э. через Тибр в Трастевере был переброшен лишь один скорбный мост для редких путников. Однако Рим развивался слишком стремительно и неприхотливые, небогатые люди — в основном, разнорабочие и моряки — находили тут себе жильё. Впоследствии здесь устроились еврейская и сирийская диаспоры. При Августе, в I веке до н. э., территория официально вошла в состав города и даже обрела респектабельность. Новые аристократы, которым не хватило места в центре, возвели свои виллы, потом подтянулись церкви и прочие здания. Но всё-таки предшествовавшие четыреста лет не прошли даром, и отпечаток гетто остался на Трастевере, что придаёт ему особый шарм хаотичного лабиринта из средневековых узких, мощённых булыжником улочек.

2 июля пришла ещё одна прекрасная новость: Тарковского заверили, что найдены партнёры, которые профинансируют картину даже в том случае, если Кристальди откажется. Но был и печальный момент: в этот же день умер посол Валентин Оберемко, с которым режиссёр только начал налаживать отношения. Это вносило сумятицу в дипломатические дела. Николай Луньков займёт освободившийся пост лишь в ноябре. Впрочем, вскоре выяснится, что период межвластия окажется чрезвычайно благоприятным для Тарковского: многие вопросы будут решаться куда проще. Более того, если бы Луньков занял освободившееся место сразу, возможно, «Ностальгия» не была бы снята. Вообще Николай — человек старшего поколения, по сравнению с Оберемко — был жёстким партийным дипломатом с обширнейшим опытом. Прежде он работал в Австрии, Швейцарии, Германии, Швеции, Норвегии и Великобритании. С самого начала к работе режиссёра он станет относиться куда менее доброжелательно[417].

Потому очень важно, что кресло он займёт на том этапе, в котором посольство уже не участвовало. Выходит, безвременная кончина предыдущего посла сыграла в деле Тарковского значительную роль.

Кроме того, 2 июля вместе с Норманном они отправились в гости к супругам «Армандо и Донателле». Названная женщина — уже упоминавшаяся Донателла Бальиво — «монтажер и владелица монтажных, зала озвучания, перезаписи». Так практичный Андрей рекомендует[418] новую знакомую в дневнике. Именно она потом снимет несколько документальных фильмов о Тарковском. В разговоре с автором этих строк Бальиво призналась, что с самого начала её цель состояла в том, чтобы работать на съёмочной площадке мастера, потому она старалась как можно скорее «построить доверительные отношения». Они с режиссёром начали встречаться довольно часто, Донателла приглашала Андрея в их с мужем дом, всегда была рада накормить его или помочь в чём угодно.

3 июля у Тарковского страшно разболелся зуб. Чувствительный к мистическому, он придавал особое значение тому, что Лора Гуэрра предсказала это по гороскопу два дня назад.

Вечером Тонино и Андрей ужинали с немецким продюсером Клаусом Хелльвигом[419], которого рассматривали в качестве «запасного варианта». Это был человек с прекрасной репутацией, чьё участие стало бы своего рода гарантией. Хелльвиг специализировался на сложных проектах особого культурного значения. Из числа своих земляков он работал не с кем иным, как с Райнером Вернером Фассбиндером. Их сотрудничество вылилось в рождение двух картин — «Рио дас Мортес» (1971) и «Сапёры в Ингольштадте» (1971). Но, очевидно, он предпочитал работать с иностранцами. Особенно — с французами. При его участии Эрик Ромер снял «Маркизу фон О» (1976), Ален Рене «Проведение» (1977), Клод Горетта «Кружевницу» (1977). Пьер Паоло Пазолини делал с ним «Медею». Хелльвиг работал даже с Орсоном Уэллсом над документальной картиной «Снимая „Отелло“» (1978). Он же продюсировал третью режиссёрскую работу Жанны Моро «Лиллиан Гиш» (1983) и теперь был готов взяться за «Ностальгию». Это внушало уверенность.

4 июля сменился римский адрес Тарковского, он переехал к Моццато, который, помимо прочего, подвозил его по делам на своём мотороллере — типично итальянском виде городского транспорта. В дневнике через день появилась запись: «Я живу в самом центре Рима — рядом с площадью Навона, del Popolo, Spagna, Venezia. Отсюда всё близко. Почему я раньше не переехал сюда. Сберёг бы деньги». Примечательно, что для Андрея предпоследнее предложение — не вопрос, а стандартная форма утверждения упущенных шансов.

Фронт гипотетических работ, которыми можно было заняться до того, как поступит первое финансирование, представлялся чрезвычайно ограниченным. Потому Тарковский, а с ним Моццато и Терилли, приходили на принадлежащую Кристальди студию «Vides Cinematografica» не каждый день. Её помещения располагались по адресу piazza Ungheria, 6 — вовсе не в центре. Кстати, в течение 1980 года она сменила название на «CristaldiFilm» и носит его до сих пор. Режиссёр трудился там, в частности, 28 мая, 3-го, 8-го, 10-го и 17 июля.

Одним из нескольких доступных на данный момент и чрезвычайно важных дел стал подбор актёров. От Джил Клейберг пришлось отказаться из экономии, а также потому, что руководство студии настаивало на соотечественнице. Тарковский и Гуэрра принялись отсматривать итальянских актрис на роль Эуджении, и 8 июля на кастинг пришла Омбретта Колли[420]. «Очень милая, но без яркого, нервного, острого характера», — как отозвался о ней Андрей. Вне всяких сомнений, актриса была красавицей: рыжие волосы, прямой нос, большой рот… Но её очарование казалось режиссёру чрезвычайно обычным, не штучным, лишённым метафизики, нарочито сиюминутным.

То, что Колли в итоге не снялась в «Ностальгии», стало для неё поворотным моментом. Звёздным часом Омбретты была, пожалуй, второстепенная роль в фильме «Терраса» (1979) Этторе Сколы. К сожалению, эта её работа так и осталась самой заметной. Съёмки у Тарковского могли бы помочь актрисе продолжить путь в кино, однако она поучаствовала ещё лишь в двух картинах и ряде телевизионных проектов. Впрочем, Колли сделала карьеру певицы, а недавно стала политическим деятелем.

Видимо, итальянские продюсеры всерьез лоббировали её кандидатуру, поскольку даже после невоодушевившей встречи режиссёр думал про участие Омбретты. Трудно сказать, видел ли он «Террасу», но 16 июля специально посмотрел ленту Элио Петри «Хорошие новости» (1979), в которой снималась она, а также француженка Орор Клеман. Мастерство последней Тарковский оценил высоко, хоть и назвал нефотогеничной. На самом же деле представить Клеман в роли Эуджении довольно легко, но продюсеры продолжали настаивать на итальянке. Если уж требовать зарубежную актрису, то Клейберг была куда более желанной для режиссёра.

Отметим, что в отличие от Колли кинематографическая судьба Орор более чем успешна, в её фильмографии картина Луи Маля «Лакомб Люсьен» (1974), и «Париж, Техас» (1984) Вима Вендерса и даже «Апокалипсис сегодня» Копполы. Впрочем, что касается последней работы, то эпизодическую героиню Клеман можно увидеть лишь в расширенной версии фильма.

10 июля на кастинг пришла актриса, претендующая на исполнение роли Эуджении, а также актёр — потенциальный Доменико. Оба мимо. 18 июля — три актрисы и один актёр. Последний режиссёра не впечатлил, но типаж показался интересным, потому Тарковский собирался предложить ему сняться в эпизодической роли крестьянина. Из актрис же понравилась одна: «Очень интересна, глубока и близка тому, что я хочу от этого характера». Кто она, сказать затруднительно, но это ещё не Домициана Джордано. Однако кастинги — это не работа. Праздность, пусть и вынужденная, была для режиссёра испытанием.

5 июля он прогуливался по окрестным магазинам на виа дель Корсо и пьяцца ди Спанья в поисках белых джинсов. Кроме того, в конце месяца возвращаться в Москву, а значит нужны подарки. Почти всегда для подобных походов Андрей находил сопровождающих, но в тот день пошёл один.

7 июля в дневнике появилась чрезвычайно интересная запись: «Разговаривали с Тонино по поводу сценария, который он пишет вместе с Федерико Феллини. Кое-что я им придумал (и очень неплохо): то, что забыта причина путешествия на этом пароходе. И характер человека, которого должен играть [Джон] Гилгуд — он никак не может вспомнить, зачем он здесь и куда они плывут (они плывут похоронить в море урну с прахом знаменитой певицы)».

Речь идёт о картине «И корабль плывёт…» (1983) — удивительной притче о крахе культуры, которая любителями не столько экспрессивного, сколько интеллектуального кино почитается за творческую вершину Феллини. Андрей будто бы вернул долг Федерико, от которого сам — непосредственно или через Тонино — получил несколько важных наводок и идей. Трудно сказать, воспользовались ли авторы советами, но через некоторое время[421] Тарковский не без ревности писал о гонораре Феллини и бюджете этого фильма.

Нужно сказать, что выдающийся британский актёр и режиссёр Джон Гилгуд в ленте так и не снялся. Идея Федерико состояла не конкретно в том, чтобы пригласить именно его, но он хотел отдать роли музыкантов английским театральным артистам. В этом заключался символический жест. Снимать соотечественников Феллини не заставляли, потому идея была воплощена. В фильме участвуют Барбара Джеффорд — актриса Королевской шекспировской компании, которая нередко встречалась с Гиглудом на подмостках, Фредди Джонс, Питер Селлиер и другие представители элиты британской сценической школы.

9 июля Тарковский с Лорой и четой Антониони ходили на фестиваль фокусников. 10-го же, помимо кастинга, произошло одно существенное событие. В судьбу будущего фильма внезапно вмешался Джан Луиджи Ронди, сильно переживавший за дела Андрея. Имея связи «наверху», Ронди воспользовался случаем и посетовал на происходящее в разговоре с Джулио Андреотти — одним из ключевых политиков Италии. В это трудно поверить, но за свою долгую карьеру Андреотти по несколько раз занимал пост министра обороны, министра внутренних дел, председателя совета министров, единожды — министра иностранных дел и массу иных ответственных должностей. Этот чрезвычайно влиятельный человек помимо всего прочего обладал весьма незаурядными политическими взглядами: он был христианским демократом. Андреотти сразу назвал происходящее позором, поскольку Тарковский — самый литургический режиссёр мирового кино, а потому вопрос о поддержке его новой картины пообещал поднять в парламенте.

Ситуация становилась всё более сложной и неоднозначной. С одной стороны, Андрей прибыл в Италию по линии коммунистической партии, через которую Гуэрра лоббировал его приезд. С другой, руками Андреотти его начинал поддерживать противоположный политический фланг. Загадочно… А быть может, наоборот, положение дел прояснялось, ведь в СССР всё было против режиссёра, да и фланг имелся только один.

11 июля было посвящено покупкам подарков, но также Тарковский получил приглашение в Америку на фестиваль независимого кино в Теллурайде, штат Колорадо: «Наверное, паршивенький фестивальчик, но в прекрасном месте — в Скалистых горах, где Форд снимал свои вестерны», — отметил режиссёр. Действительно, смотр в Теллурайде — не первой величины, но он имеет свою, довольно славную историю. Впрочем, она будет написана позже, а в 1980-м форум проводился ещё только в седьмой раз. Фестиваль существует до наших дней, а Тарковский всё-таки посетит его в 1983 году. Написанные слова сыграют с Андреем злую шутку: и в 1981-м, и в 1982-м он будет рад приехать на «паршивенький фестивальчик», но его не пустят московские чиновники. Пока же, в 1980-м, он отказался сам. Начало смотра было назначено на первый понедельник сентября — национальный праздник в Америке, День Труда. Режиссёр не сомневался, что в это время будет занят съёмками «Ностальгии», не подозревая, сколь далеко его предположение от истины.

С 12-го по 14 июля Тарковский помогал Норману Моццато монтировать фильм о классике греческого кино и большом друге Гуэрры Теодоросе Ангелополусе. Интересно, что буквально в то же самое время сам Моццато снимался в картине Ангелопулоса «Александр Великий» (1980). Трудно сказать, рассчитывал ли Норман на помощь Андрея изначально, но отказать хозяину квартиры, в которой он жил, режиссёр, разумеется, не мог, хотя это занятие радости ему не доставляло.

Совершенно точно: на тот момент Тарковский не был знаком со своим греческим коллегой. Они встретятся только 12 марта 1982 года, и общение с Ангелополусом Андрея не впечатлит. Отвлечённая запись в дневнике заставляет задуматься, что даже картины Теодороса на тот момент он ещё не видел. Впрочем, свои самые главные работы грек начнёт снимать во второй половине восьмидесятых. С тех пор они с Тарковским станут часто соседствовать в разнообразных списках лучших режиссёров Европы, века, всех времён…

12-го, 14-го и 16-го Андрей снова виделся с Донателлой Бальиво. Причём если после ужина в первый день в «Мартирологе» появился комментарий, что они проговорили всю ночь, то в остальные дни Тарковский писал лишь её имя. 17 июня — снова ужин в гостях у Бальиво и её мужа Армандо, который, кстати, был торговцем оружием.

18 июля стало известно, что Кристальди в «Ностальгию» вкладываться не будет. В свете событий прошлой недели никакой паники это не вызвало. Конечно, телеканалу «RAI» и лично Фикере теперь придётся искать другие источники финансирования, но задача больше не выглядела неразрешимой.

В тот же день: «Показывал фильм оператору и всем. Ужасная проекция. Норман переводил. Вечером с Норманом и Рере[422] Lanci ужинали у Марины — агента актеров. Прекрасная квартира с террасой, выходящей на Тибр. Устал. Пустые разговоры…» Вероятно, речь идёт о просмотре «Соляриса», поскольку несколько раньше, 15 июля, режиссёр писал: «Пытался (с Франко) поискать кое-какие места в Риме для съёмок. Вечером смотрел „Солярис“ в связи с показом в Таормине. Впечатление самое странное. Плохо играют актёры, особенно Гринько. Плохо смонтировано. Надо бы сократить. Если бы фильм был мой (в смысле проката), я бы его ещё помонтировал. Неточные склейки. Затяжки на склейках. Но, тем не менее… Мне казалось, что „Солярис“ хуже. Там что-то есть. Есть куски просто неплохие». 21 июля Тарковский формулировал ещё жёстче: «Видел „Рублёва“. Очень плохо всё это. „Солярис“, „Рублёв“».

В подобных высказываниях режиссёра следует видеть не столько переоценку прошлых работ, сколько признак творческой эволюции, а также смены эстетического курса. По «Солярису» проходит некий водораздел, заканчивается один творческий период и начинается другой, куда более универсальный, лишённый национальных признаков, но обогащённый метафизикой киноискусства. И безотносительно трагической смерти, эта тенденция достигает апогея в «Жертвоприношении».

Читатели дневников, интервью и прочих текстов Тарковского обратят внимание, что о «Зеркале» он негативно высказывался существенно реже. О «Сталкере» — всего несколько раз, долгое время называя эту картину своим самым удачным фильмом. О западных работах он, за редкими исключениями, плохо не говорил вообще.

Последнюю из приведённых дневниковых записей режиссёр сделал уже на Сицилии, куда отбыл 19 июля. Этот остров — «отдельная Италия» во всех смыслах. Здесь частенько пахнет дымом, недаром вулкан Этна веками считался входом в преисподнюю. Улавливаемые же аллегорические «запахи» зависят от каждого оказавшегося тут человека. Кому-то везде будет мерещиться аромат дона Корлеоне, а кому-то будут бить в ноздри «Приключение» Антониони[423] и «Леопард» Висконти. Автомобильное же путешествие по Сицилии с востока на запад, в сторону Палермо покажется поездкой по картине Ван Гога, чудесным образом сохранившего душевное здоровье.

Что касается Таормины, то в этом городе, расположенном на восточном берегу, традиционно проходило вручение премии «Давид ди Донателло». Место совершенно сказочное. Греки прибыли сюда в 734 году до н. э. и обнаружили, что весь остров плотно заселён. Исконных обитателей Сицилии принято разделять на три народа: элимцы на западе, сиканы в центре и сикулы на востоке. Они принадлежат к разным этническим группам, и быть может, именно из-за такой неоднородности на относительно малой площади остров представляет собой целый мир в миниатюре.

Эллины не помедлили основать по прибытии порт под названием Наксос, а потом, если верить Страбону, выходцы из Наксоса положили начало другому городу — Тавромениону, будущей Таормине. В IV веке до н. э. это было уже весьма преуспевающее поселение, едва ли не крупнейшее на Сицилии.

Не кто иной, как тиран Тавромениона Тиндарион призвал на остров легендарного эпирского царя Пирра, чтобы вместе выступить против Сиракуз. Ганнибал считал Пирра вторым величайшим полководцем после Александра Македонского, а приверженцы спиритуальных взглядов верили, будто неуёмный дух последнего попросту нашёл в эпирском царе своё новое пристанище. Пирр, кстати, ещё и приходился македонскому правителю родственником — его отец был племянником матери Александра.

Вошедший в большинство языков мира фразеологизм «пиррова победа» возник не здесь. Однако на Сицилии Пирр тоже одержал верх в союзе с Тиндарионом, и этот триумф оказался ничуть не более осмысленным и дальновидным. Уже через два года Тавроменион пал под натиском Сиракуз и, вдобавок, ему пришлось воевать за их тирана против мятежных мамертинцев. Свободным город более не был, попав впоследствии в сферу влияния Рима.

В 134–132 годах до н. э. Таормину, как и две трети острова, охватил бунт рабов в ходе так называемого Первого сицилийского восстания. Так что Сицилию можно назвать ещё и колыбелью смуты или борьбы за независимость. В любом случае, именно тут имел место чуть ли не самый ранний исторический прецедент, когда человек из низов — здесь это был раб по имени Евн — провозгласил себя непризнанным царём и повёл за собой народ. На свою сторону ему удалось привлечь более ста тысяч человек. Проблема в том, что относительное количество невольников на острове было слишком большим, а римские гарнизоны находились за морем. Именно в силу последнего обстоятельства подавление восстания растянулось на годы. Пока на Сицилию переправляли войска, армия рабов всё крепла, росла и накапливала провизию в городах, ожидая осады.

Однако это было восстание обречённых: вряд ли Евн обезумел до такой степени, чтобы рассчитывать перебраться на материк и продолжить своё победоносное шествие. Риму же потребовалось очень много сил, чтобы осадить каждый захваченный мятежниками населённый пункт. Привлекли даже консульские войска. Бывшие рабы никогда не сдавались, не открывали ворота, и Таормина стала одним из самых надёжных их оплотов. Они умирали от голода, но отправлялись в мир иной свободными людьми.

Город и дальше играл важную роль в многочисленных военных кампаниях. После падения Западной Римской империи им владели арабы, норманны, Ангевины, Арагоны… В XVII веке его осаждали французы, но им Таормина не далась. А потом, как отрезало… Европу и особенно Италию сотрясали войны, а славный город жил другой жизнью — светской, курортной.

В XIX веке он был известен исключительно как популярное место довольно дорогого и специфического отдыха. «Таормина — более вежливое название Содома», — так отрекомендовал его английский публицист Гарольд Эктон. Всё дело в том, что на некоторое время город стал излюбленным курортом преуспевающих гомосексуалистов. Заметим: тогда толерантность в континентальной Европе была на несколько ином уровне.

Сейчас Таормина известна в первую очередь своей киноисторией — съёмками, местным фестивалем и премией «Давид ди Донателло», на которую приехал Тарковский. Давнее прошлое отринуто. Хоть здесь и немало архитектурного новодела под старину, отношение к древности тут не такое, как в остальной Италии. Нет-нет да наткнёшься на античную колонну, наскоро выкрашенную масляной краской.

Сувениры настойчиво убеждают, что Таормина хочет помнить лишь о кино. Открытки, магниты и прочие безделицы несут изображения не греческого театра, не палаццо Корвая, не городского собора, а Одри Хепберн, прогуливающейся с Энтони Перкинсом по главной улице в толпе поклонников. Или Моники Витти, сидящей в зрительном зале. Или Федерико Феллини, получающего премию. Выставка в палаццо посвящена не истории Таормины, а пятидесятилетию фильма «Леопард» и конкретно участию Алена Делона и Клаудии Кардинале в картине. Кино и только кино! Город отрицает иную историю. А ведь он оказывал удивительно вдохновляющее воздействие: Гёте работал здесь над «Путешествием по Италии», Ницше писал тут культовый труд «Так говорил Заратустра». Иной населённый пункт из одного последнего факта создал бы плацдарм для привлечения туристов! Индийский философ Джидду Кришнамурти регулярно приезжал в Таормину для медитаций, лауреат Нобелевской премии по литературе Халлдор Кильян Лакснесс положил здесь начало «новому исландскому роману», что в жарких обстоятельствах итальянского курорта выглядит уж совсем сюрреалистической историей. Ничего не напомнит вам, что тут гостили и работали Оскар Уайльд, Рихард Вагнер, Теннесси Уильямс, Трумен Капоте, Жан Кокто и многие другие не снимавшиеся в кино люди. Даже тотальный итальянский культ Гарибальди проявляет себя в единственной мраморной доске с едва различимой надписью.

Город, заметим, довольно дорогой, особенно если учесть, что Сицилия в целом беднее, чем самый юг Апеннинского полуострова. Местные здесь не гостят, а только работают. Главная улица Таормины — застывший во времени «бульвар итальянских капуцинок» — памятник национальному кино, на который лишь приезжим посмотреть по карману.

19 июля Тарковский записал, что его разместили в отеле «Сан Доменико» (piazza San Domenico 5, @ 37.850322, 15.283933), который, по словам режиссёра, «расположен в бывшем монастыре. Огромные коридоры. Роскошные лестницы. Номера в бывших кельях».

Эта шикарная гостиница, находящаяся в двухстах метрах от соборной площади города, занимает два здания. Одно из них, действительно — монастырь XV века, тогда как второе было пристроено к нему в 1896 году. Удивительный внутренний двор с колоннадой, открывающиеся виды на Этну и фантастически чистое море позволяют называть его одним из самых живописных мест, в которых останавливался режиссёр.

В отеле Тарковский сделал несколько полароидных снимков. На одном из них — интерьер его апартаментов с окном. Это изображение похоже на многие другие в череде фотографий, появившихся в ходе поисков визуального образа гостиничного номера Горчакова, а также комнаты в доме Доменико. В обоих случаях для режиссёра особое значение имело именно наличие окна, потому он фиксировал на свой полароид именно вид из помещения в его сторону. Второй же снимок, сделанный в Таормине, запечатлел внешний вид отеля с «висячими садами» на фасаде.

Сам город Тарковскому тоже понравился, он назвал[424] его «замечательным местом», отметив, что солнце здесь совсем не такое, как в Риме. Впрочем, для здоровья Андрея сицилийская жара стала серьёзным испытанием, чувствовал он себя не очень хорошо.

В тот же день режиссёр, вероятно, проездом, побывал в городе Катания. Несмотря на то, что столица острова Палермо расположена в северо-западной части, именно восточное побережье — средоточие жизни, и тут нет ничего удивительного, поскольку именно этой стороной Сицилия обращена к континентальной Италии. Здесь располагаются вулкан Этна и четыре ключевых города. С севера на юг: Мессина — морские ворота острова — Таормина, Катания и Сиракузы. Предпоследний из них — крупнейший. Это вообще второй по величине и значимости населённый пункт Сицилии, после столицы. Тарковский пишет, что Катания[425] — «город мрачный, с тяжелыми и грязными кварталами, но со своим воздухом и собственной физиономией». Такое краткое описание предельно верно и исчерпывающе. Это не парадная страна, но рабочие трущобы, украшенные пыльным, усталым, одетым в леса, некогда пышным центром с чопорным парком. Нога туриста редко ступает на здешнюю мостовую, а потому тут есть возможность прикоснуться к «Италии для итальянцев». Например, попробовать не адаптированные туристические, а аутентичные варианты блюд. Здесь непросто найти пиццу, но легко встретить множество неожиданных даже для опытного путешественника супов и сладостей. Они продаются в довольно редких в континентальной части заведениях — столовых. Подчеркнём, не ресторанах, а столовых, с огромными стеклянными прилавками, вдоль которых люди перемещают свои набирающие вес подносы. Найти самое вкусное несложно, нужно встать в конец очереди и понаблюдать, что покупают местные. Но лучшим заведением окажется то, где спрос равномерно распределён по ассортименту.

Катания — пример торжества города как архитектурной структуры над человеком. Классический и строгий имперский центр обособлен своим грубым величием, он будто благородный сыр в сыворотке из людей и трущоб. Однако недосягаемая красота зданий подчёркивает обилие нищих.

С другой стороны, такой город мог быть где угодно. Италию в нём ничто не выдаёт, кроме памятников Гарибальди, Беллини и другим выдающимся землякам. Именно потому, говоря о Катании, мы были вынуждены коснуться кулинарии — страна здесь в ней. В остальном же это промышленный центр, покрытый слоем пыли и мазута, на который обратил внимание и Тарковский. С недавних пор его называют местной «Силиконовой долиной» из-за обилия высокотехнологичных производств. А ведь удивительно: до Таормины всего пятьдесят километров, но какими разными путями пошли их судьбы.

Расхождение началось с того, что Катания существенно древнее. На территории будущего города сиканы поселились, как минимум, в XIII веке до н. э. Да, не сикулы, а именно сиканы. Греческая колония под названием Катани возникла на пять лет позже Наксоса. Дальше всё очень похоже: контроль Сиракуз, подчинение Риму с 293 года до н. э., а вот после падения империи последовательность была иной. Сначала, в VI веке, Катанией завладели остготы, и именно они укрепили её для своих нужд, отстроив крепостные стены, выкопав рвы. Потом — византийцы, а далее снова, как в Таормине, арабы, норманны, швабы (единственное отличие от северного соседа), Ангевины, Арагоны. А далее — всё иначе: при Мартине I Арагонском город, пусть недолго, но был столицей Сицилианского королевства, включавшего, напомним, и континентальную часть страны вместе с Неаполем. Это период, когда на Катанию делало ставку целое государство, причём амбициозное, активно борющееся не только за существование, но и за доминирование. С падением королевства город попал в сферу влияния могущественных французских домов: сначала Савойской династии, а потом Бурбонов. И если при первых он получил независимость и особый статус на Сицилии наравне с Мессиной и Палермо, то правление вторых было прервано в XIX веке возмущённым восстанием.

История Катании — это хроника катастроф. Даже если вынести за скобки разрушительные завоевания, её судьба вызывает оторопь, и ключевую роль здесь играет близость вулкана. Этна извергалась нередко, но не всякое землетрясение наносило урон. Более того, в 396 году до н. э. надвигающийся поток лавы испугал карфагенян и спас Катанию, а также Сиракузы от неминуемого захвата. Однако в 122-м и 1169 годах вулкан уничтожил все строения почти полностью. Жители тогда смогли бежать, они не отчаялись и отстроили город заново, но в 1347-м пришла чума и уничтожила людей.

Рождение и существование столь крупного населённого пункта у подножья вулкана ничуть не менее парадоксально, чем случай Венеции на тонущих островах или Санкт-Петербурга на болотах. Это словно воплощённый миф о Сизифе. Следующие два извержения 1669-го и 1693 годов принесли не только тонны лавы и пепла, но ещё смерти и отчаяние. Лишь самые мужественные люди остались в городе и снова, вопреки тщете усилий, возвели его с нуля. Трудно обвинять выдающихся зодчих в том, что они, как один, отказывались участвовать в восстановлении. Потому здешний стиль носит отпечаток клишированной универсальности. Это не значит, что он не прекрасен, но местная архитектура не имеет своего лица, как идущий на смерть безликий герой, готовый расстаться с жизнью в любую секунду. Кроме того, в XVII столетии при строительстве было решено использовать вулканические материалы, и это будто в чём-то убедило жестокую Этну. Вот уже более трёх веков она не беспокоит Катанию, хоть и ведёт себя чрезвычайно активно, уничтожив в прошлом столетии несколько небольших посёлков. В 2011-м, 2012-м и 2013 годах вулкан извергался по три раза. Особо крупный и зрелищный выплеск лавы имел место в конце 2020-го.

Тарковский находился на Сицилии больше недели, до 27 июля. Удивительно, если за это время он так и не побывал в Сиракузах, однако подтверждающих записей нет. 22 июля он отметил, что ездил в небольшой «очаровательный» городок возле Таормины, который располагается на скале. Несмотря на мизер информации, можно с большой долей уверенности говорить, что речь идёт о Кастельмоле, находящейся буквально в одном километре от кинематографического курорта.

Один километр — это расстояние по прямой, такой путь проделывает взгляд, брошенный из Таормины в её сторону. Кастельмолу, действительно, видно издалека. Она кажется похожей на Чивиту или Калькату, которые также ограничены пустотой обрывов. Но стоит войти в город и становится ясно, что он совсем другой. Впрочем, чтобы это сделать, потребуется преодолеть четыре километра по дорогам-серпантинам, и интереснее всего отправиться туда по вырубленной в скалах тропе сарацинов.

Связь Кастельмолы и Таормины уходит в века, ведь в эллинистические времена первая служила акрополем, «верхним городом» второй. Акрополи возвышались над важными населёнными пунктами греческого мира и отличались небольшими размерами, а также военными укреплениями. Они были не для жизни, но для каждодневной вахты в ожидании нападения. Поскольку военная история Таормины была достаточно бурной, то и Кастельмола пережила то же самое. Как память о пролитой крови, над ней парит норманнский замок, возведённый после падения греческих, византийских и сарацинских укреплений. Это было место силы, здесь витал запах победы, вытеснявший смрад поражений.

Сохраняя грубоватую эстетику Средневековья, город наполнен бушующей жизнью современной Сицилии. Строения XI века соседствуют с отелями, возведёнными в XXI-м. Кастельмола приняла решение не консервироваться, не превращаться в музей под открытым небом, а продолжать свой неповторимый путь.

Церемония вручения премии Висконти состоялась в Таормине 26 июля, но до того была ретроспектива Тарковского: 20-го показывали «Иваново детство», 21-го — «Андрея Рублёва», потом — «Солярис». Режиссёр неизменно ходил на сеансы, и собственные фильмы, как обычно, огорчали его: «Единственное оправдание моё, что другие снимают даже хуже меня», — писал он в дневнике. На фоне этого ему снились тревожные сны[426]: то кто-то ухаживает за Ларисой, то какие-то «голые, перепачканные в грязи девки»… Второе видение пришло 21 июля, то есть после того, как Андрей посмотрел «Рублёва». И ведь именно кино даёт нам возможность заглянуть в сон, оживший плод воображения автора. Понял ли сам режиссёр, что, в каком-то смысле, ему снилась сцена из собственного фильма, сказать теперь невозможно, но это ещё один пример того, как его жизнь сплеталась с творчеством.

Оба тревожных видения, так или иначе, несли ревностно-ностальгический оттенок. А на фоне этого шла работа: на фестиваль приехали Терилли, Нарымов, Ронди — с последним Тарковский обедал или ужинал практически каждый день, обсуждая возможные действия для того, чтобы найти деньги на картину. Основным инструментом казались скандалы в правительстве.

В Таромине режиссёр дал порядка десятка интервью в рамках пресс-конференций и отдельных встреч с журналистами. 24 июля пришла весть о том, что в «Ностальгии» согласилась сниматься только что взошедшая звезда французского элитарного кино, актриса Брижит Фоссе. За плечами у неё был фильм «Запрещённые игры» (1952) Рене Клемана, в котором она сыграла ещё маленькой девочкой, были «Вальсирующие» (1974) Бертрана Блие, «Добрые и злые» (1976) Клода Лелуша, «Дети из шкафа» (1977) Бенуа Жако, но настоящую известность актрисе принесла роль Франсуаз в дилогии Клода Пиното «Бум», первая часть которой вышла как раз в 1980-м. Важно отметить, что Фоссе была признанным мастером работ второго плана, и роль Эуджении могла оказаться долгожданным выходом на первый.

Трудно сказать, принадлежала ли идея пригласить Бриджитт самому Тарковскому, лоббировал ли её кто-то из «RAI» (что было бы странно) или потенциальные французские партнёры. Скорее всего — последнее, но образ переводчицы в её исполнении оказался бы совершенно иным и вряд ли более выигрышным чем тот, что воплотила Джордано. А вот кто подошёл бы на эту роль блистательно, так это прима французского кино Изабель Юппер.

Юппер встретилась с Тарковским в Таормине, где получала «Давида ди Донателло» как лучшая зарубежная актриса. Награду ей принесла картина «Кружевница» (1977) Клода Горетта. А вот идея пригласить Изабель точно принадлежала Андрею, правда, высказал он её не самой Юппер, а прибывшему на церемонию с плохими вестями Фикере. Директор второго канала «RAI» сообщил, что участие Франции в производстве фильма не представляется возможным по тем причинам, которые мы предвидели ранее — проект запущен, как двусторонний. Именно усилия итальянской телекомпании вот уже много лет поддерживали картину в статусе потенциально существующей, но хоть количество средств от Госкино, занятых кинематографистов из СССР, а также съёмочных дней в Москве постепенно сокращалось и даже неумолимо сходило на нет, всё равно фильм будет наполовину советским, исходя из гражданства режиссёра. Что до других русских участников, то на тот момент уже и в мыслях не было, что к «Ностальгии» может присоединиться кто-то кроме Ларисы Тарковской и Анатолия Солоницына.

Оставался вариант, на который не всякий зарубежный партнёр пошёл бы. Можно было привлечь заграничные средства, не включая мецената в число официальных сторон. Но кто же на это согласится? Вот тогда режиссёр и предложил Тоскану дю Плантье снять его возлюбленную Изабель Юппер[427]. Иными словами, Тарковский исходил не только из её мастерства, хотя последнее тоже ценил высоко.

Отметим, что в 1980 году церемония награждения премией «Давид ди Донателло» в последний раз проходила в древнем греческом театре (@ 37.852300, 15.292120), построенном в III веке до н. э. Он был домом для всего кинофестиваля Таормины с 1957 года. Такая площадка, конечно, делала мероприятия уникальными и незабываемыми. Но начиная со следующего сезона, премия отделится от киносмотра и более в Таормине вручаться на будет.

После награждения плохие новости следовали одна за другой. Тарковский дозвонился в Москву, поговорил с женой, которая, как выяснилось, тяжело болела уже полтора месяца, скрывая от него подробности, чтобы не волновать. Также режиссёру стало известно, что от сердечного приступа умер его друг Владимир Высоцкий. Смерть настигла известного артиста в дни Олимпиады, потому газеты и телевидение не сообщали о трагедии.

27 июля Андрей вернулся в Рим, и грядущее неминуемое окончание визита вновь погнало его по магазинам. Составленные списки покупок[428] впечатляют разнообразием: от лекарств до драгоценностей, от одежды до техники, от парфюмерии до игрушек. Где приобрести всё это? По счастью в тот же день Тарковский ужинал у Донателлы Бальиво и её супруга. Присутствовали также Норман и его жена Лаура. Режиссёр скучал страшно, но когда зашла речь о покупках, Донателла сразу предложила отвезти его в оптовый магазин, где цены ниже, а ассортимент широк. 28 июля с ней и Моццато Андрей отправился туда и купил почти всё, что нужно. Возникла другая проблема: собрав вещи, он понял, что перевес по багажу составляет почти семьдесят килограммов.

29 июля Тарковский закупал ювелирные изделия, и для их выбора к компании присоединилась Лаура. Аналогичным составом они будут собирать чемоданы режиссёра. Но главное, в этот день Андрей продлил свою итальянскую визу, а значит, побывал в посольстве на виа Гаета, 5. Документ стал бы недействительным через две недели, однако его своевременное пролонгирование сулило меньшие бюрократические проблемы в ходе организации следующего визита. Тем не менее вряд ли Андрею продлили визу больше чем на год. Иными словами, до самого отъезда он надеялся, что вернётся совсем скоро.

31 июля начались многодневные переговоры с «Gaumont», организованные в продолжение беседы с дю Плантье в Таормине. Сначала Ренцо Росселлини отказал в сотрудничестве, что повергло режиссёра в отчаяние. Тонино Гуэрра вновь находился в Сантарканджело, потому ему пришлось подбадривать друга по телефону. Быть может, сценарист как-то повлиял на ситуацию, поскольку 1 августа Росселлини внезапно изменил точку зрения и согласился финансировать фильм. Похоже, французы не сразу осознали, что речь идёт не о небольшой телевизионной картине, а о крупномасштабном двухчасовом полотне. Вдобавок, выяснилось, что Юппер сниматься не будет. Это огорчило Тарковского, актриса подходила чрезвычайно. Также стало ясно, что Терилли не сможет быть директором ленты, а он очень рассчитывал. Однако присутствовавшие на встрече Росселлини и Фикера желали видеть проверенного профессионала в качестве администратора столь масштабной, проблемной и перспективной копродукции. Особенно неловко, что разговор состоялся непосредственно в присутствии Франко. В качестве подходящего кандидата на роль главы группы режиссёр назвал в дневнике Санди Нормана — соратника и директора многих фильмов Антониони, но и он не займёт этот пост.

Последняя покупка — очки для тёщи, приобретённые в оптике на пьяцца Мадзини. Вечером состоялся очередной ужин с Норманом у Донателлы и Армандо… Тарковский умиротворён, он рад, что скоро увидит семью, а будущее картины кажется благополучным. Впрочем, по поводу последнего Андрей записал перед самым вылетом: «Поверю в это я только в первый съёмочный день». Но на данный момент надежда брала верх над верой.

Примерно в эти дни режиссёр в компании, как минимум, Джузеппе Ланчи посетил живописнейшее местечко Монтерано, хоть в суете и не сделал об этом отметки в дневнике. Он ещё вернётся сюда в апреле 1982 года, и тогда мы остановимся на этом городе подробнее.

3 августа в аэропорту, который, как и отель, носил имя Леонардо да Винчи, Тарковского провожал Нарымов. Если бы не Валерий, возможно, улететь Андрею бы не удалось. Приехав не слишком рано, режиссёр обнаружил колоссальный наплыв людей, он мог банально не успеть пройти регистрацию, но Нарымов провёл его внутренними коридорами.

Тарковский решил, что столпотворение связано с праздником Успения Богородицы, называющимся в Италии Феррагосто. Сомнительно, поскольку он отмечается позже. Разве что заранее начался некий приуроченный фестиваль, но и это маловероятно.

Благодаря Нарымову режиссёр заплатил за свой огромный перевес существенно меньше, чем был должен и благополучно отбыл в Москву почти с центнером подарков. Столица СССР же в этот день роняла скупую слезу, отпуская в небо мишку на воздушных шарах — закрывались Олимпийские игры.

3 августа 1980 — март 1981.

Великобритания (Лондон, Оксфорд, Глазго, Эдинбург).

Школа Тарковского: «Уроки режиссуры» — «Книга сопоставлений» — «Запечатлённое время». Проблема Эйзенштейна. Кайдановский — главный «ученик».

Даже в Москве режиссёр теперь чувствовал себя лучше. Он стал увереннее в разговорах с Ермашом и Сизовым, смело настаивал на своём, смотрел в будущее с оптимизмом. Впрочем, подобная смена линии поведения разрушила отношения Тарковского с главой Госкино окончательно. Если бы описанная выше ситуация со «Сталкером» сложилась сейчас, то запускать и перезапускать съёмочный процесс трижды Андрею бы уже никто не дал.

До следующего отъезда в Италию режиссёр хотел сделать документальный фильм о съёмках «Сталкера». За рубежом он проникся весьма идеей сопровождения крупных художественных работ подобными лентами. Если бы это произошло, то многих загадок относительно истории едва ли не самой сложной картины Тарковского теперь бы не существовало. А уж сколько свидетелей высказали бы свои воспоминания по горячим следам! Более того, когда режиссёр заикнулся о подобном фильме в Риме, представители компании «Gaumont» сразу сказали, что купят его чуть ли не за любые деньги. Иными словами, Андрей предлагал Ермашу создать ленту, у которой уже имелся международный прокатчик, которая, в сущности, окупилась заранее. Бюджета она почти не требовала, материал был, речь шла только о монтаже. Но всё равно глава Госкино не санкционировал эту работу.

Всё необычное, исключительное, беспрецедентное смущало и, пожалуй, пугало советских функционеров. Потому совершенно незаурядной стала бы ситуация, в которой Тарковского выпускают за границу со всей семьёй. «Он ответил, что у них не было прецедента и что он „не советует поднимать этот вопрос“, — пересказывал[429] Андрей разговор в Госкино. — Я ответил, что обязательно подниму, ибо я „в своем праве“. На что Ермаш сказал, что у меня „слишком много прав“. Я ответил, что это очень хорошо». Обострять скандал было опасно, пока не подписан окончательный контракт с итальянцами.

По возвращении в СССР характер дневника в очередной раз изменился. Если в Италии режиссёр фиксировал чуть ли не каждый свой день, то теперь он пропускал целые месяцы, а всякая сделанная запись была связана исключительно с центральной темой настоящей книги, а именно — с картиной «Ностальгия». Меж тем этот период жизни Тарковского — от приезда в Москву до возвращения в Рим — займёт одну шестую часть «Мартиролога».

Творческие вопросы, касающиеся будущего фильма, Андрей практически не поднимал. Точнее, даже не обдумывал. Считанное количество новых идей он привнёс в сценарий, находясь в СССР, так что, без преувеличения, картина целиком будет создан в Италии. В России думать о ностальгии не получалось, здесь режиссёра снедала тоска иной природы.

Вернувшись, Тарковский сразу забросил дневник примерно на месяц, и следующий раз взял его в руки 1 сентября, а потом лишь 28 октября, находясь в одном из своих любимых уголков на земле, в Мясном. Когда их семья только купила там дачу, он писал: «Теперь мне ничего не страшно — не будут давать работать — буду сидеть в деревне, разводить поросят, гусей, следить за огородом, и плевать я на них хотел! Постепенно приведем дом и участок в порядок, и будет замечательный деревенский дом. Каменный»[430]. И вот, ему не дают снимать… Спасает ли дача?.. Спустя десять лет Тарковский сделал в Мясном совсем другую запись: «Странная, засасывающая жизнь. Словно трясина. Я уже не чувствую себя никем. Ни режиссёром, который должен работать, не чувствую себя личностью деятельной». Какая уж тут ностальгия…

Тем временем Тонино и Лора Гуэрра успели приехать в Москву, посетить Крым и вернуться в Италию. В сентябре ожидался визит Фикеры для подписания контракта, но он был перенесён на конец ноября. Однако прежде произошли кадровые перестановки: Массимо пошёл на повышение, став заместителем директора всего концерна «RAI», глава которого тоже сменился, им стал уже знакомый нам Серджио Дзаволи. На посту главы канала «RAI 2» вместо Фикеры оказался Пио Де Берти Гамбини, а значит ожидался именно его приезд в Москву.

В качестве директора с советской стороны на «Ностальгию» была назначена Александра Демидова, которая сотрудничала с Тарковским на «Сталкере». Если говорить о том, в чём состояла работа режиссёра над новым фильмом в СССР, то, в первую очередь, она заключалась в поисках натуры для «русских сцен». В итоге они тоже будут сниматься в Италии, но в 1980 году Андрей об этом ещё не знал. Пока же для съёмок родного дома Горчакова он выбрал[431] точку возле моста через реку Десну (@ 55.519833, 37.377677), рядом с одноимённым посёлком. Расположенное всего в тридцати семи километрах от самого центра столицы сейчас это место входит в Новомосковский административный округ. Сам дом должен был строить художник Евгений Черняев, с которым Тарковский работал на «Ивановом детстве» и «Рублёве». Это незаурядный случай: режиссёр редко возвращался к людям, сотрудничество с которыми прерывалось. Как правило, на следующую картину он либо брал членов группы предыдущей, либо набирал совсем новых. Однако опыт работы с Чернявым казался удачным и имел связи с русской образностью.

Андрей и Евгений уже намеревались возводить дом, но на родине возникли те же проблемы, что были в Италии: ни Госкино, ни «Совинфильм» — а именно эта организация должна была финансировать международные проекты — не были готовы выделить ни копейки, пока не будет подписан окончательный контракт. Таким образом, подготовительная работа оказалась невозможной ни там, ни там. Оттого Тарковский много времени проводил в Мясном, как он и предполагал в 1970 году, но в деревне ему становилось всё хуже и хуже, тяжелее и тяжелее. Начали раздражать местные, дачники даже злили. Эти эмоции, а также волнение по поводу итальянских дел периодически гнали его из Рязанской области в Москву. Отчаяние и вынужденная праздность возвращали режиссёра в деревню. Пока оставалась надежда на то, что Де Берти скоро приедет, не было смысла браться за разработку новой истории, а ведь именно в Мясном по большо́й части были написаны сценарии трёх предыдущих фильмов.

Однако директор «RAI 2» всё не ехал. Заканчивался 1980 год. 28 декабря позвонил встревоженный Гуэрра. До него и до Ронди дошли слухи, что советская сторона против — в дневнике Тарковский написал «будто бы не за» — съёмок «Ностальгии».

Складывается впечатление, словно режиссёр удивлён, хотя всё происходящее неизбежно подталкивало к такой мысли. «Будто бы не за» — это очень мягко сказано. Впрочем, противодействие со стороны чиновников носило столь хаотичный и иррациональный характер, что такая формулировка кажется удачной и прозорливой. Похоже, быть «за» они просто не умели. Не умели думать о чём-то, кроме того, как не получить нагоняй сверху и как урвать свой кусок. Не могли довольствоваться тем, что уже имели, потому требуемое от итальянцев советской стороной финансирование для контролирующего производство картины персонала в какой-то момент утроилось. Подчеркнём, не «создающего», а «контролирующего». Иными словами, для нахлебников и информаторов. Последние, впрочем, надо полагать, кормились из других источников. И тем не менее жёсткой, обдуманной и злокозненной позиции «против» в этом хаосе меркантильных, опасливых, исполненных зависти и недальновидности действий, похоже, всё-таки не было. Выход «Ностальгии» сулил слишком много благ советской стороне при смехотворных затратах. А делегаты из Рима ожидались уже не раньше марта 1981-го.

Что было «против», так это всё остальное. Семья Тарковского находилась на грани коллапса, в дневнике появлялись записи о том, что возможен развод с женой, а также множество описаний их ссор. Андрей совершенно не мог найти общий язык с падчерицей Ольгой[432]. Добавим сюда постоянное разочарование в недавних товарищах и коллегах. Ещё нищета: без работы денег не было до такой степени, что нечем платить за квартиру, а потому вскоре Тарковским отключат электричество[433]. Ценные вещи уже в ломбарде, режиссёр лелеял надежду вернуть их со временем, но этого так и не произойдёт. По состоянию на ноябрь 1981 года, Андрей насчитает, что для выкупа лишь самых дорогих его сердцу предметов понадобится более двух тысяч рублей. Пока же он вынужден продавать, в том числе и свои любимые альбомы живописи.

Чуть позже в дневнике появится запись: «Жизнь моя всё-таки не задалась: дома у меня по существу нет. Есть сборище людей, посторонних друг другу, не понимающих друг друга. Лариса не случайно сказала как-то, что я чужой. Как я хотел, чтобы у нас был дом, да и старался, чтобы так было: но всё было тщетно. Все тянули каждый в свою сторону, как в известной басне о лебеде, раке и щуке. Я чувствую себя совершенно чужим в этом сарае, где я никому не нужен. Может быть поэтому и стоит предпринять некоторые усилия». Это написано 14 июня, в день святой Троицы, который для Тарковского имел особое значение. Настораживает именование столь любимого дома «сараем», а также последнее предложение, уж слишком широко можно его трактовать.

Примерно в это время[434] у режиссёра появилось хобби, они с сыном увлеклись филателией. Собиратели марок традиционно подразделялись по тематике интересующих их изображений. Маленький Андрюша начал коллекционировать флору и фауну, а большой Андрей — кино и религию. В свете этого стало выясняться, сколь многие люди вокруг Тарковского имели такое же хобби. Режиссёры, операторы, писатели… Борис Стругацкий вообще оказался филателистом с огромной коллекцией. Подобные занятия — типичная советская сублимация, создание локальных, ничего не значащих и легко достижимых целей, которые помогали существовать.

На фоне этого поступали новые предложения из-за рубежа. Андрея звали в Великобританию, чтобы представить в Лондоне «Сталкера», а при благоприятном развитии событий сделать ещё ряд спектаклей. Приглашали в Польшу, причём на головокружительных условиях: режиссёру не навязывали конкретный проект, он мог снимать, что угодно по собственному сценарию. Во Францию вызывали с, казалось бы, утилитарной целью — сократить и смонтировать прокатную версию «Сталкера», но ведь это лишь предлог. Окажись Тарковский в Париже, сразу посыпались бы постановки и лекции. София Сёдерхольм звонила из Швеции, режиссёра приглашали выступить в стокгольмской киношколе. Нельзя сказать, будто эта идея восходила к Бергману, но София заручилась его поддержкой, равно как одобрением многих политиков и деятелей культуры. От лица первых соответствующую официальную бумагу в Москву отправил Пер Альмарк — недавний вице-премьер страны, министр труда, председатель правления Шведского киноинститута, а также писатель и муж Биби Андерссон. От лица деятелей культуры приглашение составил Орьян Рот-Линдберг — профессор искусствоведения и преподаватель киношколы.

Дальнейшее бездействие становилось невыносимым, и в январе 1981 года без какого-то конкретного плана Тарковский и Аркадий Стругацкий принялись за новый сценарий. 11 января режиссёр отметил в дневнике планируемый объём произведения: не больше десяти эпизодов, текст на пятьдесят (а лучше меньше) страниц. Удивительно, но соавторы пока ничего не записывали, только обсуждали, спорили. Стругацкого удивляли видящиеся ему противоречия между сюжетной задумкой Андрея и его же представлением о будущем фильме, но идея казалась увлекательной.

Внимательный читатель уже догадался, что речь идёт о сценарии «Ведьма», который после ряда метаморфоз, воплотится в фильм «Жертвоприношение». В ходе первого же дня условной работы Тарковский распределил артистов на роли. В этом, собственно, и заключалась одна из граней разницы между подходами литературоцентричного Аркадия и режиссёра-визионера, который сразу представлял себе картину.

Роль ведьмы Андрей предполагал отдать Алисе Фрейндлих. По сюжету она далеко не первого плана, и это распространённый западный трюк, когда заглавное действующее лицо вовсе не в центре. Главного же героя должен был традиционно воплотить Анатолий Солоницын. К слову, вновь его персонаж — писатель, как в «Сталкере», как предполагалось и в «Ностальгии». Из тех, кто у Тарковского прежде не снимался, режиссёр планировал занять Валентина Гафта, Александра Калягина, Леонида Броневого и Юрия Богатырёва. Несостоявшееся сотрудничество с последним могло дать головокружительные плоды. Особый же интерес представляет персонаж Калягина — страх главного героя. Он должен быть «бедный, оборванный, небритый, жалкий и счастливый (никто не понимает почему)»[435]. Также Тарковский планировал задействовать «своих» артистов — Александра Кайдановского, а в эпизоде и Николая Гринько, которым он был перманентно недоволен, но снимал в каждом фильме. Парадоксально, но такой, пусть и сугубо предварительный, подбор недвусмысленно указывает, что режиссёр планировал в будущем снимать в СССР.

Тем временем Андрей подписал с «Мосфильмом» договор на экранизацию «Идиота» и даже получил аванс. Финансовых проблем мизерное вливание не решало, но и отказываться от заветной мечты было бы странно. Впрочем, оставалась ли эта картина мечтой? Тарковский уже «болел» новой идеей, мыслями находился в Италии, потому чем сильнее Сизов убеждал его начать производство, тем холоднее он относился к этому.

Вопреки всему, руководство «Мосфильма» спешило запуститься с лентой по Достоевскому, слишком уж настойчиво режиссёру предлагали её западные студии. Тем не менее ситуация глазами Андрея стала только хуже. С одной стороны, без работы невыносимо. Но с другой, если появляется не та работа, которая занимает мысли сейчас, от неё не легче. В результате, даже мизерные подвижки в условно лучшую сторону не облегчали Тарковскому жизнь. Что, в свою очередь крайне удивляло, раздражало и злило коллег: чего ему ещё надо?! Но парадокс существования гения состоит в том, что для него невозможен компромисс. Режиссёр, погружённый в атмосферу нищеты, творческого насилия и бюрократической диктатуры, видел лишь один маршрут, следующая остановка по которому — «Ностальгия». Отклоняться от траектории на несколько лет ради экранизации «Идиота» было сейчас немыслимо. Андрей будто чувствовал, что этих лет ему осталось не так уж много.

Вдобавок, Тарковский начал переживать, что запущенный фильм может стать ещё одним средством удержания его в СССР и, в конечном итоге, погубит будущую картину. В Италии режиссёр многому научился, встречи с продюсерами и политическими деятелями не прошли даром. Кроме того наверняка значительную роль в определении «новой» линии поведения друга сыграл Гуэрра. Теперь его позиция стала довольно жёсткой, гордой, исполненной провокативного несгибаемого советского патриотизма. Её отлично иллюстрируют события 15 января. В этот день Тарковский побывал в отделе культуры Центрального комитета партии — ведомстве, возглавляемом Шауро — где поставил совершенно корректный вопрос: как так получается, что ему дали звание народного артиста, но при этом в стране не было и нет проката его фильмов? Обескураженные чиновники обещали разобраться. 15-го ещё звонили из газеты «Советская культура», просили об интервью по запросу болгарских партнёров. Режиссёр отказал, подчеркнув, что московская пресса вспоминает о нём только если зарубежные журналисты проявляют интерес. Звонили с Гостелерадио, опять-таки, из иностранного бюро. Просили дать комментарий о прокате его картин за границей. Тарковский ответил совсем уж филигранно: его, дескать, интересует лишь советский зритель, и повесил трубку.

Андрей стремительно набирал известность за пределами СССР. Но не исключено, что тем журналистам, которые звонили ему, всё равно стоило большого труда изыскать возможность публикации интервью с «тем самым» «запрещённым» Тарковским. Услышав же его ответ, они были разочарованы и даже обижены. Однако другой реакции последовать не могло, ему нужно было добиваться свободы, активно демонстрируя её отсутствие.

Как правило, педагогическая деятельность режиссёра остаётся за рамками его биографий, что несправедливо. Андрей занимался этим много и с удовольствием. 25 января 1983 года он сам напишет президенту Италии Алессандро Пертини, что имеет особую «склонность к преподаванию». Скорее всего эта предрасположенность возникла от чувства долга, ощущения необходимости поделиться теми выводами, знаниями и методами, которые наработал Тарковский. С другой стороны, если бы у него было много съёмок, то вряд ли он поступился бы ими ради лекций. Преподавание отчасти стало компенсацией, воплощением желания продолжиться в других. Наконец, помимо прочего, оно приносило хоть и небольшой, зато стабильный доход.

У внимательного читателя «Мартиролога» может сложиться впечатление, будто сотрудничать с Высшими курсами сценаристов и режиссёров — а именно этот вуз стал главной площадкой для его педагогической деятельности — Тарковский начал 21 января 1981 года. На самом деле это произошло значительно раньше. С 1977-го по 1979 год он преподавал режиссуру студентам мастерской Эмиля Лотяну. Важно отметить: тогда на этапе поступления никто из абитуриентов не предполагал, что Лотяну привлечёт Андрея, это стало полной неожиданностью для всех. В числе учащихся в упомянутой мастерской оказался Константин Лопушанский, для которого встреча с Тарковским, по его собственному признанию, была одной из самых важных в жизни. Они сблизились, и к отношениям «учитель-ученик» прибавилась доверительная дружба. Андрей пригласил Константина в качестве практиканта на «Сталкер». Лопушанский же, хоть и жил в Ленинграде, продолжал посещать его лекции в 1980-м и 1981 годах, когда Тарковский набрал собственную мастерскую. Цель состояла в том, чтобы подготовить конспекты для публикации. В этой работе участвовала и Марианна Чугунова — постоянная ассистентка Андрея, которая, по легенде, в девять лет решила стать киноведом, а с режиссёром начала сотрудничать уже с тринадцати[436]. Сам Тарковский корректировал и дописывал тексты, в результате чего возник ещё один — наряду с книгой «Запечатлённое время» — его методологический труд под названием «Уроки режиссуры». При жизни мастера он тоже так и не увидел свет[437].

Впрочем, эти две работы взаимосвязаны крайне тесно и заметно пересекаются. Лопушанский не исключает, что именно его конспекты были использованы или, по крайней мере, повлияли на «Запечатлённое время». Вероятно, так и есть, но всё-таки нужно иметь в виду, что работа над последней книгой шла не в пример дольше, и именно потому она является ключевым трудом «школы Тарковского».

Сама идея «Запечатлённого времени» возникла у режиссёра ещё в шестидесятые. В 1967-м им была опубликована[438] одноимённая статья под этим чрезвычайно удачным и ёмким названием. Однако свой обдумываемый труд он на тот момент, как уже отмечалось, называл «Сопоставления» или «Книга сопоставлений». Её первый вариант был отправлен в издательство «Искусство» в 1977 году, то есть, опять-таки, до появления даже черновика «Уроков режиссуры». Как известно, текст тогда не увидел свет, а потому работа над ним продолжилась и растянулась на годы.

Нужно сказать, что изначально «Книга сопоставлений» задумывалась не как монолог автора, а как его диалог с киноведом, критиком или историком кино. Здесь особенно интересно, знал ли Тарковский о совместной работе Федерико Феллини и его друга, журналиста и сценариста Костанцо Костантини. С одной стороны, первая книга их бесед вышла только в 1994 году[439], а по-русски упомянутые материалы были опубликованы лишь частично и совсем недавно[440]. Однако о ходе этой работы в кинематографических кругах было хорошо известно, ведь начиная с 1950-го, когда Феллини дебютировал с фильмом «Огни варьете», Константини беседовал с ним по несколько раз в год. Существенная часть их разговоров выходила в прессе, и Констанцо быстро снискал славу «личного» летописца маэстро.

Трудно сказать, знал ли Тарковский и о другой знаковой работе подобного рода: в 1962 году Франсуа Трюффо взял серию интервью у Альфреда Хичкока. Появившееся вскоре издание[441] переведено на большинство языков мира и во многом определило отношение к кинематографу мастера саспенса. В своей книге Трюффо, большой поклонник Хичкока, видел целью показать, что это вовсе не низкий жанр, а, напротив, передовая современного киноискусства. Но это[442] и другие издания, такие как «Бергман о Бергмане»[443], «Феллини о Феллини»[444], «Бунюэль о Бунюэле»[445], «Висконти о Висконти»[446], «Уэллс об Уэллсе»[447] вышли на русском языке значительно позже описываемых событий, и задуманные Тарковским «Сопоставления» могли стать одним из пионеров жанра.

В качестве «собеседника» режиссёр выбрал выдающегося киноведа Леонида Козлова[448], вместе с которым они «сочиняли»[449] книгу вплоть до начала семидесятых. Работа не шла. В какой-то момент издательство «Искусство» даже потребовало вернуть им задаток в размере тысячи двухсот рублей. У Андрея таких денег не было, сумму отдали вскладчину Григорий Козинцев и критик Нея Зоркая, заложившая в ломбард свою шубу. Эта шуба, кстати, выручала Тарковского неоднократно. Сам режиссёр, вероятно, так и не узнал о благодетельстве друзей, поскольку ему заботливо было сообщено, будто деньги передал родственник Ларисы Фёдор Рыкалов, который ещё появится на страницах настоящей книги.

Новый этап работы над «Сопоставлениями» ознаменовался тем, что вместо Козлова 22 ноября 1973 года к ней подключилась юная Ольга Суркова. По её воспоминаниям[450], от многолетнего сотрудничества с Леонидом ей достались лишь разрозненные трудносистематизируемые материалы. Определённо, «вины» кинокритика в этом не было. Новое содержание книги, излагаемое Андреем, казалось ничуть не более последовательным. Кроме того, режиссёр теперь отвергал саму идею диалога, поскольку полемические суждения были в этом издании не нужны, а собеседник-соглашатель не представлял интереса для читателя. Видимо, именно потому Козлов и оказался неподходящим визави. Хотя во вводной части Тарковский оставит такие слова: «Честно говоря, я отношу себя к тому разряду людей, которые способны формировать свои мысли в основном в полемике (совершенно соглашаясь с той точкой зрения, что истина достигается в споре). Во всех остальных случаях сольного размышления я склонен впадать в состояние созерцательности, которая скорее благоприятствует этакой метафизической склонности моего характера и противодействует энергическому, творческому мыслительному процессу, давая лишь эмоциональный материал для более или менее стройных конструкций идей и концепций».

Очередное удивительное сближение Тарковского с Бергманом состоит в том, что известная биографическая книга последнего «Laterna magica»[451] тоже выросла из замысла сборника интервью с Лассе Бергстрёмом. Было записано более шестидесяти часов бесед, но, в конечном итоге, текст принял форму монолога. Впрочем, об этом Андрей точно не знал, поскольку «Волшебный фонарь» увидел свет на языке оригинала только в 1987-м.

Работа Сурковой имела совсем иной характер по сравнению с тем, что делал Козлов. Её труд был скорее редакторским или составительским. Она записывала слова Тарковского, систематизировала и «причёсывала» его мысли. Пусть ни одна идея в тексте не принадлежала ей, но благодаря усилиям Ольги поток сознания режиссёра становился похожим на «школу», на учение. Именно на этом этапе Андрей задумался о смене названия, ведь «Книга сопоставлений» предполагала диалог. Вероятно, тогда он вспомнил о статье 1967 года.

В своём методе именно темпоральность Тарковский ставит во главу угла. «Я убежден, что „время“ само по себе не является объективной категорией, так как оно не может существовать без восприятия его человеком», — скажет он в интервью[452]. Кино и становится опытом восприятия.

Со временем Суркова превратилась чуть ли не в секретаря-переводчика. Вероятно, Лариса Тарковская, а быть может, и сам Андрей видели в ней будущего биографа режиссёра. Никто тогда не мог предположить, какую тональность, какие полные обиды книги[453] и статьи выйдут из-под её пера. Также вряд ли Лариса и Ольга могли ожидать, что по прошествии лет они встретятся в зале суда в качестве оппонентов, причём Суркова выиграет процесс, поскольку её имя не будет фигурировать в многочисленных изданиях «Запечатлённого времени». Однако всё это случится потом.

Склонный к преподаванию режиссёр хотел, чтобы труд увидел свет как можно скорее. При этом его интерес к подобной деятельности лишь прирастал. Будучи в Москве он то ли сгоряча, то ли от огорчения после разговора в Госкино заявил, что перестанет снимать, поедет в деревню и примется писать книги — именно во множественном числе.

Так или иначе, но сама Суркова признаётся в воспоминаниях, что не надеялась на возможность публикации книги такого гуманитарного содержания в период застоя: «Наверное, в силу всё той же своей неизжитой детскости он [Тарковский] сам, похоже, верил порой всерьёз, что издательство „Искусство“ собирается издать нашу рукопись. Помню, как, поторапливая меня с завершением работы, он вдруг сердился: „Ну, что? Тянем? А мне сказали в издательстве, что сейчас откроют книге `зелёную улицу`“… Я, конечно, не разубеждала его, полагая, что „блажен, кто верует“». Не помогали даже обширные связи отца Ольги.

На раннем этапе этот труд был больше похож на «Уроки режиссуры». Кроме того, внимательный читатель обязательно заметит[454], что первые главы имеют черты устной речи, которые начисто исчезают в более поздних. Но главное, основная часть этого сочинения отражает видение и методологию Тарковского вплоть до «Зеркала» включительно, и это ещё один признак того, что «Сталкером» открывается новый творческий период. Несмотря на то, что впоследствии Андрей добавит множественные комментарии по поводу упомянутого фильма и «Ностальгии», а ещё позже допишет и восьмую главу под названием «После „Ностальгии“», книга всё равно фокусируется на его раннем и зрелом, но не позднем творчестве. «Я ещё сам многого не знаю: будет ли моя работа, например, так уж точно соответствовать той концепции, которой я придерживаюсь, той системе рабочих гипотез, что я сейчас выдвигаю. Кругом слишком много соблазнов: соблазн штампов, соблазн предрассудков, соблазн общих мест, чужих художественных идей. Ведь, в общем, так просто снять сцену красиво, эффектно, на аплодисменты… Но стоит лишь свернуть на этот путь — и ты погиб». Это суждение художника задолго до «Сталкера».

В декабре 1977 года рукопись, наконец, была отправлена в издательство, а далее Тарковскому опять не повезло. На этот раз — с рецензентами. Первым оказался писатель и кинокритик Даль Орлов, главный редактор сценарно-редакционной коллегии Госкино, который вместе с Эльдаром Рязановым вёл телепередачу «Кинопанорама». Одно время Орлов был заместителем главного редактора «Искусства кино», а впоследствии и «Советского экрана». Вторым рецензентом стал критик, искусствовед, преподаватель ВГИКа, автор монографии «Эстетический идеал» Вадим Муриан, чья диссертация, защищённая в 1984 году, будет называться «Природа кинематографической образности в свете ленинской теории отражения»[455]. Оба относились к работам Тарковского достаточно холодно и выкатили книге огромный список замечаний, не меньший, чем к его фильмам. Для печати в «Искусстве» текст теперь нужно было обязательно переписывать…

Андрей тогда даже не вступил в дискуссию с издательством, написав гневное письмо главному редактору лишь по прошествии двух лет. Режиссёр начал его с претензии, что никто даже не удосужился узнать, как соавторы отнеслись к замечаниям. То, что в СССР «Запечатлённое время», очевидно, издано уже не будет, стало ещё одним аргументом в пользу того, чтобы не оставаться в Москве. Вскоре Тарковский попросил Суркову расторгнуть договор с «Искусством», и примерно после этого Ольга становится полноправным персонажем «Мартиролога», прежде она упоминалась лишь несколько раз.

Как ни смешно, при расторжении у неё вновь потребовали вернуть аванс, но удалось выкрутиться, поскольку издательство и так должно было ей деньги за книгу о шведском кинематографе. «Искусство» собиралось выпустить монографию «Бергман, Видерберг и другие» на основе диссертации Сурковой. Она тоже так и не увидела свет, печать свернули, как только Ольга эмигрировала.

Думал ли в тот момент режиссёр о том, чтобы издать «Запечатлённое время» за рубежом? Подобная мысль оставалась бы единственной причиной для того, чтобы не прекращать работу над книгой. Она, действительно, продолжалась, хоть и шла крайне вяло, в основном усилиями Сурковой, оттачивавшей и шлифовавшей имевшийся текст. Важная деталь состоит в том, что, уезжая в Италию в последний раз, Тарковский даже не возьмёт с собой рукопись, хотя ему (в отличие от Ольги, но об этом позже) прихватить папку не составило бы большого труда. Трактовать подобное решение можно по-разному. С одной стороны, не мудрено увидеть здесь очередное подтверждение того, что он не собирался надолго задерживаться в Риме. С другой, как обычно, панически боялся рисковать на таможне. Однако напрашивается и третье предположение: режиссёр не исключал, что рукопись попросту не пригодится.

Вопрос о том, как можно учить ремеслу художника, весьма дискуссионный. В описании своей методологии Тарковский идёт самым проверенным и, вероятно, лучшим путём, он предлагает множество примеров из собственного творчества, зачастую даже пренебрегая их анализом, в отличие, скажем, от Эйзенштейна, разбиравшего всё до мельчайших подробностей.

При всей сложности своего отношения к Сергею, Андрей признавал авторитет последнего, а главное, отдавал должное его «мученичеству», имевшему существенное значение в профессиональной этике Тарковского. Вообще «мартиролог» поколения Эйзенштейна, Довженко, Пудовкина до поры он считал даже более жестоким, чем собственного. Это позволяло ему «оправдать» для себя одиозное письмо 1928 года, в котором ведущие режиссёры страны просили создать орган идеологического контроля кино. Депешу подписали Эйзенштейн, Александров, Юткевич, Пудовкин и другие. По сути, это мало что меняло, ведь централизованное управление индустрией началось с 1919 года, когда было национализировано кинопроизводство. Но саму внутреннюю интенцию, возникшую в «кузнице» искусства, Андрей впоследствии будет жестоко критиковать.

Апогеем «мартиролога» Эйзенштейна стал фильм 1935 года «Бежин луг». Картины Тарковского всё-таки «выживали» и даже худо-бедно выходили на экраны, а эта работа сгинула после не понаслышке знакомых Андрею упрёков в «формализме» и «сложности языка». Примечательно, что Кончаловский в своей книге именно на примере упомянутой ленты подчёркивает, что запрет фильма в шестидесятые делал из режиссёра уважаемого коллегами героя и не был сопоставим с запретом в тридцатые. Склонный же опасаться всего Тарковский очень боялся возвращения практики сталинских времён. Боялся, что нечто подобное может произойти и с его картинами. Полную казённых покаяний статью Эйзенштейна «Ошибки „Бежина луга“»[456], написанную в 1937-м, он называл «самым страшным и нелепым» документом эпохи. Вдобавок, в позднем интервью[457], рассуждая об этом утраченном фильме, Андрей заявил, что режиссёр изображает в нём Павлика Морозова — исторического прототипа главного героя Стёпки Самохина — «как святого». Это чрезвычайно далеко от истины, в чём нетрудно убедиться по публикациям. А уж после того, как Сергей Юткевич и Наум Клейман осуществили беспрецедентное восстановление «Бежина луга» в виде фотофильма, характер Самохина стал совершенно наглядным.

На самом деле, как уже отмечалось, расхождения двух мастеров носили методологический характер, что в случае Тарковского усиливало эмоциональный антагонизм. Эйзенштейновский монтаж был для Андрея неприемлем. Это опять-таки упирается в его точку зрения, что кино — не синтетическое, а, если угодно, атомарное искусство. Значит, все рассуждения о том, что два склеенных подряд кадра должны порождать «третий» смысл, были ему чужды. Семантика — атрибут не столько кадра, сколько эпизода. Монтаж для Тарковского — средство упорядочивания смыслов, которому режиссёр порой даже отказывал в возможности задавать ритм картины. Более того, весь фильм по Эйзенштейну несёт некие рационально зашифрованные мысли, тогда как по Тарковскому картина представляет собой непосредственный опыт, пережитое автором, героями и зрителями время.

Андрей неоднократно повторял, что обучить этой профессии в рамках системы высшего образования, в сущности, невозможно. Потому он и избрал такой подход: помещал студентов в насыщенную среду, где каждый мог впитать что-то самостоятельно. Имеющий способности научится. Тем не менее когда Тарковскому предложили с сентября 1981 года набрать сразу две мастерские — режиссёров и сценаристов — он был склонен согласиться, слишком уж остро стоял денежный вопрос. В то же время Андрей не решался взять на себя обязательства, поскольку рассчитывал на скорый отъезд. В результате от сценаристов он всё-таки отказался, а группу режиссёров набрал. К мастеру мечтал попасть и Евгений Цымбал, но при самом добром отношении и прекрасной работе на «Сталкере» — а нужно сказать, что Цымбал быстро снискал репутацию лучшего ассистента «Мосфильма» — Тарковский отказал, сославшись на то, что доучиться всё равно не получится. Заметим, что тут он был прав, и когда Андрей уедет, его мастерская перейдёт к Сергею Соловьёву.

Есть основания полагать, что, невзирая на обстоятельства, режиссёр согласился набрать группу постановщиков, главным образом, потому что чувствовал долг перед одним человеком — Александром Кайдановским. Роль в «Сталкере» и сама встреча с маэстро сделали дальнейшую работу Кайдановского в качестве артиста практически невозможной. Заметим, он вовсе не единственный, кто испытал на себе подобный эффект. Другой пример — Гудрун Гисладоттир, дебютировавшая в «Жертвоприношении», но после этого так и не сыгравшая ни одной заметной роли, поскольку она оставалась в тени собственного образа ведьмы Марии. Впоследствии актриса начала заниматься организацией ретроспектив Тарковского у себя на родине, в Исландии.

Раньше Кайдановского донимали предложениями ролей белых офицеров, обаятельных мерзавцев и рыцарей, но после упомянутой работы его приглашали лишь на сталкероподобных (или христоподобных) персонажей. При этом сценариев такого высокого уровня, который задали Стругацкие и Тарковский не было[458]. По воспоминаниям друзей, Александр неоднократно повторял, что не может сниматься у режиссёров, которые глупее него самого, потому он сам решил уйти в режиссуру[459]. Впоследствии Кайдановский будет иногда соглашаться работать в качестве артиста, отдавая предпочтение зарубежным проектам, но исключительно ради заработка, который был необходим для постановки его собственных фильмов.

Как таковой, педагог вряд ли был ему нужен. Художник и сценарист Александр Адабашьян вообще склонен видеть в этой затее с мастерской пустую формальность: дескать, студии позволяли работать только режиссёрам с профильным образованием, а потому Тарковский решил помочь «своему артисту» получить «корочки». Так или иначе, Кайдановский уже вполне сформировался как автор, поразительно начитанный и способный завораживающе жонглировать культурными кодами. Знаток восточной философии, он вдобавок переводил стихи персидских и индийских[460] поэтов (вновь «восточные переводы»). Потому они и сблизились с режиссёром: Александр был интересен Андрею не только как артист, но и как человек, а также как собеседник. Заметим, став постановщиком, Кайдановский вовсе не впал в столь соблазнительное подражание Тарковскому, которого не удаётся избежать тысячам кинематографистов по всему миру, хотя они, в отличие от артиста, никогда не видели и не слушали мастера живьём. Однако влияние Андрея на всех, кто с ним сталкивался, носило тотальный характер. Пообщавшиеся с режиссёром люди порой десятилетиями подводили итоги и пожинали плоды даже единственной встречи. А Лопушанский, например, только в 2013-м снял фильм «Роль», сценарий которого они обсуждали с мастером. Тарковскому, кстати, это произведение не нравилось, и 14 июня 1981 года он в дневнике назвал его «слабым».

С Кайдановским же история вышла иная. Да, он следовал собственной эстетике и методике режиссуры, но в то же время придерживался и траектории учителя. Первой же картиной «Иона, или художник за работой» (1983) Александр будто бы воплощает план Андрея экранизировать Камю.

С 1974 года Тарковский собирался поставить повесть Толстого «Смерть Ивана Ильича», много рассуждал о ней на страницах «Мартиролога», нередко используя в качестве учебного примера. Вероятно, разговоры об этом сюжете слышал от него и Кайдановский, который снял по этому произведению фильм «Простая смерть» (1985).

Андрей обратил внимание на рассказ Борхеса «Три версии предательства Иуды» и отметил это в дневнике 28 октября 1981 года. В картине Александра «Гость» (1987) эта новелла занимает первые десять минут. Да и вообще, Кайдановский экранизировал больше рассказов латиноамериканского писателя, чем какой бы то ни было другой режиссёр. В его работах нашли отражение три произведения: два легли в основу «Гостя», а одно превратилось в ленту «Сад» (1983).

Кинематограф и сценарии Александра заслуживают отдельной книги. «Прозёванный гений» — так Георгий Шенгели называл писателя Сигизмунда Кржижановского. То же самое можно сказать и о Кайдановском в его режиссёрской ипостаси. Творческая судьба этого человека обнаруживает неожиданно много параллелей с путём Орсона Уэллса, и речь вовсе не только о том, что оба в какой-то момент работали в качестве актёров во имя финансирования собственных фильмов. Впрочем, поиски уэллсовского «следа» в биографии Александра — тоже тема для отдельного исследования.

Своей пятой картиной «Жена керосинщика» (1988) Кайдановский фактически наметил новую самобытную траекторию развития отечественного кино, оригинальную не только в национальном, но едва ли не в мировом масштабе. Сам режиссёр называл избранный им жанр «мистическим реализмом». В числе родственных ему кинохудожников важно назвать Алехандро Ходоровски с одной стороны, или Белу Тарра, с другой. Однако продолжить почин Кайдановского в России никто из соотечественников не смог. Сам он тоже больше ничего не снял: вскоре начались «лихие девяностые», и бюджет его следующего фильма разворовали трижды. Третий же инфаркт прервал и жизнь Александра в 1995 году. Совсем уж мистическая, но в то же время совершенно реальная история связана с четвёртым источником финансирования. Во Франции был учреждён конкурс в поддержку нового советского кино. Кайдановский отправил туда свой сценарий «Восхождение к Экхарту» ещё в 1993-м и, конечно, сразу об этом забыл. Телеграмма о том, что художественный фонд при участии Министерства культуры Франции готов финансировать создание картины, пришла 4 декабря 1995 года — на следующий день после смерти режиссёра.

Но вернёмся в Москву 1981-го. Сейчас в это трудно поверить, но аудитории на занятиях Тарковского вовсе не ломились от слушателей. К нему в мастерскую было зачислено всего двенадцать человек, и случалось, что приходило трое. Оскорблённый этим Андрей даже думал[461] прекратить преподавание на Высших курсах сценаристов и режиссёров. 27 марта он записал, что группа ему совсем не нравится — «тупенькие» — но это была уже предпоследняя лекция. Разумеется, нелицеприятный эпитет относился не к Кайдановскому, а к другим студентам, которых ему, видимо, навязали.

Гуэрра звонил и сообщал[462], что итальянцы не могут понять, почему советская сторона ничего не делает, чтобы начать съёмки. Многочисленные телексы и письма в Москву оставались без ответа, Тарковскому о них даже не сообщали. Тонино говорил, что все очень устали, а сейчас — решающий момент, но отчаиваться не стоит, он заручился поддержкой Копполы и других американцев. Фильм будет! Он пытался заразить друга своим оптимизмом.

1 февраля в столицу СССР приехала Сёдерхольм, и планы по поводу командировки режиссёра в Стокгольм приняли совершенно конкретные очертания. Во время встречи с Софией Тарковский наверняка объяснял, как важно, чтобы его выпустили с семьёй, но от неё это точно не зависело.

2 февраля Андрей всё-таки отбыл в Лондон вместе с Татьяной Сторчак, сотрудницей отдела международных отношений Госкино. Собираясь в путь, он составил список дел, представлявший собой, главным образом, перечень достопримечательностей и, как всегда, художественных музеев: Трафальгарская площадь, Национальная галерея, галерея Тейт, киностудия, Кембридж, Оксфорд… Надо полагать, что Тарковский побывал в этих местах, хотя ни о чём, кроме Оксфорда, в дневнике не упомянул. В то же время он отметил несколько других городов Великобритании: его возили в Глазго и Эдинбург, где он посетил Национальную галерею Шотландии и пришёл в восторг от полотен Эль Греко.

Что же до Лондона, то по прибытии Тарковский разболелся гриппом: «Пока никаких впечатлений — только левостороннее уличное движение и первые ощущения от города как от бабушкиной гостиной. Чувство стиля у англичан, видимо, на первом месте, а может быть, и, бессознательно, на нулевом», — писал он 3 февраля. На следующий день — визит в посольство, пресс-конференция… С температурой всё это давалось нелегко. Вечером директор общества дружбы Великобритании и СССР Джон Робертс сводил режиссёра в легендарный шекспировский театр «Глобус» (New Globe Walk, 21) на постановку «Самоубийцы» Николая Эрдмана. Одна из важнейших пьес советской драматургии в России пока даже не была опубликована, она выйдет только в 1987-м. Запретил же её ещё Сталин, в 1931-м написавший репетировавшему спектакль Станиславскому: «Я не очень высокого мнения о пьесе „Самоубийца“…»

В ходе этого визита в Великобританию состоялось выступление Тарковского в Национальном кинотеатре (ныне — British Film Institute Southbank, Belvedere Road). Оно заслуживает отдельного упоминания, в том числе и потому что именно здесь к режиссёру подошла познакомиться эмигрировавшая из Ленинграда в 1978 году девушка по имени Ирина Браун, которая в будущем станет близким другом Андрея. Такое впечатление, что их встреча была предопределена. Ирина являлась страстной поклонницей кинематографа Тарковского, обожала его фильмы и, только узнав, что режиссёр выступает в Лондоне, побежала на мероприятие, чтобы впервые увидеть его своими глазами. Тогда она лишь взяла его автограф, не сказав ни слова.

В завершение описания британского маршрута, отметим, что проживал Андрей в столичной гостинице «Basil Street Hotel»[463] (Basil Street, 8). Важнейшими итогами поездки стали многочисленные приглашения. Тарковского звали ставить «Гамлета»[464] на сцене «Глобуса», читать лекции в лондонской киношколе, преподавать в Оксфорде, снимать на деньги Шведского киноинститута… Встретился Андрею и немецкий продюсер Эндрю Энгель, готовый финансировать любой его новый проект. Выслушав всё это, режиссёр вернулся в Москву. Предложений и без того было достаточно, а чем больше их становилось, тем сложнее казался вопрос: что же делать дальше? Многообразие вариантов вызывало смятение и затрудняло выбор. Одно можно сказать твёрдо: присутствие Сторчак позволяло не думать о том, чтобы уже сейчас не возвращаться в СССР.

По прибытии в Москву Тарковский узнал, что Де Берти ожидается не раньше апреля. Гуэрра убеждал друга идти на любые компромиссы: на сокращения сметы и съёмочных дней, на отказ от желанных артистов — лишь бы запуститься! Потом, когда производство начнётся, можно будет требовать этого обратно, но пока следует соглашаться на всё!

17 марта пришло страшное известие: у Солоницына рак лёгких. Принять это было немыслимо, Тарковский сразу начал хлопотать о том, чтобы артисту срочно дали квартиру, и, заметим, он добьётся своего. А ведь ещё 29 сентября 1970 года режиссёр писал Козинцеву с просьбой помочь Анатолию устроиться в ленинградский театр. Почему тогда он просил Григория, а не действовал сам? «Солоницын очень хороший актёр, и важно, чтобы он осел в хорошем театре. Я, к сожалению, настолько в опале, что никому и никак не могу быть полезным, скорее наоборот», — делился опасениями Андрей. А ведь в 1970 году, ещё не снят даже «Солярис». Теперь же, в любом случае, Анатолий был связан с Тарковским настолько крепко, что навредить режиссёр уже не мог.

В 1978-м именно ради квартиры Солоницын поступил на службу в Московский театр-студию киноактёра, несмотря на то что его крайне смущал репертуар. Сизов посоветовал Анатолию сделать так, поскольку «Мосфильм» строил новый кооперативный дом для своих сотрудников, к которым относились и артисты этого театра. Подчеркнём, именно кооперативный, а не государственный, потому небольшую часть стоимости жилья семье Солоницына всё же пришлось платить, а значит — одалживать. Так или иначе, если бы не усилия Тарковского, Анатолий бы трёхкомнатную квартиру в начале 1982 года не получил. Равно как ему бы не провели телефон, если бы об этом не похлопотали Ролан Быков и Владимир Басов.

Тем не менее о поиске другого артиста на роль Горчакова режиссёр пока не думал. По исконной русской традиции, как только стало известно о смертельной болезни, Солоницыну сразу было решено дать звание заслуженного артиста РСФСР.

В то же время Тарковский и Аркадий Стругацкий продолжали работать над сценарием «Ведьма». Обоим он нравился, дело шло. Но Андрею нужно было срочно заканчивать перевод «Ностальгии», что затруднялось по причине, которую нынче трудно представить в качестве существенной: режиссёр никак не мог достать печатную машинку.

Март 1981 — 6 марта 1982.

Швеция (Стокгольм, Мариэлунд).

Мистическое мировоззрение: истоки и следствия. «Борис Годунов» и «Гамлет».

Французский интерес и югославский вариант. Советские блокбастеры и откаты.

Тарковский и научная фантастика. Святой Антоний — искушение фильмом. Православие и агностицизм. Грузинский вояж к Параджанову. Горчаков: Солоницын, Кайдановский, Янковский и другие.

Незадолго до описываемых событий в очёнь похожей ситуации оказалась Ольга Суркова, которую впервые и довольно неожиданно отправили в командировку в Швецию. Ожидать этого заранее было невозможно, поскольку работа с Тарковским сделала её практически невыездной. Однако в декабре 1980 года Суркову выпустили в Стокгольм в свете того, что она писала диссертацию о шведском кино. Перед тем как Ольга отправилась в путь, они с мужем договорились, что возвращаться ей не стоит, нужно остаться в Швеции, а потом требовать воссоединения семьи. Впрочем, её знакомая, будущий продюсер «Жертвоприношения» Анна-Лена Вибум предупредила, что в самом лучшем случае это займёт два года, а скорее — гораздо больше. Суркова, её муж и дети не были готовы ждать так долго, потому она всё-таки вернулась и рассказала обо всём Тарковским.

10 марта 1981 года Андрею приснился Бергман, и это не выглядело случайностью. Тогда режиссёр много размышлял о Швеции, а главное о том, что делать, если его всё-таки выпустят на премьеру «Сталкера» в Стокгольм. В истории этой примечательной поездки нашли отражение многие события жизни Тарковского.

В первой половине марта шведская сторона направила изрядное количество приглашений для двух Андреев и Ларисы Тарковских в самые разные инстанции от посольства СССР в Стокгольме до Госкино и отдела культуры Центрального комитета партии в Москве. Сёдерхольм регулярно звонила, в частности, чтобы узнать, выпускают ли режиссёра, но о поступающих приглашениях ему, как и прежде, никто даже не сообщал, о чём он не менее регулярно докладывал Софии. Читателя такое положение дел уже вряд ли удивляет, а вот шведы были обескуражены. Когда Сёдерхольм решила осведомиться в советском посольстве о происходящем, ей ответили, что Тарковский находится в Италии и потому не отвечает. «Я посоветовал [Софии] дать телеграмму на имя Шауро и Ермаша. Вряд ли это поможет. Впрочем, я никогда не сомневался, что из этой поездки вряд ли что-нибудь получится», — записал он 17 марта.

По всей видимости, шведам удалось всерьёз растрясти отечественные инстанции, и уже 19 марта режиссёру позвонила Татьяна Сторчак — вероятно, после успешного совместного визита в Великобританию Андрей стал частью её работы. Сторчак сообщила, что премьера в Стокгольме готовится 13 апреля, но ни слова не сказала о том, что в приглашении указаны жена и сын. Из речи Татьяны подспудно вытекало, что всё происходящее — огромное достижение отдела международных отношений Госкино.

Вопрос о поездке с родными Тарковский поднял сам, причём на несколько более высоком уровне, обсудив его со Шкаликовым. Ответ получил уже знакомый: руководство боялось подобного прецедента. Стоит выпустить одного, и все захотят путешествовать с жёнами и детьми. Андрей пообещал, что они обязательно вернутся, но Шкаликов, очевидно, не поверил. «Доканают они меня, доездят», — резюмировал режиссёр впечатления от встречи 25 марта. Обращает на себя то, что в этой эмоциональной и отчаянной сентенции он использует форму глагола «ездить».

На этот раз Тарковский занял твёрдую позицию — он уже не тот, что в 1977-м или 1978 году — и намеревался действовать решительно. Шведам он сразу заявил: один никуда не полетит! Те, понимая, что по линии Госкино ничего добиться не удастся — а ведь билеты на премьеру в Стокгольме, которая состоится через две недели, уже были почти распроданы — попытались действовать через министерство иностранных дел. Начался привычный для Тарковского и шокирующий для западных людей организационный хаос. Режиссёру звонили из шведского посольства в Москве и спрашивали, не знает ли он, стоит ли его ждать в Стокгольме или нет? Андрей, безусловно, был последним человеком, кто мог бы ответить на этот вопрос. Атташе по культуре внезапно заявила, что их обещали поставить в известность, отпустят ли Тарковских 31 марта. Когда режиссёр услышал это, он был несколько обескуражен. После разговора со Шкаликовым прошло много времени, неужели «наверху» так и не приняли решение?! Впрочем, вердикт не был вынесен и позже названной даты.

В пятницу 3 апреля Сёдерхольм звонила уже в слезах, говорила, что все, причастные к премьере «Сталкера» и визиту Андрея, выйдут на работу в выходные, а для Швеции это событие — из ряда вон. София поделилась, что в посольстве через Госкино им говорят, будто Тарковский не едет, потому что не хочет. В дело вмешалась Лариса, немедленно позвонившая Сторчак. Та сказала, что они так говорят… от растерянности.

В этом порочном круге пугало то, что формулировку «не едет, потому что не хочет» ни одна советская инстанция не признала бы ложью. В момент особенной откровенности можно было бы в частном разговоре сойтись на том, что это полуправда. Режиссёр ведь, действительно, не хотел ехать… без семьи. Но последние два слова чиновники бы не произнесли ни при каких обстоятельствах.

Однако на самом деле к 3 апреля Тарковский сдался. Он уже был готов отправиться в Стокгольм в одиночку, советские реалии сломали его, вернули в то состояние, в каком он пребывал до прошлого визита в Италию. Было ясно, что существующий порядок вещей не изменить — либо он едет один, либо просто остаётся в Москве. Режиссёр позвонил в Госкино и сообщил, что если из-за жёсткости его позиции у кого-то из них могут быть проблемы, он готов поехать без семьи.

Как только Тарковский согласился лететь в одиночку, все проблемы исчезли будто по мановению волшебной палочки. В Стокгольм он отправился 11 апреля, хотя внутри бушевала буря. Он писал: «Сижу в самолете. Ещё не взлетели… Очень прыгает сердце и болит затылок. Не было бы приступа». И далее: «Лара всё сказала маме, Тосе[465] и всем родственникам. Может быть, это плохо». По воспоминаниям друзей и родных, в Москве семья решила действовать так, как недавно собирались поступить Суркова с мужем. Андрей не должен был возвращаться.

В столице Швеции сопровождающим и переводчиком режиссёра стал музыкант Борис Фогельман, который в дальнейшем будет принимать участие во многих шведских обстоятельствах жизни Тарковского.

Для того, чтобы сделать решительный шаг, Андрею, как всегда, нужно было высшее подспорье, какой-то знак, и он получил его: «Вдруг вспомнил, что моё число 13. И по привычке искал его на номерах автомобилей. Так и не нашёл. А я ждал 13–13. Мне почему-то казалось, что если я его увижу, то это будет доброе предзнаменование. В Шереметьеве, входя уже в аэродром, я обратил внимание на черную „Волгу“ рядом с дверью. И на ней номер — 13–13. До сих пор не могу прийти в себя».

В Стокгольме режиссёра разместили в прекрасном «Гранд-отеле», расположенном на набережной (Södra Blasieholmshamnen, 8). Несмотря на пять звёзд, статус и более чем вековую историю, он произвёл на Тарковского удручающее впечатление. Первым делом нужно было позвонить Тонино. Уж здесь, в Швеции, точно нет никакой прослушки и потому можно будет говорить прямо. 28 марта, ещё в Москве, Гуэрра радовался по телефону, что они наверняка скоро увидятся. Но сейчас, если Андрей решится на невозвращение… Как это скажется на «Ностальгии»? Нужно было обсудить. Впрочем, именно в смысле фильма станет скорее проще, проект лишь превратится в сугубо итальянский, или итало-французский, или итало-шведский, или итало-британский… А «русские сцены» вовсе не обязательно требуют съёмок на родине.

Визит Тарковского готовился тщательно, и ещё в Москве он дал интервью[466] финскому журналисту Вейкко Коркале, которое 10 апреля было опубликовано в шведской газете «Dagens Nyheter»[467]. Одно из старейших стокгольмских изданий прежде уже многократно печатало материалы об Андрее и его кинематографе. Важную роль в этом сыграл писатель и журналист Мауриц Эдстром[468]. Теперь же газета крайне подробно обозревала пребывание самого Тарковского в Швеции, сообщая новости о нём несколько раз в неделю, начиная с 4 апреля.

Поскольку беседа с Коркалой состоялась до отъезда, в ней совершенно не чувствуется то напряжение и те переживания, которые переполняли режиссёра. Напротив, он демонстрирует удивительную терпимость и смирение. Хотя заголовок «Решающие времена» кажется как нельзя более подходящим.

На вопрос журналиста о том, доволен ли Тарковский своими достижениями, он отвечает: «За двадцать лет я снял пять фильмов. Конечно, у меня были возможности быстрее реализовать мои замыслы, и, разумеется, я был бы рад сделать больше. Но, с другой стороны, я не хотел торопиться. Я сознательно выбирал метод „оставаться в себе“. Моя исходная позиция была твёрдой и простой: чтобы сохранить себя как личность и снимать картины, которые я хочу, мне необходимо терпение». Заметим, это противоречит почти всему тому, что Андрей писал в дневнике и повторял в более поздних интервью. Так что либо он надел маску для общения с прессой под присмотром, либо текст был существенно отредактирован.

В первый же вечер Тарковский отправился на ужин к Биби Андерссон, ставшей его провожатой и помощницей на время визита. Безусловно, он сразу посвятил Биби в свои намерения. По первоначальному плану пребывание Андрея в Швеции должно было продлиться до 16 апреля. В качестве первого шага решили попытаться через советское посольство добиться пролонгирования визита, мотивируя это лекциями, переговорами, интервью, чем угодно!

Именно у Андерссон двумя днями позже режиссёр познакомился со Свеном Нюквистом, едва ли не самым выдающимся оператором шведского кино, снявшим более двадцати фильмов Бергмана, четыре картины Вуди Аллена и «Жертвоприношение» Тарковского. Общее же количество его работ существенно превосходит сотню. Важно отметить, что творческое становление Свена происходило в Италии, а точнее — на легендарной студии «Cinecittà», где он работал в годы Второй мировой войны, с 1943-го по 1945-й. Кстати сказать, впоследствии это даст им с Андреем возможность общаться между собой на итальянском языке, который режиссёр выучил довольно быстро, тогда как шведский так и не освоил.

13 апреля прошла встреча Тарковского со студентами Стокгольмской академии киноискусства. На ней он предстал довольно отстранённым, поскольку мысли были заняты другим: как продлить визит? Интересно, что, в частности, Андрей советовался с Биби, стоит ли лоббировать незамедлительный запуск фильма «о мире и о русском режиссёре». Надо полагать, что, если бы дело дошло до срочного представления проекта, это была бы история, наскоро составленная из сценария «Ностальгии», но не про писателя, а про кинематографиста, оказавшегося не в Италии, а в Швеции. Действительно, Тарковский и его герой Горчаков находились на распутье.

Андерссон эту идею не поддержала, однако она тоже давно хотела поработать с русским мастером, потому предложила ему подумать о ленте по признанному бестселлеру — «Мирной книге»[469] Бернарда Бенсона. В том, что актриса могла устроить запуск этой картины в Швеции, сомневаться не приходилось. Впрочем, на тот момент содержание сочинения британского изобретателя и лётчика времён Второй мировой войны Тарковский себе ещё не представлял. Он ознакомится[470] с ним только в июне. Несмотря на то, что сочинение Бенсона пользовалось бешенной популярностью и было рекомендовано папой Иоанном Павлом II, режиссёра оно приведёт в недоумение[471]: «Бредовая и глупая книга. Совершенно непонятно, почему она популярна и почему её надо экранизировать». В пацифистской истории, описанной автором, была артикулирована вовсе не та грань веры, которая интересовала Андрея.

Тогда же, в Стокгольме, предлагая Биби сценарий, Тарковский думал не столько о фильме, сколько о сюжете своей жизни. Тут Андерссон тоже выдвинула ряд идей, задействовав свои обширные связи. Чего стоит один её муж Пер Альмарк! Уже 14 апреля он, бывший вице-премьер, попросил министра культуры Швеции способствовать продлению пребывания гостя. Но план режиссёра состоял не в том, чтобы провести в Стокгольме ещё недельку. Он поделился этим с Альмарком 15 апреля: «Рассказал всё Перу… Есть продюсер, есть где жить, остаются письма… Как мы решили с Ларой. А я боюсь». Потом 16 апреля: «Ох, как мучительно всё это! Разговаривал с Тяпусом и Ларой. Она дала мне понять, что настаивает. А я боюсь. А вдруг с ними что-то случится? Вот не думал, что смогу оказаться в таком положении! Боже, помоги!»

Тарковский много рассказывал о своём бедственном положении в Москве, потому шведские друзья сразу поставили во главу угла не лекции и кинопоказы, а «спасение режиссёра». Многие были готовы бороться за то, чтобы его жена и сын приехали в Стокгольм. Это стало особенно важным, поскольку надежды на то, что ребёнка выпустят потом в Италию, не было совсем.

Но вернёмся на несколько дней назад. 13 апреля к Андрею приехал уже упоминавшийся Юри Лина. В 1966 году Лина основал в Тарту киноклуб «Амфо», который быстро стал известным в среде интеллектуалов. В нём демонстрировались шедевры — Параджанов, Тарковский, Антониони, Куросава, Феллини. В шестидесятые годы подобные сеансы если и могли проходить где-то в Советском Союзе, то только в самой демократичной Эстонской ССР. В 1973-м Юри впервые написал режиссёру письмо о том, что он показывает его фильмы, а также о том, каким праздником становится для зрителей каждая встреча с кинематографом Андрея. Очно они познакомились, когда Лина приехал в Москву и решил разыскать Тарковского на «Мосфильме». Режиссёр как раз работал тогда в павильоне над «Зеркалом». После окончания смены он предложил подвезти Юри на машине[472] в центр, они разговорились. Их интересы пересекались во многих пунктах: от философии и метафизики до парапсихологии и знахарства. Перед тем, как выйти из автомобиля, Лина оставил Андрею свой адрес. Тарковский сразу узнал почерк: «Это вы писали мне из Эстонии?» Так начались их долгие взаимоотношения. В феврале 1975 года, режиссёр вместе с женой приезжал в клуб «Амфо» для показа «Зеркала» (см. фото 97, 98), а в 1977-м они с Линой виделись на съёмках «Сталкера» под Таллинном.

Из всех объединявших этих двоих интересов именно потусторонние загадочные явления играли ключевую роль. Юри много писал о пара-нормальных феноменах для эстонских газет, собирал сведения о них, пересылал и переводил свои материалы Андрею. Тарковский же, в свою очередь, отправлял ему разного рода публикации о кино.

Лина, в частности, познакомил режиссёра с известным рижским парапсихологом Варварой Ивановой-Киссин. Именно ей посвящена безличная запись в «Мартирологе» от 7 февраля 1976 года. По воспоминаниям Юри, интерес Андрея и его жены к сверхъестественному вовсе не был праздным, и, во многом, основывался на том, что они оба были свидетелями нескольких подобных явлений.

В 1981 году Лина — уже не начинающий, а сложившийся автор, журналист, писатель, режиссёр, но Тарковский обратился к нему за советом по другой причине. Юри давно жил в Швеции, ему удалось покинуть Советский Союз. Более того, всю историю его эмиграции Андрей наблюдал совсем близко. Когда они встретились на съёмках «Сталкера», Лина рассказал, что КГБ закрывает «Амфо», а также, по его словам, требует, чтобы тот покинул страну — в Эстонской ССР органам порой было проще решить «проблему» таким образом. Впрочем, и в Ленинграде с Бродским поступили аналогично. По воспоминаниям Юри, гэбисты даже сами подыскали ему невесту в Финляндии и сказали: либо женишься, либо отправляешься в сумасшедший дом. Лина выбрал первое, но в «Стране тысячи озёр» провёл лишь несколько месяцев: «Финляндия в моём представлении была в некотором роде пустыней — тоскливой провинцией, далёкой от большой культуры и духовности. Поэтому я там не задержался, а при первой возможности переехал в Швецию… „Поддерживать связь можно будет через моих надёжных друзей в Тарту, — сказал я Андрею. — Они будут тайно пересылать тебе мои письма. А ты сможешь писать мне вот по этому адресу в Хельсинки, но не указывай моё настоящие имя, пиши его финский перевод: `Yrjö Pellava` (по-русски это значит `Юрий Лён`). Письма дойдут всё равно“».

В стокгольмском отеле Тарковский в очередной раз рассказал ему о своих намерениях, чуть более конкретных, чем прежде. Судя по тому, столь часто режиссёр упоминал Лину в дневнике, его советы имели для Андрея значение. В частности, он писал, что Юри практически убедил его в необходимости осуществить задуманное.

Ещё одним аргументом, а может быть, и знаком — скорее Тарковский интерпретировал произошедшее именно так — стала новость о том, что дирижёр и пианист Максим Шостакович, сын композитора Дмитрия Шостаковича, не вернулся в СССР после гастролей в Западной Германии. Более того, в эту поездку его отпустили вместе с сыном Димой. В результате, именно Максим стал тем самым прецедентом, которого так боялись в Госкино. Впрочем, музыканты проходили по другому ведомству.

Эпизод с Шостаковичем, помимо всего прочего, усугублял ситуацию: теперь ещё долго с ребёнком из страны никого выпускать не будут. И вновь всё произошло очень близко: Тарковский был знаком с Максимом, у них имелся хороший общий друг — реставратор и искусствовед Савелий Ямщиков, работавший консультантом на «Андрее Рублёве».

17 апреля в дневнике появилась паническая запись, после которой режиссёр рассказал, как слушал в кафедральном соборе «Страсти по Матфею» Баха — одно из своих любимых музыкальных произведений, которое он использовал в фильмах трижды. Во-первых, «Солярис» открывается хоральной прелюдией. Во-вторых, на что не так часто обращают внимание, писатель из «Сталкера» непринуждённо насвистывает фрагмент арии альта в конце первой серии. В-третьих, тот же кусок, но в симфоническом исполнении будет подложен под титры «Жертвоприношения». Писатель насвистывает мелодию легкомысленно, тогда как в шведской картине она пробирает до мурашек. В каком-то смысле Бах становится маркером позднего творческого периода Тарковского.

Но что вызвало панику? По тем или иным причинам в этот день в посольстве начали подозревать, что режиссёр не собирается возвращаться. Он очень волновался, София и Юри успокаивали его долго. Собственно, идея сходить послушать музыку возникла именно для того, чтобы отвлечь Тарковского. Лина, сопровождавший его, повторял: всё это лишь слухи, у посольских не может быть доказательств. Режиссёр кивал, но также отдавал себе отчёт, что доказательства им, в сущности, и не нужны. Кроме того, это больше, чем слухи. Это была его мечта, его выбор, его план.

Самый же добрый знак ему принесла Сёдерхольм. Ещё 13 апреля в дневнике появилась запись, вызывавшая недоумение и беспомощные догадки многих русскоязычных читателей: «Рассказ Софии о четырёх планетах для Свена». Напомним, что именно в тот день Тарковский познакомился с Нюквистом, потому упоминание его имени, хоть и не прибавляет ясности, но выглядит уместным. На самом же деле режиссёр написал «для Овна» (или, ошибочно, «для Овена»), и в изданиях на других языках перевод загадочным образом корректен.

Овен — зодиакальный знак Андрея, а к астрологии он относился чрезвычайно внимательно. Значение этой фразы проясняет в своей книге[473] переводчица режиссёра на «Жертвоприношении» Лейла Александер-Гарретт. Дело в том, что София была спиритуалистом, специалистом по медитации и астрологом. Иными словами, она была мастером в том, что интересовало и манило Тарковского. Это также поспособствовало их сближению. Сёдерхольм и прочла в небесных картах, что четыре планеты — Солнце, Венера, Марс и Меркурий — выстроились в ряд в Овне, суля успех. Всё перечисленное: от «Волги» и планет, до Баха и Шостаковича — толкало Тарковского на решительный шаг.

Визу режиссёру не продлили, хотя сам визит немного пролонгировать всё-таки удалось. В добавленные дни, в частности, была запланирована туристическая поездка с человеком по имени Александр Титкин — чиновником из посольства, который, прямо скажем, оказался не очень расторопным. Потому, когда он, несколько опоздав, приехал за Андреем в гостиницу, в номере Тарковского уже не было. Вместо него лежала записка: «Дорогой Саша! Извините, что я Вас „подвёл“, но я так устал, что, когда вчера вечером мои шведские друзья пригласили меня на несколько дней за город, я не мог отказаться. Не беспокойтесь и не поднимайте лишнего шума, который может всем только повредить. Я жив и здоров. Кстати, Филипп Тимофеевич Ермаш в понедельник сможет ответить на все вопросы, которые у Вас и в посольстве могут возникнуть по этому поводу. Ещё раз извините, А. Тарковский»[474]. Разумеется, глава Госкино не был в курсе происходящего, и режиссёр мудро упомянул его по совету друзей с одной целью, чтобы выиграть время и отложить начало поисков до понедельника 20 апреля.

19-го он отметил в дневнике, что находится в Гётеборге. Этот город расположен в четырёхстах семидесяти километрах к юго-западу от Стокгольма, на противоположном берегу Скандинавского полуострова. Скорее всего Тарковский находился не совсем там, а запись сделана, чтобы впоследствии запутать следы и не подставить лишних людей. Пребывавший в эмоциональном состоянии, взволнованный и испуганный режиссёр вряд ли согласился бы уехать от столицы так далеко. Его «побег» организовывал Пер Альмарк, у которого имелась дача в провинции Сёдерманланд, совсем неподалёку от Стокгольма, менее ста километров всё в том же юго-западном направлении. Гораздо вероятнее, что они поехали туда. В упомянутой книге Лейлы Александер-Гарретт приводятся воспоминания Альмарка, в которых тот рассказывает, сколь сильным было желание Тарковского уже не возвращаться в СССР. В целях конспирации, он даже собирался сбрить свои усы, без которых его непросто представить.

Андрей также умолял Софию спрятать его настолько надёжно и хорошо, чтобы советские органы госбезопасности никогда не смогли бы его отыскать. В итоге она отвезла режиссёра в женский монастырь в Мариэлунде[475] (Stiftsgården Marielund, Stiftsgårdsvägen, 21, @ 59.278481, 17.718246) — порядка тридцати километров, на запад от Стокгольма, практически по дороге к даче Альмарка. Так что далеко от столицы он вряд ли уезжал. Тем не менее скрывать Тарковского долго было бы невозможно, потому друзья уже начали разрабатывать сценарий его переправки в США. Жена режиссёра потом будет рассказывать, как её мужа, с его собственных слов, в Стокгольме «обрабатывали» агенты ЦРУ, но он сразу отказался.

Позже в тот же день Андрей писал: «Теперь вся помощь на Бога! Лара, Тяпочка! Молитесь за меня! „Челл Греде“». Два последних слова взяты в кавычки по непонятным причинам. На самом деле, это имя (с точностью до небольшой ошибки) и фамилия. Челль Греде — шведский кинорежиссёр и бывший муж Биби Андерссон (с 1960-го по 1973 год), который тоже помогал Тарковскому и находился с ним в это время. Судя по всему, именно с Челлем Андрей, главным образом, и обсуждал своё трагическое безвыходное положение.

В дальнейшие события вмешался советский посол Михаил Яковлев, нашедший возможность передать режиссёру приглашение на обед для беседы. Тарковский и его советчики решили согласиться на эту встречу, поскольку даже, если он категорически откажется возвращаться, переговоры о том, чтобы в Стокгольм приехали Лариса с сыном, всё равно пришлось бы начинать именно с Яковлева. Дискуссия за трапезой вышла крайне напряжённой, и остаться у Андрея всё-таки не хватило решимости и сил. По всей видимости, ему дали понять, что даже не возвращаясь в СССР, он может дорого поплатиться за горячность. При этом, заметим, даже Альмарк не поддерживал режиссёра в его намерении отказаться лететь обратно, рекомендуя действовать более взвешено. Помимо преимуществ пребывания за рубежом, Пер настойчиво рассказывал о недостатках, о проблемах, которые могли стать для Тарковского полной неожиданностью. Иными словами, Альмарк предупреждал его о тех законах западного мира, о которых говорил и Тонино Гуэрра. Видимо, швед изложил всё более доходчиво, поскольку после упомянутой беседы режиссёр позвонил Лине и сказал: «Только не думай, что здесь всё возможно. Здесь не всё возможно. Именно поэтому надо… добиваться этого. Тебе только единственное что, тебе нужно немедленно искать какого-то дела серьёзного в духовном направлении, которое могло бы дать удовлетворение душевное. Ладно, Юри, я думаю, что мы ещё увидимся…»[476] Андрей говорил чрезвычайно спокойно, он уже принял решение. Следующие же слова режиссёр произнёс даже мечтательно: «Может быть, я сюда ещё приеду…»

Всё время в Швеции Тарковский был терзаем множественными страхами. Страхом поступить неверно, но в то же время и боязнью упустить редкий шанс. Страхом накликать беду и опасением, что в следующий раз, обивая пороги «Мосфильма», он горько пожалеет о своей нерешительности. Эти тревоги складывались в тотальный ужас, который владел режиссёром и до, и после поездки. Чтобы проиллюстрировать его запуганность, приведём один эпизод из воспоминаний[477] Ольги Сурковой. Как мы уже сказали, на тот момент не осталось сомнений, что их совместную книгу в СССР не издадут. Тогда Ольга договорилась о публикации фрагмента в Швеции. Её друг, профессор кафедры славянских языков Стокгольмского университета Пер-Арне Будин обещал этому поспособствовать. Незадолго до отъезда Тарковского Суркова подготовила текст и отдала режиссёру, чтобы тот передал его Будину. Но когда соавторы встретились уже в Москве, выяснилось, что он этого не сделал, поскольку… забыл рукопись.

Поверить в то, что Андрей, действительно, запамятовал, невозможно. Это был страх, боязнь разозлить органы, что подтверждается ещё и тем, сколь охотно Тарковский согласился потом на предложение опубликовать в Швеции этот материал в виде интервью с Сурковой. В таком случае вся гипотетическая ответственность падала бы на неё. В итоге беседа вышла в журнале шведской Королевской академии свободных искусств «Artes»[478]. Удивительно: Андрей боялся отправить в печать аполитичный текст о режиссуре, но при этом не исключал возможности невозвращения, словно не соизмеряя эти поступки.

Так или иначе, 21 апреля режиссёр уже в Москве. Всё произошедшее — преодолённый соблазн, сильнейшее искушение, с которым он столкнулся — вылилось всего в четыре слова в дневнике: «Я был в аду»[479], — да и то они взяты в кавычки, поскольку принадлежат будто бы не ему. Это цитата любого мученика, справившегося с подобным испытанием, а уж христианской литературой Тарковский был начитан изрядно.

По воспоминаниям Татьяны Найдёновой, от жены Андрей получил серьёзный нагоняй за то, что не остался в Швеции, как они договаривались. Более того, ища виноватых, Лариса принялась внушать ему, будто Биби Андерссон и София Сёдерхольм — советские агенты.

В Москве, конечно, все жутко перепугались. Сизов вообще, лежал в больнице, хотя попал туда по причинам, не связанным с этим инцидентом. Чиновники вздохнули с облегчением, когда из стокгольмского посольства сообщили, что Тарковский вернулся сам. Вопрос же теперь состоял в том, как дорого он заплатит за свой поступок.

Режиссёр выбрал наименее рискованную стратегию, решив наотрез отрицать намерение остаться, представляя произошедшее, как недоразумение. Примечательно, что он делал это не только в разговорах с чиновниками, но и в дневнике. Так 10 мая он писал[480]: «В Стокгольме прошёл слух, что я хотел остаться в Швеции, но она [София] помешала мне сделать это каким-то образом». Более того, в это время Сёдерхольм находилась в Москве, и, по словам Тарковского, они обсуждали новое приглашение для режиссёра с семьёй. Вряд ли эта запись отражала подлинное содержание их разговора, но прекрасно обрисовывала ситуацию, в которой идея побега казалась абсурдной.

Удивительно, но на этот раз посольство, МИД, Госкино, «Мосфильм» неожиданно приняли такую игру и вели себя, словно ничего не случилось. 23 мая: «Звонил Титкин из Стокгольма — вот наглец — [спрашивает,] не надо ли чего? Я рассказал ему, какие сплетни встретили меня в Москве. Он сказал, что понятия не имеет, кто их автор и вообще в чём тут дело». Все врали всем, и Тарковский в этом полноправно участвовал. А реверанс Титкина совершенно понятен, ведь страху он натерпелся больше других чиновников. В первую очередь полетела бы именно его голова.

В итоге никаких негативных последствий инцидент не имел, но приехав в прошлый раз из Италии сильным и полным энергии, теперь режиссёр вернулся напуганным и отчаявшимся. Нельзя отрицать, что, помимо прочего, он был разочарован и собой. Хотя дело, конечно, и в самих странах, их темпераменте. «И всё-таки я люблю Италию. Мне там бывает легко. В Англии же и Швеции я чувствовал себя хуже»[481].

Но вернёмся к «Ностальгии». 29 марта — ещё до Швеции — размышляя об организационных аспектах, Тарковский писал: «Как вести себя, если приедут итальянцы говорить о контракте? Видимо, сначала надо подписать контракт нам с Ларисой, а уж потом требовать с собой Тяпу. А если они из-за этого требования всё разрушат, всю поездку, весь проект? Не знаю, что и делать». Вопрос выбора между семьёй и работой вставал прямо, в незавуалированном виде. После возвращения из Стокгольма режиссёр несколько раз настойчиво повторил в дневнике, что сомневается в возможности запуска картины с «RAI». Он писал это практически одними и теми же словами, будто хотел, чтобы кто-то его разубедил. Но пока некому было это сделать.

В конце мая в Москву должны были приехать Норман Моццато, а также Франко Казати — новый директор картины, одобренный компанией «Gaumont». Через Гуэрру стало известно, что им обоим отказали в советских визах, объясняя это тем, что Тарковский в конце месяца будет за границей. Опять же, не столько злой умысел, сколько недоразумение. На этот раз его удалось разрешить.

8 мая Андрей внёс в дневник неприятную новость относительно «Ведьмы»: Аркадий Стругацкий, дескать, отказался от дальнейшей работы, поскольку вероломно ложится в больницу. «Четыре месяца мне голову морочит», — записал режиссёр. Чем дальше, тем больше его занимало будущее «Жертвоприношение», потому Тарковский был полон решимости доделывать сценарий в одиночку, что, мягко говоря, было несправедливо по отношению к соавтору. «Ведьма» очень интересовала и Стругацкого, он вовсе не намеревался отказываться, просто здоровье подвело. Но любые задержки Андрей воспринимал сейчас чрезвычайно болезненно. Несколько позже[482] он выскажет предположение, будто Аркадий испугался того, что совместная работа с ним может навредить писателю. Более разумно, но ничуть не менее безосновательно. На самом деле, если у Тарковского в то время и имелся преданный соавтор в Москве, то это именно Стругацкий-старший, что особенно дорого, ведь даже младший брат не разделял веры Аркадия в режиссёра.

Но основным направлением деятельности оставалась, разумеется, «Ностальгия». Андрей встретился с художником Николаем Двигубским, своим старым знакомым, с которым работал на «Зеркале». Впрочем, они знали друг друга ещё со студенческих времён, Николай учился во ВГИКе на курс младше. Он много сотрудничал с Кончаловским. В группе фильма «Дворянское гнездо», например, было три художника: Двигубский, а также Александр Бойм, работавший на «Сталкере» и Михаил Ромадин, трудившийся на «Солярисе»[483]. Иными словами, Двигубский входил «в ту же компанию», потому с ним, в отличие от Черняева, было легко договориться о постройке «русского дома» в сложной ситуации.

Помимо всего прочего у Николая имелось ещё одно преимущество: он был выездным. Более того, с 1980 года официально проживал в Париже. Его недаром называли «русский француз»: Двигубский родился во Франции и с детства дружил с Мариной Влади[484]. Таким образом, с ним можно было работать не только в СССР, но и в Италии, а для эстетической цельности картине требовался один художник в обеих странах.

22 мая к режиссёру заходил Солоницын. Тарковский отметил, что он выглядел неплохо, но самое пронзительное заключено в двух словах — «тонкие руки». Те самые руки, которые так нравились Андрею, истончились от неизлечимой болезни. Как же быть с Горчаковым?

Из Италии поступали не самые лучезарные известия. То, что «RAI» и «Gaumont» — важные силы двух конкурирующих кинодержав — согласились на сотрудничество, являлось редкой удачей, и этим следовало пользоваться незамедлительно. Категорически нельзя было терять время, но советская сторона не предпринимала ничего для запуска картины. Со сменой правления в итальянской телекомпании возник достаточно правомерный вопрос: а почему государственная организация, имея договорённости с французами, лоббирует постановку не отечественного режиссёра, а русского? Пока большинство руководителей всё ещё понимало значимость этой работы, но вновь пришедших требовалось активно убеждать. Такая задача легла на плечи Гуэрры. Тарковский же, находясь в Москве, был готов[485] к тому, чтобы, отсняв советскую часть, зарубежную снимать теперь в Швеции. Это лишний раз подтверждает, что 13 апреля в Стокгольме он обсуждал с Биби Андерссон, по сути, сценарий «Ностальгии», а главное, был согласен отказаться от участия Италии вообще.

Режиссёр уже активно начал сожалеть, что вернулся в СССР. Вектор жизни больше не указывал в будущее, но был направлен в прошлое, лишь иногда поворачиваясь в сторону фантазий. Здоровье ухудшалось на этом фоне. Такая тенденция подтверждается множеством дневниковых заметок. Например, 8 мая Тарковский писал: «Снова „струя“, словно смотрю на всё сквозь струю льющейся воды. И головная боль». Очень зримый образ, в духе его кино. Но совершенно точный диагноз себе и происходящему он ставит 4-го и 5 июня: «Сегодня было опять что-то вроде спазма в голове и опять в глазах что-то дрожало… Свобода. Свобода!.. Пожалуй, я маньяк от свободы. Я физически страдаю от отсутствия свободы. Свобода — это возможность уважать в себе и других чувство достоинства».

Вынесем «других» за скобки. Собственное же достоинство мешали чувствовать нищета, абсолютная невозможность управлять своей жизнью, ощущение себя игрушкой в руках не обстоятельств, не рока, а малоприятных, некомпетентных, движимых мелочными мотивами людей. И вот чиновники переносят визит Моццато и Казати на конец июня, ни слова не сказав режиссёру, постфактум недоумевая: «А для чего вас об этом предупреждать?!»

В то же время, всё ширился круг тех, кто хотел помочь Андрею, выступить на его стороне. Как правило это были иностранные журналисты и кинодеятели. Они поднимали «вопрос Тарковского» перед Ермашом и другими, но плодов это не давало. Режиссёр писал открытым текстом[486], что переживает тёмную полосу кризиса и депрессии. В его ситуации не опустить руки было почти невозможно. Казалось, почти всё на свете против него, а то, что «за», было патологически бессильным. Но здесь важно отметить, что мир Тарковского не ограничивался тесным универсумом материального. И вот на улице ему вновь встретилась машина с номером 13–13, и сразу возникло ощущение, будто происходящее вокруг — неспроста. Что кто-то с ним, кто-то за него, и речь вовсе не о людях… Режиссёр всё больше уделял внимание знакам, всё чаще апеллировал к нетрадиционной медицине, астрологам и экстрасенсам. В Москве он водил знакомство с Николаем Сафоновым, Сергеем Митрофановым, но первейшей из этих «специалистов» была Джуна[487].

С Джуной Тарковский общался особенно долго[488], причём не только как пациент. Можно сказать, что они дружили. Целительница была хорошо знакома и с его отцом. Более того, со временем она открыла режиссёру свои методы, которые Андрей сначала робко, а потом довольно уверенно стал применять на практике. Записи Тарковского по этому поводу исполнены восторга. Его пациентами становились, в первую очередь, домочадцы, позже некоторые коллеги, а несколько раз режиссёр лечил и саму Джуну. Впоследствии она называла его своим учеником.

Её посещали многие представители политической и творческой элиты. Из кинематографистов завсегдатаями были Лев Кулиджанов, Владимир Наумов, Али Хамраев и многие другие.

Мы уже несколько раз начинали разговор про тягу Тарковского к мистическому. Она, действительно, усиливалась с годами, но всё-таки была не столько приобретённой, сколько естественной чертой его характера. Ещё в школе Андрей с одноклассником Владимиром Куриленко организовал общество «Фиолетовые руки». Название ему дали слова из стихотворения Валерия Брюсова «Творчество»: «Фиолетовые руки / На эмалевой стене / Полусонно чертят звуки / В звонко-звучной тишине». Вместе ребята занимались тем, что собирали таинственные истории и классифицировали их по папкам: «странно», «интересно», «загадочно». Удивительно, но это были будто взаимоисключающие понятия. Владимир рассказывает[489]: «В наших с ним портфелях рядом с учебниками лежали то толстая и засаленная „Хиромантия“, то ветхая дореволюционная „Нива“ с описанием спиритических сеансов, то брошюра о гипнозе, то странного происхождения трактат „О чёрной и белой магии“. Мы проводили над собой серии кощунственных экспериментов: пытались впасть в гипнотическое состояние, как древние индейцы, глядя на белый шарик, сидели в полночь при двух свечах у зеркала и вычерчивали кабалистические знаки, чтобы вызывать духов. А однажды на спор побывали ночью на Даниловском кладбище. Нам ужасно хотелось стать свидетелями хотя бы маленького чуда».

Эта страсть оказалась не праздным детским увлечением, но проникла в работу режиссёра. Члены съёмочной группы «Сталкера» вспоминают[490], как он приводил на площадку спиритуалистов и экстрасенсов, как показывал всем фильмы о паранормальных явлениях. Например, об английском моряке, который «усилием воли, якобы, генерировал засветки и смутные образы на фотопленке». Это было нужно в качестве своеобразного камертона.

Жизнь Тарковского полна мистических ситуаций. Чего стоит одна только история с забытым в такси сценарием «Рублёва». Через несколько часов водитель, движимый неизвестно чем, привёз «потерянный» текст в то самое место, где режиссёр выходил из машины, а Андрей как раз, пошатываясь, шагал там же, будучи совершенно пьяным от расстройства. А уж сколько он видел вещих снов!.. При этом пророческий характер «Ностальгии» его изрядно напугает. Казалось бы, столько лет Тарковский интересовался подобными случаями, столько манил к себе чудо, и вот оно, наконец, произошло, такое неоспоримое и безусловное. Но режиссёра это даже станет отталкивать и огорчать, будто не материал зависел от него, а он оказался во власти материала: «Он же, как вырвался у меня из рук, как будто картина сама снималась. А я только при этом присутствовал, не понимая ничего… Для меня это было ново. У меня не было такой цели. Я хотел рассказать историю»[491]. Удивительно, Тарковский, всегда находивший благостные мистические подтексты даже в тех ситуациях, где их можно было только притянуть за уши, в данном случае упорно видел проблему. Самое лестное, что он будет говорить о предикторских свойствах фильма, это сравнение его с пророческим сном.

Мистическое мировоззрение имело одно неприятное следствие: как это ни парадоксально, непреклонный и бескомпромиссный в творческих вопросах, режиссёр очень легко поддавался чужому влиянию во всех прочих сферах жизни. Причина кроется в том, что авторитет для Андрея мог быть сугубо внешним. Потому друзьям легко удавалось отваживать его друг от друга. Потому Тарковский постоянно участвовал в авантюрах по рекомендациям знакомых и домочадцев. Потому он советовался по самым разным, в том числе и чрезвычайно значительным вопросам (как, например, эмиграция) с первыми встречными, если, конечно, был уверен, что они не имеют отношения к органам госбезопасности.

Своеобразным панданом к предыдущему высказыванию о свободе стала запись от 15 июня, в которой режиссёр, с одной стороны, называет попранное достоинство национальной русской бедой, а с другой, утверждает, что щедрые европейские похвалы, которые ему неловко повторять даже себе, раздражают ничуть не меньше, чем необоснованная критика. Вряд ли он тут полностью искренен, но, так или иначе, его видение двух альтернатив вновь складывается в ситуацию, где «обе хуже».

В то время Тарковский читал «Опыты» Монтеня. Дневник всегда полнился выписками из важных, впечатливших его книг. Режиссёрский список для чтения может и, рано или поздно, должен стать темой отдельного исследования. «Опыты» — важнейший труд французского писателя и философа, вскруживший голову, а также ставший житейским руководством для многих поколений. В нём Монтень, в частности, предвосхищает открытия Эйнштейна. Этот текст разрывает, а, быть может, напротив, воссоединяет реальность, поскольку его читали и Пушкин, и Евгений Онегин. «Опыты» — настольная книга большинства классиков русской литературы. Тарковский же штудировал её, как минимум, с 24 мая по 8 июля, хотя впервые обратился к ней ещё в январе. 15 июня он выписал две цитаты. Первая: «Жалок, по-моему, тот, кто не имеет у себя дома местечка, где бы он был и впрямь у себя, где мог бы отдаться личным заботам о себе или укрыться от чужих взглядов!» Вторая: «Иногда следует развлекать душу необычными для неё занятиями, волнениями, заботами, делами; наконец, нужно прибегать к перемене места, как поступают с больными, чей недуг не поддаётся исцелению».

Ключевая особенность текста и даже стиля Монтеня состоит в том, что он будто актуален для любого не только творческого, но попросту активного человека. С этим автором через века может беседовать каждый. В данном случае нетрудно заметить, как между двумя фразами из «Опытов» «помещается» вся текущая жизнь Тарковского.

Чуть позже, 8 июля, режиссёр выписал другую цитату, которая отражает его положение и мысли подобно старинному зеркалу: «Моя потребность в свободе так велика, что, если бы мне вдруг запретили доступ в какой-то уголок, находящийся где-нибудь в индийских землях, я почувствовал бы себя в некоторой степени ущемлённым. И я не стал бы прозябать там, где вынужден был бы скрываться, если бы где-то в другом месте можно было бы обрести свободную землю и вольный воздух. Боже мой, как трудно было бы мне переносить участь стольких людей, прикованных к какому-то определенному месту в нашем государстве, лишенных доступа в главные города и королевские замки и права путешествовать по большим дорогам за то, что они не желали повиноваться нашим законам! Если бы те законы, под властью которых я живу, угрожали мне хоть кончиком мизинца, я немедленно постарался бы укрыться под защиту других законов, куда угодно, в любое место. В наше время, когда кругом свирепствуют гражданские распри, всё моё малое разумение уходит на то, чтобы они не препятствовали мне ходить и возвращаться куда и когда мне заблагорассудится».

20 июня Моццато и Казати, наконец, приехали. Работа возобновилась. Основное её направление состояло в том, чтобы в очередной раз подстроить смету под новые обстоятельства. В этом нескончаемом процессе проходил весь подготовительный период, но руководство «RAI» всё время требовало уточнения расчётов. Итальянская компания заявила, что не будет финансировать ни одного кадра из той части «Ностальгии», которая должна сниматься в СССР. И именно после этого Тарковский впервые ставит перед коллегами, а главным образом перед собой вопрос: а что если весь фильм снимать в Апеннинском полуострове?

Пока это лишь дерзкая идея. Если посмотреть смету, обновлённую в конце июня, то в ней всё ещё много московских сцен. После сокращений осталось два месяца съёмок в Италии и полмесяца в СССР — соотношение один к четырём. При этом, что интересно, «русский дом» режиссёр уже решил снимать за пределами родины, тогда как эпизоды под условными названиями «сон» и «стихи» приходились на Подмосковье. Их можно было сделать вообще за считанные дни, чтобы вернуться в Рим поскорее.

Если проводить параллели между планами по состоянию на июнь 1981 года и тем, что вошло в итоговый фильм, то «сон» выльется в четыре эпизода[492], снятых в павильоне и не имеющих каких-либо национальных признаков. А сцена «стихи»[493] получится, напротив, нарочито итальянской. Она будет сниматься в церкви девы Марии возле Сан-Витторино. Иными словами, похоже, что для «Ностальгии» не требовалось никакого специфического пейзажа, который нельзя было бы найти в Италии.

24 июня Тарковский повёз Моццато и Казати в посёлок Десна, где, напомним, когда-то собирался снимать дом Горчакова. Оглядевшись, итальянцы подтвердили предыдущую мысль и даже подсказали, где конкретно именно на Апеннинском полуострове стоит искать нечто подобное: на севере, в долине реки По. Из этого, кстати, следует то, что не вполне очевидно из фильма: река в сценах с домом имела для режиссёра принципиальное значение.

По — одна из крупнейших водных артерий Италии. На ней располагаются такие города, как Пьяченца, Кремона, Турин, чуть поодаль — Феррара, в которой родился Антониони. Она течёт через Пьемонт и Ломбардию к Венеции, но Тарковский тут, похоже, так и не побывает. Он вообще редко появлялся на севере страны, разве что в Милане и, собственно, Венеции.

21 июня состоялась встреча с Тосканом дю Плантье, на которой француз предложил режиссёру поставить «Бориса Годунова». На тот момент «Gaumont» ещё не успел вкусить всей прелести сотрудничества с Андреем через советские инстанции, потому речь шла о совместной картине с «Мосфильмом». Ясно, что интерес студии вызвал не столько текст Пушкина, сколько чрезвычайно любимая на западе опера Мусоргского.

Тарковский был готов к этому предложению, поскольку о намерении дю Плантье его заранее предупредил по телефону Гуэрра. Андрей не отказался, но, забегая вперёд, скажем, что он не станет делать этот фильм с французами, хотя в 1983 году поставит оперу «Борис Годунов» в лондонском Королевском театре Ковент-Гарден. Предложение от англичан, которое поступит совсем скоро, 5 ноября, подтверждает огромный интерес Запада именно к такой работе режиссёра.

Для самого Тарковского, приверженца пребывания в зоне комфорта, которого постоянно испытывали и донимали внешние обстоятельства, опера стала манящим вызовом. Он «дебютировал» в этом виде постановочного искусства ещё в юности, когда зимой 1947 года угодил в туберкулёзную больницу. Там он сделал множество спектаклей для маленьких пациентов, включая сцены из оперы «Майская ночь» Римского-Корсакова по мотивам повести Гоголя. Режиссёр повторял: «Я не знаю более противоестественного жанра, чем опера. И именно из-за этого мне захотелось побывать в шкуре человека, который варится в таком котле, чтобы понять, что это такое. Чтобы попытаться всё-таки найти какую-то логику, естественность. Что может быть более странным — человек, изображая человеческие чувства, начинает петь, как птица?»[494]

Но вернёмся к работе с французами. Подобная оперная кинематография была недавно опробована ими. Фильм Джозефа Лоузи «Дон Жуан» (1979), снятый, кстати сказать, совместно с итальянцами, весьма понравился продюсерам, хотя его прокатный и фестивальный успех весьма сомнителен, о чём свидетельствует то, что картина удостоилась исключительно национальных премий Франции и Италии. Особый колорит этой постановке произведения Моцарта придаёт то, что кинофорумы отметили работу художника по костюмам, которого звали Франц Сальери.

Так или иначе, «Gaumont» решил запустить производство целой серии оперных лент, и работа Тарковского должна была стать подлинной жемчужиной. В качестве дирижера планировалось пригласить самого Герберта фон Караяна, пластинками которого Андрей заслушивался в пятидесятые, восхищаясь идеальной трактовкой Бетховена. Любопытное совпадение: Караян в то время сам мечтал о том, чтобы сделать фильм-оперу «Турандот», а в качестве режиссёра приглашал Ингмара Бергмана. Бергман даже согласился, хотя совершенно не хотел, но невозможно было отказать великому маэстро, чьими записями и он заслушивался всю жизнь.

Тарковский же отдавал себе отчёт, что Караяну уже семьдесят три года, потому сразу возникла кандидатура более молодого, но также крайне выдающегося дирижёра Клаудио Аббадо. Нужно сказать, что таким образом была предугадана реальная преемственность поколений в элите классической музыки, ведь в 1989 году, когда немецкого маэстро не станет, именно итальянец Аббадо возглавит Берлинский филармонический оркестр.

Дю Плантье предлагал на роль царя Бориса Руджеро Раймонди, который играл Дона Жуана у Лоузи. Раймонди, что встречается довольно редко, имел успех в обеих своих ипостасях, и как оперный бас-баритон, и как драматический артист. Со временем он стал ещё и режиссёром-постановщиком. Трудно сказать, был ли Тарковский доволен таким выбором продюсеров, но на Западе он усвоил правило: когда кого-то предлагают, нужно сразу соглашаться, а уж потом вносить коррективы в планы студии, если потребуется.

Ещё только обдумывая свой разговор с дю Плантье, Андрей не исключал[495], что, приняв предложение, он попытается снять вместо «Бориса Годунова» «апокалиптическую» — эпитет самого режиссёра — версию «Гамлета» с двумя финалами. Головокружительная идея состояла в том, чтобы один или другой конец истории зрители выбирали путём голосования в антракте.

Своё видение «Гамлета» Тарковский формулирует в книге «Запечатлённое время»: «В этой величайшей из пьес рассмотрена вечная проблема человека, стоящего на более высоком духовном уровне и вынужденного вступить во взаимодействие с низкой и грязной действительностью. Это как если бы человек будущего принуждался жить в своем прошлом. И трагедия Гамлета, какой она представляется мне, состоит не в том, что он гибнет, а в том, что перед смертью он вынуждается отказаться от собственных духовных притязаний и стать обыкновенным убийцей. После этого смерть для него благодатный исход — иначе он должен был бы покончить жизнь самоубийством…»

Биограф Владимира Высоцкого Николай Андреев приводит[496] историю о том, как Тарковский за глаза обвинл своего друга, что тот позаимствовал для легендарной постановки театра на Таганке несколько его идей: «А вы знаете, откуда у Володи такие хамские интонации в любимовском спектакле? Это неожиданный результат нашего разговора с ним, после того, как я ему рассказал свою точку зрения на „Гамлета“. Увы, но я знаю точно, откуда это, и это ещё одно подтверждение того, что ничего никому нельзя рассказывать. Я ему даже мизансцены рассказывал…»

Застольная беседа, на которой кто-то услышал жалобы Андрея, состоялась почти на десять лет раньше описываемых событий. Премьера «Гамлета» с Высоцким прошла 29 ноября 1971 года. Однако упомянутые слова приведены выше не для иллюстрации отношений режиссёра и артиста, но для того, чтобы, во-первых, отметить, как много лет Тарковским владела идея постановки Шекспира. А во-вторых, чтобы подчеркнуть, насколько она изменилась.

Из разговора с дю Плантье сразу стало ясно, что никакие уловки не понадобятся, поскольку «Gaumont» будет счастлив выпустить и «Годунова», и «Гамлета». Работа над оперой была предварительно запланирована на 1983 год, а значит, Шекспиром можно заняться до того, сразу после фильма о Горчакове. Не менее важным итогом встречи стало то, что Тоскан пообещал: если вдруг итальянская сторона всё-таки откажется от «Ностальгии», французы готовы сделают эту картину с Тарковским.

Здесь приоткрывается очередное важное различие в подходах к экономике и политике кинопроизводства на Западе и в СССР. Советские студии были сильно заинтересованы в международной копродукции. Во-первых, это разрушало миф об изоляции страны, несовместимости государственного строя с «прогрессивным миром» и становилось предметом престижа. Во-вторых, давало возможность множеству чиновников и номенклатуры отправляться в зарубежные командировки. В-третьих, сокращало производственные расходы и, более того, приносило неожиданные доходы, поскольку существенной статьёй трат иностранных партнёров становились таинственные поборы. Для Госкино и подчинённых организаций таков был, если не единственный, то наиболее эффективный способ получения валюты. Чтобы не быть голословными, приведём конкретные цифры. По состоянию на август 1980 года с итальянцами были оговорены следующие гонорары для русской части съёмочной группы: Андрею Тарковскому и Анатолию Солоницыну по сто миллионов лир[497], а Ларисе Тарковской — тридцать. Когда Казати и Моццато пришли в «Совинфильм», Александр Суриков озвучил уже другие суммы: восемьдесят[498], тридцать[499] и сорок миллионов, соответственно. С учётом стремительной итальянской инфляции, за год гонорар режиссёра уменьшился почти вдвое. При этом стоимость «услуг» Госкино выросла без малого втрое и достигла двухсот тридцати тысяч долларов[500], что, в свете радикального сокращения «московских» съёмочных дней, удивляет особенно. Тарковский записал: «Боже, как обидно, что единственный человек, которого я уважал и который, как мне казалось, уважал меня, при встрече с Казати старался внушить ему мысль, что я страшный человек с ужасным характером, который „попьёт из вас кровь“, как он выразился, делая вид, что шутит. Но не шутил. А выполнял приказ Ермаша. Низко. Никакая расправа с такими людьми не постыдна».

В то же время большинство западных студий предпочло бы снять картину Тарковского, не разделяя лавры ни с кем. Да, при этом и расходы пришлось бы нести в одиночку, но описанная копродукция с Москвой не давала экономических преимуществ. «RAI» и «Gaumont» наверняка предпочли бы работать сольно, но коль скоро дуэт с «Мосфильмом» казался неизбежным, французы исходили из того, что лучше поучаствовать в трио, чем просто сидеть в зрительном зале.

В последующие дни у дю Плантье состоялись встречи на «Мосфильме» и в Госкино, где он рассказывал о новых планах французской студии, а в ответ слышал вопросы в духе: «Почему именно Тарковский? Почему не Бондарчук?» С чужих слов Андрею стало известно, что Тоскан будто бы ответил: «Потому что для этой работы режиссёр должен быть поэтом и мистиком».

Именно о Бондарчуке речь зашла не случайно. Дело в том, что Сергей сам собирался ставить «Бориса Годунова». Правда не оперу Мусоргского, а трагедию Пушкина. Дю Плантье сразу объяснили, что две экранизации одного произведения подряд при участии «Мосфильма» сняты быть не могут. На это француз ответил, что готов работать не в копродукции. Дескать, он будет продюсировать фильм Тарковского сам, даже без «Gaumont». То, что в таком случае Госкино останется без валюты, говорить было излишне.

Заметим, что своего «Бориса Годунова» Бондарчук снимет в 1986 году. Производство будет совместным с Чехословакией, ФРГ и Польшей. Впрочем, участие иностранных партнёров окажется незначительным, кроме последних. Отдельные роли — преимущественно поляков — исполнят польские артисты. В основном — малоизвестные. Из крупных звёзд в фильме поучаствует разве что Мариан Дзендзель. Заметим, что над картиной Бондарчука будут работать мастера, сотрудничавшие когда-то с Тарковским: оператор Вадим Юсов, композитор Вячеслав Овчинников и другие.

Вскоре Андрея пригласили в Белград для чтения курса лекций — визит в Стокгольм проторил дорогу и для подобной деятельности — а также съёмок ленты решительно по любому сценарию. Тарковский предложил «Гофманиану» и «Сардор». Последний Андрей написал давно в соавторстве с Александром Мишариным, но готовил его не для себя, а для своего товарища[501], режиссёра Али Хамраева. Во многом, на такую историю сам Хамраев его и натолкнул, рассказав про лепрозорий на острове Барсакельмес в Аральском море, когда они вместе ездили в ГДР в 1973 году. С точки зрения сюжета, это истерн о человеке, который хотел купить остров, чтобы на нём спаслись его домочадцы. Идея абсолютно вписывается в общую канву творчества Тарковского. Попытки запуститься с этой картиной займут у Хамраева десятилетия. С «Узбекфильма», где он работал, текст попадёт на «Казахфильм», но и там ему не будет суждено воплотиться.

Белградская студия была готова на любые условия, включая копродукцию с «Gaumont». Андрей же решил «подстраховаться»[502], заручившись у них согласием в случае чего снимать в Югославии «Ностальгию». Трудно представить, чтобы хотя бы какая-нибудь европейская студия отказала… А значит, на тот момент было уже четыре западные страны, в которых мог оказаться Горчаков.

Слухи о положении Тарковского в СССР стремительно расползались по свету, и контролировать их становилось всё труднее. Например, продолжая тему Югославии, на Белградском кинофестивале 1981 года в составе советской делегации присутствовал Ермаш. В ходе пресс-конференции ему из зала задали вопрос: правда ли, что он лично не отпускает режиссёра с сыном и женой для работы в Италии? Ответ был готов заранее. Глава Госкино заявил, что, действительно, возражает против поездки Андрея, поскольку итальянцы предлагают ему совершенно смехотворный для мастера такого уровня гонорар. За это в дневнике[503] Тарковский назвал его «подонком».

Как и прежде, далеко не все поступавшие из-за рубежа предложения доводились до сведения адресата. О том, что их с Солоницыным и Кайдановским приглашали в ноябре в Париж, режиссёр узнал только за неделю до предполагаемого отбытия, причём вовсе не от своего начальства[504]. Особенно примечательно, что Госкино, ведя с французами переговоры по этому поводу, долгое время подтверждало готовность Тарковского и артистов приехать. А о скольких подобных случаях режиссёру вообще не довелось узнать? Более того, до него не доходили даже многие приглашения внутри страны. Так, например, организаторы хотели видеть режиссёра в числе докладчиков на Международном симпозиуме по проблемам киношкол. Участие Тарковского, принимая во внимание его ценнейшую педагогическую работу, стало бы крайне уместным.

8 июля он сделал запись о заседании художественного совета «Мосфильма», на котором первая категория присваивалась картине Самсона Самсонова «Восьмое чудо света» (1981), весьма вторичному идеологическому полотну о спортивной доблести и благородстве советских баскетболисток. На том же совете выдвигался на государственную премию фильм-катастрофа Александра Митты «Экипаж» (1979), который Тарковский тоже не считал большим художественным достижением. Но возмущался Андрей не столько самим фактом выдвижения, сколько выступлением Сизова по поводу того, что в наградной список забыли включить консультантов из министерства гражданской авиации. Директор «Мосфильма» говорил, что их непременно следует внести, дабы не портить отношения с министерством. Режиссёру, лишенному проката и возможности работать, слышать такое было мерзко.

Однако ключевая катастрофа, связанная с лентой Митты, состояла для Тарковского в другом. Он мог как угодно относиться к ней, но она стала культовой сразу после выхода. Государственную премию «Экипаж» так и не получил, хотя занял третью строчку в рейтинге самых популярных картин 1980 года и шестую в списке советских фильмов всех времён. Нужно сказать, что в этом отношении 1979-й был едва ли не самым плодовитым в истории отечественного кино, поскольку помимо ленты, занимающей шестое место, в том же году были сняты первая и вторая: «Пираты XX века» (1979) Бориса Дурова и «Москва слезам не верит» (1979) Владимира Меньшова. Мнения Тарковского об этих работах нетрудно себе представить, но их успех делал очевидным тот факт, что именно такое кино было нужно не только студиям, но и публике куда больше, чем его поэзия на экране.

Отчаяние режиссёра усиливалось. Он всё более убеждал себя, что действия Госкино — а понятно, что «Мосфильм», «Совинфильм» и иже с ними стратегических решений не принимали — направлены исключительно на то, чтобы не дать «Ностальгии» появиться на свет. Конкретно такое видение ситуации вряд ли справедливо. Движимое алчностью ведомство, безусловно, не имело ничего против того, чтобы картина была снята, но только полностью контролируемым образом. Кроме того, Госкино точно никуда не торопилось. Однако объяснение происходящего с позиций человеческих пороков Тарковского не устраивало.

5 июля в дневнике появилась довольно странная, немного злая запись в адрес Тонино и Лоры Гуэрра, приехавших в Москву. Дескать, совсем чужие. Но дело-то не в них. Просто сейчас режиссёру чужими казались все. Точнее, он ощущал отчуждение окружающего мира. В подтверждение приведём заметку от 10 июля, в которой Андрей описывает очередное спиритуальнае событие. Это одна из тех нередких записей, где он опосредованно рассуждает о самоубийстве: «Я был сегодня на кладбище, на могиле у мамы. Тесная ограда, маленькая скамеечка, простенькое надгробие, деревянный крест. Клубника пускает усы. Помолился Богу, поплакал, пожаловался маме, просил её попросить за меня, заступиться… Правда ведь, жизнь стала совершенно невыносима. И если бы не Андрюшка, мысль о смерти была бы как единственно возможная. На прощание с мамой сорвал лист земляники с её могилы. Правда, пока ехал домой, он завял. Поставил в горячую воду. Листик ожил. И стало на душе спокойнее и чище. И вдруг звонок из Рима. Норман. 20-го приезжают итальянцы. Конечно, это мама. Я и не сомневаюсь ни на секунду. Милая, добрая… Единственное существо, кроме Бога, которое меня любит». Уверенность Тарковского в непрерывности жизни следует уже из того, что последний глагол — в настоящем времени.

В данном случае речь шла о делегации начальников. Ожидались Де Берти и продюсер «RAI 2» Карло Канепари в сопровождении Казати. Впрочем, 20 июля они так и не прилетели, поскольку не получили никакой реакции на свои намерения от советской стороны. Далее всё происходило по привычному сценарию: через Гуэрру итальянцы спрашивали Тарковского, почему нет ответов на их телексы. Тот звонил с этим вопросом в Госкино, где ему говорили, что никаких телексов не поступало. Тогда тот же номер телефона набирал Тонино, и ему сообщали, что телексы получены.

Римские партнёры непрерывно названивали в Госкино практически каждый день. Из Москвы тем же самым, кроме режиссёра, занимались Лариса Тарковская и сотрудники советского бюро «RAI». Этот цирк мог продолжаться до бесконечности, если бы 23 июля латинская несгибаемость итальянцев не дала, наконец, плоды. Они проявили огромную волю и, убедив московских чиновников, что отступать не намерены, добились подтверждения: делегацию ждут. Впрочем, быть может, дело вовсе не в настойчивых телефонных звонках, а вот в чём: в тот же день, 23 июля, Тарковский встречался с заместителем председателя Госкино Петром Костиковым. Режиссёр, в очередной раз опустивший руки от бессилия, впервые заявил, что готов отправиться в Италию с женой, но без сына, если будет возможность регулярно его навещать в Москве. Примерно те же слова когда-то он сказал Костикову по поводу поездки в Швецию. Система не могла идти на компромиссы и то, что Андрей вновь уступил, почти наверняка сыграло роль.

Де Берти, Канепари и Казати прилетели 26 июля и сразу успокоили Тарковского, подтвердив свою решимость принять новые «тарифы» Госкино. Вероятно у этого были не только и не столько идеалистические причины, но затраты уже достигли такого уровня, что отказывать от фильма стало нерентабельно. Съёмки планировали начать уже в октябре. Правда, 28 июля режиссёр записал: «Встречают итальянцев чудовищно. Ни машины, ни суточных, ни переводчика, никакого приёма. Могу себе представить на моём месте Бондарчука! Все бы на брюхе ползали…» В качестве культурной программы гостям предложили разве что экскурсию в усадьбу Архангельское. Всё это было несерьёзно, Тарковский страшно стеснялся, а потому добился, чтобы их хотя бы кормили в легендарном ныне и элитарном тогда ресторане «Арагви», открывшемся ещё в 1938 году по адресу Тверская улица, 6.

Встреча с Суриковым в «Совинфильме» поубавила энтузиазма всем. Из его кабинета Де Берти вышел обескураженным, сказав, что даже он, директор «RAI 2», не может подписать такой договор без согласования в консультационном совете телеканала. Порочный круг: стоимость «услуг» всё росла, из-за этого режиссёр был вынужден сокращать съёмочные дни, после чего запросы советской стороны увеличивались вновь. Но Тарковский как никто понимал, что сейчас необходимо подписать любой контракт и, наконец, приступить к работе, а там уж итальянские продюсеры не дадут делу пропасть. Однако как донести это до привыкшего к иному ходу переговоров Де Берти? Чем интенсивнее режиссёр его уговаривал, тем убеждённее Пио отказывался действовать без согласования. Он мог предложить лишь, что напишет гарантийное письмо и оставит аванс в двадцать пять миллионов лир, который советская сторона не должна будет возвращать, если «RAI» откажется от фильма в будущем. И такой сценарий, в котором Госкино сразу получало реальную валюту, дал свои плоды.

Переговоры 29 июля прошли настолько хорошо, что Тарковский неожиданно решил, будто заблуждался насчёт «Совинфильма»: он не получал приказа развалить «Ностальгию». Советская сторона согласилась, пусть Де Берти подпишет договор после консультации в Италии. Более того, не вызвал возмущения даже отказ от московской натуры, а ведь эту идею режиссёр озвучил начальству впервые. Со своей стороны Суриков и компания потребовали лишь включить в контракт инспектора, который после окончания съёмочного периода приедет в Рим отсматривать материал, хотя полномочия этого человека не обсуждались. Тем не менее даже в описываемый замечательный день Тарковский нашёл поводы для тревоги и переживаний. Он узнал, что с целью получения рабочей визы ему, Ларисе и Солоницыну придётся проходить медицинское освидетельствование. Это было необходимо для оформления страховки. Учитывая болезни последних — о своих недомоганиях режиссёр, в данном случае, не думал — он боялся, что документы им не дадут. Эти опасения, конечно, были напрасны, но примечательно, что вплоть до описываемого момента Тарковский всё ещё рассчитывал снимать Анатолия. О том, что это практически невозможно, менее чем через месяц, 22 августа, его заставят задуматься слова лечащего врача артиста.

Итальянцы вернулись в Рим 30 июля. Рассчитав свою предполагаемую зарплату с учётом обновлённых условий и того, что половину зарубежного заработка придётся совершенно официально отдать в «Совинфильм», Андрей пришёл к выводу, что он заработает на «Ностальгии» ничуть не больше, чем на своих советских картинах. А может и меньше. Правда, была надежда на то, что в Италии удастся найти какие-то дополнительные источники дохода: подготовить версии старых фильмов для местного проката или снять что-то для телевидения. В любом случае, теперь оставалось лишь ждать.

Отчисления в пользу родины требуют отдельного комментария. Существовала общая практика: советские граждане, трудившиеся за рубежом, должны были отдавать львиную долю заработка государству. Заметим, в широком смысле это была вовсе не взятка, поскольку процедура оформлялась официально, и деньги шли не частному лицу, а организации. Если речь о кинематографистах, получателем могли выступать «Совинфильм», Госкино или посольство. С другой стороны, это был и не налог, так как законодательно ситуация не оговаривалась, а сумма не регламентировалась. Тем не менее под упомянутое «правило» попадали едва ли не все «счастливчики», работавшие за границей.

Масштаб поборов был фантастическим. Если говорить о деятелях искусств, то они отдавали в среднем порядка трёх четвертей гонорара. Вообще же, эта величина могла достигать девяноста процентов и редко опускалась ниже пятидесяти. Цель представляется очевидной: работать за рубежом не должно быть выгоднее, чем на родине. Естественно, такое положение возмущало подавляющее большинство «везунчиков», но им всё равно приходилось следовать «традиции»: роптать и платить.

Некоторые, впрочем, пытались бунтовать, и это вовсе не только «проблемные граждане» вроде Высоцкого, который отказывался «делиться» своими зарубежными заработками. Среди неплательщиков встречались и люди, от которых этого никак нельзя было ожидать. Например, Сергей Бондарчук, член КПСС, человек толерантный по отношению к режиму в существенно большей степени, чем Тарковский, но ведь и у него была семья… Известна история, как на гонорар за роль Валько в культовом фильме «Молодая гвардия» (1948) Бондарчук смог купить электрический утюг и две вилки. Не стоит думать, будто ситуация в корне изменилась со временем. По прошествии без малого двадцати лет ставший лауреатом «Оскара» режиссёр практически ничего не получил за международный прокат «Войны и мира»[505], статуэтку Американской киноакадемии даже не подержал в руках, не видел денежной части премии, вся сумма которой осела в дипломатических кругах. Потому так ли удивительно, что упоминавшийся выше баснословный гонорар за «Ватерлоо» Сергей в страну не ввозил, оставив в банке за рубежом? И лишь высокое партийное положение давало ему основания для аргументированного спора с теми, кто ему об этом напоминал.

Если говорить о том, когда появилась уже практически окончательная версия сценария «Ностальгии», то это произошло 4 августа. История Горчакова приняла тот вид, в каком она ляжет на стол Гуэрре, Де Берти и другим. Андрей подготовил текст именно на итальянском языке, причём самостоятельно. В том, что он до некоторой степени овладел им, можно убедиться по отдельным эпизодам фильма «Время путешествия». Подчеркнём, что называть написание сценария «переводом» было бы неверно, хотя сам Тарковский пару раз характеризует процесс именно так. Дело в том, что эквивалентной русскоязычной версии не существовало, режиссёр работал над будущим фильмом сразу по-итальянски. Результатом, как водится, он был доволен: «Очень хороший получился сценарий».

С этого момента оставаться в Москве стало решительно незачем, и 6 августа Андрей отправился в Мясное, взяв с собой несколько сделанных наскоро распечаток нового текста для корректуры. Конечно, изменения ещё вносились. Более того, вероятно, если бы запуск картины затянулся сильнее, то и сюжет стал бы немного другим. Это обычная ситуация в кино, когда сценарий, как в апории Зенона, бесконечно стремится к идеалу всё более мелкими шажками. Тарковский работал именно так. Однако всё же большинство моментов, которых в конце лета 1981 года ещё не было в тексте, возникнет уже на съёмочной площадке.

К вопросу о «шикарной жизни» режиссёра: он отправился в деревню на электричке, ехал, как уже отмечалось, до станции Шилово — это триста километров. По нынешним временам поезд с Казанского вокзала идёт туда без малого шесть часов. Там Андрея встречал знакомый на машине, и они ехали ещё двадцать километров. Но даже здесь все мысли были об Италии. Что делать, если всё-таки не отпустят снимать? Тарковский маялся, продумывал разные варианты. Стоит ли тогда написать Галине Брежневой? О её суровом нраве и эксцентричном характере ходило множество слухов, что, в отсутствие достаточного количества официальной информации, делало обращение к ней пугающим. С другой стороны, со слов Ары Агароняна, друга семьи, которого Тарковский обычно называл Араиком, Галина уже была в курсе ситуации и якобы обещала всё передать отцу.

Не вызывало сомнений, что без помощи сильных мира сего режиссёра точно не выпустят вместе с сыном. При этом, если исходить из заверений Агароняна, привлечь Брежневу было просто, поскольку «мосты наведены». Режиссёр писал о Галине в эти дни несколько раз. 17 августа он назвал её «Г. Б.», что придаёт дневниковой заметке ироническую двусмысленность. Позже, 5 сентября, в «Мартирологе» появляются буквально энциклопедические справки: «Константин Устинович Черненко — член Политбюро, секретарь ЦК по общим вопросам. Андропов — член Политбюро, председатель КГБ». Тарковский зафиксировал сведения на случай, если придётся писать письма. Но выбор именно этих двоих примечателен, хотя до того, как они, один за другим, станут Генеральными секретарями, оставалось ещё больше года.

Кстати, сын Черненко Владимир работал в Госкино заместителем Ермаша и порой помогал своему начальнику решать трудные вопросы, привлекая папу. «Волшебный мир кино» всегда притягивал отпрысков сильных мира сего. Скажем, Константин Кузаков, являвшийся, по слухам, внебрачным сыном Сталина, занимал должность заместителя министра кинематографии.

Участие в борьбе за «Ностальгию» Тоскана дю Плантье давало Тарковскому возможность вовлечь в ситуацию и президента Франции Франсуа Миттерана.

В эти дни режиссёр гадал на Евангелии. Открыв книгу и ткнув в неё пальцем, он прочитал из Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник; а входящий дверью есть пастырь овцам; ему придверник отворяет, и овцы слушаются голоса его, и он зовёт своих овец по имени и выводит их». Слова, которые в свете намерений режиссёра имели… точнее приобретали конкретное значение. По крайней мере, теперь было больше уверенности, что в Стокгольме он поступил правильно.

17 августа Тарковский вернулся в Москву, где вновь повидался с Лорой и Тонино, которые до сих пор оставались в столице. Делать в городе было всё ещё нечего, разве что посетить худсоветы, повидаться с Сизовым. Впрочем, эти встречи, особенно если они происходили не тет-а-тет, становились всё более напряжёнными. Существенную роль в особом, добром отношении директора студии к Тарковскому играло то, что они были земляками. Оба родились в Ивановской области: Андрей в деревне Завражье[506], а Николай — в Большой Молябухе. Между названными пунктами всего восемьдесят километров, хотя они и расположены на разных берегах Волги. Нельзя забывать и о том, что у Сизова вдобавок был неплохой характер. Например, Сергей Соловьёв называет[507] его человеком «добрым, искренним, порядочным, но совершенно дремучим в оценке разнообразных художеств».

В любом случае, лояльность директора «Мосфильма» по отношению к Тарковскому, становилась весьма опасной для главы студии, потому он не упускал шанса публично показать, что вовсе не согласен со свободолюбивой позицией режиссёра. На людях Сизов демонстративно порицал его убеждения, а также спорил по поводу и без. Андрей отметил, что на подобное отношение к себе жаловался и Леонид Нехорошев, близкий друг Тарковского и сосед по Первому Мосфильмовскому переулку, с которым он проводил вместе много времени в разговорах и возлияниях.

Нехорошев — сценарист, главный редактор «Мосфильма», работавший с режиссёром на «Сталкере». Именно Леонид лоббировал и, в конечном итоге, добился пересъёмки картины после брака. По воспоминаниям Евгения Цымбала, на приём к Ермашу по поводу ленты лично ходил Сизов, однако официальное обоснование, с которым явился директор «Мосфильма», подготовил именно Нехорошев.

Отметим, что по сценариям Леонида снято не так много картин, всего пять, и это не самые выдающиеся произведения. Тем не менее он, безусловно входит в число наиболее значительных российских сценаристов. Дело в том, что ключевую роль он сыграл не как автор, но как теоретик. Педагог и методист, Нехорошев долгие годы преподавал во ВГИКе уникальный фундаментальный курс «Теория кинодраматургии», который лёг в основу авторского учебника[508].

Нужно сказать, что крутой поворот на жизненном пути Леонида — уход с руководящей должности на крупнейшей киностудии страны в преподавание — тоже связан с Тарковским. Правда, эта история невесёлая. Нехорошев из числа тех людей, по кому дружба с Андреем, действительно, нанесла серьёзный удар. Сценарий «Идиота», который неоднократно упоминался выше, режиссёр так и не напишет, хотя договор на него со студией был заключён. По воспоминаниям Евгения Цымбала, Леонид «прикроет» друга и подготовит этот текст совершенно бесплатно, чем накрепко свяжет себя с Тарковским в глазах начальства. Когда тот не вернётся из Италии, Нехорошева моментально снимут с должности и более работать на «Мосфильме» не дадут.

Раз уж зашёл разговор, заметим, что ещё в 1973 году Андрей с Мишариным написали либретто[509] десятисерийного телевизионного фильма по роману «Идиот», которое имеется в архиве режиссёра. Впрочем, этот документ представляет собой скорее разделение сюжета на серии, а сценарием не является. Хоть к идее экранизации романа Тарковский будет возвращаться постоянно, в воплощении его в виде сериала он разочаруется бесповоротно уже через несколько лет, сфокусировавшись на концепции двухчастной картины.

Возвращаясь в 1981 год, заметим, что общение Андрея с Сизовым тет-а-тет не стало более холодным. Оба понимали: резкость и категоричность директора «Мосфильма», по большей части — видимость. Кстати, в этот раз режиссёр обратился к нему с весьма примечательной просьбой: нельзя ли найти и отдать ему «бракованный» негатив «Сталкера», который снимал Рерберг? Интересно, объяснил ли Тарковский, зачем он ему понадобился? Этот материал очень пригодился бы за границей для создания документальных фильмов, а также «расширенной» или «режиссёрской версии». Иными словами, негатив, если он сохранился, мог стать источником дополнительного заработка. Сказанное выше, заметим, снимает вопрос о том, был ли материал совершенно непригодным.

В конце месяца режиссёр вновь вернулся в Мясное. Ещё в прошлый приезд, 14 августа, он сделал три крайне важных замечания о текущей концепции «Ностальгии». Первое: «Всё-таки для сцены со свечой в Пустом бассейне не хватает причины. Его, Горчакова, причины». Действительно, то, что писатель принимает слова «безумца» к исполнению, вызывает вопросы. Заметим, что режиссёр акцентирует внимание на принципиально ненаполненности бассейна. С точки зрения не драматургии, а самой кинематографии, подобное шествие мотивировано хотя бы сценой в фонтане из «Сладкой жизни» Феллини.

Второе замечание режиссёра касается заключительной сцены «с Евгенией в Баньо-Виньони — слишком длинная и не ёмкая». В итоге Тарковский откажется от этого финала. Третья же идея особо важна: «Может быть flashback — воспоминания Доменико — вовсе не его воспоминания? А это Горчаков выводит свою семью из дома?» Такая мысль поднимает амбивалентность и неразделимость двух персонажей на иной уровень, напоминая концепцию Андрея о том, что, быть может, Сталкер и Дикобраз — одно лицо, оттого и повязка на шее у главного героя, ведь его предшественник повесился…

Единство в широком смысле этого слова, пожалуй — главная тема творчества Тарковского. Быть может, в этом отношении он — самый «советский» режиссёр на свете. При этом в третьей идее по поводу «Ностальгии» содержится ответ на первую подмеченную проблему: если Горчаков и Доменико — суть, одно, то причина безумца является причиной писателя. Обращает на себя внимание и использование слова «flashback», ставшего в современном киноведении общепринятым термином.

Отметим ещё два августовских замечания, сделанных вдогонку уже в Москве 23-го. Во-первых: «После Письма Березовского — довесок какой-то перед посещением дома „Конца Света“». В итоговом фильме эти сцены идут не подряд и в противоположном порядке: сначала — воспоминания о доме Доменико, а существенно позже Эуджения читает письмо Березовского. Во-вторых: «Лампочка лопается в костре». Очень «сталкеровский» образ, который Тарковский собирался использовать в эпизоде, где Горчаков читает стихотворение отца режиссёра «Я в детстве заболел». Костёр в нём, действительно, имеет место, но никакая лампочка в нём не лопается, а только сгорают бумага и книга.

Крайне важно, что в ходе повторного августовского приезда в Мясное над «Ностальгией» Андрей уже не работал, его занимала «Ведьма». Тарковский всё ещё именовал сценарий так, однако именно здесь ему пришла в голову мысль, что названия неудачное. Будучи в уединении, режиссёр читал «Письма к Луцилию» Сенеки, сделал несколько выписок и отметил, что тридцатое письмо может использоваться для создания характера философа. Видимо, речь идёт про персонажа по имени Максим Акромис.

В упомянутом письме Сенека описывает впечатления от встречи с Ауфидием Бассом — римским историком, философом-эпикурейцем. Басс, бывший на тот момент уже стариком, поразил Сенеку: «Вот что даёт философия: весёлость, несмотря на приближение смерти, мужество и радость, несмотря на состояние тела, силу, несмотря на бессилие. Хороший кормчий плывёт и с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвёт, он приспособит, что осталось, и плывёт дальше». Достаточно колоритные черты, но вряд ли в них проступает какой-то герой «Жертвоприношения», кроме почтальона Отто.

Также из тридцать пятого письма Тарковский выписывает цитату, которая заключает в себе дух историй, лежащих в центре последних фильмов режиссёра: «Ни младенцы, ни дети, ни повредившиеся в уме смерти не боятся — и позор тем, кому разум не даёт такой же безмятежности, какую даёт глупость».

В Москву Андрей вернулся 7 сентября и сразу узнал, что новая версия контракта до сих пор не отправлена в Рим. Пришлось срочно бежать к Сизову. И замечательно, что Тарковский не медлил, поскольку 10-го директор «Мосфильма» собирался уходить в отпуск. Тем не менее послать подписанные документы до его отъезда так и не удалось.

В суете к режиссёру в руки попала интересная бумага, график официального пребывания советских кинематографистов в Италии, который направлялся из «Мосфильма» в «Совинфильм». Работа Андрея и Ларисы разделялась в нём на четыре визита. Первый выезд — подготовительный период — должен был начаться уже 15 октября и продлиться до 23 января 1982 года. Командировка Солоницына — а в документах до сих пор значился он — на этом этапе не планировалась. После Тарковский должен вернуться в Москву, отчитаться перед «Совинфильмом» и сразу ехать обратно с женой и артистом. На съёмки выделили четыре месяца с 3 февраля по 31 мая[510]. Третья поездка Андрея и Ларисы — на озвучивание — намечалась уже по истечении более длительной паузы, с 20 июня по 8 августа. Внутри этого интервала Анатолия отпускали в Италию лишь на две недели. Четвёртая командировка, для завершения картины — с 20 августа по 9 декабря, из них только три недели с Солоницыным.

Итого режиссёру с супругой давали официальное разрешение находиться за рубежом в общей сложности более года. Это внушало надежду, но тогда ещё никто не мог предположить, насколько реальность будет отстоять от плана. Тарковский в кои-то веки смотрел в будущее с оптимизмом. Да ещё Джуна напророчила всяческие успехи и начало новой жизни. Весьма вероятно, что ей было известно содержание обсуждавшегося документа.

10 сентября Тарковский выступал в Пущино в одном из институтов проблем биологии. Подобных организаций в наукограде была целая улица, которая так и называлась Институтской. Тем временем о себе напомнили югославы, высказывающие готовность принять режиссёра в Белграде 1 октября, но до того ли теперь, если скоро ехать в Италию! Пока путь один, и 13 сентября режиссёр вновь отправился в Мясное.

Пребывание в любимом доме на этот раз оказалось не столь отрадным, он был не один. На дачу приехала Лариса, и это ещё полбеды: всюду сновали какие-то её знакомые, что выводило Андрея из себя. Притаившийся на время конфликт супругов вспыхнул с новой силой. На фоне этого нарастали опасения по поводу контракта. 19 сентября выяснилось, что он всё ещё не отправлен в Рим, а значит план с отъездом через месяц превращался в утопию. Сразу вновь нахлынули параноидальные мысли: что это, если не саботаж?! 21-го Тарковский срочно вернулся в Москву, где заручился обещанием: бумаги точно вышлют в конце месяца.

Сам Андрей называл своё нервное напряжение не паранойей, а «воспитанной в вечных стычках с начальством недоверчивостью». Что ему делать с этими заверениями и посулами? 26-го он снова в Мясном. На этот раз всё прекрасно, погода чудесная и режиссёр занимался не сценариями, а ручным трудом, облагораживанием дома, который так любил, делал навес над крыльцом. Лариса и Ольга с ним, но всё было в порядке, не ссорились.

В Москву он вернулся 8 октября, поскольку через два дня было запланировано выступление в киноклубе Рыбинска, но, разумеется, главная цель — узнать о контракте. Документы так и не отправлены. 13-го Тарковский встречался со зрителями в Институте физики высоких давлений Академии наук в Красной Пахре[511], на площадке, где категорически отказывались выступать обласканные властью кинематографисты. 14-го он виделся с Отаром Иоселиани, режиссёром чрезвычайно близким Андрею, в том числе и с точки зрения судьбы. У себя на родине, в Грузии, Иоселиани находился в похожем положении автора «высокого» кино, он тоже собирался снимать картину за границей, во Франции, и тоже столкнулся с множеством препонов в коридорах ведомства Ермаша и «Совинфильма». Однако в числе тех, кто усиленно лоббировал работу Отара за рубежом, был, в частности, первый секретарь ЦК Коммунистический партии Грузинской ССР, будущий министр иностранных дел Советского Союза и президент Грузии Эдуард Шеварднадзе. Так что в 1982 году Иоселиани всё-таки отпустят работать в Париж, так появится блистательный фильм «Фавориты луны» (1984). Кстати сказать, итальянская компания «RAI» тоже примет участие в создании этой ленты. По завершении производства режиссёр решит не возвращаться на родину, настаивая впоследствии, что в этом не было никакой политической подоплёки, но только личные мотивы. «Я не эмигрировал, а просто уехал снимать фильм в другую страну, да так во Франции и остался», — скажет он в интервью[512] 2002 года. Так или иначе но в 1981-м они с Тарковским находились в удивительно сходных положениях, правда Иоселиани был настроен гораздо решительнее.

Разумеется, 15 октября Андрей и Лариса в Италию не уехали, но на следующий день произошло важное событие. Обеспокоенные происходящим зарубежные партнёры, наконец, перевели оговоренные двадцать пять миллионов лир «Совинфильму». Раньше они этого не делали, поскольку ждали контракт. Московские же чиновники сразу залепетали, что не отправляли бумаги, так как не получали официального решения консультационного совета «RAI». Разумеется, в Риме совет не собирался исключительно потому, что у итальянцев не было на руках документов, которые можно было бы обсуждать. Очередной порочный круг удалось разорвать, поскольку более заинтересованная и добросовестная сторона проявила инициативу. Ключевую роль вновь сыграло то, что в этом лагере был Тонино Гуэрра, беспрестанно подталкивавший соотечественников к действию.

17 октября Тарковский вернулся в Мясное, но уже 24-го он снова в Москве, поскольку на следующий день выступление в киноклубе Ярославля. Мы недаром обращаем на это внимание: Дубна, Пущино, Рыбинск, Красная Пахра, Ярославль, потом Калининград 30 ноября… Режиссёр больше не мог жаловаться, что его скрывают от зрителей, но всякий раз Андрея отправляли подальше от столицы. Впрочем, в данный момент ему было не до возмущений по этому поводу.

Подобные мероприятия, как правило, организовывались двумя путями: по заявке принимающей стороны (так, видимо, произошло с рыбинским и ярославским киноклубами), или по распоряжению Госкино. Направлять Тарковского на встречи с учёными, так называемой «технической интеллигенцией», было решением «безопасным» и политически точным — они всё равно его смотрели. Однако, хотя в таких сообществах режиссёра, как правило, принимали тепло, иногда даже в аудитории физиков он сталкивался с непреодолимой стеной воинственного скепсиса, как, например, в Красной Пахре.

Разумеется, учёным нравились разные фильмы Тарковского, но всё-таки именно в среде любителей научной фантастики он снискал особый авторитет, который после выхода «Сталкера» превратился в едва ли не культовый статус. В октябре 1981 года ему даже предложили написать предисловие для сборника советской научно-фантастической литературы. Впрочем, как водится, эта идея исходила от итальянцев. Несмотря на то, что режиссёр был поэтом в кино, «лирик» в нём удивительным образом сосуществовал с «физиком», и рациональная образность, свойственная этому жанру, оказалась для него ничуть не менее естественной, чем материя памяти. В конце концов, проблема времени, которую Андрей трактовал с позиций эстетики, в первую очередь имеет физическую природу. В подтверждение приведём одну из его записей[513]: «Где-то я слышал или читал, что были найдены в древних архитектурных сооружениях детали электронной техники. По этому поводу говорилось, что древние цивилизации знали больше современной. Или что пришельцы из космоса научили их многому. А мне кажется, что если всё это правда, то естественней было бы подумать, что просто человечество столкнулось с самим собой (во времени). Ибо время всё-таки обратимо». Не так сложно увидеть здесь сюжет для научно-фантастического романа. А меж тем это лишь проходная мысль режиссёра, изложение его точки зрения.

На самом деле, обсуждаемый жанр отражал природу Тарковского. Его стремление выразить тоску по идеалу, тягу к абсолюту, собрать воедино осколки. Это, безусловно, сродни многим другим сюжетам о достижении недостижимого, о воплощении немыслимого, об утопии совершенства, которые создавали мастера-фантасты. Вот слова Андрея из заключительной части «Запечатлённого времени»: «…Коль скоро искусство выражает идеал и стремление к бесконечности, то невозможно использовать его в потребительских целях, не рискуя нарушить его самости… Идеал выражает вещи, не существующие в обыденной данности, но напоминает о долженствовании своего существования в сфере духовного. Произведение искусства выражает идеал, который в будущем должен принадлежать человечеству, но поначалу принадлежит лишь некоторым, и прежде всего, гению, который позволил обыденному сознанию столкнуться с идеальным, воплощённым в его искусстве… Искусство, в этом смысле, образ процесса, дошедшего до конца, до результата. Имитация обладания абсолютной истиной (хотя всего лишь в образном смысле), минуя длительный, может быть, бесконечный исторический путь». Иными словами, не только «Солярис» и «Сталкер», но решительно все фильмы Тарковского, включая исторические и мемуарные, ориентированы не просто в будущее, но в бесконечность.

Тем не менее многими зрителями он воспринимался режиссёром-фантастом в слишком буквальном смысле слова. На римской встрече с публикой 14 сентября 1982 года, о которой мы в своё время поговорим подробнее, из зала прозвучит очень характерный вопрос: почему между «Солярисом» и «Сталкером» понадобилось снимать картину «Зеркало»? Какая в этом необходимость? Тарковский сделал вид, будто не понял, о чём его спрашивают. Однако, очевидно, отыскать это инвариантное «фантастическое» начало во всём его творчестве удавалось редкому зрителю.

Дабы закончить историю с упомянутым итальянским сборником, скажем, что над предложением написать предисловие режиссёр размышлял очень долго, вплоть до конца марта 1982-го. Состав авторов был замечательным: Стругацкие, Булгаков, любимый Тарковским Беляев, Алексей Толстой, но присутствовал ещё и Замятин с антиутопией «Мы», запрещённой тогда на территории СССР[514]. В марте следующего года, находясь в Италии, Андрей будет изо всех сил бороться за приезд жены, а потому побоится «связываться» с Замятиным. Хотя дальнейшие события будут складываться так, что вряд ли предисловие могло как-то усугубить дело. Вероятно, значение имело и то, что сам роман «Мы» режиссёру чрезвычайно не нравился[515].

Апогея ситуация с выступлениями на выселках достигла в связи со знаменательной датой — двадцатилетием картины «Иваново детство». Киностудия «Мосфильм», как бы признавая, что лента является выдающимся достижением, внесла в план праздничные показы и встречи с автором. Тарковскому, казалось бы, вновь грех жаловаться, но местом проведения была выбрана площадка на самом краю столицы. До 1960 года эти окрестности вообще не входили в состав Москвы, тут был отдельный город под названием Бабушкин[516]. А ведь где организовывать подобные чествования, если не в Доме кино?! Но об этом и речи быть не могло.

В ситуацию вмешался очередной скандал вокруг «Сталкера». На партийном собрании с критикой фильма выступил уважаемый оператор, теоретик кино и доктор искусствоведения Анатолий Головня, заклеймивший картину вредной для молодёжи[517]. Его слова дошли до бабушкинского районного совета, где их восприняли как руководство к действию. Высказывание Головни отражало его личное мнение, укреплённое годами членства в коммунистической партии. Он прославился множеством подобных эскапад против заметных произведений искусства, но всё-таки наиболее известна его критика романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Дистанция между этим произведением и «Сталкером» позволяет почувствовать широту разброса интересов Головни. Ясно, что цельной программы за его заявлениями не стояло.

В то же время отправлять Тарковского в Ленинград совершенно не опасались. Так он был в городе на Неве с 10-го по 16 декабря, жил в «Астории» (Большая Морская улица, 39), выступал в Институте текстильной и легкой промышленности[518] (Большая Морская улица, 18), Доме архитектора (Большая Морская улица, 52), Дворце культуры работников связи (Большая Морская улица, 58). Может сложиться впечатление, что за пределами Большой Морской режиссёр и не бывал, но это не так. Он встречался со зрителями в Ленинградском дворце молодёжи (улица Профессора Попова, 47), а также во многих других местах. Всего в городе тогда прошло пятнадцать мероприятий. Константин Лопушанский вспоминает: «Залы были битком набиты. Мы это всё вдвоем [с Сокуровым] устраивали, и он нам тогда подарил одинаковые фотографии с этих выступлений, написав на них: „С надеждой на будущие встречи“. Такая есть и у меня, и у Саши. Очень грустное фото, потому что будущих встреч-то уже не было[519]». На самом деле, компания молодых ленинградских кинематографистов очень нравилась Тарковскому. Он всячески помогал им, читал сценарии, наставлял. Кроме Лопушанского и Сокурова в этот «кружок» входил, например, документалист Юрий Риверов, чьё участие потом обернётся худо.

На самом деле Андрей был очень рад посещать город на Неве, поскольку здесь у него был роман с учительницей Дарьей Приставко. Впрочем, на этот раз он приехал с семьёй. В последний день, 16-го числа, режиссёр не упустил случая походить по музеям: «Были с Тяпусом в Доме Пушкина на Мойке [набережная Мойки, 12], в запасниках Русского музея [Инженерная улица, 4], видели замечательных Филонова, Малевича, Кандинского, Петрова-Водкина, Кузнецова и других. Смотрели дворец Юсупова [набережная Мойки, 94], потрясающей красоты Меншиковский дворец [Университетская набережная, 15]. Тяпус с Ларой пробежали также и по Эрмитажу (не успели в запасники), а сейчас они в Александро-Невской лавре и Петропавловской крепости. Я же дома [в „Астории“], отдыхаю». Если отметить названные точки на карте, то становится ясно, сколь разумным, продуманным и любовно составленным был этот маршрут по самому центру города. Больше за один день осмотреть попросту невозможно.

В числе ленинградских «младших товарищей» Тарковский особое внимание уделял Сокурову, к которому приходил на студию, чтобы посмотреть его работы и, в частности, картину «Альтовая соната. Дмитрий Шостакович» (1980), исковерканную цензурой. «Какой прекрасный человек Саша Сокуров, и как ему трудно! С его талантом — в Ленинграде! Да и если бы и в Москве!» — записал режиссёр 30 января 1982 года, когда приехал вновь, опять остановившись в «Астории». Заметим, тот визит имел целью одно единственное выступление, а также встречу с Александром.

Довольно скоро Тарковский начал связывать[520] неприятности Сокурова и Лопушанского с собой. Дескать, их наказывают за дружбу с ним, что опять-таки является свидетельством обострённого чувства вины. По прошествии лет можно утверждать, что проблемы, обильно возникавшие на пути молодых ленинградских кинематографистов, вряд ли восходят к Андрею. Эту связь отрицает и Константин, чьи воспоминания исполнены отваги: «Благодаря Илье Александровичу Авербаху многих режиссёров набрали тогда на „Ленфильм“. Мы все пришли в „Первое объединение“: и Сокуров, и я, и Овчаров — он сначала во „Второе“, правда, но потом пришёл к нам — и Сорокин, и Светозаров… Вот весь наш набор. Набрали молодых режиссёров на „Ленфильм“. Это объединение, где был и Герман, и Динара Асанова, и Авербах, и Хейфиц, и Аранович, ещё куча народу. Все они нас поддерживали. Поэтому за нашей спиной стояли мастера, нас не так просто было съесть».

Именно Тарковский предложил Сокурову поставить «Крысолова» Александра Грина. Идея молодому режиссёру очень понравилась, и тот сразу сравнил такой творческий подарок с тем, как Пушкин преподнёс Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мёртвых душ»[521]. Впрочем, принято считать, что Пушкин сделал это без особого удовольствия, Николай вынудил его на подобный шаг. Тарковскому же не было жалко, у него имелось множество куда более дорогих и важных задумок.

Чрезвычайно любопытно, видели ли режиссёры югославскую экранизацию, вышедшею под названием «Избавитель» (1976). Вероятнее всего, нет. Тем не менее в жизнь Сокуров эту идею так и не воплотил, хоть и долго думал о ней. В результате наиболее выдающейся отечественной экранизацией Грина стала картина Олега Тепцова «Господин оформитель» (1988) по рассказу «Серый автомобиль». Примечательно, что сценарий для Тепцова писал главный соавтор Сокурова Юрий Арабов.

Если же говорить о Тарковском, то в творчестве Грина его значительно больше привлекал «Отравленный остров»[522], но даже это был скорее теоретический интерес. Андрей видел за историей о массовом самоубийстве всего населения клочка суши — выжили лишь двое детей — хороший современный фильм и только. При этом важно упомянуть, что режиссёра интриговал сюжет, связанный с покупателем эха, который Грин описал в романе «Блистающий мир»[523].

Однако вернёмся к событиям октября 1981 года. Контракт, наконец, отправили в Рим 29-го, но не по почте, а с оказией, потому он оказался в «RAI» буквально на следующий день. Какова была цена тому плану, согласно которому Тарковские отбывали в Италию 15 октября? А ведь подобные документы составлялись для проформы в промышленных масштабах…

Как выяснилось, заседание консультационного совета «RAI» к тому времени уже состоялось… без документов. Ситуация беспрецедентная, но ждать дольше было невозможно. Когда Андрей узнал от Лоры, что совещание прошло и фильм утвердили, он написал: «Неужели ещё не всё потеряно?»

1 ноября появилась ещё одна важная запись по поводу будущей картины: «Хотел было поработать над „Ностальгией“ и не стал — ужасно не хочется тратить чувства раньше времени. Боюсь „заиграть“». Иными словами, Тарковский вовсе не случайно так надолго отвлёкся, отложил размышления об итальянской ленте. Вероятно, ему это далось нелегко, поскольку, невзирая на недавние восторги, со временем в сценарии проступало всё больше недостатков и недоработок. Существенная их часть оказалась связанной с персонажем Эуджении. Причём речь идёт не только о «последнем свидании», которое беспокоило режиссёра и прежде, но также о её монологе, «выговоре», «сцене в коридоре», телефонном звонке… Приводить полный список бессмысленно, так как из этих названий (за исключением последнего) не вполне ясно, какой именно эпизод Тарковский имеет в виду.

В ноябре Андрей пережил чрезвычайно серьёзный эмоциональный кризис. «Господи, как всё ужасно и плохо. На душе кошки скребут, а тут надо думать о „творчестве“… Как тяжело, неинтересно и скучно жить!» — писал он 4-го. Дело было не совсем в скуке, скорее режиссёра одолевало бессилие, невозможность по собственной воле прервать своё прозябание. «Из двадцати с лишним лет работы в советском кино, около семнадцати я был безнадёжно безработным», — это слова уже из письма отцу, к которому мы ещё вернёмся. Тягостное ощущение многократно усиливалось нищетой и осознанием того, что даже при самом благоприятном развитии событий ситуация не сможет заметно измениться в лучшую сторону скоро. А годы идут. Оно усиливалось и чувством вины перед близкими, которым он не давал того, что хотел. Вдобавок, как уже отмечалось, Тарковский нередко винил себя в неприятностях окружающих. Скажем, он был убеждён, будто именно из-за фамилии старшего сына Арсения завалили на приёмном экзамене в университет. Режиссёр страдал от того, что всё шло не так. То есть решительно всё: семья, работа, здоровье, каждый аспект материальной, телесной, физической, то есть недуховной жизни. А сознание рисовало совершенную картину того, как всё могло бы быть. «Ужасно на душе — давит… Жить не хочется. Вот она — депрессия. Началось», — писал он уже 7 ноября.

Именно в это время[524] в дневнике появилась запись: «Святой Антоний — это и Толстой, и Иван Карамазов, и все страдающие от несовершенства», — от непреодолимого несовершенства всего того земного, что мешает стремлению к духовному[525]. 9 ноября режиссёр решил начать сбор материалов об упомянутом патриархе католической церкви. Эту дату можно считать днём рождения очередного замысла.

Первичный интерес Тарковского был связан именно с личностью праведника, а не с желанием экранизировать роман Гюстава Флобера «Искушения святого Антония». Хотя этот писатель манил многих режиссёров. Пазолини, например, отмечал, что разработанная им техника «несобственной прямой речи» стала естественным инструментом кинематографа, хотя сам за постановку произведений Флобера так и не взялся. С Андреем сложилась похожая ситуация, он высоко ценил прозу француза, но вопрос о фильме по его сочинениям не поднимал даже перед собой. Более того, именно о романе «Искушения святого Антония» режиссёр весьма негативно отзовётся в дневнике 26 марта 1986 года: «Головно, вторично, иллюстративно и очень пышно. Замечательную экранизацию этого сделал бы Сережа Параджанов». Безусловно, это суждение Тарковского, уже снявшего свой последний фильм, а также в течение пяти лет обдумывавшего картину об Антонии, перечитавшего множество не художественных, а богословских трудов о нём. Но главное, это мнение человека, перед которым уже не стоял вопрос о преодолении непреодолимого, поскольку он находился на пороге смерти.

Новая идея попадает в крупную группу осуществлённых и неосуществлённых замыслов — картины о путях спасения. Сюда же относится и будущая задумка ленты на основе работ Штайнера, жизнеописательный фильм о святом Франциске, а также «Ностальгия» и «Жертвоприношение».

К числу своих единомышленников по поводу Антония Тарковский неожиданно причислил Германа Гессе. Эта мысль пришла к режиссёру, когда он перечитывал биографический очерк «Курортник». В подтверждение Андрей приводит[526] несколько цитат вроде: «Золото должно стать цветком, дух стать телом и душой, чтобы обрести жизнь». Эта фраза, будучи вырванной из контекста, принадлежит некому обобщённому, весьма аморфному религиозному дискурсу и, как таковая, не имеет коннотаций с высказываниями святого. Вероятно, на передний план вышло желание Тарковского обязательно отыскать единомышленника, причём именно в Гессе. Аналогично позже[527] он найдёт слова, в той же степени соответствующие доктрине Антония, у Льва Толстого, другого чрезвычайно любимого им автора.

Главный писатель западноевропейского магического реализма исповедовал в своих произведениях взгляды и ценности, далёкие от фундаментального католичества. И пусть в самом начале своего творческого пути, в 1904 году, он выступал биографом Франциска Ассизского, даже у него Гессе выделял зачатки тех мистических универсалий, которые потом будут подхвачены в художественном жизнеописании Сиддхартхи Гаутамы. Гессе, как и Тарковского, занимала тема всеобъемлющего единства, потому его интересовали инварианты, а не конкретика.

Впрочем, начало судьбы Антония содержит ряд универсальных эпизодов, характерных для религиозной мифологии. Как и многие другие святые, в том числе и те, о ком мы говорили выше, он родился в зажиточной семье, но довольно рано отринул фамильное богатство. Всё дело в том, что Антоний являлся человеком книги, для которого текст был безусловно свят. Это не столько вопрос веры, сколько свойство личности. Потому, прочитав у Матфея: «Если хочешь быть совершенным, — опять это ускользающее, но вожделенное совершенство! — иди, продай имение твоё и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небе, и иди вслед за мной», — он так и поступил, после чего отправился в пустыню, где в одиночестве прожил более двух десятилетий.

Антония принято считать едва ли не основателем монашества, что верно и неверно. Неверно, поскольку он действовал по образцу своих предшественников — пустынников. Более того, перед тем, как предаться аскезе, будущий святой пристроил любимую младшую сестрёнку в общину так называемых «священных дев». От монастыря это сообщество отличалось исключительно тем, что упомянутого понятия в III веке ещё не существовало. Впрочем, оно возникнет непосредственно при жизни Антония, хотя он сам никаких подобных учреждений не основывал.

В чём же этот человек был первым? В том, что стал духовным пастырем, сам того не желая. С годами молва о нём, о его страданиях, о ниспосланных ему испытаниях веры влекла всё больше паломников и послушников. Он стал первым, кто заработал… точнее, у кого возник религиозный авторитет.

Невыносимые духовные муки и искушения — важнейшие страницы жизни Антония, ставшие ключевыми для многих авторов, в том числе и для биографов святого. Эти события обладают таким художественным магнетизмом, поскольку представляют собой своего рода врата в трансцендентальное, в то, что невозможно объяснить во всей полноте средствами языка. В связи с этим стоит задуматься на минутку и о том, так ли много иной читатель «Мартиролога» способен понять и почувствовать из духовных страданий Тарковского?

Согласно одной из легенд, когда Антоний переживал апогей мучений, ему явился сам Христос и принёс главную весть, сказав, что всё время, пока тот страдал, он находился рядом с ним. Это единственное подспорье, которое обнаруживал и режиссёр, правда не столько в Христе, сколько в некой существенно менее определённой мистической силе. Отсюда это внимание к машинам с номером «13–13». Ведь если они появляются в самый важный момент, значит кто-то показывает через это свою волю, а следовательно, этот кто-то небезразличен по отношению к Андрею. Быть может, он даже хочет ему помочь.

Предвосхищая вопросы, а возможно и недоумение, необходимо подчеркнуть: существует устойчивое мнение, будто Тарковский был человеком православным. Это, безусловно так, масса подтверждений тому приводится в настоящей книге. Однако зачастую он демонстрировал куда более широкие религиозные воззрения. В частности, именно в обсуждаемый период, а точнее 31 октября, он написал, что является агностиком, и более того, считает пагубным стремление людей к детерминистскому познанию, тенденцию выбирать единственно верное из множества. Тарковский-агностик вряд ли смог бы назвать то божество, которое стояло за его плечом. А уж стал бы триединый бог использовать для доказательства своего присутствия номерные знаки автомобилей, каждый читатель рассудит самостоятельно. Но важно, что подобное воззрение вновь возвращает нас к святому Антонию. Дело в том, что если говорить не о мифологии вокруг этого человека, а конкретно о персонаже Флобера, то одна из его черт, которая в первую очередь бросается в глаза — это разочарование в систематическом познании. Разные, в том числе и религиозные, доктрины, сталкиваясь в сознании Антония друг с другом, разбиваются вдребезги. В записи от 31 октября Тарковский будто то ли подсказывал, то ли вторил ему: «…„Познание мира“ не имеет ничего общего с последовательным открытием истинных, в объективном смысле, закономерностей. То есть цепи псевдореального познания сковывают наше стремление к истине, ибо это — путь от истины на периферию правды. Чем больше мы „знаем“, тем „с большим основанием“ считаем себя вправе установить закономерности, которые обманывают нас, внушая мысль о возможности познания. Внушает нам иллюзия, знакомство, в то время как на самом деле мы не можем приблизиться к абсолюту… Человеку кажется, что он познаёт. Это процесс, контролируемый человеком, неспособным установить какой бы то ни было контакт с истиной». Потому стоит прекратить попытки угадать, что за мистическая сила стоит за плечом. Главное, что она присутствует и не безразлична.

Однако если принять изложенную позицию по поводу тщеты последовательного познания, то её придётся отнести к открытой истине, а значит, согласиться с ней — не более чем вводить себя в очередное заблуждение. Тарковский запутывался, всё глубже погружаясь в пучину неразрешимых противоречий. Ко всему тому, с чем было трудно смириться, в чём было тяжело пребывать, добавлялись и мировоззренческие парадоксы. Настоящее становилось невыносимым, и он всё чаще думал об идиллии прошлого. 11 ноября в сознании сами собой всплыли картины из Италии. О чём именно вспоминает режиссёр-агностик? В данном случае речь идёт о картине в буквальном смысле, об иконе Владимирской богоматери, которую он видел в Портоново 3 мая прошлого года. Уж это был знак так знак! Для мистически настроенного человека подсказок вокруг возникало очень много, вот только к чему они?

Воспоминания о встрече с образом в церкви занимали Тарковского несколько дней. 13 ноября: «Что же это значит эта итальянская копия Владимирской Божьей Матери?.. Знак чего? Последние годы я живу словно на чемоданах. Я чего-то жду. Каких-то удивительных событий, которые всё изменят в моей судьбе. И я знаю, что ожидание это не тщетно. Я убеждён в этом». Андрей видел знаки и ждал чуда.

Честно говоря, режиссёр вряд ли, действительно, мог считаться агностиком. Агностицизм — это мировоззрение без объективного, абсолютного и, отчасти, метафизического. Критерием истины становится исключительно субъективный опыт. А ведь творческий путь Тарковского — маршрут к абсолюту. Взгляды его глубоко метафизические. Делая приведённое выше утверждение, Андрей, похоже, исходил из «наивного» понимания агностицизма, как веры в то, что видел собственными глазами. И именно потому нет ничего удивительного в том, что он считал себя глубоко православным агностиком, ведь в существовании божественных сил его наглядно и ежедневно убеждало бытие. В этой связи крайне удачной кажется сделанная женой эпитафия на его могиле: «Человеку, видевшему ангела». Видевший агностик знает наверняка.

Несколько раз Тарковский отмечал в дневнике[528], что существует негласное распоряжение ЦК об усилении антирелигиозной пропаганды, включавшее, в том числе, гонения на верующих, а не только на служителей культа. Потому тот факт, что в «Мартирологе» содержится множество глубоко христианских записей, не мог его не тревожить в моменты особо нервного состояния. В этой связи нельзя исключать, что декларация агностицизма была на деле завуалированным признанием собственной веры.

Тем не менее религиозные взгляды Тарковского представляли собой довольно сложный букет из разных духовных практик. Например, несмотря на генеральную линию православия, у Андрея имелись чёткие и своеобразные убеждения по поводу реинкарнации, которые, в свою очередь, опирались на ремесло. Время стало центральной категорией не только фильмов и методов режиссёра, но также и его мировоззрения. Согласно Тарковскому[529], оно — один из доступных человеку способов материализоваться в подлунном мире. Что уж тогда говорить о возможностях появления, которые время даёт кинематографическому герою. Как следствие, Андрей не сомневался, что душе под силу переродиться в любую эпоху, для неё нет понятий прошлого и будущего. Интересная идея, но с православием и, вообще, с христианством не вяжется никак.

Мысли о съёмках отдельных эпизодов «Ностальгии» в Москве режиссёр всё ещё не оставлял, по крайней мере, в качестве запасного варианта. 16 ноября он осматривал несколько потенциальных локаций в черте города — в районе Патриарших прудов, на Арбате, на Донском кладбище. Последнее показалось ему подходящим для сцены сна. Кладбищенская эстетика, вне зависимости от географии, была близка миру его образов. Также Тарковский намеревался осмотреть набережную Яузы. По всей видимости, речь шла о районе Спасо-Андроникова монастыря и Рогожского вала, где сохранился аромат, а главное, вид старой Москвы. При определённом ракурсе, эти места вполне могли сойти и за довольно помпезную или идеализированную, как во сне Горчакова, глубинку. В монастыре, заметим, режиссёр снимал несколько сцен «Андрея Рублёва», а сам иконописец был здесь иноком. В интерьере сохранились фрагменты фресок, написанных им в 1428 году.

Неизвестно ездил ли Тарковский на Яузу 16-го, но он точно был там десять дней спустя. Тогда же режиссёр искал натуру в районе Солянки и собирался изучить местность вокруг московских высоток для съёмок планов сверху — радиоуправляемых дронов ещё не существовало. 10 февраля подходящий вариант удалось найти, и в дневнике появилась энигматичная запись: «Вид с Дома („Ударник“)». Наверняка имеется в виду одноимённый кинотеатр. С 1931 года, когда он был открыт Луначарским, и вплоть до развала СССР, «Ударник» оставался центральной премьерной площадкой Москвы, а находился в комплексе легендарного Дома на набережной (улица Серафимовича, 2, хотя иногда используется почтовый адрес: Берсеневская набережная, 20). Очевидно, Тарковский собирался снимать с крыши этого здания в сторону кинотеатра на юго-восток.

В планах режиссёра был осмотр храма[530] в заповеднике Коломенское, что тоже на территории Москвы. Здесь он побывал 22 декабря. Какое именно религиозное сооружение имелось в виду сказать трудно, но, исходя из особенностей архитектуры и тех объектов, на которые Андрей обращал внимание прежде, скорее всего его заинтересовала одна из церквей XVI века — Вознесения Господня или Усекновения главы Иоанна Предтечи в Дьякове. Вероятно, он выбрал первую. Был осмотрен и Новодевичий монастырь. Тарковский везде искал точку для съёмки сверху и в начале февраля[531] оценивал, какой вид открывается с колокольни.

Нет ничего удивительного в том, что он так тщательно выбирал локации в столице, всерьёз подумывая даже «русские» сцены снимать в Италии. На самом деле этот «поиск натуры» был не чем иным, как прощанием с Москвой, и даже такой ритуал у режиссёра происходил через кино. В общем-то Андрей уже паковал чемоданы, ожидая, что в течение месяца уедет наверняка.

Чаяния оказались преждевременными. Вскоре выяснилось, что в контракте появился очаровательный пункт: приглашение и содержание упоминавшегося ранее советского «инспектора» тоже возлагалось на «RAI». Возмущение терпеливых итальянцев было велико, и гасить его пришлось Гуэрре и Тарковскому, который почти целый день провёл в московском бюро компании, ведя телефонные переговоры с Римом.

Исправленный договор вернулся в Москву только 4 декабря, и на этот раз режиссёр решил непосредственно контролировать его дальнейшую судьбу. Он собственноручно забрал конверт у Яся Гавронского и отнёс в «Совинфильм». Предполагалось, если теперь, в свою очередь, не будет замечаний по содержанию со стороны Москвы, то чиновники Госкино должны отправиться в Рим для подписания. Вместе с ними в Вечный город тогда полетит и Тарковский, чтобы незамедлительно приступить к работе.

Далее воцарилась тишина. Когда 20 декабря режиссёр отправился к Сизову, чтобы напомнить о контракте, тот пообещал, в свою очередь, спросить у Сурикова, как продвигается дело. От себя же добавил, что вообще не верит в успех предприятия. Андрея это изрядно напугало. Стало ясно, что, как и в случае антирелигиозной пропаганды, здесь тоже имелось некое негласное распоряжение: «Ермаш хочет меня сковать по ногам и рукам, лишить какой бы то ни было свободы, задавить, задушить, уничтожить. А Ермаш всего-навсего холуй. Значит, таково моё предназначение — быть распятым», — сформулировал он в дневнике. Сизов, симпатия которого к режиссёру неоспорима, не имел никакого влияния на ситуацию. Между Ермашом и Тарковским был не «Мосфильм», а «Совинфильм» в лице Сурикова.

3 декабря Андрей посетил ресторан «Баку», который располагался на Тверской улице. Здесь, по случаю приезда в столицу, устраивал приём Сергей Параджанов. По сравнению с недавней встречей с другим коллегой, Отаром Иоселиани, эта вышла совсем иной — шумной, но не радостной. Параджанов не так давно освободился из тюрьмы, его предыдущий фильм «Цвет граната» (1968) был снят более десяти лет назад. Работа над «Легендой о Сурамской крепости» (1984) ещё не началась. Андрей и Сергей находились в принципиально разных положениях, а главное, на разных витках своих творческих судеб.

Всегда хлебосольный Параджанов, невзирая на то, что денег у него почти не было, созвал множество гостей. Присутствовали Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, Юрий Любимов с женой — венгерской журналисткой Каталин Кунц — и маленьким сыном Петром, режиссёры Георгий Калатозивили[532], Роман Цурцумия, Василий Катанян, фотограф Валерий Плотников и другие.

Воспоминания Тарковского об этом сборище мрачны. Дескать, Параджанов напился, ругался матом и полез в бассейн, а на прощание подарил Андрею дыню. Как водится, тональность происходящего зависит от настроения и состояния того, кто рассказывает. Со слов других гостей, это был удивительны праздник жизни, победы Сергея. Хозяин торжества подговорил официанта подойти к только что вошедшей в ресторан Ахмадулиной и спросить: «Простите, вы на похороны Сергея Параджанова?» По слухам, поэтесса упала в обморок.

Поскольку компания собралась более чем выдающаяся, и вдобавок в ней присутствовал фотограф, было решено сделать групповые снимки. Когда Плотников расставлял треногу, один сотрудник ресторана торопливо попросил её убрать. Оказалось, другие гости против того, чтобы рядом с ними фотографировали. Заведения на Тверской были злачными местами, и вопросов Сергей и его гости не задавали. Ясно, что где-то в зале находились высокопоставленные лица с любовницами, а также сотрудники КГБ, не желавшие попасть в кадр с Тарковским, Параджановым, Ахмадулиной или Любимовым. Такой снимок, если бы он всплыл, сулил большие проблемы. Тогда компания решила спуститься на нижний этаж, где, собственно, и располагался не бассейн, а фонтан, в который Сергей немедленно залез. В результате были сделаны чудные фотографии, а ужин в ресторане «Баку» стал колоритной страницей мифологии Параджанова. Тарковский же просто зашёл в чужой и чуждый ему биографический миф. Хотя, казалось бы, кто может быть ближе друг другу, чем два ярких человека в серой стране?

Через два дня, на ужине у Катанянов по случаю возвращения Сергея в Грузию, Андрей подарил ему перстень, имея в виду, что Параджанов сможет продать его в случае острой нужды. Тот был растроган до слёз и обещал сохранить подарок, а также пригласил Тарковского с семьёй к себе в Тбилиси на Новый год. Рассчитывать на то, что Сергей сдержит обещание, не приходилось. С одной стороны, действительно, нужда. С другой, он всегда крайне легкомысленно относился к подаркам — полученное сегодня, завтра же передаривал первым встреченным друзьям. Буйный гений Параджанова требовал залихватской жизни на широкую ногу. Однако перстень Тарковского он, действительно, сохранил, и через много лет вернул Ларисе уже после смерти друга.

От жены 9 декабря Андрей узнал, что Солоницын госпитализирован. «Неужели это конец? Неужели всё-таки рак?» Сомнения режиссёра удивительны, поскольку уже в фильме Вадима Абдрашитова «Остановился поезд» (1982) актёр играл, будучи тяжело больным. Впрочем, некая неопределённость может быть связана с тем, что, по слухам, Анатолию не сообщили диагноз, даже когда он ложился на первую операцию. В следующий раз он оказался в клинике уже в неоперабельном состоянии.

Мы уже отмечали, что, находясь в Италии, Тарковский делал массу дневниковых записей, посвящённых своим снам. Бессознательное его крайне интересовало. По возвращении в СССР о ночных видениях он писать практически перестал. До позднейших путешествий по Апеннинскому полуострову в «Мартирологе» можно найти немало московских снов, но уже со второй половины 1980 года режиссёру будто бы перестало что-либо сниться на родине. Есть считанные исключения: например, заметки от 7-го и 10 марта 1981-го, когда ему ночью явился Бергман. В этой связи запись от 17 декабря привлекает особое внимание: «Давно мне ничего не снилось, а тут снова стали сниться сны… Сегодня снилось, что мне делали серьезную операцию в правой верхней части груди. А потом мы с Ларой с трудом ловили какую-то машину, чтобы уехать. Вещи. На улице грязный снег, неуютно. Подбегаем, а автомобиль около тротуара разбит — весь плоский, как лепешка. Это на него какой-то огромный грузовик наехал сзади и смял. И ехать нам не на чем». Символизм этого видения ясен без комментариев. В нём не только будущая болезнь, но и тяжёлое, опасное путешествие.

Другие, неизменно жутковатые сны[533] на родине: «Колоссальная ярмарка или выставка электронных развлечений в духе столкновений с механизмами и существами других планет. Страшно и пугающе — ироничная мистерия. А затем (в довершение) приснилось, будто бы я стал членом Политбюро и еду на одно его заседание, где встречаюсь с другими его членами». Важный момент: ирония чужда выспреннему классическому искусству, к которому принадлежал режиссёр. Описанный сон тоже лишён её. А как представить себе Андрея членом Политбюро без иронии? Вновь неразрешимое противоречие.

25 декабря, как и условились с Параджановым, Тарковские, включая Андрюшу, отправились в Грузию. Глава семейства не был воодушевлён предстоящим путешествием, но в Тбилиси уже запланировали выступления, а это деньги. Кроме того, организованные не по линии Госкино мероприятия позволяли ожидать действительно заинтересованную публику. Однако были перебои в авиасообщении между Москвой и столицей Грузинской ССР. По слухам, «Аэрофлот» экономил топливо. Пришлось ехать на поезде, а значит, двое суток в пути. Тарковский не то чтобы привык к комфорту, но предпочитал одиночество. Теснота и замкнутость вагона были мучительны и неизбежны. Вдобавок, авария на железной дороге продлила путешествие.

Но прибыв в Тбилиси и столкнувшись с национальным гостеприимством, исходящим не только от Параджанова, а от всех окружающих, режиссёр воспрял духом. Побывав же в квартире Сергея, Андрей с горечью оценил до каких масштабов дошла его нищета. Тарковский даже подумывал о том, чтобы похлопотать насчёт новой жилплощади для друга, тем паче, что с Солоницыным всё удалось. Впрочем, было ясно, что случай Параджанова принципиально иной и наверняка ничего не получится.

Режиссёр с семьёй остановились в номере 502 гостиницы «Иверия» (площадь Революции роз, 1). Всякий раз, сталкиваясь в дневнике с подобными деталями, невозможно отогнать мысль, будто Тарковский готовил «Мартиролог» не просто для читателя, а для того, кто пройдёт по его следу. Возможно, он даже размышлял о том, что когда-нибудь появится книга, вроде той, которую вы держите в руках. Впрочем, имелась ещё одна причина записать номер: сумма цифр вновь давала семь, как в римском отеле «Леонардо да Винчи».

Вообще говоря, «Иверия» — это название древнего государства, находившегося на территории Грузии в позднеантичные времена, а точнее — с III века до н. э. по VI век н. э. Сама гостиница достойна особого упоминания, правда, исторические события произошли в ней уже после Тарковского. Открывшаяся в самом центре города в 1967 году, в ходе Абхазо-грузинской войны она выполняла функции пристанища для беженцев. В отеле разместились порядка десяти тысяч человек, которые покинули его стены лишь в 2004-м.

Андрей несколько раз выступил в Тбилиси, а также побывал в Телави, Сигнахи[534] с его крепостью и Бодбийским монастырём IX века, Дзализи[535], где 10 января в загородном доме Параджанова отмечали день рождения Сергея. Кстати, по преданию именно в Сигнахи влюблённый художник Нико Пиросмани выложил «миллион алых роз» под окнами гостиницы, в которой остановилась французская актриса Маргарита де Севр. В Грузии Тарковский тоже нашёл целителя-спиритуалиста, Дато Эристави, общение с которым ему очень понравилось. Хоть в начале путешествия Андрей и был настроен скептически, к концу он крайне воодушевился.

Сразу после новогодних праздников режиссёр принялся регулярно звонить в Москву. По поводу контракта новостей не было. Из Тбилиси семья выехала 13 января и вновь на поезде. 21-го Тарковский у Сизова. Хотя глава «Мосфильма» и не был вовлечён в организацию итальянских съёмок, из всех чиновников Андрею комфортнее общаться было с ним. Тот заявил, что всё в порядке и до 15 февраля режиссёр обязательно отбудет в Рим. Что-то явно изменилось в лучшую сторону, и Сизов узнал об этом раньше Тарковского.

Однако обстоятельства вновь затеяли свою пугающую чехарду. Выяснилось, что на подписание в Италию никто поехать не сможет: Ермаш и Суриков лежали в больницах. Значит, нужно вновь вызывать высший эшелон «RAI» в Москву. При этом внезапно по линии Госкино Тарковского пригласили в Польшу. Говорили, что нужно отправляться срочно и обязательно. Конечно, режиссёр воспринимал такие новости вовсе не как благо. Единственная его мысль состояла в том, что происходит целенаправленный саботаж работы в Италии. Однако, как и прежде, это были лишь флуктуации бытия, и в Варшаву ехать не придётся.

В феврале уже и англичане стали настойчиво интересоваться намерениями Тарковского. В частности, напоминали о том, что были бы рады постановке у них «Бориса Годунова». А что мог ответить режиссёр? Ходящий одновременно под Богом и под Госкино, он не знал своих планов.

Пришли тяжёлые вести из Грузии: 11 февраля Параджанов вновь арестован. На этот раз он пытался дать взятку следователю, к которому попал из-за того, что дал взятку члену приёмной комиссии Тбилисского театрального института, куда поступал его племянник Георгий. Мздой послужил фамильный перстень. Чудовищная ирония заключается в том, что никто об этом никогда бы не узнал, если бы сам Сергей не стал на каждом углу рассказывать о возмутительных нравах, царящих в учебном заведении. Так или иначе, но как только написанное на «хорошо» вступительное сочинение племянника решили проверить, стало ясно, что по факту это «неуд».

Инцидент в институте сам по себе был не так опасен, как следующий аналогичный поступок. После того, как Параджанов предложил следователю пятьсот рублей, он снова оказался в тюрьме. Забегая вперёд скажем, что на этот раз Сергей просидит чуть меньше года, в дело вмешается Эдуард Шеварднадзе, и будет вынесен относительно благоприятный приговор — пять лет условно.

Возвращаясь к Тарковскому, скажем, что ответ от итальянцев пришёл чрезвычайно быстро, в Госкино его получили уже 15 февраля, но режиссёра, как обычно, в известность не поставили. На этот раз причина лежала на поверхности: в отсутствие Ермаша взять на себя ответственность и дать окончательный «зелёный свет» мог разве что Суриков. Но когда не было их обоих… Просто среди чиновников не нашлось смельчаков.

Тем не менее даже у Тарковского возникало ощущение, будто всё состоится, хоть он и продолжал искать подвох. Опасения теперь вызывал тот случай, если ему придётся ехать с контрактом раньше Ларисы, не оставят ли её потом в Москве?

Другой повод для волнений: режиссёр услышал сплетню, будто Ермаш уже не вернётся на пост главы Госкино. Дескать, после выздоровления его ожидает другой, более спокойный, хоть и не менее высокий пост в ЦК. А что, если не удастся уехать до того, как начнётся смена верхушки? Как новый глава отнесётся к работе Тарковского в Италии? Не повторится ли ситуация с послом в Риме? Режиссёр перманентно находился на грани нервного срыва. Слухи дополняли друг друга: Ермаша заменит Борис Пастухов, партийный деятель, который позже — в «горячую пору» — станет послом СССР в Афганистане, а потом — министром Российской Федерации по делам Содружества Независимых Государств. Всё это были пустые сплетни. Пастухов и правда пошёл на повышение и в декабре 1982 года возглавил Комитет по делам печати, но и Ермаш никуда не делся, он оставит пост главы Госкино за три дня до смерти Тарковского.

Что ж, раз никто из советских чиновников подписывать договор не решался, пришлось вновь ждать итальянцев. Их визит наметили на 3 марта. А пока имелся повод для размышлений, ведь вопрос выбора актёра на главную роль всё ещё оставался открытым. Солоницын, Кайдановский, Янковский — было нечто, роднившее этих артистов. Причём речь не о типаже. Внешне и с позиций экспрессии они вовсе не были похожи. Но стоит проследить последовательность фильмов, в которых снимался каждый, как проступит их общая природа и станет ясно, сколь остро позднесоветское общество нуждалось в таких героях, как они. Необычные и сильные («слабость» в Кайдановском смог разглядеть только Тарковский) «люди с прошлым», интеллектуалы разной природы. Добавим: таков и Юрий Богатырёв, и Владислав Дворжецкий… Можно вспомнить ещё несколько фамилий кинематографических идолов своего времени. Они были необычными, но не до такой степени, чтобы казаться чужими, а, напротив, вызывали интерес.

Втроём Солоницын, Кайдановский и Янковский встретились, например, в фильме Вадима Абдрашитова «Поворот» (1978). Впрочем, если для последнего главная роль в этой картине и правда стала, да простит читатель этот каламбур, «поворотной», если Солоницын тоже создал здесь один из своих примечательных образов, то участие Александра, сыгравшего врача в эпизоде, было малозаметным.

Только 21 января Тарковский предложил Кайдановскому сниматься в «Ностальгии». Тот, разумеется, сразу согласился. Удивительно, что режиссёр столько тянул, ведь он бывал в гостях у Солоницына и видел, в каком актёр состоянии. Впрочем, нужно отметить, что Анатолий вёл себя крайне мужественно. Осознавая происходящее, он всякий раз убеждал[536] гостей, что болеет радикулитом и остеохондрозом. Однако Андрей был в курсе подлинного диагноза. Во время их последней встречи в той самой выхлопотанной Тарковским новой квартире режиссёр привёз артисту подарок от Сергея Параджанова — горный мёд, который, по слухам, мог помочь.

Скорее всего сам Солоницын до последнего верил, что будет сниматься в «Ностальгии». Когда же из третьих уст он узнал о приглашении Кайдановского, известие стало настолько болезненным, что Анатолий попросил родных убрать из его комнаты портрет режиссёра, всегда висевший на стене. На следующую ночь, по словам Ольги Сурковой[537], у него отнялись ноги.

Из десятка «любимых» артистов мастера Солоницын и Кайдановский, безусловно, были «самыми любимыми». В разговорах Александр и Андрей нередко с юмором вспоминали тот факт, что в «Солярис» Тарковский его так и не взял, хотя даже состоялись фотопробы. Однако во время работы над «Сталкером» они сблизились очень сильно, много разговаривали, обсуждали книги, проводили время вдвоём. При этом обстановка на площадке сложилась крайне нервозная. Кайдановский несколько раз психовал и позволял себе ослушаться режиссёра. Разумеется, Солоницын ничего подобного сделать никогда бы не смог. Артисты роптали. «Он и сам не знает, чего добивается», — сказал как-то[538] Анатолию Гринько, совершенно запутавшийся в ходе многочисленных перезапусков фильма. «Вспомни, Толя, как поступил Саша…» Солоницын с ноткой ревности ответил: «Так ведь это Саша…»

Авторитет и значение Тарковского для Александра тоже были запредельны. Более того, сыграй он Горчакова, это позволило бы значительно расширить очерченное Сталкером амплуа. Быть может, тогда и дальнейшая актёрская судьба Кайдановского сложилась бы благополучно. С другой стороны, вероятно, в этом случае он сделал бы в режиссуре ещё меньше, что стало бы огромной потерей для отечественного кино.

Кстати сказать, в «Жене керосинщика» — его творческой вершине как автора фильма — имеется удивительная комплексная аллюзия[539] на «Ностальгию». Речь идёт о сцене, в которой священник распевает на улице известную советскую песню «Вернулся я на Родину». И дело вовсе не в том, что сама эта композиция ностальгическая. Вскоре начинает идти снег, а в поле зрения камеры попадает каркас разрушенного собора. Одним словом, узнаваемая, хоть и искажённая цитата заключительной сцены из картины Тарковского. Однако в этих преломлениях и деформациях как раз и состоит смысл образа, созданного Александром.

13 февраля Андрей записал: «Может быть, если Горчаков — это Кайдановский, в сцене ночью в отеле всё построить не на красоте рук героя, а на похожести Кайдановского на Ван Гога. Горчаков нарочно завязывает ухо шарфом и знает, что Евгения следит за ним». Если особенные эстетические качества рук Солоницына стали открытием режиссёра, то сходство Александра с голландским живописцем лежало на поверхности. Оно имело особенное значение и для самого Кайдановского. Одна из первых его драматургических работ была связана с Ван Гогом. В 1971 году в соавторстве со своей подругой Аллой Суворовой он приступил к написанию пьесы о художнике, которая так и не была закончена. Алла вспоминает: «Я была писцом, поскольку Саша всегда дико не любил водить рукой по бумаге. Вообще, я считаю, что, во многом, он стал писать, когда у него появился первый компьютер… Я помню, что первый акт у нас был очень большой. В нём обыгрывался сюжет, в котором участвовал Тео Ван Гог[540] и какие-то родственники. Там была какая-то ситуация, видимо, связанная с ранним Ван Гогом, с „Едоками картофеля“… Мы хохотали, как безумные, придумывали пищевые продукты, которые могли бы быть на столе у Тео Ван Гога и у Винсента. Это был первый акт. А второй акт мы серьёзно довольно писали, это был сумасшедший дом с доктором Гаше… Третий акт у нас должен был быть про отношения с Гогеном, но до этого мы даже не дошли… Саша в это время начал в какой-то степени, хотя бы внешне, себя идентифицировать с Ван Гогом. И это у него продолжалось до самой смерти».

Талант Кайдановского был многогранен и имел, в частности, ипостась живописца, открывшуюся в последние годы жизни. Тогда он написал свой автопортрет в компании самых дорогих для него существ — кота Носферату, которого ласково именовали Носиком, и собаки Зины. Картина получила название «Моя семья» (см. фото 99). Вглядываясь в лицо человека на этом полотне, невозможно не увидеть в нём черты голландца.

Тарковский и Ван Гог были, определённо, художниками одной орбиты, исходящими из родственных принципов. Известно высказывание последнего: «Чтобы идти в этом мире верным путём, надо жертвовать собой до конца. Назначение человека состоит не в том только, чтобы быть счастливым, он приходит в мир не затем только, чтобы быть честным, — он должен открыть для человечества что-то великое, утвердить благородство и преодолеть пошлость, среди которой влачит свою жизнь большинство людей». В этой фразе, сказанной в XIX веке, вполне можно узнать слова режиссёра. Значение жертвоприношения, вторичность счастья, важность преодоления — всё это детали творческой этики, а также принципов бытия Тарковского. Таким образом, само появления Кайдановского в жизни Андрея приобретает дополнительный подтекст.

Первая запись, внушающая тревогу относительно участия артиста, появилась в дневнике 1 марта, после того, как Сизов сообщил режиссёру, что Александр невыездной. Тарковский отреагировал крайне нервно: «Его оформляли на картину Соловьёва в Колумбию. Студия уже дала ему характеристику… Явная ложь… Ясно, что хотят сорвать мне картину, но как именно? Сделав Кайдановского невыездным? Они и это могут. Они всё могут. Я жду, всё время жду какого-то подвоха. Когда всё это кончится, Господи? Когда я вырвусь из этой тюрьмы?» Режиссёр строил многочисленные гипотезы о том, почему актёра выпускали для Соловьёва, а теперь он «вдруг» стал невыездным. Придумывал причины, связанные с немецким продюсером, вспоминал про приглашение Александра в Австралию… На деле же никакого обмана не было. Кайдановский, действительно, давно числился в «чёрном списке» и не мог работать за пределами СССР. В упомянутом фильме Соловьёва «Избранные» (1982) — советско-колумбийской картине, поставленной по роману недавнего президента Колумбии Альфонсо Лопеса Микельсена — он не снимался именно по этой причине. Главную роль вместо него сыграл Леонид Филатов, хотя при просмотре ленты становится очевидным, что отдельные эпизоды писались в расчете на характерную игру Александра и, безотносительно мастерства обоих, в исполнении Филатова выглядят как костюм, скроенный на другого человека. Особенно это бросается в глаза в сцене с тошнотой в гараже или с собиранием бутылок. А как бы Кайдановский сыграл эпизод, в котором он отдаёт свою женщину другому! Замена центрального артиста полностью изменила характер этой во многом идеологической ленты.

Александр стал невыездным, поскольку ему припомнили давнюю судимость. Это случилось, когда он только переехал в Москву из Ростова-на-Дону, поступил в Щукинское училище, потом работал в театре Вахтангова… Кайдановский всегда отличался вспыльчивым характером и обострённым чувством собственного достоинства. После того, как он в очередной раз подрался в ресторане, ему пришлось отвечать по 205 статье за хулиганство. На суд, вступиться за молодого коллегу, приехал один из ведущих артистов театра Вахтангова Михаил Ульянов. Александра удалось отстоять, взять на поруки, и ему дали условный срок, хотя сам Михаил был глубоко возмущён его поведением и в частном разговоре потом советовал Кайдановскому взяться за ум и вернуться в родной Ростов-на-Дону.

Этот случай всплыл спустя годы и оказался очень «кстати», чтобы заклеймить артиста, как неблагонадёжного. Он, дескать, может уронить образ советского человека в глазах колумбийцев, итальянцев и других этносов. Подлинная же причина того, что Александра не хотели выпускать за рубеж, состояла в другом, но её нельзя было озвучивать. Однако эту причину Тарковский невольно отметит в своём дневнике 14 июля 1981 года, упомянув, что Кайдановский развёлся с женой, актрисой Евгенией Симоновой. «Счастливый человек!» — резюмирует режиссёр, но ведь именно в тот момент артист стал невыездным. Таких, как он, признанных за рубежом и не имеющих дополнительного «крючка» — как правило, семьи — гарантировавшего возвращение в страну, старались за рубеж не выпускать.

Тарковский видел в происходящем исключительно заговор и желание эксплуатировать популярность… да что там, культовый статус его «Сталкера». В конце записи от 1 марта он в очередной раз приходит к невесёлому выводу: «Я несовместим с советским кино. Ведь мои фильмы не были выставлены ни на один советский кинофестиваль! Я не получал ни одной премии за фильмы в СССР. Это же последовательная и длительная травля!» И обращённый к самому себе вопрос: «Что же ты ждешь?» Пожалуй, подразумевавшийся ответ — самое главное, что произошло в этот день.

2 марта, режиссёр писал о невыездном статусе Кайдановского уже спокойно, информация проверена. И тут появляются новые фамилии: «Янковский? Субтилен, слаб духом, увы. Огрубить, подстричь очень коротко. Петренко? Прекрасный актёр, но ведь мужиковат. Надо увидеться с ним».

Вообразить Алексея Петренко в роли Горчакова — достаточно серьёзное испытание для фантазии. Как тонкая, нежная, хрупкая, ускользающая сфера работы героя могла сочетаться с внешностью этого замечательного артиста?!.. Если говорить о писателях, он мог воплотить, скорее, типаж в духе Льва Толстого в лучшие годы или Александра Герцена. Когда Янковский уже приедет в Италию сниматься, режиссёр спросит его: «Похудеть сможешь?» «Куда?!» — поразится и без того худосочный артист. Тарковскому было важно, чтобы герой выглядел измождённым повседневной духовной жизнью, будто аскезой. Мощный Петренко стал бы принципиально иным Горчаковым, и с ним «Ностальгия» была бы невероятной, но дальнейшие события развивались слишком стремительно, потому Андрей даже не встречался с Алексеем.

Безотносительно итальянского фильма, Солоницын уже несколько раз рекомендовал Петренко режиссёру. Собственно, изначально на роль Распутина в «Агонии» Элем Климов тоже выбрал Анатолия, но актёр благородно отказался, поскольку был убеждён[541], что Алексею образ удастся лучше. Это крайне важный штрих к портрету Солоницына, который в итоге сыграл в обсуждаемом фильме эпизодическую роль полковника, мужа баронессы. Кстати, это далеко не единственный случай, когда Анатолий рекомендовал другого исполнителя, что в артистической среде, конечно, огромная редкость и признак широты души.

Именно Солоницын посоветовал Тарковскому Алису Фрейндлих, с которой работал в Ленинграде. Спектакль «Варшавская мелодия» они играли вдвоём, и однажды артист пригласил на него режиссёра. Андрей сразу отметил мастерство Фрейндлих и был готов снимать её ещё в «Зеркале», в роли Елизаветы Павловны, но тогда не сложилось, упомянутую героиню исполнила Алла Демидова. Зато, по счастью, Алиса смогла участвовать в «Сталкере».

3 марта приехали итальянцы, 4-го состоялась встреча с выздоровевшим Суриковым в «Совинфильме», после которой режиссёр впервые поговорил с Янковским о «Ностальгии». 5-го — долгожданное подписание контракта. Тарковский успел лишь посоветовать Олегу отпустить усы, хотя сам ещё вовсе не был уверен, что роль Горчакова стоит отдавать ему. Однако не было времени даже сомневаться, 6 марта в московской квартире Андрея состоялись довольно тяжёлый проводы, описанные многими присутствовавшими. Янковский тоже находился там, хотя, казалось бы, прежде они не были настолько близки. На следующий день Тарковский улетел в Рим. Как он и предполагал, Ларису с ним не отпустили. По договорённости с Госкино, она должна была приехать вскоре вместе с Андрюшей.

У Олега имелось одно качество, которое безоговорочно оправдывало выбор этого артиста в глазах режиссёра: он был чрезвычайно похож на Арсения Тарковского. Собственно, в картине «Зеркало» данное обстоятельство уже было использовано, а сын Янковского Филипп, вдобавок, сыграл самого Андрея в детстве. При том, что Горчакову предстояло читать стихи отца режиссёра, внешность приобретала дополнительное значение. Впрочем, после съёмок «Зеркала» между Тарковским и Олегом имел место один не самый лучезарный эпизод[542]. Когда ещё только начали расползаться слухи о том, что Андрей будет работать над постановкой «Гамлета» в театре Ленинского комсомола, служивший там Янковский сразу стал рассчитывать на роль датского принца. Существует даже более радикальная гипотеза, будто режиссёр сам обещал её Олегу, после чего артист в течение двух лет отстаивал и лоббировал спектакль перед Марком Захаровым[543]. Так или иначе, когда работа началась, у Тарковского не было никаких сомнений, что главную роль будет играть Солоницын — тот самый актёр, для которого создавался и образ Горчакова. Янковскому тогда Андрей предложил сыграть Лаэрта. Более того, можно даже сказать, что режиссёр просил артиста взяться за этого персонажа. Внимательный читатель пьесы Шекспира поймёт, сколь прозорлив и точен такой выбор. Однако Олег был неумолим: только Гамлет! Даже обещание поставить впоследствии «Макбета» с Янковским в главной роли не помогли Тарковскому убедить его.

По словам[544] артиста, режиссёр предложил ему сыграть датского принца, когда они ходили в баню в Тучкове во время съёмок «Зеркала». Потом что-то изменилось в замысле, и Андрей заговорил о Лаэрте.

Так или иначе, в конечном итоге Янковский не участвовал в спектакле. Множество подобных примеров из прошлого позволяет с уверенностью утверждать, что режиссёр не забыл об этой ситуации и некой «ложкой дёгтя» она, безусловно, оставалась.

Заметим, что «Гамлет» Тарковского был сыгран в Москве всего семнадцать раз[545]: первый — 8 февраля, а последний — 26 июня 1977-го. Кроме того, в том же году случилось ещё пять исполнений на гастролях — 6-го, 16-го, 23-го и 24 июля в Кишинёве, а также 9 сентября в Ереване. На этом всё.

Примечательно, что случай Горчакова — вовсе не первый из тех, когда Янковский «отнял» роль у Кайдановского. Широко известен фильм Игоря Масленникова «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Собака Баскервилей» (1981), в котором Олег создал образ колоритного негодяя Джека Стэплтона. Картина снискала безоговорочную народную любовь и полностью затмила более раннюю экранизацию, телевизионный спектакль Антонины Зиновьевой «Собака Баскервилей» (1971), где незаурядного и чрезвычайно интересного Стэплтона сыграл Кайдановский.

7 марта — лето 1982.

Чивитавеккья, Монтерано, Милан, Монте-Сан-Бьяджо, Фреджене.

Подготовительный период «Ностальгии». Каннский скандал, акт первый. Любимые актёры. Итальянская ведьма. «Новая Жанна д’Арк», «Кагол» и другие идеи.

Вымышленное интервью. «Скупость» режиссёра.

Проводы в квартире Тарковских затянулись до поздней ночи, хотя режиссёру предстояло рано вставать. Конечно, приехала сестра с мужем, был старший сын Арсений, друзья. Собралась большая и шумная компания. И кто бы сейчас ни вспоминал эти посиделки, все сходятся в одном: Андрей не прощался ни с кем навсегда. Это был вечер перед отбытием в долгожданную командировку, не более того. Марина Тарковская в силу семейных дел даже сказала, что не поедет завтра провожать брата в аэропорт. Никто не предполагал, что это их последняя встреча.

7 марта, когда самолёт взлетел, последний шаг режиссёра по советской земле остался в прошлом. Даже Андрей не был в этом уверен, хотя знаки с самого начала говорили, что седьмая поездка — не такая, как прежние. Желанная и выстраданная, в первые часы она воспринималась как сон[546], как фантазия, в которую невозможно поверить. Граница между реальностью и видениями размылась, и Тарковский даже не отметил особо, что в отеле «Леонардо да Винчи» на этот раз его поселили в другом номере. Однако многозначительный случай в московском аэропорту, он всё же записал[547]: «На таможне в Шереметьеве был ужасный эпизод. Чиновник потребовал, чтобы я открыл чемодан, и он вытащил один из моих дневников и передал его помощнику, чтобы тот просмотрел его. (Оказывается, на перевоз рукописи должно быть специальное разрешение. У меня его не было). Потом он отошёл куда-то в сторону, и в этот момент помощник обнаружил совершенно неожиданно для меня в моём дневнике фотографию Солженицына с детьми. Я сказал (потому что они потребовали объяснения), что фотография здесь совершенно случайно. Он положил её обратно и закрыл дневник. В это время вернулся старший чиновник. Помощник ничего не сказал, промолчал. Другой (старший) спросил что-то об „иконках“. Я сказал, что ничего такого у меня нет, хотя, видимо, он видел мой крест в свой аппарат. Он тоже разговора на эту тему не продолжил. Везёт!»

Солженицына Тарковский уважал чрезвычайно, считал личностью героической и настоящим патриотом. Более того, режиссёр задумывался об экранизации рассказа «Матрёнин двор», лучшего, по его мнению, произведения писателя. Вдобавок, Андрей очень хотел показать Александру «Рублёва», чтобы услышать его мнение о картине. Долго это не складывалось.

Когда в начале 1974 года вышедшая за рубежом книга «Архипелаг ГУЛАГ» была рассмотрена на Политбюро, Солженицына сразу лишили советского гражданства и выслали из страны. Вскоре в квартире Тарковских раздался телефонный звонок[548]. Сотрудник редакции газеты «Советская культура» просил высказаться по поводу произошедшего. Это была одна из типичных проверок на толерантность власти: от режиссёра ждали осуждения диссидента. Важно иметь в виду, что звонок пришёлся на достаточно тяжёлый для Андрея период — время картины «Зеркало». Судьба оказалась благосклонна — как и во многих других подобных ситуациях Тарковскому удалось уклониться — трубку, по счастью, сняла Лариса, сумевшая объяснить, что муж сейчас слишком занят работой.

Впрочем, бывали ли у режиссёра лёгкие периоды? Пожалуй, что нет. Через десять лет после упомянутого звонка его положение будет не менее, а может и более тяжёлым. В 1984 году режиссёр соберёт пресс-конференцию в Милане, на которой заявит о своём нежелании возвращаться в СССР. Как назло, примерно в это время Солженицын, наконец, выскажется по поводу «Андрея Рублёва», опубликовав достаточно резкую, а то и разгромную статью[549] в парижском эмигрантском журнале «Вестник русского христианского движения». Нарочно не придумаешь! Тарковского всерьёз занимал вопрос, почему писатель выбрал такой момент. Обсуждению этого «совпадения» посвящено множество работ. Сам же Александр признаётся в статье, что фильм посмотрел ещё в 1972-м.

Но всё это будет потом. Пока же режиссёр в Риме, и работа началась сразу. 8 марта прошли деловые встречи с руководством «RAI» и партнёрами из «Gaumont». 11 марта — ужин с Сизовым и Бондарчуком, которые летели в Рим вместе с Андреем. «Душно», — так одним словом Тарковский охарактеризовал тот вечер. «Соскучиться» по соотечественникам он ещё не успел, да и они сами были изрядно огорчены. Дело в том, что запланированная итальянская премьера картины «Красные колокола» во Флоренции оказалась сорванной. Этот эпизод стоит иметь в виду, оценивая роль Бондарчука в дальнейших событиях.

Было немало светских встреч. 12 марта Тарковский ужинал у Уго Амати с четой Антониони. Амати — психиатр и друг Тонино Гуэрры. Собственно, меньше чем через неделю они той же компанией, да ещё с режиссёром Карло ди Карло собрались в гостях у Тонино.

Италия вновь хлебосольна и щедра. Режиссёр настолько отвык от такого обращения, что почти шокирован. 15 марта Ронди взял у него очередное интервью и по секрету сообщил, что Андрея вновь собираются наградить. Теперь — государственной медалью. Казалось, это связано с приближающимся пятидесятилетием. Историю с упомянутым памятным знаком Тарковский многократно прокручивал в дневнике. 15 апреля — ровно через месяц — он вновь пишет о награде, будто услышал о ней впервые. Запись заканчивается вопросом: что всё это значит?

В сущности, ничего удивительного здесь не было. Режиссёр уже воспринимался местным кинематографическим сообществом не просто как «свой», но как один из самых признанных членов, как элита. Чуть ближе к юбилею ему позвонил[550] Франческо Рози, сказавший, что коль скоро в день рождения Андрея они не увидятся, то отпразднуют его без виновника торжества вместе с Федерико Феллини. После пятидесятилетия в Риме начнётся ретроспектива фильмов Тарковского. Даже сам режиссёр не будет знать об этом заранее, это станет полнейшей неожиданностью.

Упомянутая медаль — от Министерства туризма и зрелищ Италии. Андрей пояснил название организации, как «наше министерство культуры, то есть „их“». Местоимения всерьёз запутывали его. Официально о награждении объявили 26 апреля в Капитолии. Известие сопровождалось сообщениями в прессе о том, что русский режиссёр приступает к съёмкам фильма на итальянской земле. Это многоголосие очень успокаивало Тарковского, внушая уверенность, что все вопросы и проблемы с «RAI» удастся преодолеть. Саму медаль вручили позже, вновь на церемонии премии «Давид ди Донателло».

Занятно, но в то же самое время[551] в дневнике появляются записи о таинственных известиях из Москвы: Андрея собираются наградить орденом «Знак почёта». Природу этих слухов можно угадать, но фактических подтверждений не будет. «Знак почёта» останется лишь сплетней, хотя иногда даже сплетня получала неожиданные аргументы[552], что добавляет комизма ситуации.

Первую свою итальянскую зарплату Тарковский потратил на подарки сыну и жене, тем более что появилась редкая возможность сразу переслать их в Москву — давний знакомый из посольства, Нарымов, обещал отправить с оказией по своим каналам. Вообще же, наметилась небольшая проблема в отношениях с советской дипломатической миссией: режиссёру нужно было встретиться с новым послом Луньковым, чтобы изобразить видимость почтения, а также понять, можно ли рассчитывать на его поддержку в случае чего. Шансы на помощь казались эфемерными, но даже нанести визит вежливости оказалось проблематично, поскольку посол слёг с пневмонией. Встреча состоялась лишь 21 апреля. Нужно ли говорить, что Тарковскому Луньков не понравился. В дневнике он охарактеризовал его тремя эпитетами: негативным, двусмысленным и позитивным. А именно: «глуповатый», «бывалый» и «вежливый».

Тем временем в Москве Лариса активно лоббировала возможность для них с сыном выехать в Рим. Многие пути уже были опробованы и отметены, как тупиковые, но внезапно в этой истории возник новый персонаж, на которого рассчитывали Тарковские — некий влиятельный чиновник. Могущественный настолько, что режиссёр в дневнике скрывает его фамилию за латинской буквой Y.

В данном случае Y значит «Яковлев». Речь идёт не об «архитекторе перестройки» Александре Яковлеве, чьё участие в судьбе Андрея выглядело бы несколько логичнее, но, ни много ни мало, о главнокомандующем внутренних войск СССР, генерале армии Иване Яковлеве, соратнике «фаворита Брежнева», всесильного министра внутренних дел Николая Щёлокова. Выход на столь высокий уровень военных чинов нашёлся неожиданно близко, у Ларисы имелся родственник Фёдор Рыкалов. Скажем, 4 июня 1970 года режиссёр писал, что они с женой собираются «к Феде» в Ровно. Так вот Рыкалов там не просто поселился, он служил начальником штаба Прикарпатского военного округа и с Яковлевым был знаком лично.

Возможности этих людей существенно превосходили необходимые для решения «вопроса Тарковских». Проблема состояла лишь в том, что момент оказался не совсем подходящим. Увидеться с Яковлевым Ларисе не удавалось слишком долго. Сначала встреча была запланирована на 22 марта, потом — многочисленные переносы: 25-е, 27-е, 31-е, далее 2-е и 6 апреля… Позже выяснилось, что генерал заболел… В какой-то момент режиссёр прекратил писать об Y и надеяться.

То, как расшатывались и рушились бастионы всей команды Щёлокова — одна из захватывающих страниц истории СССР, но останавливаться на ней подробно мы не станем, об этом написаны отдельные фолианты, полные, к сожалению, не только фактов, но также домыслов и конспирологических теорий. Буквально через месяц после смерти Брежнева, 17 декабря 1982 года, дорвавшийся до власти Андропов обвинит Щёлокова в коррупции, и тот незамедлительно покинет свой пост. Бытует мнение, будто в своё время Николай упустил шанс посадить бывшего главу КГБ, который потом долго состязался с ним во всесильности и победил. Вскоре покончит с собой жена Щёлокова. Сам же он одну за другой потеряет должности, воинские звания, будет лишён всех наград, кроме боевых. 7 декабря 1984 года его исключат из партии, а через пять дней он застрелится из охотничьего ружья. Принимая во внимание итог, до Тарковских ли было ему и его соратникам в 1982-м?

18 марта режиссёр писал: «Читаю Бунина. Как-то не хочется влезать в сценарий. Рано. С понедельника я с Пепе [Ланчи] хочу поездить посмотреть натуру. Но, прежде всего, надо съездить в Портоново, к моей Владимирской Божьей Матери».

Если использовать терминологию любимого Андреем Кастанеды — а, как уже отмечалось, Тарковский подумывал даже об экранизации «Учения дона Хуана» — церковь в Портоново стала тем, что писатель называет «точкой». То есть местом, где человек чувствует себя сильным и счастливым. Режиссёр съездил туда 22 марта.

Чтение же Бунина, к которому он приступил по приезду, приводило Андрея в неописуемый восторг. А то, что в данный момент он, как и писатель, оказался на чужбине, делало ясным следующее: «Я чувствую в Бунине брата — и в этой ностальгии, и в этой надежде, и в этой строгой требовательности, которую люди недалекие называют желчностью». Чужая ностальгия возникла перед Тарковским в самый нужный момент, она тоже проникнет в его собственную «Ностальгию».

В Италии русская литература сопровождала режиссёра почти постоянно. Ею он приглушал свою тоску. Кроме Бунина, к которому Андрей возвращался несколько раз, он читал Толстого, биографию писателя, написанную Шкловским, Герцена, Грина, упомянутого Солженицына, «Записные книжки» и дневник Достоевского, «Записки» Глинки, Чехова, Гумилёва, вызвавшего резкое разочарование, «Колымские рассказы» Шаламова, Мандельштама… По всей видимости, у Тарковского был и нашумевший, составленный Солженицыным диссидентский историософский сборник «Из-под глыб»[553], в котором семь авторов рассуждали о судьбе страны. Это важнейшее издание своего времени, хотя Андрей взялся за него через восемь лет после выхода. Как всегда, режиссёр читал и религиозные тексты: Евангелие, сочинения Григория Нисского, Исаака Сирина, Павла Флоренского и так называемый «Леонтиевский корпус» — тексты Леонтия Византийского. Имя автора является групповым псевдонимом.

Может возникнуть резонный вопрос: откуда такое количество отечественных книг? С собой Тарковский привёз лишь малую толику, всё остальное он брал в местной библиотеке имени Гоголя.

Первое русское книгохранилище появилось в Риме ещё в 1840 году. Тогда на церемонии открытия присутствовал сам Николай Васильевич. Это стало знаковым событием, внушавшим надежду, что очаг русской культуры в Италии не потухнет никогда. Однако упомянутое заведение просуществовало недолго. Впрочем, вскоре появились другие. Открытие русской библиотеки имени Гоголя в 1902-м было приурочено к пятидесятилетию со дня смерти писателя. Это учреждение быстро зарекомендовало себя, как уникальное книгохранилище с множеством редких изданий, что неудивительно, поскольку средства на закупку выделяли меценаты со всего мира. Судьба библиотеки оказалась трудной, как это обычно бывает с выдающимися организациями, работающими в сфере русской культуры. Её история неплохо описана[554]. Впрочем, на иностранном языке.

Наиболее славный период жизни читальни имени Гоголя закончился в 1969-м. До того более шестидесяти лет она располагалась в шикарном здании по адресу виа делле Колоннелле, 27. Некогда здесь находилась мастерская Антонио Кановы, а позже — Александра Ива́нова. Именно тут была накоплена большая часть фонда. Но когда Тарковский приходил в библиотеку, она занимала уже лишь небольшую квартиру на пьяцца ди Сан-Панталео, куда вмещалась малая доля собрания. Читальня просуществовала в этом месте до 31 октября 1984 года, после чего начался период скитаний русских книг. Некоторое время, кстати, она базировалась в подвале православной церкви на виа Палестро.

В тот же день, 18 марта, режиссёр звонил домой, и разговор выдался не из лёгких. Лариса жаловалась, препятствия возникали на каждом шагу. Её стращали тем, что паспорт оформлен неправильно, а на переоформление потребуется полгода, не меньше. Всплыла ещё одна проблема, о которой как-то не подумали сразу: если денег остро не хватало, пока Андрей был в Москве, то и с его отъездом лучше не станет, хоть и на один рот меньше. Нет, в СССР нужно было посылать не одежду, как сделал глава семьи, а наличные или, ещё лучше, технику, которую можно выгодно продать. Только через Нарымова это уже не отправишь… Проблему требовалось решать быстро. Каждый последующий разговор с Москвой вертелся теперь вокруг двух тем: бесплодное обивание порогов и острая нужда. Когда жена предложила режиссёру зачитать пришедшие письма зрителей, он прервал её, сказав, что это ни к чему, он же ещё вернётся и сам всё прочитает.

19 марта Тарковский впервые в ходе седьмого визита отправился в автомобильное путешествие. Вместе с Франко Терилли они побывали в городке Чивитавеккья. Ездил с ними и Гуэрра, хоть Андрей об этом и умалчивает. Однако имеется полароидная фотография в церкви, сделанная в тот день, на которой запечатлён Тонино. Именно снимки режиссёра в купе с дневниковыми комментариями придают поездке особое значение. Но, как водится, мы начнём с истории, которая в данном случае чрезвычайно длинна, ведь недаром название поселения переводится, как «древний город».

Когда-то здесь жили этрусски. Во времена императора Траяна, то есть во II столетии, тут уже располагался порт, и все последующие события являются следствиями этого обстоятельства. Важный оплот на море завоёвывали византийцы, сарацины, позже — французы. Он стал лакомым куском ещё и потому, что находился на кратчайшем пути сообщения столицы с Корсикой и Сардинией. Во время войны гвельфов и гибеллинов папские войска заняли город и сохраняли контроль над ним, что дало им решающее стратегическое преимущество, ведь уже тогда Чивитавеккья была главным портом Рима. Впоследствии, когда на Апеннинском полуострове началось строительство железных дорог, сначала они возникли именно на территории, некогда относящейся к Папской области. Первой стала ветка, соединяющая морской транспортный узел с Вечным городом. Во время Второй мировой войны Чивитавеккья дорого заплатила за свой стратегический статус: её бомбили больше года, с мая 1943-го по июнь 1944-го, и почти полностью сравняли с землёй. То, что легендарный форт Микеланджело, возведённый в XVI столетии, сохранился до наших дней, выглядит, как минимум, чудом.

Совершать прогулку по городу, обсуждая достопримечательности, мы не станем, поскольку Тарковский и компания приехали сюда, чтобы посмотреть совершенно конкретное место. Идея, по всей видимости, принадлежала Терилли. Он хотел показать режиссёру городское «кладбище на фоне фабрики» — так обозначает локацию сам Андрей, который даже снял её на полароид (см. фото 100). Он расположился с фотоаппаратом примерно здесь — @ 42.105156, 11.783495 — то есть на территории Монументального кладбища Чевитавеккьи.

Этот некрополь весьма примечателен. Будучи заложенным в первые годы XIX века по приказу Наполеона Бонапарта, он до сих пор несёт дух того времени. Чего стоит одна только часовня святого Лоренцо, возведённая в 1806-м. Согласно декрету французского императора о захоронениях, изданному 12 июня 1804 года и действовавшему, в том числе, на территории Италии, кладбища можно было разбивать исключительно за пределами городских стен. Так поступили и в этом случае. Никого не смущало, что могилы будут находиться в трёхстах метрах от береговой линии.

Однако за два века Чивитавеккья значительно разрослась. Цистерны на заднем плане относятся не столько к фабрике, сколько к комплексу порта. Кстати сказать, некоторых из резервуаров, попавших в объектив режиссёра, уже нет на месте.

Заметим, что Тарковскому эта локация совершенно не понравилась, он отверг кладбище сразу, но вопрос о том, что именно здесь планировалось снимать остаётся открытым. Хоть Андрей уже и успел посмотреть церковь Сан-Пьетро в Тускании, не исключено, что речь шла о сцене с «Мадонной дель Парто». Во-первых, кладбище, равно как и интерьер крипты, подходит для ритуального шествия. Во-вторых, возникает семантическое противопоставление рождения и смерти. В-третьих, имеет место стилистический контрапункт: древняя традиция, архитектура начала XIX столетия и современные индустриальные задворки. Наконец, следующее предложение в дневнике гласит, что и церковь Санто-Стефано-Ротондо не годится. Иными словами, на кладбище планировалось снимать то же, что и в храме.

По поводу упомянутого культового сооружения требуются отдельные пояснения. В Чивитавеккьи такого нет. Если режиссёр не ошибся в названии, то он имел в виду одну из важнейших римских базилик, титулярную церковь, расположенную по адресу виа Санто-Стефано-Ротондо, 7. Построенная в V веке, она уникальна по множеству причин, первейшая их которых — древность. Вторая — круглая форма диаметром около семидесяти метров с алтарём в центре. Иными словами, храм чрезвычайно удобен… для съёмок шествия. Добавим, что внутреннее убранство составляют мартирологические фрески — сцены истязания и убийства святых. Это место Тарковский наверняка прочил именно для «Мадонны дель Парто». Когда он побывал в Санто-Стефано-Ротондо, сказать трудно, но не исключено, что в тот же день.

Однако не стоит думать, будто поездка режиссёра разочаровала: «Зато в самом городе я нашел странную разрушенную фабрику с дырявой черепичной крышей и высокой трубой, окруженную зарослями тростника. И всё это сооружение с одной стороны окружено городом, с другой высоким холмом. Сама же фабрика как бы в яме. Выглядит все это просто замечательно. Может быть, там должен жить Доменико?» В данном случае «город» — это уже Рим. Тарковский, действительно, был очарован упомянутым сооружением и сфотографировал его многократно, поскольку его внешний вид существенно менялся в зависимости от ракурса (см. фото 101–103).

Несмотря на то, что фабрика вызывала восторг, уже через несколько часов режиссёр начал сомневаться, хотя совсем отказываться от неё не хотелось: «Мне показалось, что слишком уж будет, если всё будет разрушено: и Кьюздино [имеется в виду расположенное в шести километрах от этого города аббатство Сан-Гальгано, в котором Андрей, очевидно, уже побывал, не оставив об этом записи в дневнике], и монастырь с деревом, и фабрика, в которой живет Доменико. Действительно, слишком. А может быть в фабрике Горчаков читает стихи Тарковского и засыпает?.. А Доменико живет в Фьюмичино. Тогда что же происходит в разрушенном монастырском интерьере?»

Получается, что в фильме это заброшенное индустриальное сооружение вполне могло заменить затопленную церковь девы Марии возле Сан-Витторино, где в итоге была снята сцена с чтением стихов у костра. По всей видимости, попавшую в картину локацию режиссёр ещё не нашёл, поскольку отвергнуть её невозможно, как и Сан-Гальгано. Исходя из плана «Ностальгии» от 8 августа 1981 года, то, что должно было происходить в «разрушенном монастырском интерьере», будет частично отброшено, а частично перенесено в Сан-Витторино.

Стоит обратить внимание, что Тарковский будто бы зафиксировал (как ему казалось) места съёмок и начал варьировать лишь то, каким эпизодам они соответствуют. Такой удивительный метод создания фильма лишний раз подтверждает правомерность выбранного нами подхода, в котором география находится во главе угла.

Всё это время режиссёр не переставал работать с новым директором картины. С Казати они встречались за обедами или ужинами практически ежедневно. Невозможно спокойно читать запись от 20 марта: когда Франко осведомился у Тарковского, хватит ли ему ста пятидесяти тысяч метров плёнки, о которых удалось договориться, Андрей был поражён самой постановкой вопроса. На весь «Сталкер» — фильм, который существенно длиннее «Ностальгии» — у него было двенадцать тысяч[555].

Появившиеся возможности окрыляли. Режиссёр переживал удивительный подъём, потому дневник, а также воспоминания современников испещрены его новыми замыслами и идеями. 20 марта он зафиксировал сразу две. Во-первых, коммерческий сценарий «о том, как человек попадает на иную планету, в атмосферу другой цивилизации и ничего не понимает… Действия иных существ, их облик, предметы, явления, всё… Овеществлённый абсурд. И очень страшный. А главное создать новый реальный мир в этаком агностическом смысле». Сам Тарковский считал, что эта идея опирается, с одной стороны, на его собственный сон, а с другой — на роман Станислава Лема «Возвращение со звёзд». Однако невозможно не заметить в ней проросшие ещё глубже корни размышлений о «Ностальгии», ведь человек оказался в чуждой ему среде. В ту же копилку попадает и второй замысел, отмеченный 20 марта — документальный фильм о странных людях. Нет сомнений, что приезжий в другом государстве нередко выглядит странным в той же степени, в какой ему самому кажется необычным всё вокруг: «Странные типы, странные места. Старик, живущий в доме, построенном в виде корабля. Мужчина, у которого оторвало пальцы самодельной ракетой, в которую он затолкал раздробленную музыкальную пластинку, чтобы спасти мир музыкой… Разрушенные церкви, кладбище, окруженное фабричными сооружениями. Фабрика, которую мы присмотрели для „Ностальгии“… То есть существующий, но непривычно диковинный мир, на который никто не обращает внимания».

По большому счёту, вторая идея состояла в том, чтобы снять документальную ленту о реальных людях, которые могли бы служить прототипами Доменико. Даже отброшенной натуре будущего художественного фильма нашлось бы место в этой. Заметим, что упомянутый замысел горячо поддержал Тонино, они с Тарковским встретились вечером в квартире сценариста на праздновании дня рождения Лоры. Там же был и брат Гуэрры, крестьянин Дино, который очень нравился Андрею. Через месяц об этой идее режиссёр расскажет Франко Терилли и Донателле Бальиво, они оба тоже страстно подержат её. Жаль, что до воплощения так и не дойдёт.

21 марта состоялось неизбежное малоприятное выступление в клубе при посольстве. Необходимый реверанс в сторону соотечественников, от которого отказываться было нельзя.

Выбор Янковского на роль Горчакова казался всё более взвешенным решением. В любом случае, никого подходящего лучше не было. 23 марта Тарковский отнёс в «RAI» фотографии артиста, чтобы утвердить исполнителя, а также через итальянцев направить в Госкино приглашение для него. Казалось бы, вопрос решён, но что-то всё ещё не устраивало режиссёра, потому время от времени в дневнике будут появляться другие кандидаты. Так, например, особое воодушевление вызовет мысль предложить роль Жану-Луи Трентиньяну. Она посетит не самого Тарковского, а Гуэрру буквально через несколько дней, 26 марта. Трудно представить, что бы случилось, если бы француз согласился, когда сложный процесс по согласованию визита Янковского был бы уже запущен, причём самим режиссёром.

Под артистическим талантом принято понимать некое мастерство перевоплощения. И хоть это, казалось бы, само собой разумеется, способность Трентиньяна являть перед камерой широкий личностный диапазон всегда была его отличительной чертой. Заметим, что именно в своих работах начала восьмидесятых годов француз частенько представал в образах, которые удивительно сродни героям Янковского.

23 марта Андрей за солидный гонорар дал интервью журналу «L’Europeo». Он уже давно отказывался от бесплатных встреч с журналистами, но Гуэрра, хорошо знавший положение семьи режиссёра, прикладывал все усилия, чтобы суммы оказывались как можно крупнее.

Упомянутое издание, появившееся в Милане после окончания Второй мировой войны, было одним из ведущих итальянских печатных СМИ. В отличии от «L’Unità», оно не имело отношения к коммунистической партии и в то же время не находилось под крылом церкви. Это был прекрасно иллюстрированный либеральный светский еженедельник, публикация в котором имела большое значение. До наших дней журнал не дожил, он был закрыт в 1995 году.

Тарковский будет немало взаимодействовать с «L’Europeo», но интервью, вышедшее в апреле, действительно стало знаковым, правда, в негативном смысле. Дело вовсе не в словах режиссёра. Беседовавшая журналистка в своём вступительном слове сообщила, что Андрей находится в оппозиции к советской власти. Микеланджело Антониони, которого она тоже попросила высказаться о коллеге, в свою очередь, не преминул отметить, что работа в Италии — отличная возможность для Тарковского остаться на Западе. Безусловно, и автор, и Антониони озвучили это из добрых побуждений. В европейском обществе шанс использовать такую трибуну, как «L’Europeo», для подобных заявлений казался чрезвычайно удачным. Но Андрей, прочитав материал, побледнел. Навредить это могло довольно серьёзно, хотя Гуэрра пришёл на выручку, подсказав, что стоит напечатать в том же журнале, если не опровержение, то письмо, проясняющее взгляд самого режиссёра.

Скажем прямо, никакого чудовищного резонанса эта публикация не вызвала. Скорее всего причина в том, что в общем-то, она ни для кого не стала неожиданностью. Напротив, похоже, Тарковский существенно недооценивал, сколь серьёзно в Москве рассматривался вариант его невозвращения. В то же время Андрея несколько задевал и, быть может, даже оскорблял упомянутый материал. Мучительный и важнейший вопрос о его будущем, над которым он ломал голову очень давно, представлялся на страницах цветастого журнала уже решённым. Более того, теперь было как-то странно думать о том, чтобы поступить иначе…

В мае намечался XXXV Каннский кинофестиваль, который должен был пройти с особым размахом. Юбилейные смотры традиционно отличались масштабом, но в этом году случай являлся примечательным вдвойне. Недаром даже постер мероприятия рисовал сам Федерико Феллини. Дело в том, что в честь тридцать пятой годовщины собирались торжественно открыть новый фестивальный дворец, в котором форум проходит по сей день. Иными словами, в 1982-м смотр в последний раз проводился в старом. Вдобавок, был учреждён специальный приз лучшему фильму по случаю юбилея. Забегая вперёд, скажем, что его получила картина Микеланджело Антониони «Идентификация женщины» (1982). Ещё планировалась церемония вручения почётных наград ведущим мировым режиссёрам современности. О том, что Тарковский будет в числе лауреатов, стало известно заранее, слухи пришли ещё 22 марта. Через два дня дома у Тонино Андрей встретился с уже упоминавшимся Жилем Жакобом. В дневнике режиссёр называет его «директором» фестиваля, но именно этот пост он никогда не занимал, будто перескочил. Вероятно, ошибка Тарковского связана с тем, что он узнал историю, как Жакоб привёз «Сталкера» в Канны. Когда-то похожим образом «Зеркало» для фестиваля отобрал действительный его директор Морис Бесси. Заметим, отобрать-то отобрал, но фильм никуда не поехал, поскольку Ермаш занял непоколебимую позицию.

Роль Жакоба в истории мирового кино трудно переоценить. Впрочем, биография этого человека и есть кино. Вся его семья хлебнула горя во время Второй мировой войны. Отец сражался, командовал артиллерийской батареей и попал в плен на раннем этапе. Будучи ребёнком, Жиль с мамой и братом несколько лет скрывался от режима Виши. Пару раз их чуть не схватили. Сцена из фильма Луи Маля «До свидания, дети» (1987), в которой герои прячутся в церкви, имеет самое непосредственное отношение к событиям жизни Жакоба.

После войны, вернувшись в Париж, он начал регулярно посещать легендарную синематеку. Одним из его ближайших друзей стал будущий атлант французской «новой волны» Клод Шаброль. Жиль основал киножурнал «Raccords», который пусть и выходил всего два года — 1950-й и 1951-й — останется в истории изданием, впервые опубликовавшим текст Франсуа Трюффо. В последующее двадцать лет Жакоб активно сотрудничал с французской и мировой кинопрессой, а в 1977 году с подачи министра культуры Франции он был выбран главным отборщиком-делегатом Каннского фестиваля, который именно тогда начал свой вертикальный взлёт к статусу главного киносмотра планеты. Жиль организовал при нём академию для начинающих режиссёров, развил кинорынок до головокружительных масштабов, лоббировал инвестиции в киноискусство со стороны промышленности и частного сектора. По большому счёту, именно усилия этого человека привели к тому, что форум перестал умещаться в старом дворце. В благодарность, в 2001 году Жакоб был назначен его президентом.

Он любил кино бескомпромиссно, для него не существовало запретов и табу. А уж если политика вмешивалась в дела искусства, Жиль действовал особенно решительно — чего стоит одна только приведённая выше история с контрабандой фильма Вайды «Человек из мрамора». В 1979 году Жакоб доставил на конкурс, помимо прочего, «Апокалипсис сегодня» Копполы и «Жестяной барабан» (1979) Шлёндорфа. Обе ленты получили «Золотую пальмовую ветвь» и ныне причисляются к лучшим картинам в истории кино. Казалось бы, в чём же тут заслуга этого человека? Первичная реакция на полотно Копполы в США была вовсе не столь оптимистичной. В ленте нужно было разглядеть потенциал и поверить в неё, чтобы решиться везти во Францию. «Жестяной барабан» вообще клеймили «непристойным» вплоть до 1997 года, пока, наконец, в Оклахоме он не был признан детской порнографией. Эта история в оруэлловском духе хорошо описана[556]. Так что Тарковский, заполучить картину которого на фестиваль было особенным политическим приключением, сразу оказался в числе тех героев, которые интересовали Жакоба чрезвычайно, но познакомились они только в гостях у Гуэрры.

Жиль начал с места в карьер и сразу забросал режиссёра предложениями: помимо упомянутой юбилейной награды, он приглашал Андрея в жюри и, вдобавок, авансом просил ещё не снятую «Ностальгию» в конкурс следующего года. Последнее наиболее примечательно. С одной стороны, вот оно, признание Тарковского: ведущие фестивали сражаются за право провести премьеру его фильмов не глядя! С другой, важно, как режиссёр оценивал скорость собственной работы: 24 марта 1982-го он уверен, что к маю следующего года успеет полностью сделать довольно крупную картину. И, действительно, успеет. От осознания этого становится вдвойне больно: сколько времени было потрачено впустую в СССР! Сколько его он мог бы ещё запечатлеть!

От предложения войти в жюри Тарковский отказался, поскольку уже согласился быть в числе «судей» Венецианского кинофестиваля. А вот отдать картину в Канны Андрей и Тонино пообещали охотно, тем более, что в силу предыдущего обстоятельства, её участие в конкурсе Мостры выглядело бы странным. Что же касается юбилейной награды, режиссёр поблагодарил, сказал, что приедет на церемонию, но попросил официально объявить о его лауреатстве как можно позже. Кто знает, что об этом подумает советское руководство? Это кажется нонсенсом, но негативная реакция на награду соотечественника была вполне ожидаема.

Намечавшаяся поездка в Канны имела большое значение ещё и потому, что давала шанс попросить организаторов, того же Жакоба, устроить встречу с кем-нибудь из крупных политиков, чтобы Франция подключилась к борьбе за Андрюшу, а также за арестованного Параджанова. О друге Тарковский не забывал, тот даже снился ему.

Сразу за рассуждениями об этом в дневнике — неожиданный поворот: режиссёр испугался. Может лучше не ехать в Канны? Вдруг в числе награждаемых за заслуги кинематографистов окажется Вайда? Андрей боялся этого, хотя их связь и так давно была неоспорима: влияние «Пепла и алмаза» на «Рублёва» следует как из анализа картин, так и из воспоминаний современников.

Юный режиссёр впервые увидел упомянутую работу Вайды, будучи студентом. Со слов Юлия Файта, «Пепел и алмаз» выкрал из посольства своей родины один учащийся во ВГИКе поляк. Он принёс коробки с плёнкой в кинозал и устроил импровизированный сеанс. Впрочем, кто-то из ответственных сотрудников института заподозрил неладное и прервал показ, не дав досмотреть его до конца.

В целом, причины опасений Андрея понятны: оборотная сторона оптимистической мифологии трудовых подвигов социализма, а также критика тоталитаризма были и оставались осевыми темами Вайды. Его фильмы вызывали сначала настороженность, а позже резкое возмущение коммунистической партии. В конце концов, режиссёр был официально осуждён ЦК. Тарковский боялся, что встреча с ним может быть истолкована в негативном смысле и это навредит ему и его семье.

Учитывая симпатию Жакоба к поляку, Вайда будет в Каннах почти наверняка. Может, лучше отказаться от награды и протестовать, привлекая максимум внимания, что к отцу не выпускают сына? Как всегда, Андрей не мог выбрать из двух вариантов. В итоге, ни тот ни другой не претворились в жизнь. Тарковский не поехал на фестиваль, хотя и находился в Италии. Первое препятствие, с которым он столкнулся, оказалось неожиданным: требовалось оформить визу. В консульство[557] Франции в Риме они отправились вместе с Норманом. Этот визит вылился в обивание порогов различных кабинетов в лучших традициях советских учреждений. Одни говорили, что частное письмо не является официальным приглашением, другие, что не могут помочь советскому гражданину. Тарковский даже вспылил в конце, но лишь в дневнике: «если французам нужно», пусть сами позаботятся о визе! Французам, конечно, было нужно, и на следующий день документ как по волшебству был готов, но эта проблема меркнет перед событиями следующего дня.

Режиссёру позвонил Нарымов и сказал, что от участия в Каннском смотре следует демонстративно отказаться. Андрей незамедлительно отправился в посольство, где ему удалось получить пояснения. Как и следовало ожидать, требование пришло из Москвы в виде депеши лично от Ермаша. Глава Госкино пояснял такое указание тем, что кинофестиваль не взял в программу множество советских фильмов.

Собственно, в конкурсе не было картин из СССР, но в этом не стоит искать политический подоплёки. С одной стороны, юбилейный форум отличался сильной и интернациональной программой. Можно допустить, что советские ленты этого сезона не могли ей соответствовать. Вот только ни одного русского фильма не было и в конкурсе 1981 года, и 1980-го, если не считать картину-сюрприз под названием «Сталкер». В 1979-м участвовала «Сибириада» Кончаловского — сильная работа мирового уровня, получившая Гран-при. Могла бы претендовать и на «Золотую пальмовую ветвь», но конкуренты тогда оказались титаническими — упомянутые «Апокалипсис сегодня» и «Жестяной барабан». Заглянем ещё глубже в прошлое. В программе 1978 года был «Мой ласковый и нежный зверь» Эмиля Лотяну, в 1975-м — «Они сражались за родину» Сергея Бондарчука, в 1974-м «Совсем пропащий» Георгия Данелии, а до того — только «Солярис» в 1972-м, поскольку «Зеркало» всё-таки удалось не пустить.

Сколько бы московское начальство ни злобствовало, вспоминая высказывание, приписываемое Сталину[558] о том, что «незаменимых нет», Тарковский оставался единственным русским режиссёром, каждую работу которого с радостью брали бы в Канны. Говоря совсем цинично, он был главным оружием советского кино. Тем парадоксальнее, что основным и непримиримым его противником оказывался именно аппарат Ермаша, не дававший снимать, не пускавший на фестивали…

В своей депеше глава Госкино требовал, чтобы режиссёр отказался от поездки в Канны, что называется «по собственному желанию». Как предполагает в дневнике сам Тарковский, дело упиралось в то, что чиновник успел пообещать французам присутствие Андрея и теперь не мог пойти на попятный. Словно в школе, режиссёру предлагалось сказаться больным, простуженным. Абсурд…

Гуэрра оперативно проинформировал о происходящем своих французских друзей. Те уже попросили прислать им фотографии режиссёра, которые они будут показывать на церемонии, если он всё же не приедет. Тарковский рассказал об этом в посольстве, силясь объяснить, что скандальной ситуации избежать не удастся. По их же милости, как ни крути, он вновь будет выглядеть диссидентом, которого душит советский режим даже за границей. Слово «диссидент» режиссёр использовал сам, подчёркивая, что не только быть, но даже казаться им не хочет. Выводы о том, кто именно из участников ситуации портил внешнеполитический имидж СССР предлагается сделать самостоятельно.

Вечером того же дня, когда Тарковский ужинал у Гуэрры, раздался телефонный звонок. Итальянский секретарь Каннского фестиваля сообщил, что Ермаш дал добро, разрешив ехать в Канны. По всей видимости, уже все участники истории были готовы играть ва-банк, кроме самого Андрея, поскольку ставки для него были значительно выше. Мудрый и опытный в этих делах Тонино ответил секретарю, что режиссёр поедет лишь в том случае, если ему позвонят от посла или из Москвы. Других звонков не последовало.

14 мая в Каннах прошло награждение тринадцати крупнейших кинематографистов современности. Тарковский получил памятный знак заочно. Скандала, в общем, не случилось — в этом отношении Андрей преувеличивал — хотя отдельные издания всё-таки обвинили советские власти в его отсутствии на церемонии. В качестве полумеры был организован телефонный мост, и режиссёр имел возможность в коротком диалоге с ведущим — известным артистом Жаном-Клодом Бриали — поблагодарить оргкомитет.

Ситуация сглаживалась ещё и тем, что Тарковский оказался не единственным отсутствовавшим лауреатом. Не смог прилететь и Акира Куросава. Но на сцену вышли Микеланджело Антониони, Ингмар Бергман, Джозеф Лоузи, Сатьяджит Рай, Жак Тати, Миклош Янчо — чрезвычайно разнообразная и представительная компания мастеров. Впрочем, упомянутая награда носила хоть и почётный, но неофициальный характер. Информацию о ней можно найти далеко не в каждом фестивальном каталоге или энциклопедии. Положа руку на сердце, значение премии, которую Тарковский окрестил «крупнейшему режиссёру современности», было невелико. Однако существенной стала роль этого приза в его личной судьбе, поскольку ситуация, сложившаяся вокруг приезда Андрея в Канны, имела последствия.

Ещё в конце марта начались проблемы с «Gaumont». Это вовсе не связано с фестивальной историей. После закрепления сотрудничества подписями на официальных документах, начались неожиданные изменения: сокращения суточных и прочее. Казалось бы, перемены эти были вовсе не только негативными: например, вместо предоставления автомобиля с водителем на время съёмок, студия предлагала подарить режиссёру машину. Впрочем, при условии того, что управлять ею он так и не научился, этот вариант был скорее новой проблемой, а не решением.

Тарковского раздражала и печалила невозможность быть уверенным в недавних договорённостях. Что касается суточных, то это ведь были средства к существованию не только для него, но и для родных в Москве. По вопросу автомобиля после долгих размышлений и консультаций режиссёр примет, воистину, соломоново решение, предложив студии выплачивать ему дополнительные суточные на такси. Разумеется, он планировал экономить их, пользуясь транспортом членов группы, и отправлять дополнительные деньги в Москву.

28 марта Тарковский и Гуэрра побывали в гостях у Антониони в Спелло, древнем городе, основанным самим Гаем Юлием Цезарем, который в I веке до н. э. провозгласил, что здесь будет «Splendidissima Colonia Julia»[559]. Главными местными достопримечательностями могли бы стать останки древней архитектуры, если бы не безжалостные завоеватели, коих на долю Спелло выпало слишком много. Потому о тех временах напоминают лишь два километра крепостной стены и несколько ворот.

В Средние века город вёл жизнь обычную для центра Италии, переходившего из рук местных князей к папе и обратно, а также постоянно боровшегося за независимость. Как и соседи, он заполнен церквями и палаццо, построенными между XI-м и XVII столетиями. Но останавливаться на его особенностях мы не будем, поскольку Тарковский не обратил на это никакого внимания. Может и правда, его взгляд уже не отличал Спелло от множества других городов — три года назад режиссёр был совсем рядом, в Перудже и Ассизи. Но следует признать, что разница видна невооружённым взглядом: это место выглядит «древнее»[560]. Уже сама кладка, отделка и даже порода использованного здесь камня отличается не только от двух упомянутых, но и от других умбрийских поселений. Да и место слишком живописное — предгорье.

Но что Тарковского заинтересовало всерьёз, так это очередной особняк Антониони: «Дом потрясающий, и стоил ему около 750 тысяч долларов. Прекрасный оливковый сад. Но в доме всё чересчур вылизано, как в архитектурном проекте. Холодно». Для того, чтобы быть воплощением мечты Андрея — а ясно, что на каждую виллу коллеги он смотрел именно с таких позиций — жилище должно обладать душой, хранить тепло семейного очага. Но ведь никакой души не хватит на десяток домов… Тарковский будто бы обижался на Антониони, вменял ему в вину, что тот имеет в собственности чужую мечту. Важно, что это портило отношение и к самому Микеланджело, и его картинам. В следующий раз они встретились за ужином совсем скоро, 31 марта в Риме. «Скучно», — коротко резюмировал Андрей свои впечатления. Впрочем, на тот момент ему вообще невесело. Начинает одолевать тоска, спасение от которой только в работе.

Скучным режиссёр называет и фильм Ясудзиро Одзу «Поздняя осень» (1960) — одну из последних работ мастера японского кино, которого Тарковский ценил. Любопытно, что в дневнике картина именуется как «… осень»[561] — эпитет не осел в памяти. А ведь у Одзу целый цикл «сезонных» лент: «Поздняя весна» (1949), «Раннее лето» (1951), «Ранняя весна» (1955). Какая, в конце концов, ещё может быть «осень» в контексте японской культуры? Какая ещё «осень» может стать предпредпоследней работой режиссёра-традиционалиста, который, равно как и автор упомянутой оценки, считался мастером поэтического кино? Догадаться и подобрать прилагательное не трудно, но скучно.

1 апреля Тарковский ужинал с Нарымовым и приехавшим в составе очередной советской делегации Али Хамраевым. Во встрече добрых приятелей нет ничего особенного, куда интереснее, что на эти посиделки более никто приглашён не был. А ведь в Риме тогда находились многие. Скажем, Никита Михалков, который привёз сюда свой фильм «Родня» (1981).

2 апреля — тяжёлый телефонный разговор с Москвой. Не только сын, но даже жена всё-таки не приедет на день рождения, а ведь это стало бы таким подарком на пятидесятилетие. По мнению Тарковского, документы были готовы, но Госкино умышленно задерживало Ларису. Однако пришла и радостная весть: по слухам, Солоницын поправлялся. На деле, это было лишь краткосрочное улучшение. Режиссёр писал: «Всё время вспоминаю свой сценарий, „Ведьму“. Я уверен, несмотря ни на что, что Толя выздоровеет». Думать о том, чтобы занять актёра в будущем фильме уже не приходилось, но так, не давая забыть о сценарии про исцеление, который ляжет в основу «Жертвоприношения», Солоницын поучаствует и в последней картине своего мастера.

Как мы уже говорили, главный герой настоящей книги стал важнейшим режиссёром почти для всех артистов, которые с ним работали. Но лишь в случае Анатолия такое положение оказалось «взаимным». Определённо, он, в свою очередь — главный артист Тарковского. В «Запечатлённом времени» Андрей говорит, что важнейшее качество киноактёра заключается в «неповторимой выразительности [его] уникальности». Это трижды неуловимое и дважды исключительное свойство вновь напоминает нам о несинтетической, но связанной с традиционными искусствами природе кино, а конкретно — о столь любимом режиссёром Льве Толстом и его феноменологии. Однако, если в случае классика русской литературы, как правило, речь идёт о неповторимости обстоятельств, эмоций и момента, то Тарковскому важен и внешний аспект. Кино — визуальное искусство и яркая печать уникальности должна сразу бросаться в глаза, не дожидаясь интерпретации зрителя.

Андрею остро не хватало Солоницына, в чём он признавался неоднократно. Как это ни удивительно, но в числе своих важнейших артистов Кайдановского он не называл никогда, будто предощущая, что у него в «Сталкере» снимался выдающийся режиссёр и сценарист. Тем не менее список любимцев Тарковский озвучивал много раз. В него неизменно входила Ирма Рауш, игравшая в «Ивановом детстве» и «Андрее Рублёве». Не нужно полагать, будто она участвовала роли на правах первой супруги. Скажем, на роль дурочки претендовали также Нина Ургант, Жанна Болотова и, неожиданно, Анастасия Вертинская.

Дело в том, что Рауш чрезвычайно подходила для женских образов в мирах Тарковского. Наверняка он снимал бы её и дальше, рассматривал на роли Хари в «Солярисе» и матери в «Зеркале»[562], но именно в ходе работы над «Рублёвым» состоялось знакомство с Ларисой Кизиловой, участвовавшей в картине в качестве ассистента, хоть в титрах она и не фигурирует. Принимая во внимание характер Ларисы, дальнейшего сотрудничества с Ирмой она бы не потерпела[563]. Более того, у второй жены Тарковского имелись собственные актёрские амбиции. Она всерьёз претендовала на роль матери Криса в «Солярисе», Гертруды в «Гамлете» и жены главного героя в «Сталкере». По поводу последнего фильма существует легенда, будто Рерберг, не отличавшийся деликатностью, после проб супруги задал режиссёру вопрос: «Так кого снимать будем, актрису [имея в виду Алису Фрейндлих] или Ларису?» Есть мнение, что именно эти слова стали подлинной причиной вынужденного ухода Георгия с картины: Тарковская оператору их на простила. Тогда Андрей выбрал Алису. Жена же исполнила впоследствии эпизодическую, но запоминающуюся роль в «Зеркале». На этом её актёрское участие в фильмах мужа закончилось, хотя ассистентом[564] она была неизменным.

При этом необходимо отметить, что по воспоминаниям[565] самой Фрейндлих, супруга режиссёра относилась к ней очень хорошо. Как-то актрисе стало дурно, когда она играла сцену истерики. Тарковский же только настаивал на новых дублях. Лариса вмешалась и потребовала, чтобы он прекратил съёмку, дав Алисе отдохнуть.

Кстати, по слухам[566], жену Андрея рассматривали и другие кинематографисты. Например, Глеб Панфилов думал занять её в фильме «Начало» (1970) в роли матери Жанны д’Арк. Но и это не сложилось.

Интересно, что после «Рублёва» Рауш снималась лишь единожды, в картине «Доктор Вера» (1967). Зато — в главной роли. Позже она сама стала режиссёром, поставив десяток замечательных детских лент. Свой последний фильм она сняла в 1986 году. Вскоре рухнул Советский Союз, и всем стало не до кино, особенно — не до сказок. Тогда Ирма принялась писать и выпустила несколько детских книг. Этот маршрут удивительно похож на перипетии судьбы Кайдановского.

В числе любимых артистов Тарковский называл и Болота Бейшеналиева — татарского хана Едигея из «Рублёва». Бейшеналиев был чрезвычайно востребован в кино, стал Народным артистом Кыргызстана, но с Андреем работал лишь единожды. Как бы режиссёр ни желал, в более поздних фильмах катастрофически не находилось ролей для Болота.

Похожая история сложилась с Юрием Назаровым. Несмотря на высокое мнение Тарковского, актёр снимался только в «Рублёве» и «Зеркале». Прежде он пробовался на роль капитана Холина в «Ивановом детстве», но тогда был выбран Валентин Зубков.

В «Запечатлённом времени» в число любимцев попал и Николай Гринько: «Очень нежный и благородный актёр и человек, — пишет режиссёр. — И я его очень люблю. Несуетливая душа — тонкая и богатая». Сомневаться не приходится, ведь лишь Гринько снимался во всех пяти «советских» фильмах Тарковского. Правда, в дневнике и в частных разговорах Андрей высказывался о нём резко, и был почти всегда недоволен. Тем трогательнее, что в книге, являющейся частью его «школы» режиссёр запечатлевает Николая с такой нежностью. Однако приведём ещё один фрагмент из этого труда: «Я, как правило, не знаю заранее, кто из актеров будет у меня сниматься. Может быть, исключением был только Солоницын — он снимался в каждом моём фильме. У меня к этой проблеме было почти суеверное отношение». А ведь на поверку Анатолий принимал участие лишь в трёх лентах, включая эпизодическую роль доктора в «Зеркале». Творческим амулетом выступал как раз скорее Гринько. Тарковский будто перепутал амулет… В любом случае, в поздних картинах участвовать не будет ни тот, ни другой.

«Пятьдесят лет. Боже, как незаметно пролетела жизнь», — писал режиссёр 4 апреля. С советской стороны ему были отправлены официальные поздравительные телеграммы от «Совинфильма», от Госкино. Последняя была подписана не только Ермашом, но и главой Союза кинематографистов Львом Кулиджановым, с которым у Тарковского были добрые отношения. Тем не менее он разочарован скромностью чествования. Пришли, конечно, телеграммы и от дорогих людей, которых так хотелось видеть сегодня: от Сокурова, Риверова, от сестры Марины.

Итальянские же друзья из его новой жизни устроили Андрею даже несколько праздников. 3 апреля состоялась вечеринка у Донателлы Бальиво и её мужа. Присутствовали Франко Казати и Норман Моццато с супругами (см. фото 104). Все подарили режиссёру именно то, что он хотел, в чём нуждался — такими заботой и вниманием был окружён Тарковский. Министр культуры тоже прислал презент — книгу об искусстве. Тонино Гуэрра находился в Испании, но, разумеется, поздравил по телефону. Звонили и друзья из Швеции — Юри Лина и Лейла Александер-Гарретт, которая именно в этот день впервые упоминается в «Мартирологе».

Вечером 4 апреля прошло празднование в превосходном — Андрей предпочёл эпитет «великосветский» — ресторане «Чезаре»[567] (via Crescenzio, 13), расположенном возле замка Сант-Анджело. Существующее с 1965 года, это заведение снискало славу места с образцовой итальянской кухней, что в Риме дорогого стоит.

Упомянутый ужин устраивал Ронди. Компания на нём собралась выдающаяся: Федерико Феллини с Джульеттой Мазиной, Андрей с Лорой, Карло Лиццани с супругой. Лиццани — кинематографический полиглот. Критик, теоретик кино, он в то же время был и практиком, зарекомендовавшим себя в качестве блистательного ассистента на площадках Роберто Росселлини, Джузеппе Де Сантиса и других. Впрочем, помощником Карло оставался недолго, дебютировав в качестве режиссёра с документальным фильмом, после чего освоил и художественное кино. Его плодовитость особенно впечатляла Тарковского: на тот момент Лиццани снял сорок картин, а за всю жизнь — почти семьдесят. Особое значение имело то, что в то время Карло вдобавок занимал пост директора Венецианского кинофестиваля. Всего он проработал на этой должности четыре года — с 1979-го по 1982-й.

Чрезвычайно важно отметить, что по приезду в Италию Андрею вновь начали сниться сны. После разговора с Тонино он видел ночью Гуэрру, местом действия стал Мадрид. На содержании останавливаться не будем, подчеркнув лишь, что оно неоднозначное.

В Москве в этот день тоже был накрыт стол, хоть денег не хватало самым решительным образом. Лариса напекла пирогов и собрала друзей режиссёра, чтобы в отсутствие виновника торжества отметить его юбилей.

5 апреля был ужин у Уго Амати с Микеланджело Антониони и Лорой. В общем, празднование прошло с размахом, но работа на фоне этого не прекращалась. Ещё 3 апреля Тарковский писал, что они с Норманом смотрели фильм Франсуа Трюффо, в котором играла «замечательная актриса» Фанни Ардан. Очевидно, это была картина «Соседка» (1981), где партнёром Ардан выступал Жерар Депардье. Упомянутая роль принесла Фанни первую большую известность и номинацию на национальную премию «Сезар». Также на съёмочной площадке начался её роман с режиссёром, а через два года у них родилась дочь.

Тарковский загорелся идеей задействовать в «Ностальгии» французский дуэт — Трентиньяна и Ардан. Помимо того, что они блистательные артисты, такой подбор мог залакировать трещину, наметившуюся в отношениях с «Gaumont». Впрочем то, что Андрею казалось «трещиной», на поверку было обычной практикой при работе на Западе: после подписания договора каждый пытается, не нарушая последний, минимизировать затраты и максимизировать профит. Для режиссёра это стало неожиданностью.

Ардан, исполненная эротизма женщина, которой редкий мужчина мог бы сказать: «Нет». Её участие значительно обострило бы конфликт между Эудженией и Горчаковым, но, с другой стороны, придало бы сюжету совершенно лишний оттенок то ли надуманности, то ли юродивости.

6 апреля состоялся телефонный разговор с Ермашом. Тот внезапно начал требовать, чтобы Тарковский приехал в Москву. Дескать, после формальных процедур и корректирования планов их с Ларисой вместе отпустят назад в Рим. Все документы для выезда жены, по его словам, были готовы, так что дело за малым. Режиссёр не соглашался. Прямо и грубо отказываться было нельзя, потому пришлось юлить и ссылаться на обилие работы в Италии. По факту, никакая работа ещё не началась, формирование съёмочной группы было намечено только на 8 апреля.

Из последовавшего разговора с Ларисой стало ясно: Москва полнится слухами, что Андрей уже не вернётся. В кулуарах «Мосфильма» и Госкино с новым пылом, а также фантасмагорическими подробностями начали распространяться истории о том, как режиссёр планировал остаться ещё в Швеции. По мнению биографа Тарковского Виктора Филимонова[568], может статься, что супруга рассказывала мужу об этом, чтобы, умышленно или подспудно, придать ему решимости, а главное, чтобы «стокгольмский инцидент» не повторился. По многим признакам, Лариса желала жить за рубежом, уж точно, не меньше, чем Андрей.

Разумеется, пока режиссёр был далёк от того, чтобы решиться окончательно, но если он, и правда, едва не остался в Швеции… Ситуация в Италии казалась значительно более благоприятной: жизнь дешевле, друзей больше, а уж что до образцов живописи и архитектуры… В Скандинавии немудрено наслаждаться природой, эталонами божественного зодчества, Апеннинский же полуостров щедро одаривает восторгами от плодов человеческих рук. Здесь по городам и галереям распределена квинтэссенция западной цивилизации, проблемы которой так интересовали Тарковского. Правда, у Швеции имелось другое преимущество, которое режиссёр многократно обсуждал с друзьями. Речь идёт о программе стокгольмского парламента по воссоединению семьей. В большинстве других стран (в частности, в Италии) подобные инициативы предполагали лишь право домочадцев претендовать на вид на жительство в том государстве, гражданином которой является член их семьи. Такова обычная практика. Однако в Швеции вопрос был поставлен на более высоком уровне, воссоединение могло стать официальной государственной проблемой, допускающей привлечение дипломатических средств. Хоть Тарковский и часто говорил об этом, вероятно, упомянутая программа не казалась ему синекурой. Собственно, отправляя письма политикам, он и сам мог подключить их. Впрочем, время покажет, что толку от этого будет немного.

8 апреля режиссёр отправился в полицию «оформлять паспорт». По всей видимости, речь шла всё-таки о некой базовой форме вида на жительство, поскольку запланированный срок пребывания Андрея в стране превышал максимально допустимый по визе. Вечером состоялся ужин с Норманом и его другом, неким режиссёром дубляжа. Вряд ли это стоило бы упоминания, если бы не одно обстоятельство: Тарковский отметил в дневнике, что ему не было скучно. Впервые, после тоски на великосветских посиделках. Вероятно, сыграло роль трёхкратное празднование дня рождения и тёплая атмосфера, созданная друзьями. А самое главное, прошлой ночью снова приснился сон. На этот раз, печальный, даже трагический: он наблюдал, как его дама — вряд ли уместно её образ ассоциировать конкретно с женой, коль скоро от этого воздерживается даже сам сновидец — сообщает ему об измене. Невыносимо горько, Андрей «видит себя в зеркале в слезах». Нелёгкий сон. Но особенно важно, что впервые внутри грёзы Тарковского все слова произносятся на итальянском языке. Это его первый, путь и минорный, но поистине итальянский сон.

Следующей ночью видение уже более приятное: режиссёр прогуливается с любимой собакой Даком. Однако и здесь происходит кое-что: им встречается пьяница, который пугается миролюбивого пса и начинает защищаться от него.

9 апреля — ужин дома у семьи Гуэрра. Тонино всё ещё в Испании, потому гостей принимала Лора. Был брат сценариста Дино с женой, а также — новый человек, некий полицейский Никола. Внимательный читатель дневников режиссёра наверняка заметит, как Андрею нравились простые люди, не имеющие отношения к кино и искусству. Рискнём предположить, что, помимо прочего, они были ему менее понятны, а загадка всегда притягательна.

Через два дня Тарковский вновь увиделся с Николой у Лоры и даже разоткровенничался с новым другом — это к вопросу о том, насколько режиссёру был нужен внешний авторитет. Полицейский пообещал «помочь любой ценой». Разговор, наверняка, шёл о документах, связанных с невозвращением в Москву.

11 апреля в гостях у Нормана Моццато произошло важное знакомство с «ведьмой вроде Джуны» по имени Анжела Флорис. Формально, они уже встречались, женщина работала в медицинском центре, куда Андрей обращался, когда беспокоило сердце. Ренцо Росселлини, как и многие другие итальянские друзья, вспоминает, что Тарковский долго искал в Италии «подходящего экстрасенса». Причём, похоже, мастеру нужнее был соответствующий ему человек, безотносительно способностей. Не станем воспроизводить набор первичных предсказаний, которые режиссёр получил на-гора[569]. В отличие от многих других пророчеств, зафиксированных в дневнике, эти совершенно нелепы в той части, где использовались клише широкого профиля, и болезненно горьки в своём прожектёрстве. Если можно себе представить, как далеко идущие обещания импонировали Тарковскому, то трудно понять, почему он не чувствовал фальши в аморфных формулировках вроде: «То, что ты задумал, сбудется в каком-то смысле, только ты не сразу это поймёшь». Анжела обещала, что режиссёр станет писателем, что беречь надо печень — это его «слабое место». Нетрудно сделать такое предположение в хлебосольном доме, где чествовали дорогого гостя, не чуждого возлияниям. На деле же «слабым местом» Тарковского были лёгкие с того самого дня, когда в школе украли совершенно новое, присланное отцом пальто, и Андрей побежал домой раздетым… Тогда он заболел туберкулёзом, осложнения которого давали себя знать всю жизнь. Рак лёгких станет последним диагнозом.

Нет, Анжела вовсе не должна была обязательно угадать орган, но её речи могли бы быть и менее смехотворными. Ещё она сказала, что он — «сильный человек». Это единственное, что, действительно, удивило Тарковского.

Тем не менее Флорис стала для него почти незаменимой. Режиссёр понимал, что, возможно, Джуну ему увидеть больше не доведётся, а ведь он так скучал по ней. С большим трудом отправляя посылки в Москву, он клал в них подарки для каждого члена семьи и для московской «колдуньи»[570]. Почти никто из друзей этого не удостаивался. По воспоминаниям самой Джуны, Тарковский прислал ей из Италии прекрасное старинное кольцо, но она благородно отказалась его взять, отдав Ларисе.

Ему была нужна «ведьма», будто персонаж сценария. Заметим, Тарковский ведь не называет Анжелу ни «экстрасенсом», ни «предсказательницей», ни «медиумом». Всё довольно фамильярно, она для него «своя», «ведьма» — его героиня. Это стало ясно сразу после знакомства 11 апреля, потому режиссёр резко начал чувствовать себя лучше и радостнее, о чём он писал далее почти каждый день. Явно это не указывается, но именно благодаря встрече с Флорис, в дневнике появлялись записи[571] вроде: «Андрей, не бойся ничего! Ты сильный и можешь всё». Он больше здесь не один. Чета Гуэрра и многие другие люди, окружившие его своим теплом, это, конечно, хорошо, но они же не знают, с какой силой ему иногда приходится соприкасаться. А она знает.

Дневник начал полниться рекомендациями Анжелы: пить пыльцу и дрожжи, не пить вина и кофе. Такие запреты в Италии немыслимы, но Тарковский внезапно ощутил себя чрезвычайно волевым человеком, он будет стараться. «Ведьма» обещала помочь Ларисе в далёкой промозглой Москве, чтобы состоялась встреча с «таинственным Y», который, напомним, в те дни болел. Режиссёр перелистал массу советских журналов в поисках портрета, чтобы принести ей для сеанса. Андрей вновь сам начал лечить друзей методами, заимствованными у Джуны и Анжелы. Более того, он исцелял даже саму Флорис методами Джуны.

Удивительно, но именно встреча с ведьмой казалась Тарковскому одной из важнейших в Риме. А ведь, если подумать, сколько чрезвычайно значимых знакомств у него здесь состоялось. Но она стала важнее всех! Режиссёр вспомнил пророчество московского йога, что в деле с выездом сына ему поможет женщина[572]. Теперь не осталось сомнений, о ком шла речь[573]. Анжела Флорис попадёт в «Ностальгию», дав имя той девочке, которую Горчаков встретит в затопленной церкви святой Марии возле Сан-Витторино.

То, что их познакомил именно Норман, не случайно. Моццато увлекался мистикой, спиритизмом и даже практиковал сам. В этом отношении он как нельзя лучше подходил на роль близкого друга, личного ассистента и помощника режиссёра во всех бытовых вопросах. Вместе с Тарковским они неоднократно прогнозировали и «контролировали» события, а также природные явления[574]. Норман занимался этим серьёзно, участвовал в регулярных групповых сеансах. Андрей нередко просил его использовать знакомства в среде «колдунов» для предсказания будущего, а главное, чтобы помочь сыну и жене скорее выехать.

В Италии для своего окружения Тарковский, как правило, выбирал людей, которые относятся ко всему этому серьёзно. Когда однажды кто-то из знакомых экстрасенсов сообщил Моццато, что скоро квартиру режиссёра в Москве ограбят, Андрей немедленно принялся звонить Ларисе из Рима, и она в Первом Мосфильмовском переулке сразу поменяла замки[575].

16 апреля в дневнике появилась очередная запись, латентно связанная с новым знакомством: «Меня иногда пронзает чувство прямо-таки громыхающего счастья, сотрясающего душу, и в эти гармонические мгновения мир, окружающий меня, получает истинное — стройное и целесообразное обличие, где внутренний, душевный уклад, строй соответствует внешнему, среде, вселенной, и — наоборот». Благодаря Анжеле возвращаются мгновения, когда режиссёр не испытывал страха, сомнений и слабости. Эти три «С» так часто[576] идут в «Мартирологе» подряд…

Когда нет хандры из-за неудовлетворённой тяги к идеалу, то не возникает и ностальгии по абсолюту. «В эти минуты я верю, что я всемогущ: любовь моя способна на любой воплощённый подвиг, и я верю, что всё преодолимо, горе и тоска будут разрушены, страдание обращено в победу мечты и надежды. Сейчас именно такой момент». Это прекрасное и долгожданное ощущение можно также связывать с тем, что ностальгия была уже осмыслена в сценарии фильма, готового выплеснуться на плёнку. Вот только цитата на этом не заканчивается: «Я верю, что Ларисе удастся привезти сюда Андрюшу и что мы вместе будем пить апельсиновый сок и есть мороженое на Cola di Rienzo в кафе „Leroy“. Я не просто верю. Я знаю[577], что так будет». В прошлый раз он писал о неизбежной встрече с домочадцами в упомянутом заведении 28 апреля 1980 года. И эту запись в старой тетрадке неожиданно для себя обнаружил спустя ровно два года — 28 апреля 1982-го. Данное обстоятельство воспринималось режиссёром не иначе как знак и усиливало убеждённость в неизбежности встречи.

В упомянутое кафе, расположенное по адресу виа Кола-ди-Рьенцо, 87, буквально за углом, если выйти из отеля «Леонардо да Винчи», Тарковский свою семью так и не приведёт. Но не стоит делать выводов, будто его вера в знаки оказалась несостоятельной. Всё-таки в этом таинственном взаимодействии — если допустить, что оно реально — режиссёр был воспринимающей стороной, медиатором, лишённым возможности влиять на ход событий. Да, себе он внушал, что всё будет хорошо. А что ещё он мог себе внушать? Дневник буквально испещрён записями с признаниями в любви жене и сыну, но обращает на себя внимание то, что зачастую эти реплики посвящены либо только Ларисе[578], либо только Андрюше, будто Тарковский скучал по ним как-то раздельно. Это удивительным образом коррелирует с дальнейшими событиями.

Мистические истории третьих лиц попадали в «Мартиролог» довольно часто. Конечно, ведь режиссёр собирал их ещё со времён общества «Фиолетовые руки». Например, 21 апреля: «Существует легенда, что на площади Святого Петра… есть в каком-то её месте невидимые ворота, через которые человек может исчезнуть из этого мира, как исчезли уже многие. Только попасть в невидимый этот проход очень трудно: необходимо то ли стать лицом к ним, то ли находиться ещё в каком-то точном положении… Норман говорил мне, что он будто бы написал заявку сценария на эту тему. Но кто-то из высокопоставленных католиков, или близкий к ним, сказал, что этот фильм никогда сделан не будет, то есть тема эта под запретом». Напрашивается вопрос: неужели сам Тарковский собирался заняться этим проектом? Однако, действительно, в демократичной, но католической Италии имелись определённые религиозные табу, а также суеверные ограничения. Прецедентов множество. Чего стоит история[579] неснятого фильма Федерико Феллини «Путешествие Дж. Масторны», основанного на рассказе «Странное приключение Доменико Моло» одного из лучших итальянских писателей XX века Дино Буццати.

Это произведение Феллини прочитал в конце тридцатых годов, когда оно только вышло в журнале «Омнибус». С тех пор режиссёр потерял покой, размышляя о сюжете про человека, оказавшегося в потустороннем мире, осознавшего смысл бытия и теперь желающего вернуться обратно. Лишь через четверть века, после того как был снят фильм «Восемь с половиной», Федерико снял телефонную трубку и позвонил Буццати. Это стало началом дружбы, а также не закончившегося ничем сотрудничества.

Дино на тот момент ещё не был избалован экранизациями, и поработать с великим Феллини хотелось чрезвычайно. Он написал сценарий, предложив режиссёру назвать картину «Сладкая смерть», в противовес «Сладкой жизни».

Первые проблемы возникли уже с тем, чтобы убедить ортодоксального католика, неаполитанца Де Лаурентиса взяться за такую еретическую ленту. Убедили. А потом просто ничего не вышло. Продюсер вложил в фильм миллионы, отстроил декорации, а Феллини не смог снимать. Что-то таинственное, неуловимое, но в то же время непреодолимое мешало. Де Лаурентис буквально сходил с ума, но картина отказывалась рождаться. Он был счастлив, когда проект неожиданно удалось на корню продать другому титану итальянского кинобизнеса Альберто Гримальди. Но и на новой студии у Федерико ничего не получалось. Тогда уже сам Феллини выкупил права, для него эта работа стала навязчивой идеей. Историю съёмок «Путешествия Дж. Масторны» он даже включил в автобиографический документальный фильм «Дневник режиссёра» (1969).

17 апреля произошли две существенные встречи Тарковского. Первая, почти случайная — с немецким журналистом и кинематографистом Гидеоном Бахманом, который жил тогда в Риме. Они познакомились ещё в Венеции в 1962 году, и их столкновение в ходе последнего визита Андрея имело, в том числе, и символический характер.

За прошедшие годы Бахман стал известным специалистом по итальянскому кино — он писал о Пазолини и Феллини. Хоть это и не указано в титрах, Гидеон даже снимался в эпизодической роли в картине «Восемь с половиной» (1963), а потом сам сделал документальную ленту «Чао, Федерико» (1970).

Трудно сказать, сразу ли у Бахмана возникла мысль о том, чтобы взять интервью у Тарковского. Впрочем, в следующий раз они встретились совсем скоро, за ужином 19 апреля. Режиссёр не был в восторге от этого человека, в дневнике он замечает, что Гидеон ему не понравился ещё в 1962-м. Так или иначе, но их беседа под запись состоится и станет одним из примечательных интервью Андрея.

Кроме того, 17 апреля Тарковский познакомился с Антуаном Витезом, выдающимся французским режиссёром и педагогом, главой Национального театра Шайо, одной из жемчужин Парижа. Театр этот, возглавляемый некогда Жаном Виларом[580], был построен на месте дворца Трокадеро. Иными словами, он смотрит непосредственно на Эйфелеву башню.

Витез сам изъявил желание познакомиться с Андреем и сразу предложил сделать постановку у него через год. Эксперименты по привлечению кинорежиссёров в театр тогда были весьма популярны. Чуть раньше в Шайо был приглашён, например, и Анджей Вайда. Тарковский ответил, что подумает, и попросил, по возможности, помочь Параджанову. В целом итог встречи оказался положительным. «Симпатичный, но… француз», — так резюмирует Андрей свои впечатления, хотя, напомним, насмотревшись на итальянских артистов, он всё более склонялся к соотечественникам Антуана.

В этой связи нельзя не отметить, что Витез, равно как и Трентиньян, принадлежал к числу воспитанников Татьяны Балашёвой, актрисы русского происхождения, преподавательницы актёрского мастерства, вырастившей целую плеяду французских артистов. У неё же учился и Робер Оссейн, о котором поговорим чуть позже.

Кстати, чем чаще Тарковский настаивал на Трентиньяне — а он уже даже назначил встречу с ним в Милане — тем жестче продюсеры «RAI» «предлагали» снимать итальянца. У них кандидатов было двое — Марчелло Мастроянни и Уго Тоньяцци (см. фото 105). Участие этих звёзд первой величины даёт много пищи для фантазии, смущает лишь то, что через запятую названы два артиста, находящиеся на противоположных концах жанровой вселенной.

Роли, похожие на Горчакова, Мастроянни играть доводилось неоднократно. Чего стоит один образ Энрико из «Семейной хроники» Валерио Дзурлини — того самого фильма, который разделил «Золотого льва» с «Ивановым детством». Собственно, события Мостры 1962 года можно рассматривать, как своего рода обоснование выбора Марчелло. Хотя у него много подобных работ, он бы подошёл. А вот Тоньяцци — отличный актёр, но принципиально другого плана. Для продюсеров же имело значение лишь то, что оба — звёзды национального масштаба. Во время очного разговора в «RAI», состоявшегося 22 апреля, Тарковский был довольно резок, утверждая, что итальянских актёров — как мужчин, так и женщин — нынче не существует. Лучше взять популярных здесь французов и заработать на этом, чем прогореть с местными! В конце режиссёр добавил, что бюджет картины не так велик, всего один миллиард лир[581], чтобы ставить жёсткие условия. Звучало всё это на грани фола. Рискнём предположить, что, в действительности, рассуждал он не столь безапелляционно и радикально, хотя в дневнике записал именно так.

Тем не менее 23 апреля они с Моццато летали в Милан, чтобы встретиться с Трентиньяном. Актёр произвёл на Тарковского сильное впечатление. Более того, Жан-Луи сам сказал, что хотел бы сниматься, да и кандидатура Ардан в качестве партнёрши ему очень понравилась. Тандем вполне мог сложиться.

Упорство итальянских продюсеров в том, чтобы обязательно снимать соотечественников, ставило под удар даже не самый лучший, но устраивавший режиссёра план с участием Олега Янковского. Тонино Гуэрра подсказал стратегию: если удастся договориться с Ардан, то она могла бы настаивать на приглашении Трентиньяна.

Сколь наивными кажутся теперь опасения продюсеров, будто фильм мог получиться «не итальянским». «Ностальгия» вписалась в канву национального кинематографа едва ли не на генетическом уровне. Возьмём одну из образцовых местных картин — «Сладкую жизнь» Федерико Феллини. Количество вольных или невольных параллелей впечатляет. Название обеих лент — декларация модуса бытия. И там, и там присутствуют проход в воде, религиозная образность, Мадонна, проблематика чуда… Оба режиссёра используют музыкальный монументализм Баха — у Феллини звучит Токката и фуга ре-минор[582]. В обеих картинах происходит самоубийство духовного авторитета[583], который, кстати, в «Сладкой жизни» носит фамилию Штайнер, сыгравшую важную роль в судьбе Тарковского. Речь о её носителе — основоположнике антропософии Рудольфе — пойдёт дальше. В разговоре Штайнер упоминает гипотетический телефонный звонок, объявляющий о всеобщем конце. Эту тему Андрей затрагивает в «Ностальгии», но главным образом она проникнет в «Жертвоприношение». Не говоря уже, наконец, о визуальном почерке в определённых сценах (ср. фото 106 с кадрами в номере Горчакова).

Безусловно, итальянский генотип не удалось бы затмить французскими артистами. Тем более, что, например, Трентиньян был горячо любим на Апеннинском полуострове после работ с Валерио Дзурлини, Бернардо Бертолуччи и Этторе Сколой.

Заодно Норман немного показал Тарковскому столицу Ломбардии. В дневнике режиссёр отозвался: «Милан очень красив — добротный, уютный, буржуазный город с удивительными кварталами и внутренними дворами. (Нашёл Двор гостиницы, где жил Горчаков). Видел „Тайную вечерю“ Леонардо».

Историки сходятся на том, что он возник на месте кельтского поселения V века до н. э. Уже одно это делает его достаточно необычным и, помимо прочего, добавляет путаницы по поводу этимологии названия: то ли «Милан» происходит от латинского «mediolanum» — «расположенный посреди равнины», то ли от валлийского «llan» — «клочок земли» или «святое место». Через два века поселение было завоёвано римлянами, и император Диоклетиан провозгласил его столицей Западной Римской империи. Так именно Милан стал одним из первых городов латинского мира, поскольку восточная столица — Никомедия — располагалась за пределами Апеннинского полуострова, на территории современной Турции.

Однако место было неспокойное, и многочисленные набеги заставили перенести резиденции в Равенну, что оказалось крайне дальновидным, поскольку в 539 году Милан был почти стёрт с лица Земли в ходе одной из многочисленных византийско-готских войн. Битва за город оказалась крайне кровопролитной, хотя силы занявших его руины византийцев были довольно скромны, потому лангобардам (или, как их называли, «ломбардам») не составило большого труда захватить поселение. Это был ключевой момент истории, поскольку, напомним, ныне Милан является столицей региона Ломбардия.

В VIII веке ворота открылись перед войсками Карла Великого, когда тот был провозглашён ломбардским королём. В самой церемонии его коронации участвовала одна из наиболее легендарных из числа сохранившихся — то есть не сугубо мифических — реликвий древнего мира, так называемая «Железная корона». Согласно преданию, она, представляющая собой скорее обруч, инкрустированный драгоценными камнями, была выкована из гвоздя, вбитого в правую руку Христа на кресте. Действительно, несмотря на то, что корона-обруч обильно покрыта золотом, внутри находится железное кольцо из грубого металла, примерно такого, какой был доступен металлургии начала нашей эры.

Эту реликвию папа Григорий I Великий — один из ключевых толкователей Евангелия — преподнёс в подарок лангобардам, дабы закрепить союз с опасным соседом, который несколько раз слишком близко подходил к тому, чтобы завоевать Рим. Собственно, несостоявшийся захватчик, король Агилульф, стал первым её носителем. Сейчас святыня находится в мекке итальянского автоспорта, городе Монце, в соборе Иоанна Крестителя. Нужно сказать, что ею короновались не только лангобардские правители, но и почти все пришлые претенденты на титул императора от упомянутого Карла Великого до Наполеона Бонапарта в 1805 году.

В период раннего Средневековья власть лангобардов была крепка. 7 апреля 1167 года возникла Ломбардская лига, объединившая шестнадцать городов, не желавших подчиняться Римской империи — можно заметить, что на Апеннинском полуострове это стало обычной практикой. В 1176-м в битве при Леньяно лига нанесла сокрушительное поражение императору Фридриху Барбароссе, отстояв свою независимость ещё на несколько десятилетий.

В 1208-м произошёл другой, потрясший всю страну случай: группа миланских еретиков убила инквизитора в предместьях города. Ныне этот несчастный известен, как Пётр Веронский, поскольку он был спешно канонизирован. По официальной версии нападение на него учинили катары, однако иерархи знали, что именно местные вольнодумцы — огромная опасность для церкви. Тем не менее ссорится с Миланом папа не хотел. Во-первых, город стал крупнейшим торговым центром. Во-вторых, здешние ткани и шерсть ценились во всей Европе. Эта индустриальная специализация стала предтечей того, что в XX веке именно тут возникнут модные дома «Armani», «Versace» и другие.

Времена междоусобного противостояния кланов всегда были крайне губительны для крупных поселений. Если в таком городе, как Милан, несколько семей долго воевали за доминирование, это могло унести жизни большей части местных жителей. Однако здесь распри оказались не столь кровавым. В XIII веке власть захватила могущественная семья Висконти. Да, великий режиссёр Лукино Висконти происходил именно из этого рода, а его титул полностью звучит как граф Лонате Поццоло, синьор ди Корджело, консиньор ди Сомма, Кренна и Аньяделло. На вершину членов династии вывели связи в Ватикане, обеспечившие главе семейства Оттоне Висконти титул архиепископа миланского. Тем болезненнее ударила по ним потом клевета, исходившая от клана Делла Торре, приписывавшая домочадцам Оттоне ересь и связи с катарами. В результате недавние правители были изгнаны из города, но ненадолго. Семейное войско, возглавляемое оскорблённым архиепископом, разбило силы Делла Торре, слишком сильно рассчитывавших на поддержку дома Анжу, и Висконти вернули себе власть, которую уже не упускали до середины XV века.

Те, кто побывал в Милане, на всю жизнь запомнят блистательный и огромный замок династии Сфорца в центре. В 1450 году Франческо Сфорца завоевал город, а семейную твердыню возвёл на месте крепости Висконти, которую по камушкам разобрали горожане после смерти последнего из герцогов, не оставившего наследника. Да, несмотря на то, что потомки рода распространились по всей Европе — их кровь текла даже в жилах французских монархов, что даст тем право претендовать и на миланский трон — генеральная ветвь великих герцогов Висконти прервалась за три года до того, как Франческо подошёл к городским воротам. В общем, на момент завоевания Миланского герцогства уже не существовало, а на его месте возникла Амброзианская республика.

Именно под управлением Сфорца крупнейший населённый пункт севера Италии встретил эпоху Возрождения, став одной из столиц Ренессанса. Чего стоит хотя бы тот факт, что при дворе новых хозяев трудился Леонардо да Винчи. Однако в руках Сфорца Милан оставался недолго, поскольку нашлись более могущественные претенденты. Внутри страны с этим кланом мало кто мог конкурировать, потому речь идёт о пришлых кандидатах — испанских Габсбургах и французских Валуа. Их противостояние продлилось до XVIII века, город периодически переходил из рук в руки, что значительно затормозило развитие. В конечном итоге он остался вотчиной Габсбургов, правда не испанских, а австрийских. В 1796 году власть вновь перешла к французам, но вовсе не в лице Валуа — сюда явился Наполеон Бонапарт. Он короновался Железной короной в кафедральном соборе (см. фото 107) и сделал город столицей Цизальпинской республики, которая со временем превратилась в монархию. С уходом Наполеона австрийцы вновь захватили власть, пока в 1859 году, в ходе борьбы Италии за независимость, последняя не была, наконец, завоёвана.

Не будет большим преувеличением сказать, что именно в Милане берёт своё начало режим Муссолини. На здешней пьяцца Сан-Сеполькро, в 1919 году впервые состоялся марш его чернорубашечников. Отсюда они начали шествие на Рим. Тут же настал конец итальянскому фашизму. В ходе Второй мировой войны город был основательно разрушен бомбардировками союзников. Два года вместе со всем севером Италии он находился в немецкой оккупации, по завершении которой режим в стране пал. Трупы Муссолини и его соратников выставили на всеобщее обозрение опять-таки в Милане, на пьяццале Лорето, на том же самом месте, где во время оккупации фашисты повесили пятнадцать партизан. Оно, кстати, вскоре было переименовано в piazza Quindici Martiri — «площадь пятнадцати мучеников».

После войны город продемонстрировал невероятные темпы восстановления и развития. Главной причиной стало то, что сюда, как в финансовый центр, хлынули толпы переселенцев из более бедных южных регионов, приумножая его благосостояние и увеличивая значение Милана.

В общем, тут есть на что посмотреть, но Тарковский не успел достаточно погулять по городу. Более того, вряд ли режиссёр мог предположить, какую роль он сыграет в его судьбе. Андрей приедет сюда ещё всего трижды — в апреле и июне 1982-го, а также в июле 1984-го. Именно в последний приезд, 10 июля, здесь состоится пресс-конференция, на которой Тарковский попросит политического или, скорее, творческого убежища. Заявит, что работать в СССР он совершенно не может и хочет остаться на Западе.

Эта встреча состоится в «Circolo della Stampa» — пресс-клубе, который размещался в палаццо Сербеллони по адресу корсо Венеция, 16 (@ 45.469022, 9.199580). Во избежание путаницы отметим, что с тех пор организация переехала, причём совсем недалеко. Сейчас клуб находится в другом дворце на корсо Венеция, 48. Интересно вот что: именно палаццо Сербеллони — а это весьма крупное здание с обширным двором — стало первым прибежищем наполеоновских войск и самого Бонапарта, когда тот вошёл в Милан 25 мая 1796 года. Этот дом обладает таинственной притягательностью для гостей Италии, а также славной историей.

Но вернёмся пока в 1981-й. 26 апреля Тарковский с Норманом и его женой вновь в дороге. На этот раз они отправились в местечко Монте-Сан-Бьяджо, расположенное неподалёку от побережья Тирренского моря, в ста километрах от Рима, примерно на полпути до Неаполя.

Это довольно необычное поселение, совершенно непохожее на город в привычном понимании этого слова. Центр Монте-Сан-Бьяджо раскинулся на склонах широкого холма. Он больше напоминает то, что у традиционных городов находится на краю — курортную набережную. Собственно, это и есть своеобразный курорт для небогатых итальянцев. Улица, поднимающаяся и спускающаяся со склона испещрена ресторанчиками, отовсюду доносится живая музыка. Столики стоят почти у обрыва, и посетителям открывается масштабный вид… на равнину. Море очень далеко, до него не меньше пяти километров. Внизу можно бесконечно разглядывать архипелаги хуторов и небольших хозяйств — это окраины Монте-Сан-Бьяджо, а также смежные деревушки. Вид украшают ангары, железная дорога, хозяйственные строения, теплицы, незаселённые холмы. Открывающаяся картина тем не менее прекрасна, особенно ранним утром и поздним вечером (см. фото 108).

Город не относится к категории древних по итальянским меркам. Он возник на границе XI–XII веков и сразу стал предметом феодальных переделов, а также дорого́й разменной монетой в играх сильных мира сего. Это место принадлежало семьям Монтичелли, Крешенци, Фонди, Делль’Аквила, Каэтани, Колонна, Гонзага и многим другим. Собственно Монтичелли — это историческое название города, данное ему при основании. Однако влияние упомянутого семейства было столь велико, что по всей Италии в XVIII веке насчитывалось двенадцать населённых пунктов, носивших это имя. Потому в 1862 году город и переименовали в Монте-Сан-Бьяджо.

Его историческая роль, заметим, отнюдь не курортная. Он не полностью располагается на холме: низинные части, находящиеся на Аппиевой дороге, от века играли роль форпоста и точки сбора налогов с тех, кто движется в сторону Рима. При этом, не имея полноценной городской инфраструктуры, Монте-Сан-Бьяджо оказывался совершенно беззащитным не только перед врагами, но и перед бандитами, а также переносимыми путниками болезнями. Речь идёт даже не о чуме — банальная малярия уносила сотни жизней. При том, что всего в городе обитало порядка тысячи человек — это огромная доля населения.

Здесь кроется поразительное свойство Италии: несмотря на малочисленность и камерность, тут тоже сформировались богатые культурные и кулинарные традиции. Кухня Монте-Сан-Бьяджо самобытна и прекрасна! С холма можно видеть, сколько вокруг производственных хозяйств. Особый акцент сделан на блюда с креветками и другими продуктами, которые добывают не в море, а в окрестных озёрах. То есть, они пресноводные. Кроме того, здесь распространён ещё один редкий для континентальной части страны промысел — выращивание пробкового дуба. Хоть Италия — одно из главных винных государств мира, основной источник пробки — леса Сардинии.

Наше особое внимание к этому городу не случайно. Всё дело в том, что он едва не стал местом жительства Тарковского. По итогам поездки режиссёр записал в дневнике лишь одно комплиментарное предложение, но уделил много внимания недвижимости, которую, по всей видимости, нашёл для него Моццато: «Очень красивый городок. Дом очень симпатичный, деревенский. Два этажа: подвал, кухня и гостиная, и спальня с ванной наверху. Год назад это стоило 5 миллионов и 5 миллионов ремонт».

Очевидно, именно дом стал главным поводом для поездки. Идея его приобретения владела режиссёром довольно долго. В последующие дни он наведывался в Монте-Сан-Бьяджо неоднократно — 29–31 мая, 4–8-го и 27–28 июня. Заметим, что по мнению Андрея Тарковского-младшего, отец приезжал сюда к кому-то в гости, не рассматривая вопрос покупки жилья. Однако, всё-таки, по словам[584] самого режиссёра, он ощущал здесь что-то особенное, видел сны о России и скучал по своим домашним сильнее, чем в других уголках Италии. Последнее и значит, что ему тут нравилось, хотелось поделиться этим городом с родными. В Монте-Сан-Бьяджо к нему возвращалась вера, что они скоро приедут.

В Риме шли постоянные переговоры с продюсерами. Регулярно отправлялись депеши в СССР, в них Тарковский через функционеров «RAI», настойчиво просил разрешить выезд Ларисе, обещая перевести деньги «Совинфильму» не позднее 6 мая. В телефонных разговорах с Москвой Андрей уже прямо заявил, что ему известны слухи, будто он не собирается возвращаться. В дневнике режиссёр пояснил, что тем самым хотел показать КГБ: он больше их не боится. Впрочем, вряд ли эти высказывания кого-то в чём-то убеждали.

Итальянские продюсеры фонтанировали идеями, готовя почву для будущей жемчужины национального кино. 27 апреля Тарковский писал, что твёрдо уверен — сниматься будет Трентиньян и никто другой[585]. Удивительно, мистическая сторона жизни Андрея часто подсказывала ему верные решения, одаривала знаками, но при этом его сплошь и рядом подводила интуиция. Когда на страницах «Мартиролога» режиссёр высказывал уверенность, как правило, это было попыткой программировать реальность, и в большинстве случаев, оказывалось тщетным.

Что касается Трентиньяна, усилиями Казати с актёром, действительно, была достигнута договорённость. Жан-Луи подтвердил, что будет счастлив работать с Тарковским. Особое значение для него имело то, что переговоры ведутся с ним напрямую, не через агентов. Впоследствии это обстоятельство сыграет злую шутку.

Карло Лиццани предложил Андрею сразу снимать и фильм о работе над «Ностальгией», имея в виду, что в будущем эта документальная лента станет «особым блюдом» на Венецианском кинофестивале, даже если премьера художественной картины состоится в Каннах. Нужно сказать, что конкретно Донателлу Бальиво, которая сделает фильм «Андрей Тарковский снимает „Ностальгию“», Лиццани в тот момент в виду не имел, но сама затея была сразу одобрена режиссёром уже потому, что принесла бы дополнительный заработок. Тем более, что директор Мосты предлагал аж половину дохода с проката.

27 апреля в дневнике появилась крайне важная запись: «„Новая Жанна д’Арк“ — история о том, как один человек сжёг свою возлюбленную, привязав её к дереву и разложив костер под её ногами. За ложь. История лжи как явления социального. (Рассуждения о том, как заблудилось человечество, решив однажды, что человек — существо общественное). Точка исхода. Незаметное раздвоение пути». Затея снять такую картину впервые возникла в «Мартирологе» 7 сентября 1970 года. Вероятно, Тарковского вдохновил на неё фильм «Процесс Жанны д’Арк» (1963) его любимого Робера Брессона. По крайней мере, если искать кинематографические, а не литературные первоисточники, то скорее это был Брессон, а не Карл Теодор Дрейер с его «Страстями Жанны д’Арк» (1927). Великий датчанин представлял иную ветвь кинематографа с его психологизмом крупного плана и другими элементами. Это Эйзенштейн скорее вдохновлялся Дрейером, Тарковскому же ближе был француз.

В связи с Жанной д’Арк нельзя не вспомнить о картине Александра Гордона «Сергей Лазо», в работе над которой Андрей принимал непосредственное участие. Главный герой — бывший дворянин, перешедший на сторону Красной армии, был сожжён живьём за свои убеждения.

Название «Новая Жанна д’Арк» уже появлялось в дневнике спустя почти восемь лет после первого упоминания — 14 апреля 1978 года. По всей видимости, какое-то время этот замысел рассматривался, в качестве театральной постановки[586], но в 1970-м речь шла, определённо, о фильме. При этом история «женщины, сожжённой на костре» — ассоциации с Орлеанской девой возникли не сразу — а также сюжет о невыносимости вынужденной измены в сознании режиссёра долго пытались связаться с замыслом «Ведьмы»[587]. По сути, окончательно это произойдёт в «Жертвоприношении»: пламя, поглощающее дом, неверность Аделаиды и измена Александра с Марией.

Многие выдающиеся авторы, рассказывая о своей работе, сходятся во мнении, что порой из нескольких независимых до поры задумок рождается одно произведение. Результат композиции, как правило, оказывается значительно стройнее, полнокровнее и ярче, чем вошедшие в него части по отдельности. Именно так произошло и в данном случае. Нельзя сказать, будто «Новая Жанна д’Арк» в явном виде оказалась в «Жертвоприношении», но она индуцировала отход от задумки «Ведьмы» на достаточную дистанцию.

27 апреля режиссёр засиделся над дневником допоздна. Пребывая во вдохновенном состоянии, он проводил ревизию старых идей и вспомнил вовсе не только упомянутую выше. В Андрее всколыхнулись мысли о «Гамлете» с двумя финалами — речь идёт не о спектакле, а о фильме. Сценическая постановка осталась в прошлом. В кинематографическом воплощении пьесы Шекспира Тарковский планировал решить всё иначе. В рабочих бумагах имеются записи, согласно которым принц датский должен был предстать своего рода толстовцем, считающим, что все несчастья в Эльсиноре происходят от козней и злобы, а потому он отказывается от мести.

Также режиссёр вспомнил про написанный в соавторстве с Фридрихом Горенштейном сценарий «Кагол», который редко упоминается в дневнике[588], хотя в 1978 году автор отмечал его буквами «NB», как особо важный, наряду с «Путешествием по Италии». Согласно замыслу, это история «о вздорности политики, о её враждебности к простому человеку», в центре которой — суд над Мартином Борманом. Вот только, какой именно суд?.. Как известно, Борман был «личным секретарём» Гитлера и одним из первых лиц фашистской Германии. С 1921 года он состоял в Национал-социалистической немецкой рабочей партии, занимался снабжением. Его деятельность, хоть и была штабной, уже тогда являлась, по большей части, преступной. Суть этого вовсе не исчерпывалась финансовыми махинациями. Например, в мае 1923 года они вместе с Рудольфом Хёссом устроили убийство школьного учителя Вальтера Кадова. Это были времена французской оккупации Рура. Кадова обвиняли в том, что он выдал французам Альберта Лео Шлагетера, одного из ключевых персонажей нацистского мифотворчества. Шлагетер слыл героем Первой мировой войны, а впоследствии — организатором локальной рабочей партии, которая позже влилась в НСДАП в качестве ячейки. Как таковая, роль его была невелика, но в апреле французы схватили этого человека, а 8 мая расстреляли, после чего нацисты подняли Альберта на хоругви и объявили едва ли не мучеником.

Кадов к его аресту, по всей видимости, отношения не имел. Однако немцы жаждали возмездия, потому учитель был убит в лесу с особой жестокостью и цинизмом. Борман в этом деле рук не марал, его работа, как водится, оставалась сугубо организационной, в отличие от Хёсса, но они оба попали на скамью подсудимых. Невзирая на обстоятельства, суд Веймарской республики счёл убийство непреднамеренным и приговорил Мартина к году лишения свободы, а Рудольфа — к десяти годам. Борман вышел сухим из воды через одиннадцать месяцев. Этот случай никак не помешал, а быть может, даже помог его последующей карьере. Хёсса же из партии отчислили, что, впрочем, тоже не создало препятствий для его будущей работы комендантом в Освенциме. В конечном итоге он дослужится до заместителя главного инспектора всех концентрационных лагерей.

Но был в биографии Бормана и ещё один суд — Нюрнбергский процесс. На заседании Мартин выступал одним из главных ответчиков. Его судили долго и скрупулёзно, зачитывая обвинения так, как если бы он был жив. На тот момент секретарь Гитлера считался пропавшим без вести, но, вероятнее всего, он погиб ещё в мае 1945-го при попытке бежать из бункера фюрера. Вопрос долгие годы считался открытым, поскольку тело обнаружили только в семидесятые.

В ту же ночь Тарковский читал что-то об учёных, выписывал цитаты про кризис научного познания. Не иначе, он вспоминал и обдумывал ещё один свой старый замысел — картину о физике-диктаторе. Но особо обращает на себя внимание другая давняя идея, которой с режиссёром поделился Тонино Гуэрра ещё в 1980 году — по всей видимости, это произошло во время прошлого визита в Италию: «…Сделать фильм о человеке, нанявшем другого для наблюдения за ним и для записи всего, что с ним (с тем, кто его нанял) происходит. Потрясающая идея. Две параллельных линии: одна, решённая как „нормальный“ фильм, другая — совершенно лишённая всех рамок и законов построения. Сумасшедшие, чудики, разрушенные церкви, фабрики. Извращения на лице природы. Религиозный фильм. Современное истолкование, вернее, воплощение древних сюжетов».

Гуэрра, быть может, сам того не подозревая, подарил Тарковскому вербальный ключ к его собственной эстетике, недаром соавторы стали настолько близки. Действительно, персонажи режиссёра будто бы «нанимали» его для наблюдения за собой. И этот «надзор» выливался в «религиозные фильмы», зачастую не подчиняющиеся формальным законам драматургии, «лишённые рамок» традиционного кино. Отсюда эти чудаковатые, блаженные герои, разрушенные церкви и фабрики — всё то, что иные исследователи опрометчиво относят к декадентским проявлениям.

28 апреля Тарковский с Гуэррой повторно поехали осматривать местечко Монтерано[589] (@ 42.137654, 12.103201), находящееся в шестидесяти километрах на северо-запад от центра Рима, где они уже бывали примерно в конце июля — начале августе 1980 года. Во время предыдущего визита режиссёр ничего не записал о своих впечатлениях, хотя сделал несколько полароидных снимков, что само по себе говорит о многом. На одном из них запечатлён оператор Джузеппе Ланчи. Целью поездок, очевидно, оба раза был не современный живописный городок Канале-Монтерано, расположенный в гористой местности, неподалёку от озера Браччано, а старый, покинутый людьми город-призрак, который сейчас представляет собой что-то вроде исторического центра нового поселения.

Дабы защитить древние останки, вокруг них организовали заповедник, ведь люди в этой местности появились ещё в бронзовом веке. Впрочем, в VII столетии до н. э. населявшие окрестности этруски покинули Мантуранум — именно такое имя носил город тогда. Причин могло быть множество: то ли туфовая скала, на которой он находился, начала разрушаться, то ли вулканическая активность, то ли беспокойные соседи не давали наладить быт. Жизнь вернулась сюда спустя более тысячи лет, когда район, расположенный чрезвычайно близко к Риму, стал предметом феодальных переделов. Сначала им завладел клан Орсини, а потом он вошёл в Папскую область.

Заметим, в силу специфики рельефа и интенсивности междоусобиц, с тех времён в Монтерано практически ничего не осталось, кроме этрусских могил, которые переживают эпохи. Однако многие строения, возникшие в городе позже, частично сохранились в виде головокружительных развалин. Это и акведук XVII века, и епископский замок, и церковь святого Бонавентуры с восьмиугольным фонтаном перед ней (см. фото 109). Ансамбль храма возводил не кто иной, как Джованни Лоренцо Бернини.

Город опустел в 1799 году, когда через него прошла армия Наполеона. Есть, впрочем, и другая, несколько более таинственная гипотеза, согласно которой люди покинули Монтерано из-за эпидемии некой болезни. Предположительно — малярии, но непосредственных доказательств этого нет. Так или иначе, но выжившие переместились в соседний город Канале, который потом расширился и сейчас обрамляет Монтерано.

Вид руин замка и церкви поверг Тарковского в восторг, на этот раз он записал, что здесь «необычайно красиво». Между развалинами бродили коровы — это выглядело словно готовый кадр «Ностальгии». То, что Гуэрра решил повторно привести друга сюда, легко объяснить, ведь останки Монтерано чрезвычайно востребованы кинематографом. Здесь снималось великое множество картин, наиболее известной из которых остаётся «Бен-Гур» (1959) Уильяма Уайлера, американский пеплум, до недавнего времени считавшийся наиболее титулованной лентой в истории кино — одиннадцать «Оскаров», не считая множества других призов. Этот результат так и не был превзойдён, а повторили его лишь «Титаник» (1997) Джеймса Кэмерона и «Властелин колец: возвращение короля» (2003) Питера Джексона. Сцену гонки на колесницах до сих пор изучают в киношколах, сравнивая с аналогичным фрагментом из фильма «Бен-Гур: история Христа» (1925) Лью Уолласа, считающимся одним из самых трудных и дорогих в производстве эпизодов эпохи немого кино.

Здесь же работал Марио Моничелли, вместе с которым Тарковский вскоре будет заседать в жюри Венецианского фестиваля. Моничелли снимал в Монтерано целых две картины — «Бранкалеоне в крестовых походах» (1970) и «Маркиз дель Грилло» (1981).

Тонино с Андреем вернулись именно для того, чтобы рассмотреть натуру, которая, по полуторагодовалым воспоминаниям, годилась для сцены «сон Горчакова». Заметим, в итоге этот эпизод будет снят не здесь, а в Сан-Гальгано.

В ходе этой поездки режиссёр, как обычно, размышлял о покупке недвижимости: «Рядом с руинами… крестьянский дом с каменным (отдельным) строением у ворот. Место потрясающе красивое — поля на вершине холма, лес, дорога в лесу, которая ведёт к этому дому. Много земли и оливы. Вот какое место купить!» Однако смущала, помимо прочего, дороговизна. Оливковый сад весьма существенно увеличивал цену.

По дороге Тарковский и Гуэрра обсуждали замысел очередного фильма. На этот раз в центре сюжета пожилая актриса с головокружительно интересными, но глубоко «ошибочными» суждениями. Идея описана столь абстрактно, что приводить её мы не станем[590], но главная героиня прекрасно вписывается в букет персонажей режиссёра. Куда примечательнее другое: рассуждая о супруге актрисы, Андрей отмечает, что он «короткий, толстый, очень богатый сицилиец (похож на Мужа Евгении из нашего сценария)». В окончательной версии «Ностальгии» Эуджения не замужем, хотя появляется её жених Витторио, о котором мы узнаём, что он принадлежит к древнему роду и его «интересуют спиритуальные проблемы». Последнее, по всей видимости, ложь или женское представление желаемого в качестве действительного. По крайней мере, Витторио, которого зритель видит за столом, когда девушка звонит Горчакову, производит впечатление, скорее, мафиози. На описанного мужа он, впрочем, тоже не похож. Вероятно роль супруга Эуджении в сценарии была на тот момент несколько внушительнее, чем итоговая «партия» жениха.

29 апреля Тарковскому приснился сон, в котором он беседовал с Брежневым, причём разговор оказался доброжелательным. Это совсем не похоже на видение о Политбюро, которое Андрей описал в дневнике 10 февраля прошлого года. Что-то в нём примирялось с происходящим, хотя вопрос участия сильных мира сего в судьбе семьи оставался актуальным. После того, как надежды на Y растаяли, Лариса начала готовить письмо Черненко. Из рассказов о том, как её заставляют повторно бегать по инстанциям, заново получая уже имевшиеся документы, создавалось впечатление, что в Москве просто тянут время. Похоже, имелся явный запрет на выезд жены режиссёра за рубеж. Окончательный ли он?.. Прояснить эту ситуацию никто из чиновников бы не осмелился.

Однако ключевой проблемой, как и прежде, являлась нехватка денег. После множества опробованных вариантов стало ясно, что самым эффективным механизмом материальной помощи своим является переправка ювелирных изделий[591]. Но и этого было недостаточно. Во-первых, оказии случались не так часто. Во-вторых, сбыт по знакомым хоть и удалось наладить, всякий раз «операция» требовала времени и представляла существенный риск. Наконец, заработки Тарковского, став внушительными по советским меркам, оставались непостоянными и не позволяли легко содержать себя в Риме и семью из четырёх человек в Москве. О том, чтобы оплатить долги, речи пока вообще не шло. Впрочем, например, за июнь режиссёр получил три с половиной миллиона лир[592], то есть около тысячи семисот семидесяти рублей.

Многие старались ему помочь: и шведские друзья — София Сёдерхольм, музыкант Борис Фогельман, политик Пер Альмарк — и британский переводчик Кристофер Инглиш, и немка Тина, подруга Гуэрры, предлагавшая Андрею дополнительную работу на немецком телевидении. Кстати, она приезжала в Рим 8 мая, а оттуда отправилась прямиком в Москву. Это был прекрасный случай для передачи денег и ценностей Ларисе. Удобный настолько, что режиссёр одолжил у Тины внушительную сумму. Так у Тарковского появились и зарубежные кредиторы. Теперь уже в Италии возникают пессимистические ремарки: «Можно ли так жить?»[593] Заметим, это остро контрастирует с записями прошлых визитов. «Так можно жить!» — не сомневался Тарковский 11 сентября 1979 года.

Иногда создаётся впечатление, будто любая сколь угодно благоприятная ситуация со временем становилась для Андрея невыносимой. Но дело тут не в том, что он был таким «мрачным типом», каким его порой пытаются изобразить. Просто при его объёме и качестве духовной работы, ничто не оставалось постоянным. Он пребывал в перманентной мировоззренческой метаморфозе. Это касалось самых разных вопросов и творческих — в первую очередь. Вспомним разговор Андрея Рублёва с Феофаном Греком о загробном мире. «Там всё не так, как вы думаете», — рассказывает покойный иконописец. Однако в сценарии «Светлый ветер», который был закончен в начале 1971 года, то есть даже до того, как запустили производство следующего за «Рублёвым» «Соляриса», можно найти иной разговор на ту же тему. Умирающий человек, уже побывавший по ту сторону бытия, сообщает монаху Филиппу: «Ничего там нет нового»[594]. Определённо, суждения обоих персонажей отражали взгляды режиссёра на момент написания.

1 мая Тарковский нанёс необходимый визит в посольство на виа Гаэта, 5 по случаю дня солидарности трудящихся. Впечатления Андрея можно вообразить. Вот лишь фрагмент: «Закусывать и развлекаться не остался. Снова увидел усталые серые лица. У мужчин красные воспалённые глаза, одутловатые лица, мешки под глазами. В общем — люди „пьющие“. Выпивающий народ». Эта атмосфера и встреченные персонажи будто на несколько часов вернули режиссёра на родину, в ту её ипостась, с которой он не хотел сталкиваться более никогда. Но ведь была в Москве и другая жизнь, без которой становилось всё тяжелее, всё невыносимее, потому уже 2 мая Тарковский спешил в церковь на виа Палестро, к отцу Виктору. Однако эти две части — ненавистная и неотторжимая — образовывали монолит. А значит, отказавшись от первой, режиссёр неизбежно лишался и второй. Если он и не признавал этой беды явно, не облекал её в слова, то уж точно чувствовал. И именно потому 2 мая Андрей проснулся в холодном поту от ужаса. Ему и в Италии начали сниться кошмары.

Нашлось время посмотреть новые фильмы коллег. Как и прежде, ничего не нравилось. Досталось и картине Франческо Рози «Три брата» (1981). Тарковский отметил, что она «конечно» лучше, чем «Христос остановился в Эболи», но всё равно ужасна. Личные симпатии (в отличие от антипатий) никогда не застили режиссёру глаза.

Лента «Христос остановился в Эболи» считается вершиной творчества Рози, хотя и снятый по рассказу Андрея Платонова «Третий сын» новый фильм неизменно причисляется к его лучшим работам. Впрочем, от литературной первоосновы он отстоит на почтенном расстоянии как в смысле сюжета, так и с точки зрения сути. Переработку Платонова осуществлял не кто иной, как Гуэрра. Тарковский судил безапелляционно: «Он [сценарист] сам виноват. Это всё равно, что поручать рассказать анекдот другому человеку вместо себя. Он хохочет один, потому что никто ничего не понимает. Нельзя перепоручать поэзию человеку, лишенному слуха». Огромная удача состояла в том, что Андрей и Тонино так «подходили» друг другу для работы в сфере поэтического кино, хотя ни до, ни после «Ностальгии» у Гуэрры таких картин более не будет.

Совсем не понравился режиссёру и триллер «Одержимая» (1981) Анджея Жулавского. В дневнике он ошибочно называет ленту «Possesions» и клеймит «американской», имея в виду коммерческий, мейнстримовый характер фильма. На самом деле это нарочито артхаусная франко-немецкая картина с Изабель Аджани в главной роли. Как и положено ультрасовременному кино, работа спорная, острая и вобравшая в себя множество актуальных моментов, замешанных на психоанализе: тема распада личности, адаптации, двойников… Всё это делало ленту чрезвычайно притягательной для фестивалей. Особенно высокие оценки получила игра Аджани. Стоит прибавить сюда, что «Одержимая» — единственный фильм Жулавского, снятый на английском языке, как сразу станет ясно, почему эта картина — самая успешная в его карьере.

Вообще говоря, резкая реакция Тарковского на работу Анджея по-своему примечательна. Кинематограф последнего исполнен мрачного мистицизма, а люди резко начинают интересоваться метафизикой, не имея предпосылок, коренящихся в судьбе. Чего стоит один тот факт, что предыдущие несколько абзацев, по неведомым автору этих строк причинам, были написаны за день до смерти Жулавского в Варшаве.

Фокус на мистической стороне, определённо, роднит режиссёров, хоть Тарковский, вероятно, гневно отверг бы эти слова. Такие сцены, как мастурбация героини «Одержимой» в церкви, вызывали столь яростное негодование Андрея, что он переставал видеть за святотатством какое бы то ни было кино. Однако трудно считать пустым совпадением следующее: когда Тарковский откажется снимать оперу «Борис Годунов» для компании «Gaumont», французы пригласят именно Жулавского. Кандидатура лежит на поверхности. В результате, в 1989 году выйдет одноимённый фильм с упоминавшимся Руджеро Раймонди в главной роли.

8 мая Андрею звонил Юри Лина, и режиссёр дал ему телефон Бориса Фогельмана. Информативность данной дневниковой заметки сомнительна, если не знать, что за ней стоит. В письмах Тарковский всячески рекомендовал Фогельмана и многократно называл его своим другом. В депеше от 1 мая 1982 года Андрей писал Лине: «Он [Борис] очень многое сделал для меня. И может быть, сделает ещё». Ясно, что речь идёт об эмиграции в Швецию.

Вдобавок к кошмарам, в «Мартирологе» появляются записи о непрерывной слежке[595]. Режиссёр чувствовал, будто находится под наблюдением. Насколько это было обосновано — тема отдельная, но важно, что параноидальные ощущения начинали влиять на поведение и события. Например, Тарковский решил, что не стоит более ходить в церковь на виа Палестро. А ведь это абсурд: разве мог что-то прибавить или убавить такой визит? Нервозность усиливалась. В том же послании Лине от 1 мая Андрей писал, что нельзя доверять Софии Сёдерхольм[596] — той самой, которая спасала его во время стокгольмского инцидента. Режиссёр даже просил предупредить об этом Фогельмана. В другом письме он наставлял Юри, что все водители-международники работают в КГБ, а значит не стоит использовать их для передачи депеш. А ведь возникала проблема: обычной почтой отправлять тоже нельзя. Вот что сам Лина рассказывает об особенностях их обмена корреспонденцией: «Все мои письма вскрывали. Многие вскрывали так грубо, что снова заклеить их незаметно не представлялось возможным, и тогда они вообще не доходили до адресата, хотя это были заказные отправления. Например, в нескольких из них были копии моих интервью с Тарковским и моих статей о нём в финской прессе. По иронии судьбы, эта советская паранойя приносила мне некоторый доход: шведская почта выплачивала компенсацию за каждое „потерявшееся“ письмо. В общей сложности получалось не так уж мало — несколько тысяч шведских крон в месяц… Поэтому в особо важных случаях я предпочитал пользоваться оказией, передавал письма через людей, отправлявшихся в Советский Союз. По прибытии они либо бросали их в почтовые ящики, как внутреннюю советскую корреспонденцию, либо передавали лично».

На фоне огромного нервного напряжения, Тарковский вежливо отказал Тине в интервью, хотя она приехала в Рим, главным образом, именно для того, чтобы снять беседу с режиссёром. Ему удалось уклониться от этого разговора перед камерой, не потеряв возможности отправить с ней посылку в Москву. В дневнике Андрей сетовал, что все хотят лишь заработать на нём. Следует отметить, что и его собственные отношения с Тиной были довольно практическими.

Лариса каждый раз сообщала о проволочках с документами. Начались новые проблемы с «Gaumont», в подробности которых Тарковского даже не посвящали, но он видел, что работа не спешит начинаться. На середину мая была намечена поездка в Баньо-Виньони для подготовки съёмок, но и это мероприятие не состоялось. 18-го режиссёр говорил по телефону с Сизовым. Обе стороны лишь тянули время. Изнывающий от праздности Тарковский сообщал, что не едет в Москву, поскольку занят. Сизов уточнял сроки, съёмки сцен в СССР наметили на ноябрь. В ответ на вопрос о том, когда отправлять в Рим Янковского, Андрей сказал, что тот нужен к началу августа, хотя сам всерьёз рассчитывал на Трентиньяна. Ясно, что режиссёр думал, в первую очередь, о качестве своего будущего фильма, а не о переживаниях студий. Тем не менее за кулисами уже было решено: на французского артиста итальянцы не согласились, а отказаться наотрез от советского не могли. В любом случае, Олег устраивал Тарковского куда больше, чем кандидаты, предлагаемые «RAI».

В тот же день, 18 мая, праздновали день рождения Донателлы Бальиво. При самом добром отношении, режиссёр оставил в дневнике три эпитета: «мило», «скучно» и «глупо».

21-го Лора Гуэрра ехала в Москву, а значит снова можно было что-то послать семье. Ночью Тарковскому приснился очередной удивительный сон, навеянный недавними событиями: он беседовал с Сизовым, будто с давним и близким другом. В жизни они никогда так не разговаривали, хотя отношения режиссёра с главой «Мосфильма» были куда теплее, чем с другими киночиновниками.

Принимая во внимание более давние грёзы с участием, например, Брежнева, можно предположить, что всё это — ностальгические проявления. Тарковский же находил здесь, как всегда, мистические знаки. Следующий разговор с Ларисой удивительно совпал с упомянутым сном: супруга довольно удачно сходила к Сизову. Это дало неожиданный импульс оптимизма, успокоило режиссёра. Полученного заряда хватило на несколько дней, до следующего звонка в Москву. Запись о разговоре с женой от 23 мая пугающе противоречит предыдущей заметке, будто два дня назад Тарковский зафиксировал не то, что слышал, а то, что ему хотелось.

Ещё одно мистическое явление произошло 21-го: гадая на Библии, Андрей открыл её на следующих словах из книги Неемии: «Но я сказал: может ли бежать такой человек, как я? Может ли такой, как я, войти в храм, чтобы остаться живым? Не пойду». Окружающие режиссёра кольцом знаки работали то в пользу, то против его уверенности. Иными словами, они совершенно не несли никакого однозначного ответа, а ведь Тарковский жадно ловил их в потоке бытия именно потому, что подсказку, полученную таким путём, он был готов считать истиной.

В тот же, чрезвычайно насыщенный день произошло ещё одно крайне важное событие: Андрей побывал в месте, которое, в числе нескольких других, можно назвать его «римским домом». Это квартира на виа ди Монсеррато, 2 (@ 41.897244, 12.468169). Упомянутое жилище, расположенное недалеко от Тибра, в полукилометре от пьяцца Навона, менее чем в километре от замка Святого Ангела, в доме XV века, на время производства фильма собиралась снимать для него компания «RAI». Тарковскому квартира сразу очень понравилась: гостиная с камином, две спальни (в расчете на приезд Андрюши), две ванных комнаты да ещё терраса наверху. В понимании режиссёра «дом» обязательно должен быть просторным. Даже у небогатого писателя из сценария «Антихрист» в его мрачном жилище неожиданно обнаруживались кабинет со столовой, спальня, кухня и туалет. На виа ди Монсеррато всё было прекрасно, кроме крохотной кухоньки, а ведь по телефону Лариса особенно просила, чтобы она в «их доме» была светлой и просторной.

Забот и сомнений резко прибавилось. Что делать с квартирой? Она слишком хороша, чтобы отказываться: дом эпохи Ренессанса, последний этаж, а значит никто не будет ходить над потолком… Вдобавок, совсем рядом замечательный старый рынок на пьяцца Фарнезе, где можно покупать свежие овощи и фрукты. Но кухня! В дневнике Тарковский поступает с ней также, как с другими помещениями, претендующими на звание дома — теперь становится понятно, отчего в «Мартирологе» так много планов по перестройке и выкладок о ремонте — он начинает обживать квартиру словами[597]: «Если её брать, надо многое сделать: выбросить вон из кухни всё лишнее, Андрюше в спальню поставить стол с лампой для занятий и кресло. Мне в спальню тоже. В гостиную — стол, разнимающийся на две части. Стулья к нему или лавки. Зелень, вьющуюся в кадках. Дрова для камина. Бюро для работы. Три больших настольных лампы, две из них зеленых, одну желтоватую. Абажуры в кухню. И в антресоль. Постельное бельё с запасом. Столовое бельё (скатерти, салфетки). Посуда кухонная. Посуда столовая (сервиз и для завтраков). Тенты на террасу. Кресла (шезлонги на террасу). Посуда для цветов (белые и прозрачные) стеклянные». Удивительная домовитость и количество деталей.

Тарковский собирался сделать жене сюрприз, обустроив дом к её приезду, но всё-таки, как быть с кухней? Сам он не мог принять решение, а звонить и советоваться значило бы испортить дело. Тем не менее режиссёр был готов на это пойти, но — вновь удивительное совпадение — всякий раз, когда он набирал номер телефона, чтобы «проговориться», трубку никто не брал. Ни разу!

Размышления об этой квартире заняли больше двух месяцев. 28 июля Тарковский напишет, что теперь она ему нравится куда меньше, что жилище совсем не подойдёт, если Лариса приедет с Андрюшей, а ведь он «уверен», что они приедут вместе… 30 июля режиссёр всё же попросит хозяина придержать помещение, что противоречит всему, включая его уверенность. А 7 августа он, наконец, получит ключи.

Но вернёмся к 21 мая, когда Тарковский, вдобавок, встречался с Лейлой Александер-Гарретт и британским «издателем» Джоном Александером[598]. Последнему он предложил несколько книжных проектов, включая текст о кино, сценарии, художественные произведения и «историю о разрушенных воспоминаниях». А ведь что представляют собой любые останки старого палаццо, аббатства или другого памятника архитектуры, как не такую историю? Если бы режиссёр написал упомянутую книгу, она имела бы большое значение для понимания образов «Ностальгии».

Эти трое встретились в центре Рима и Тарковский, на правах гостеприимного «местного» — неужели он уже ощущал себя так? — повёл «гостей» осматривать Пантеон, как одну из своих любимых достопримечательностей Вечного города. Заметим, что это Андрей называл Джона издателем. На деле же Александер был писателем и сотрудником шведского представительства австралийского издательского дома «Allen & Unwin». У него банально не было полномочий, чтобы принять предложения режиссёра. В итоге перечисленные проекты остались невоплощёнными.

22 мая Тарковский с Моццато и Гуэррой ездили в Неаполь, чтобы встретиться с Роберто Де Симоне — живой легендой сцены, композитором, музыковедом и режиссёром музыкального театра. Тонино предложил Андрею привлечь его к работе над эпизодом с «Мадонной дель Парто», и эта затея очень заинтересовала Роберто. Он обещал подготовить музыку, а также предоставить актрис массовки для шествия, поскольку в то время возглавлял королевский оперный театр Сан-Карло — тот самый, в котором Тарковскому довелось побывать на торжественном приёме 30 сентября 1972 года. Де Симоне легко мог командировать на съёмки актрис из вторых составов.

Массовка, безусловно, была нужна, а вот что касается музыки… На тот момент режиссёр ещё не озвучил, а может даже не принял решения отказаться от неё. В «Ностальгии» и «Жертвоприношении» она используется крайне аскетично и не столько как средство формирования атмосферы, сколько в качестве «естественного» элемента художественной реальности. Иными словами, музыка начинает звучать, когда кто-то ставит пластинку, включает магнитофон или телевизор.

Сам Де Симоне Тарковскому резко не понравился. Не пришёлся по сердцу и его дом — неряшливый, мрачный, грязный, наполненный вторичными произведениями искусства. Сработаться всё равно бы не вышло. Впрочем, впечатления от квартиры и её хозяина полностью соответствовали впечатлению от города. Как и прежде, Неаполь вызывал у режиссёра отторжение: «Грязь страшная. Ощущение анархии, то есть свободы на грани анархии. Жить в этом городе я не смог бы никогда. Чувство опасности, тревоги угнетает и возбуждает. Есть что-то от старой Одессы, но нет ни благостности, ни размеренности. Стихия. Под городом катакомбы от старых разработок туфа, из которого строился город. Туда сваливают весь мусор. И там царят крысы. Миллионы крыс. Город крыс и проституток. „Zoccola“ по-неаполитански[599] — и крыса, и проститутка».

Подобную оценку «столицы юга Италии» автор этих строк оспаривать бы не стал, но обращает на себя внимание радикальная смена тональности записей. За плохую организацию поездки досталось Норману. Много переживаний из-за Ларисы. 25 мая Тарковский отметил, что у него болят дёсны, а полоскания и антибиотики не помогают, нужно удалять зуб. В свете стратегии голодания, которой он придерживался в то время по совету Анжелы, это вполне могла бы быть цинга. Забегая вперёд, скажем, что 17 июня режиссёр будет жаловаться в целом на скверное самочувствие без еды. «Вы, русские, любите страдать», — сказал как-то ему Дино Гуэрра, когда узнал, что самым вкусным местом кролика Тарковский считает ножку, а не белое мясо грудки. Конечно, это шутка, стереотип, но ведь стереотипы возникают не на пустом месте.

1 июня Андрей писал, что Моццато вообще ни в чём не помогает. Интересно чем же ещё Норман, предложивший режиссёру свой дом и сопровождавший его теперь всегда и везде, должен был ещё ему помочь?

Из Москвы приходили всё более дурные вести, денег у Ларисы не осталось совсем. Наиболее разумным было отправить ей что-то дорогостоящее, вроде видеосистемы, но кто же согласится такое везти? Просить Тонино было неудобно[600], хоть тот и всегда был рад помочь. Опять парадокс: Моццато не помогает, а готового на всё ради друга Гуэрру он не решался попросить.

Роль Ларисы Тарковской в жизни её супруга вполне может послужить (а на самом деле, уже служила) темой для отдельных работ и книг. Многие исследователи и очевидцы оценивают её влияние крайне негативно, но не нам об этом судить. Важно подчеркнуть вот что: помимо многого другого, она изолировала Андрея от достаточно существенной части жизни. С одной стороны — это масса бытовых вопросов, с другой — многие люди, в том числе и коллеги. С некоторыми допущениями это принято называть «защитой тыла», и, похоже, Тарковский часто был благодарен ей за такую заботу. И вот Лариса осталась в Москве, одна, сама нуждающаяся в защите, но муж ничего не мог ей предложить. Это ощущение бессилия было особенно невыносимым и отнимало слишком много нервных сил. Работать стало почти невозможно, редкая запись, касающаяся сценария, появилась в дневнике только 11 июня и резко выделяется на фоне рефлексивных заметок. Следующая рабочая ремарка возникнет почти через неделю. Кстати, «Ностальгия» стоит особняком в фильмографии режиссёра ещё и потому, что большая часть работы над ней прошла в отсутствие супруги.

Нарастало ощущение слабости, страха и сомнения — снова эти три «С», с которыми самостоятельно было не справиться. Усиливалась психологическая потребность в помощи, ожидание внешнего участия в жизни, которое вновь болезненно сталкивалось с тем, что кто-то «совсем не помогает».

Приведённое выше, сугубо схематическое построение — один из примеров возникновения тех неразрешимых противоречий, в тисках которых Тарковский обнаруживал себя в подавляющем большинстве жизненных ситуаций. Помощь в деле с передачей Ларисе техники пришла, откуда не ждали. Совсем скоро, 16 июня, в Рим нагрянул Сизов. Он неожиданно согласился отвезти в Москву посылку для жены режиссёра. Уже одно это значило, что изменилось очень и очень многое.

Впрочем, директор «Мосфильма» говорил об этом прямо и за ужином в Трастевере, и по телефону на следующий день. Он заявил, что Ларису обещали выпустить совсем скоро. Правда, одну. Но наиболее удивительным стало то, что Сизов сам посоветовал Тарковскому написать письмо на имя Андропова, пожаловаться на все свои злоключения и препоны, которые мешают ему работать столько, сколько он хочет и может.

Это был отчаянный удар главы «Мосфильма» по Ермашу. Более того, коль скоро Сизов не сомневался, что давать такие советы безопасно, значит почву он готовил давно, да и поддержку режиссёру всё это время оказывал не на словах, а на деле.

Тарковский собирался последовать совету и написать Андропову. Кто знает, как сложились бы обстоятельства, если бы он, действительно, поступил так. Однако этот план, как и многие другие, внесённые в «Мартиролог», воплощён не был. В данном случае это нетрудно объяснить, причём вовсе не робостью Андрея. Причина в том, что такое письмо имело бы хоть какой-то смысл при условии, если не возвращения в Москву, то, по крайней мере, сохранения отношений с СССР и Госкино. Режиссёр не стал отправлять депешу в данный момент и это — одно из нескольких подтверждений того факта, что он всё же, если не принял решение, то склонялся к тому, чтобы не возвращаться. Впрочем, колебания и сомнения были более чем сильны. 17 июня, вдобавок, в Рим приехал Пер Альмарк и недвусмысленно дал понять, что в Стокгольме «всё готово». Кстати сказать, поскольку Тарковский не владел ни английским, ни шведским, он объяснялся с ним через Моццато — того самого, который, по мнению режиссёра, совершенно «не помогал».

Обещания Альмарка настойчиво приводили к выводу, что возвращаться смысла нет никакого, в Европе можно будет работать куда больше. С другой стороны, 20 июня появилась запись о том, что непременно нужно встать в очередь на получение гаража в Москве. Очевидно, это тоже недавний совет Сизова, который сказал, что окажет содействие. Более того, помочь он обещал и с машиной, причём с иномаркой. Директор «Мосфильма» активно укреплял свои позиции в глазах Тарковского.

Так видел ли Андрей летом 1982 года своё будущее в Москве? Непонятно, удастся ли вывести семью, но скорее — нет. Напомним, что по текущему плану он должен был ещё приехать в СССР для съёмок отдельных сцен. Эта часть договора уже давно воспринималась режиссёром, как опасный рудимент. Для чего? Только для того, чтобы не выпустить его обратно — других причин, по мнению Тарковского, не существовало. Записи об этом появлялись в дневнике всё чаще, поскольку и Ларисе в Москве настойчиво напоминали, что их с мужем «очень ждут». В любом случае, советский рефлекс не упустить ничего, пока дают, не позволял сомневаться: в очередь на гараж надо вставать. Однако многие исследователи именно на основании решения по поводу стоянки делают вывод, будто режиссёр безоговорочно собирался возвращаться[601].

11 июня Лариса сказала мужу, что Солоницыну стало лучше. Такова была скорость распространения информации. На самом деле, в этот день Анатолий умер, о чём Андрей узнает только 15-го. Пронзительная запись в дневнике: «Говорят…, опухоли рассасывались, но стало плохо с сердцем. Вызвали неотложку, ему сделали укол. Неосторожные врачи громко обсуждали его болезнь в соседней комнате. Он слышал. Заплакал. Бедный Толя!»

14 июня в Рим приехал Клаудио Аббадо, чтобы познакомиться с Тарковским. Выяснилось, что именно он уже много лет лоббирует их совместную постановку «Бориса Годунова» в Лондоне. По словам самого дирижёра, впервые он задал вопрос об этом дирекции Ковент-Гардена десять лет назад: «Я увидел фильм… „Андрей Рублёв“, и он произвел на меня очень сильное впечатление, это необыкновенная картина. Идея поставить вместе с Андреем „Бориса Годунова“ родилась от „Рублёва“, от того, как он срежиссировал толпу»[602]. Стало ясно, что легендарный Караян никогда всерьёз не рассматривался в качестве дирижёра в этом проекте.

Первые впечатления Тарковского от Аббадо были нечёткими, трудно составить представление о человеке в ходе официального ужина в присутствии других людей, хотя дирижёру это удалось: «Когда я встретил его [Андрея] впервые в Италии, он ещё знал итальянский неважно. Но в это время он уже говорил по-итальянски достаточно, и мы могли болтать на родном для меня языке. У нас были шутливые прозвища друг для друга, он обращался ко мне не иначе, как „principe“[603] — в самом деле, я происхожу из княжеского рода, но ведь и он, как вы знаете, тоже. Мы рассказывали друг другу о своих семьях: я больше о дедушке, он — об отце. Даже когда мы расставались, я продолжал мысленно говорить с ним: он был для меня увлекателен, как личность, не только как режиссёр»[604].

Следующая встреча состоялась почти через два месяца, 6 августа[605]. Тогда Аббадо пригласил Тарковского на концерт в базилике Санта-Мария-сопра-Минерва (piazza della Minerva, 42, @ 41.897980, 12.478020), расположенной в районе Пинья, возле Пантеона. Внутри этой уникальной церкви с фантастической акустикой до сих пор нередко проходят музыкальные вечера. Кроме того, внешне скромное здание считается единственной истинно-готической базиликой Вечного города.

Тарковский пишет, что был концерт Густава Малера, однако это не совсем так. В программе действительно присутствовала пятая симфония австрийского композитора, но также исполнялся гимн Джузеппе Верди «Te Deum» (последняя из его «Четырёх духовных пьес») и «Шесть пьес для большого оркестра» Антона Веберна. Дирижировал Аббадо молодёжным оркестром Европейского союза, которым будет руководить вплоть до 1994 года.

Примечательно, что этот выдающийся коллектив возник задолго до официального образования ЕС. В него традиционно попадают лучшие молодые музыканты Европы. Помимо прочего, устройство оркестра отличается тем, что в нём обязательно присутствуют представители всех стран Союза. Каждый участник сохраняет за собой место ровно год, по истечении которого, при желании, может вновь проходить прослушивание наряду с новыми соискателями. Это делает оркестр своеобразной элитарной кузницей музыкальных кадров.

Тарковскому августовский концерт очень понравится. По завершении состоится ужин, на котором они с Аббадо окончательно найдут общий язык. Клаудио даже пригласит Андрея в свою виллу на Сардинии, и хоть режиссёр в гостях у него так и не побывает, станет ясно, что с этим человеком можно и нужно работать.

Но вернёмся в июнь, когда Тарковский видел целую цепочку тревожных и странных снов. 15-го ему пригрезился молодой Сталин, сильный и красивый, будто Андрей всё ещё находился в тени соответствующего мифа. Впрочем, почему «будто», коль скоро бессознательное порождало подобные образы. Более того, режиссёр сам подчёркивал[606], что неслучайно в каждую дневниковую тетрадь вклеивает фотографии вождя народа: дело в том, что он не хочет забывать «всё это», считает необходимым постоянно напоминать самому себе… Будто у него был шанс забыть…

В ту же ночь последовал ещё один сон: Тарковский на даче в Мясном видит гриб ядерного взрыва. Он ещё сам не понял, что так в грёзе пришла завязка «Жертвоприношения» — та часть, которой не было в сценарии «Ведьмы».

Через четыре дня приснился Фридрих Горенштейн — соавтор сценария «Соляриса», эмигрировавший из СССР в 1980 году. По Горенштейну режиссёр тосковал и даже не исключал возможности их совместной работы в будущем. Во сне Фридрих рассказывал Андрею, как скучает по Москве. «Ностальгия», — резюмирует стенограмму этого видения Тарковский.

17 июня он встречался с Линой Нерли Тавиани — художницей по костюмам, а также женой младшего из братьев-режиссёров. Цель состояла в том, чтобы пригласить её, одного из признанных мастеров профессии, к участию в будущем фильме. Договорённость была достигнута сразу и Тавиани присоединилась к группе.

19 июня в театре Арджентина[607] (largo di Torre Argentina, 52, @ 41.89557, 12.47617) прошла церемония вручения премии «Давид ди Донателло», которая, напомним, покинула Таормину и теперь проводилась во Флоренции и Риме. В данном случае речь идёт о Вечном городе. Новая площадка — дворец семьи Сфорца, возведённый ради сценического искусства — тоже была пропитана историей и производила мощное впечатление, хоть и не такое, как древнегреческий амфитеатр III века до н. э.

Режиссёр получил медаль из рук министра туризма и зрелищ Италии Николы Синьорелло, но даже она не принесла радости. После Тарковский писал в дневнике о том, насколько устал от лишённых смысла действий как своих, так и окружающих. Вручение «Давидов» два года назад произвело на него похожее впечатление.

20 июня Андрей провёл с Сизовым и Нарымовым. Они вместе ездили на море, в местечко, которое режиссёр называет «Фиджерро». Ясно, что имеется в виду некий пункт к западу от Рима, на побережье Тирренского моря, но места с таким названием не существует. Скорее всего, речь идёт о городке Фреджене, расположенном в тридцати километрах от столицы и имеющем весьма поучительную историю, берущую своё начало в далёкой древности, во времена, когда центр Апеннинского полуострова, включая и будущий центральный регион Лацио, принадлежали к Этрурии.

Город возник одновременно с другими важнейшими поселениями этрусского союза и мог бы иметь выдающуюся, принимая во внимание географическое положение, историю. Подкузьмил император Клавдий, основавший в самом начале нашей эры уже упоминавшийся ранее Портус[608]. Фреджене, точнее, на тот момент Фреджелла, начал чахнуть ещё до того, как при Траяне Портус стал главным морским транспортным узлом на побережье. Конечно, в двух таких пунктах, расположенных на расстоянии десяти километров, смысла не было никакого, и Фреджене опустел. Новый город на этом месте появился лишь в начале XX века по сугубо утилитарным причинам — было необходимо укрепить и дренировать побережье. Вот чем обернулась потенциально славная история.

Оттуда путешественники отправились в Тиволи, где, как мы уже отмечали, есть на что посмотреть. Пообедали у некого Анджело. Здесь возможны варианты, но вероятнее всего, имеется в виду упоминавшийся Анджело Дженти. Скорее всего маршрут формировал не Тарковский, а Нарымов, иначе Андрей вряд ли ошибся бы в названии Фреджене.

Во время поездки состоялся важный разговор, спектр тем которого режиссёр подробно описал в дневнике. Главным образом, беседа шла о проблемах советского кино, и следует отметить, что Сизов их признавал. Директор «Мосфильма» был согласен, что не всё в порядке с идеологической составляющей индустрии, прокатом и оплатой труда, но удивительнее всего, что он не отрицал и проблемы, связанные с технологией. Советская плёнка ни в какое сравнение не шла с западной. Более того, как уже отмечалось, в отечественных лабораториях не всегда справлялись даже с проявкой импортных материалов. К чести Сизова следует подчеркнуть, что редкий московский чиновник от кинематографии согласился бы с этим. А меж тем, заключая международные договоры, советская сторона постоянно требовала, чтобы с ней рассчитывались плёнкой и техникой. Так было в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, то есть при вполне ещё жизнеспособных оптических производствах и химических предприятиях. На самом деле, этим разговором Тарковский прощупывал, что и как он может написать в письме Андропову.

Кроме того, Сизов привёз экземпляр газеты «Вечерняя Москва»[609] с «интервью» режиссёра, которое он, давно отказавшийся от контактов с советской прессой, не давал. Андрей был крайне возмущён[610], о чём сообщил директору «Мосфильма» прямо, что лишний раз подчёркивает доверительность их отношений. По всей видимости, и в этом подлоге последний обвинил Ермаша.

Материал этот уникален и крайне показателен. На самом деле, публикация вышла не совсем в виде интервью, а как традиционный и чрезвычайно широко распространённый в советской прессе «ответ на письмо читателя». Данный формат открывал практически безграничные возможности в смысле подлога, провокации и компрометирования.

Правда, в данном случае речь идёт об интервью итальянской газете «L’Unità». Всякий раз, когда Тарковский утверждал, будто не писал или не делал каких-то заявлений, настаивая на своей опальности, находилось и до сих пор находится множество скептиков. Однако в данном случае очевидно, что к опубликованному в «Вечерней Москве» тексту он не имеет отношения. Есть отдельные фразы, находящиеся в сонансе с мыслями, которые обычно высказывал режиссёр. Например: «Мне кажется, значение кинематографа, его колоссальная популярность в том, что зритель идёт сюда в поисках своего, так сказать, ненажитого опыта». Эта формулировка, в целом, согласуется с тем, что пишет Тарковский в «Запечатлённом времени»: «Искусство — это метаязык, с помощью которого люди пытаются связаться друг с другом: сообщить сведения о себе и присвоить чужой опыт». Или, там же, в прустовском ключе: «Зритель, покупая билет в кино, словно стремится заполнить пробелы собственного опыта, и как бы бросается в погоню за „утерянным временем“». Авторы статьи были знакомы с воззрениями режиссёра, но монолитного непротиворечивого текста у них не получилось. Скажем, зрительский опыт в этом небольшом сочинении упоминается четыре раза чуть ли не подряд.

Эти наблюдения меркнут перед фразами в духе: «Вспомним „Броненосца `Потёмкина`“. Этот фильм погружает нас в самую гущу кипящих революционных событий. Ощущаешь себя мятежным матросом, идущим под красным флагом восстания». Дело тут даже не в сложных отношениях Тарковского с Эйзенштейном, а в том, что Андрей просто не мог рассуждать об этой картине в данном ключе. Дальше — больше. Помимо всё того же агитационного абсурда, появляются стилистические особенности, не свойственные режиссёру: «А ставши зрителем „Чапаева“, проходишь вместе с ним все радости и поражения, отпущенные на его долю. В картине братьев Васильевых гениально решен образ Чапаева… Да и весь фильм братьев Васильевых… как бриллиант — что ни грань, то отличается от другой, контрастирует». А вот что «автор» говорит об «Андрее Рублёве»: «Далеко от сегодняшнего дня отстоят во времени события „Андрея Рублёва“. Но, воссоздавая их на экране, мы преследовали определенную цель: хотели сказать о нравственной силе русского народа, который, несмотря на иноземное угнетение, способен создавать колоссальные духовные ценности. Это чрезвычайно важно и с исторической точки зрения, и с современной, и с какой угодно». Или шедевральная фраза: «Хотелось, чтобы основным действующим лицом нашего фильма стали события и люди». Вряд ли что-то здесь нужно комментировать.

Трудно представить себе возмущение Тарковского, когда он прочитал: «Мы делали картину с глубочайшей любовью к людям, с той симпатией, которую только можно испытывать к тем, кто в самое тяжелое время сберёг самобытность нашей культуры. В качестве такого примера у нас Бориска, колокольный мастер. Своим задором, уверенностью в том, что он прав в своём творчестве, непоколебимым желанием работать буквально до тех пор, пока не упадёт, — он для нас почти юный Пётр — в каких-то своих масштабах, естественно, который всколыхнет Россию, заставит её измениться». Немыслимая аналогия!

Похоже, сочинители текста слышали и о том, что в 1977 году Тарковский ставил «Гамлета», а также мечтал экранизировать эту пьесу. Речь о датском принце заходит совершенно неожиданно и необоснованно. Вот как «режиссёр» поясняет своё видение положения героя: «Он [Гамлет] гибнет. Потому что ничего нельзя сделать, потому что он обогнал современников на много-много лет. И всё-таки Гамлет обязан действовать. И он действует. Потому что человек обязан действовать». Следует признать: здесь угадывается то, что Андрей обычно заявлял по этому поводу. По всей видимости, данная публикация носила и компилятивный характер.

21 июня состоялись пробы итальянской актрисы Домицианы Джордано. Опыта работы в кино на тот момент у девушки не было совсем, только несколько театральных ролей. И несмотря на мечты о Фанни Ардан, Изабель Юппер и других, Тарковский оценил её так: «Очень хороша». Джордано устраивала студию, и больше режиссёр ничего не писал про выбор исполнительницы роли Эуджении. Видимо, всё было решено окончательно (см. фото 110), хотя, принимая во внимание комплекцию партнёра, кандидатура Домицианы казалась неоднозначной: актриса не ниже Янковского, да и чуть ли не шире его в плечах. Разумеется, это был компромисс с «RAI» ради Юзефсона. Идея пригласить шведского актёра на роль второго протагониста казалась слишком удачной. Герои-мужчины всегда являлись для Тарковского куда более принципиальными, чем Эуджения. Значит, если кого-то должны играть итальянцы, то лучше — её.

На самом деле, не только этот вопрос, но и многие другие сложные выборы были уже сделаны. Режиссёр практически определился с художником по костюмам и оператором, лишь одно важнейшее место в группе ещё оставалось вакантным — художник-постановщик. В качестве кандидата рассматривался Андреа Кризанти, мастер, работавший с Франческо Рози, Микеланджело Антониони, а позже — с Джузеппе Торнаторе. Его фильмография насчитывает более полусотни картин, а труд отмечен множеством призов.

Вероятнее всего, кандидатуру Кризанти предложил Гуэрра, который неоднократно встречался с ним на площадках. Для того, чтобы оценить художника, Тарковский посмотрел их совместную картину с Антониони.

Впечатления таковы: «Трудно даже сказать, как это плохо. Даже если это история бездуховности и пустоты, образовавшейся в человеке в том мире, где выращивают любовь, — то нельзя быть автору бездуховным и лишенным любви. Я уже не говорю о бездарно снятых De[611] Palma изображениях». Режиссёр отзывается такими словами о нашумевшем фильме «Идентификация женщины» — том самом, который получил юбилейный приз в честь тридцатипятилетия Каннского кинофестиваля. Потому не стоит думать, будто Тарковскому не нравилось только архаичное советское кино. Его взгляды были слишком новаторскими и бескомпромиссными, он отвергал очень многое.

Заметим, что самого Карло Ди Пальму Андрей тоже рассматривал для участия в «Ностальгии», хотя пока Джузеппе Ланчи его, в целом, устраивал. Примечательно и то, что, несмотря на все сказанные слова, режиссёр всё же взял Кризанти в картину. С одной стороны, на этом настаивал Тонино. С другой, претензии Тарковского к «Идентификации женщины» касались вовсе не работы художника.

В написании сценария этого, вне всяких сомнений, выдающегося произведения Антониони участвовал и Гуэрра. Поиски женщины, определение или, по крайне мере, очерчивание её гендерной метафизики — фантастическая задача, которую Микеланджело удалось решить. Основное действие фильма происходит, казалось бы, внутри героев. Фокус камеры направлен внутрь. Потому, скажем, когда персонажи едут в Венецию, их интересует не внешняя красота палаццо, открывающаяся с гондолы, а внутренняя лагуна, то есть, в общем-то, водная пустыня.

Что же так возмутило Тарковского? Может, сама тема, принимая во внимание его патриархальные взгляды? Агрессивный эротизм? Чуждая западная жизнь высшего общества, которую ведёт герой, являющийся, вдобавок, режиссёром? Многочисленные ремарки по ремеслу? На самом деле, «Идентификация женщины» — картина, чрезвычайно близкая Андрею с точностью до отдельных аспектов киноформы. Быть может, как это часто случалось, сильнее всего Тарковского оттолкнуло как раз отсутствие дистанции, очевидное родство. У главного героя имеется коробка, в которой он хранит список людей, вступавших в контакт с потусторонним миром, а также свидетельства о жизни после смерти. Можно подумать, что её передал ему кто-то из членов общества «Фиолетовые руки», и, побыв в «Идентификации женщины», она потом отправится к почтальону Отто в «Жертвоприношение». О последнем фильме Тарковского тут напоминает и диалог с ребёнком в конце. О «Ностальгии» — игра с лестницами и аналогии в построении кадров с Мави и Эудженией. Список параллелей можно длить. А ведь своё, родное, сокровенное, найденное в чужом произведении, пугает куда сильнее, чем чуждое или даже неприемлемое.

Общественно-политическая жизнь в Италии оставалась чрезвычайно активной, и в текущие события вновь, как в июле 1979-го, вмешалась забастовка работников авиационного транспорта. Рейс Рим — Москва был перенесён на день раньше. Тарковский уже с утра забронировал столик в ресторане для прощального ужина с Сизовым, когда стало известно, что глава «Мосфильма», уезжает вечером того же дня. Пропади пропадом этот ресторан, но ведь теперь и технику не успеть купить! Узнав об этом, Андрей помчался по магазинам вместе с Донателлой Бальиво, которая, как владелица видеостудии, знала места и могла помочь договориться о скидках. Приобрести кое-что удалось[612], но режиссёр едва не опоздал в аэропорт из-за пробок и очередей.

На прощание Сизов дал Тарковскому ещё несколько полезных советов. В частности, порекомендовал не общаться в Италии с эмигрантами из СССР, чем сильнее распалил граничащую с паранойей боязливость Андрея. Буквально на следующий день выяснилось, что в группу «Ностальгии» очень хотела попасть некая Людмила — русская жена одного итальянского сценариста. И хоть переводчица на площадке бы не помешала, режиссёр принялся бегать от неё, как от огня.

Глава «Мосфильма» в очередной раз обещал лоббировать постановку «Идиота», а также утверждал, что Ларису выпустят в ближайшие дни, но порекоммендовал обязательно отправлять её периодически в Москву. Последняя ремарка тоже дала повод для тревожных мыслей.

Честно говоря, от Сизова в этом деле зависело неожиданно много. Несколькими днями ранее супруга поделилась с Андреем то ли слухами, то ли домыслами, что решение о её поездке будет приниматься на основании того, что тот расскажет в Москве о своих впечатлениях от бесед с режиссёром. Учитывая крайне дружеский, едва ли не заговорщический тон их встречи, надо полагать, что директор студии, со своей стороны, дал «зелёный свет». Однако от него зависело далеко не всё.

Теперь Тарковского не покидала мысль, что Ларисе придётся периодически наведываться в СССР. Поразительную ремарку[613] оставил он по этому поводу: ведь во время отъездов жена не будет получать суточных от «RAI» — сто тридцать долларов, между прочим. С одной стороны, режиссёр планировал использовать этот факт в диалоге с советскими чиновниками, ведь они точно не согласятся компенсировать такую сумму, потому могут пойти на попятный. Но имелась и другая сторона…

В бытовых и финансовых вопросах Тарковский всегда был экономным, с тяготением к скупости. И чем больше он убеждался в том, что неприкаянное существование — его удел, тем сильнее становилась эта черта. Многие исследователи рассуждают даже о «скаредности» режиссёра, но мало кто обращал внимание на её динамику и природу. Вероятно, она коренится в чувстве незащищённости, в ощущении неизбежности «чёрного дня», как в мистическом, так и в самом что ни на есть простейшем, бытовом смысле. В Италии Андрею было значительно комфортнее, но он не умел здесь жить. Точнее, думал, что не знает всего, не учитывает «подводных камней», о которых постоянно предупреждали друзья, потому и тут не был спокоен. Очередной парадокс: Тарковский не мог жить в СССР, но, пусть лишь по его мнению, не умел жить более нигде.

25 июня в дневнике появилась большая, пространная запись, в которой режиссёр пытался вспомнить, что происходило с ним в далёком 1953 году, когда умер Сталин, ставший в тёплой стране лишь призраком из снов. Андрей, силился навести порядок в своих воспоминаниях, начал восстанавливать их со школьных лет. Почему именно сейчас это стало важным? Уместно ли видеть здесь проявление ностальгии?

Поступали новые предложения работы. Узнав о планах Тарковского по поводу «Бориса Годунова», фестиваль академической музыки «Флорентийский музыкальный май» — один из самых известных и влиятельных смотров такого рода — предложил ему поставить оперу Рихарда Вагнера «Тангейзер». В качестве дирижёра намеревались пригласить Юрия Темирканова.

Идея подобной «советской» постановки за рубежом исходила от итальянцев, а точнее, от Луччано Альберти — известного музыкального критика, художественного руководителя муниципального театра Флоренции, академии Киджи, расположенной в Сиене, а также упомянутого фестиваля. Иными словами, Альберти был чрезвычайно авторитетным человеком в итальянском музыкальном мире, а потому проект мог воплотиться с лёгкостью — организационных проблем бы не возникло. Тем не менее Тарковский, хоть и долго продолжал переговоры, относился к затее без энтузиазма. Во-первых, как ни удивительно, они никогда не встречались с Темиркановым. Более того, приходится предположить, что Андрей даже не был знаком с его работами, принесшими Юрию мировую славу. По крайней мере, рядом с его фамилией режиссёр уточнил в скобках: «Дирижёр из Ленинграда»[614].

В этой постановке таился дополнительный вызов: что если сделать её, не информируя никого в Москве? Тогда ведь, быть может, удастся и деньги не делить с посольскими. Но всё же, подобные суждения Тарковский позволял себе в моменты особой «отваги». Если бы вопрос встал ребром, на такое обострение отношений он вряд ли бы пошёл.

Тем не менее следует отметить, что упомянутую оперу когда-то Андрей ценил высоко. С его подачи фрагмент увертюры «Тангейзера»[615] попал в картину Александра Гордона «Сергей Лазо». Кстати сказать, финальная сцена этого фильма с торжественно-монументальной фонограммой и открытым огнём, вероятно, нашла отражение в эпизоде истерического припадка жены Сталкера. По крайней мере, сходство сцен налицо.

По прошествии без малого двух десятилетий, Тарковский к «Тангейзеру» охладел. Вскоре ему пришла мысль выступить со встречным предложением к фестивалю: что, если поставить оперу Николая Сидельникова «Чертогон», дилогию по столь любимому режиссёром Лескову? Вероятно, Сидельников сам рассказывал Андрею, что работает над этим сочинением. Может быть, даже демонстрировал фрагменты на фортепиано. Нетрудно было предугадать, что постановка этой оперы в СССР едва ли окажется возможной. Так и вышло. Композитор писал её более четырёх лет. Николая не стало в 1992 году. А впервые это произведение было поставлено лишь в 2007-м.

В отличие от многих других замыслов, история с «Чертогоном» закончилась меньше чем за две недели. До реального предложения фестивалю дело не дошло. Тарковский попросил Ларису передать композитору, что существует такая возможность. Супруга режиссёра позвонила Сидельникову, и, по её словам, тот ответил, будто партитуры ещё попросту нет, имеется только клавир.

То, что появление клавира предшествует оркестровке — обычная практика. Более того, история музыки знает множество случаев, когда инструментует оперу не её автор, а другой композитор. Хрестоматийный пример связан с Модестом Мусоргским. Его любовь к возлияниям делала кропотливую работу крайне затруднительной, потому множество произведений Мусоргского оркестровывал по дружбе Римский-Корсаков. Тем не менее автором остаётся не кто иной, как создатель клавира.

Случай с Сидельниковым вызывает недоумение. Неужели, узнав о том, что Тарковский может поставить его оперу во Флоренции, он не принялся спешно делать оркестровку?! Более того, по слухам, она была готова ещё в 1981-м. Что же произошло? Быть может, Николай попросту испугался: дескать связи и совместная работа с Андреем навредят ему. А если режиссёр ещё и не вернётся потом?.. Или же содержание телефонного разговора с Ларисой было иным.

Только 27 сентября выяснилось, что флорентийский фестиваль предлагал Тарковскому ставить не «Тангейзера», а «Тристана и Изольду». Этот материал уже интересовал Андрея всерьёз. Кроме того, в качестве дирижёра предполагался австриец Карлос Клайбер. В дневнике режиссёр назвал его номером один в мире. Не станем обсуждать, было это его собственным мнением или же сведениями, полученными от Альберти. Однако с большой долей уверенности можно сказать, что величайший дирижёр планеты на тот момент входил в троицу Караян — Аббадо — Клайбер. Иными словами, в число тех, с кем предполагалось сотрудничество Тарковского. О менее выдающихся соавторах речи идти не могло.

Карлос — потомственный музыкант, сын австрийского дирижёра Эриха Клайбера. Его детство прошло в Аргентине, куда семья эмигрировала из-за поднимающего голову фашистского режима, но потом они вернулись в Германию.

С «Тристаном и Изольдой» в жизни Карлоса связано многое. Именно этим произведением он дебютировал в Венской опере в 1973 году. Исполнение было признано образцовым. Казалось бы, шедевр Вагнера мог лечь в основу репертуара Клайбера, но в последующие годы он дирижировал «Тристаном и Изольдой» ещё всего несколько раз. Более того, никакие другие произведения «неистового Рихарда» Карлос никогда не исполнял. И это в то время, когда иные дирижёры, следуя моде, наполняли свой репертуар исключительно Вагнером.

Почему Клайбер избегал немецкого композитора? Многие связывали это с той ролью, которую тот невольно сыграл в истории национал-социалистической Германии. Но причина, конечно, не в этом, а в тех критериях красоты, которые нёс в себе дирижёр. И в том совершенстве, которое предлагал ему Вагнер. Карлос вообще выступал значительно меньше коллег, даже на пике своей карьеры. И дело тут в требовательности к себе. В понимании искусства, как высокого служения.

Где-то в этой сфере кроется и ответ на принципиальный вопрос его биографии: почему в 1989 году Клайбер откажется возглавить Берлинский филармонический оркестр после Караяна? Да потому же! И тогда его возглавит Аббадо.

Возвращения Карлоса к «Тристану и Изольде» ждали многие. И если бы они с Андреем сделали эту постановку, она стала бы одним из заметнейших событий в истории оперы. Эти двое очень подходили друг другу. Наверное, потому оба быстро дали своё согласие. Флорентийский фестиваль был запланирован на апрель 1983 года, но в итоге участие в нём не принял ни Тарковский, ни Клайбер.

Заметим, что в 2010 году Карлоса признают[616] лучшим дирижером всех времён вполне официально, и это несмотря на то что чем старше он становился, тем меньше выступал. Аббадо в этом рейтинге окажется третьим, а Караян — четвёртым. Второе место достанется Леонарду Бернстайну.

Нарастающий интерес Тарковского к опере (и оперного сообщества к режиссёру) выглядит головокружительным проникновением его искусства в его же жизнь. Крепостной композитор Сосновский, по следам которого едет Горчаков, спал и видел именно то, как он ставит оперы в театре своего барина, об этом зритель узнаёт из его письма другу, которое зачитывает Эуджения.

Пока же Андрей всё больше думал о преподавании. Эту идею активно поддерживала Донателла Бальиво. Они рассматривали множество вариантов того, как её студия «Caik» могла бы оказаться полезной для педагогической работы режиссёра. Вскоре Тарковскому предложили участвовать в семинаре на тему «Повествование в искусстве», в рамках которого намеревались рассматривать вопросы литературы, театра и кино. Семинар пройдёт в конце 1982 года. Андрея крайне удивит тот факт, что за выступление на подобном мероприятии ему будет полагаться гонорар.

В августе, кстати, поступило предложение от Дюссельдорфского киноинститута — немцы планировали ретроспективу фильмов режиссёра, в рамках которой хотели провести его встречи со студентами. По всей видимости, ретроспектива состоится, а вот приехать у Тарковского не получится, поскольку начиналась активная работа над «Ностальгией».

Лето 1982 — 11 января 1983.

Баньо-Виньони, Кьюздино, Сан-Гальгано, Венеция, Тускания, Кальката, Равенна, Сан-Лео, Сан-Марино, Умбрия.

Путь к простоте. В ожидании Лары и Олега. Венеция двадцать лет спустя. Встреча со зрителями в Риме. «Забытые» места. Операторы Тарковского.

Моццато и Казати помогали регулярно обновлять съёмочный план и сметы. 30 июня Тарковский, чтобы не на словах, а на деле показать особенности своей работы, вместе с членами съёмочной группы «Ностальгии» смотрел «Зеркало». Его отзыв о собственном фильме ничуть не лучше, а может и хуже, чем о работах коллег. Впрочем, тональность суждений в дневнике в целом сменилась на ещё более критическую. Картине Ангелопулоса «Александр Великий» — Андрей смотрел её на следующий день — тоже досталось от души. Особенно этому способствовали рекомендации, которые работе своего греческого друга дал Тонино Гуэрра.

В «Зеркале» Тарковскому не понравилось ничего, от качества копии до содержания фильма. Приемлемыми он счёл только три сцены: пожар, убийство петуха и, с натяжкой, дом Соловьёвых. Даже столь любимый им эпизод с ветром — один из пяти, которые режиссёр нередко приводил, как пример воплощения своей концепции времени на экране[617] — на этот раз он не назвал. «Плохо всё это, неинтересно, не просто».

Отсутствие простоты становится краеугольным камнем, основной претензией режиссёра к себе, а также главным направлением его работы. Трудно спорить, что «Ностальгия» и «Жертвоприношение», с точки зрения образов, картины куда менее комплексные, чем предыдущие его фильмы. Тарковский сам нередко говорил об этом[618]. Успешным достижением предельной простоты восхищал[619] Андрея Робер Брессон.

Важно отметить, что в этом направлении режиссёр стремился всегда, даже в своих советских работах, вот только его представления о комплексности менялись с годами. Так, в 1971-м, рассуждая[620] о «Солярисе», он говорил: «Картина должна быть предельно простой по форме, ни в коем случае не удивлять разного рода фокусами и трюками, так называемой „зрелищностью“ или настырной „выразительностью“ кадра». То есть, здесь речь идёт о внешнем аттракционе, избегании спекуляцией колоссальным визуальным потенциалом. Понять эти слова помогает другое суждение[621]: «Если, скажем, снять прилунение, как посадку пассажиров в трамвай в современном фильме, то всё встанет на свои места. Надо психологически создать для персонажей не экзотическую, а реальную, привычную среду. Подробное же разглядывание технологических процессов будущего превращает эмоциональный фундамент фильма как художественного явления в мертвую схему, претендующую на правду, которой нет и не может быть».

Позже, в 1979-м, режиссёр называл[622] «Зеркало» самой «простой» своей картиной, то есть проще «Иванова детства», проще «Соляриса», и даже находил этому определённые доказательства. В каком-то смысле «бесхитростность» становилась признаком «качества», синонимом если не «совершенства», то творческой удачи.

В 1982-м дело обстояло совсем не так. Прежние фильмы теперь Тарковский сам был бы рад сократить, хотя раньше предельно ревностно относился к их целостности. Его взгляд, в том числе и на собственное кино, претерпевал резкие изменения. Кстати сказать, режиссёр планировал использовать монтажную, которую ему дадут под «Ностальгию», для того, чтобы между делом урезать «Сталкера». Советская привычка: сделать работу быстрее заявленного срока, а потом применить средства производства для своих нужд. Разумеется, несмотря на всю расчетливость итальянских боссов, которая порой так шокировала Андрея, никто не отказал бы ему в монтажной, если бы он просто попросил.

C 6-го по 8 июля Тарковский впервые с группой отправился в Баньо-Виньони. Тоскана прекрасна и вдохновенна. Режиссёр увидел, что выбранная натура полностью вписывается в замысел. В этом важно было убедиться по прошествии времени, ведь он не был тут с августа 1979-го. Андрей начал понимать, что красота Италии — это некая константа, абсолютная величина. Она не меняется и не двигается, хотя в Баньо-Виньони за это время произошло многое: умерла собака по имени Алла, а её хозяин, который таскал за собой тележку и подметал улицы городка, погиб под колёсами машины всего десять дней назад. Это здесь-то, где автомобильное движение практически отсутствует!

Собаки — важные безмолвные персонажи фильмов Тарковского. Они никогда не лают. Исследователи находят в них столь существенные для режиссёра символы преданности и дома. Нельзя сказать, что в «Ностальгии» неотъемлемая четвероногая спутница Доменико возникла благодаря Алле. Однако в сцене знакомства с Горчаковым и Эудженией, когда они проходят вдоль длинной стороны бассейна, зритель видит двух собак, и появление второй — спаниеля — уже можно связывать с Аллой достаточно небезосновательно. Аналогично, хоть образ Доменико уже давно укоренился в сценарии, его внешний вид и некоторые аспекты поведения, жестикуляции, по крайней мере, когда герой прохаживается по улицам Баньо-Виньони, вполне могли быть связанными с хозяином Аллы.

Пребыванием на термах вылазка из Рима не ограничилась. Тарковский съездил ещё в местечко Кьюздино — скорее всего, это произошло 7 июля — ещё один город на холме (см. фото 111). По устройству он напоминает Вольтерру, только несколько менее оптимистичную. Не то чтобы Кьюздино был печальным, но он куда строже и чопорнее. Впрочем, их многовековая связь очевидна уже потому, что обсуждаемое поселение входит в епархию Вольтерры.

В отличие от многих других пунктов, о которых шла речь выше, основатели Кьюздино вовсе не ставили своей целью заложить город в стратегически выгодном и удобном месте. Напротив, он был и остаётся вдалеке от крупных дорог, поскольку раскинулся даже не на отдельной возвышенности, а в достаточно труднодоступном предгорье, в районе Коллине-Металлифере, что в переводе означает «рудные холмы».

Город возник в VII веке. Впрочем, об эпохе нетрудно догадаться, уж слишком хрестоматийным образчиком лангобардской, протороманской архитектуры является Кьюздино, а доминировали лангобарды в Тоскане именно тогда. Продлилось их владычество недолго, уже в конце VIII столетия они были потеснены Карлом Великим.

Поразительно, что несмотря на миновавшие эпохи, город сохранил свой стиль и единообразие, хотя подлинных памятников древности в нём осталось совсем немного. Интересно и то, что он оказался настолько стратегически малосущественным, что, когда в XII веке начала разрушаться его крепостная стена, чинить её никто не стал. Так она и рухнула. Кьюздино будто сам, по своей воле отказался от войн. Потому тихий город с его множеством небольших аскетичных церквей, поджидающих путника за каждым углом, крохотными ремесленными лавками и безлюдными улочками наполнен духом миролюбивого, просвещённого Средневековья. Чрезвычайно редкое явление.

Хоть это и очень приятное местечко, нужно признать, что вовсе не оно было целью, ради которой Тарковский и компания уехали из Баньо-Виньони на восемьдесят километров. Вероятно, режиссёр даже не рассматривал Кьюздино, как натуру в череде других «городов на холмах». Более того, быть может, он даже не прошёлся по улочкам, а название упомянул, имея в виду не столько сам населённый пункт, сколько район, в котором расположилась одна из важнейших локаций «Ностальгии», аббатство Сан-Гальгано (@ 43.149464, 11.155567), находящееся в семи километрах на восток от Кьюздино.

Этот монастырь — образец готики XIII века — был заложен примерно в 1220 году и возводился, без малого, шестьдесят лет возле скита святого Гальгано — наиболее известного уроженца соседнего города. По преданию сам архангел Михаил явился Гальгано Гуидотти — беспощадному воину — и сказал, что будет защищать его, поскольку тот — избранный. Видения Гуидотти лежат в центре множества преданий и католических легенд. Он принадлежал к числу тех редких святых, кому Господь являлся непосредственно.

Наиболее примечательна история, связанная с местом возникновения упомянутого скита. Как-то, уже после череды видений, Гальгано ехал на лошади и внезапно верный конь перестал слушаться узды, будто ведомый некой внешней силой. Наездник сначала пребывал в раздражённом недоумении, но потом понял, что это — знак, вспомнив, как Михаил велел пометить крестом место, где должно быть храму. Когда конь остановился, Гуидотти решил, что оно найдено, и здесь до́лжно поставить крест. Но изготовить его было не из чего, потому избранный воткнул в каменистую почву свой меч. Это напоминает кельтскую легенду о короле Артуре, но всё-таки данное предание носит иной оттенок. Гальгано умер в 1181 году, а к лику святых его причислили уже через четыре года. Опять-таки, случай незаурядный.

Впрочем, в истории аббатства заурядного нет ничего. Для начала, возникший в конце XIII века монастырь принадлежал довольно редкой конфессии — цистерцианцам. Это ветвь ортодоксальных бенедиктинцев, отделившаяся от ордена Монтекассино по традиционной причине: они были возмущены деградацией собратьев, а также «заигрыванию» руководства со светской властью.

К приезду Тарковского от огромного здания остался один каркас — стены и фронтоны. В остове аббатства режиссёр и снимет несколько эпизодов, включая системообразующий финальный кадр «Ностальгии». Так что изнутри это монументальное строение можно увидеть в фильме, потому приведём несколько ракурсов снаружи (см. фото 112–114).

Потрясает тот факт, что «целым» монастырь простоял меньше века. Уже в 1363 году его разграбили кондотьеры — отряд наёмников «Белая рота» под предводительством Джона Хоквуда, он же — Джованни Акуто. На протяжении свой карьеры безжалостный Хоквуд служил многим: от герцогов Пизы и Флоренции до клана Висконти и папы Григория XI. Ирония судьбы состоит в том, что славен он был примерно тем же, на чём до явления архангела Михаила зиждилась и известность Гальгано Гуидотти — своей не знающей жалости исполнительностью. Это был подлинный, признаваемый современниками талант. Ничего личного в деятельности Хоквуда не была. На службе пизанскому герцогу он воевал против Флоренции, а потом — наоборот. Никакой политики.

Так или иначе, но уже нападение «Белой роты» нанесло урон зданию. Вскоре обрушилась колокольня, а потом и крыша. Долгое время в аббатстве проживал один монах, позже исчез и он. Руины были растасканы в качестве строительного материала.

Находясь здесь, невозможно не думать о том, как возник филигранный образ с русским домом в каркасе собора, венчающий конструкцию «Ностальгии». Как в солнечной Тоскане, меж лучезарных руин, выражающих не столько трагедию, сколько торжество искусства над временем, можно было увидеть леденящий финальный кадр?

Как уже отмечалось, придуман он был заранее. Гипотезу о его давних истоках мы уже высказывали. Италия чрезвычайно религиозна, потому везде, особенно в Тоскане, можно найти множество базилик и монастырей разной степени сохранности. Подходящую локацию Тарковский и Гуэрра искали уже давно, но именно в Сан-Гальгано режиссёр написал: «Если Финал[623] снять правильно, это будет просто замечательно», — и сфотографировал здесь своего друга и его жену (см. фото 115).

Значение созданного образа режиссёр проясняет в книге «Запечатлённое время»: «Пожалуй, я могу согласиться с тем, что финальный кадр „Ностальгии“ отчасти метафоричен, когда я помещаю русский дом в стены итальянского собора. Этот сконструированный образ грешит налётом литературности. Это как бы смоделированное внутреннее состояние героя, его раздвоенность, не позволяющая ему жить, как прежде. Или, если угодно, напротив — его новая целостность, органически включающая в себя в едином и неделимом ощущении родного и кровного: и холмы Тосканы, и русскую деревню, которые реальность повелевает разделить, вернувшись в Россию. Горчаков так и умирает в этом новом для себя мире, где естественно и органично сопрягаются вещи, раз и навсегда почему-то и кем-то поделённые в этом странном и условном земном существовании. И всё-таки, сознавая, что в этом кадре нет кинематографической чистоты, я надеюсь, что в нём нет вульгарного символизма — это итог, как мне кажется, довольно сложный и неоднозначный, образно выражающий происшедшее с героем, но не символизирующий всё-таки ничего другого, постороннего, нуждающегося в разгадке». Даже в этом кадре Тарковский делает шаг к простоте.

Возможно, решающее значение при выборе локации имел для режиссёра тот факт, что в боковом флигеле аббатства он обнаружил, как и в Портоново, копию Владимирской божьей матери. Вероятнее всего, посмотреть монастырь посоветовал Гуэрра, поскольку место кинематографическое. Некоторые источники приводят информацию, будто здесь снимались отдельные сцены «Английского пациента». Картина Энтони Мингеллы, действительно, запечатлела множество точек в Италии, но Сан-Гальгано не входит в их число.

Однако тут работал Роже Вадим, снимавший стены монастыря в фильме «Отдых воина»[624] (1962). Пассионарная картина Вадима — типичное французское кино в не самом лучшем и высоком смысле. Лейттема попадает в общеевропейский мейнстрим: режиссёр рассуждает о том, чего не хватает людям, у которых есть, если не всё, то многое. В случае «Отдыха воина» ответ лежит на поверхности и даже от нетерпения выпрыгивает на зрителя с экрана: не хватает любви в наиболее бескомпромиссном и страстном понимании.

Главный герой, исполненный Робером Оссейном — склонный к психопатии автор, переживающий глубокий творческий кризис. Этот поверхностный, практически формальный признак, казалось бы, позиционирует картину в сонме крупных европейских лент этого периода, в центре которых — писатели, композиторы, режиссёры, оказавшиеся, говоря общо, в некой сложной ситуации. С этой темой тщательно работали Феллини, Антониони и многие другие крупные мастера, исследовавшие феномен творчества, как таковой. В каждом из подобных фильмов возникают параллели между главным героем и автором картины.

В ленте «Отдых воина» персонаж Бриджит Бардо ставит «проблему»: «Иногда ты видишь сон, хочешь проснуться и не можешь. И во сне ложишься спать, чтобы пробудиться». Опять же, в этой фразе присутствует лишь видимость смысла. Впрочем, не героиня, а уже сама актриса в своей книге[625] высказывается достаточно категорично: «Я не очень довольна этим фильмом. Мне не удалась роль мещаночки, которая превращается в вульгарную девку ради прекрасных глаз Рено. А в Робере Оссейне было так мало от воина, что всякий поединок — будь то кулачный, словесный или любовный — приводил его в панику. Плохо подобранный дуэт, тусклая экранизация — всему этому не хватало живого дыхания, размаха, безумия. Высушенный фильм».

Бордо говорит об экранизации, поскольку в основу картины лёг одноимённый роман Кристианы Рошфор — бестселлер, которым зачитывалась вся Франция. Но ни это, ни участие звёзд первой величины обоих полов ленту не спасло.

Есть что-то непостижимое в том, что одно и то же место привлекло таких разных кинематографистов, как Тарковский и Вадим. Более того, они оба выбрали Сан-Гальгано для финальной точки своих произведений. Ключевые персонажи Андрея вслед за режиссёром убеждаются в том, что на свете есть вещи, куда важнее счастья[626]. Герои Роже, напротив, прямо на глазах зрителей переживают его апогей. «Я никогда не была так счастлива», — произносит героиня. Через несколько минут она уже несчастна, как никогда.

Между «Ностальгией» и «Отдыхом воина» можно провести массу параллелей. Обе картины относятся к тем фильмам, снятым в Италии, в которых образцовая красота, окружающая героев, способствует не умиротворению, но эскалации конфликтов. Рене, персонаж Оссейна, изучив внешность проститутки, резюмирует: «Слишком красива», — будто он подслушал слова Тарковского. В заключительной части ленты Вадима герои оказываются во Флоренции. В кадре многократно появляется фасад аббатства Миниато — одна из самых прекрасных и незаметных достопримечательностей колыбели Ренессанса. Из окон флорентийской квартиры Андрея, которую он получит от мэрии позже, открывается практически такой же вид. Французский режиссёр мог бы снять эти кадры непосредственно с подоконника итальянского дома русского коллеги.

В то же время к съёмкам самого Сан-Гальгано Тарковский и Вадим подходят совершенно по-разному. Первый выбирает единственный ракурс, с которого открывается исчерпывающий вид на каркас монастыря. Архитектура начинает работать на создание строгого образа. Побывать в аббатстве имеет смысл хотя бы для того, чтобы понять возможности трактовки этой локации средствами киноискусства. Просмотр «Ностальгии» оставляет впечатление, будто здесь огромное пространство, окружённое тремя стенами. На самом деле стен четыре, а монастырь вовсе не так велик, в боковых колоннадах всего по восемь сводов. Эффект увеличения объёма достигается за счёт использования широкоугольного объектива и крана. Как именно это сделано, можно увидеть в фильме Донателлы Бальиво «Андрей Тарковский снимает „Ностальгию“» — подъёмник выезжал через небольшую дверь в четвёртой стене. Впечатления от реального Сан-Гальгано и того аббатства, которое режиссёр создал на экране настолько разные, что в первый момент трудно поверить, будто съёмки состоялись тут.

В то же время — а точнее, двадцатью годами ранее, когда Тарковский снимал «Иваново детство» — Вадим показывает стены монастыря со всех сторон и с разной высоты (см. фото 116, 117), в статике, в динамике, вразнобой. Именно поэтому «режиссёрского зодчества», создания альтернативного пространства не происходит. За счёт излишне активной смены планов и акцента на персонажах, а не на архитектуре, не возникает даже цельного представления об устройстве и состоянии аббатства. Место не работает на содержание фильма. Быть может, это и не было нужно автору, но всё-таки…

Тем не менее у обоих режиссёров монастырский остов связан с умиротворением, хоть и принципиально разного рода — Горчаков обретает здесь покой, а герои Вадима — гармоничные чувства.

Однако вернёмся в Баньо-Виньони, точнее — в Рим, куда группа прибыла 8 июля. Сам Тарковский прежде заехал в Сиену, чтобы встретиться с Луччано Альберти. В тот же день Андрей жаловался в дневнике на сердечные боли.

Бурная общественная жизнь Италии вновь вмешалась в планы режиссёра. На этот раз речь не о забастовках профсоюзов, но о футбольных болельщиках. Шум и гам, доносившиеся с улицы в дни одного из самых успешных для страны чемпионатов мира[627], не только чрезвычайно докучали Тарковскому, но и были совершенно непонятны: «Ясно, что у итальянцев нет ничего важнее футбола. Жалко», — писал он 9 июля. Андрея шокировала и стоимость билетов на матчи. Как можно тратить такие деньги на игру с мячом?!

Однако то, что происходило 9-го, после того, как местная сборная вышла в финал, меркнет перед событиями 11-го, когда, спустя почти полвека, Италия вновь стала чемпионом мира. Прошлые победы относятся к далёким 1934-му и 1938 годам, в те времена государство ещё было королевством. Торжество над сборной Германии в Мадриде в 1982-м остаётся самым разгромным и триумфальным финалом в истории национального футбола. Даже чемпионство 2006-го, когда удалось взять верх над Францией по пенальти, не идёт ни в какое сравнение. Народное ликование длились несколько дней. Но, понятно, что не только Тарковскому, но никакому советскому или российскому гражданину подобная радость неведома.

В это время режиссёр предпочёл бы находиться подальше от столицы, потому 11 июля они с Норманом, его женой Лаурой и её подругой Ильдой ездили на море, к друзьям семьи Моццато. Видимо, компания отправилась на запад, в район Фьюмичино.

12 июля состоялся крайне важный телефонный разговор с Сизовым. Начнём с того, что режиссёр попросил главу студии решить вопрос с его мастерской на Высших курсах. Видимо, именно в результате этой беседы Кайдановского официально перевели к Соловьёву. Кроме того, выяснилось, что на грядущий Венецианский кинофестиваль, стартующий 28 августа, были отобраны целых две советские картины — «Частная жизнь» (1982) Юлия Райзмана и «Голос» (1982) Ильи Авербаха. В данном случае селекцию производили делегаты Мостры, а не Госкино. Значит, оба фильма непременно окажутся в конкурсной программе, что довольно редкая удача для отечественного кино. Сизов дал Тарковскому директиву: нужно обязательно попасть в жюри и поддержать там «своих». Вопрос о том, кто для Андрея «свои», главу «Мосфильма» мало волновал. Однако режиссёр сомневался, что сможет оказаться в числе судей фестиваля. Но, видимо, Сизов был посвящен лучше: вскоре Тарковский, действительно, получит приглашение войти в него. Заметим, это случится вовсе не из-за лоббирования по линии Госкино. Инициатива возникла внутри оргкомитета или восходила к Ронди. Кстати сказать, другим членом жюри станет Валерио Дзурлини. По прошествии двадцати лет лауреаты «Золотого льва» 1962 года окажутся в ареопаге.

Но главная тема разговора с директором студии была, разумеется, иной. Семью так и не выпускали. Сизов назвал очередную дату, дескать, Лариса приедет 25 июля. Хорошо бы, но неужели одна? После беседы Тарковский решил привлечь тяжёлую артиллерию, через Моццато связавшись с наставницей Анжелы Каролиной — ведьмой более высокого ранга. Каролина, проделав необходимые ритуалы, пообещала, что жена и сын приедут вместе.

Трудно не заметить, что недовольство режиссёра Норманом постепенно нарастало. В дневнике всё чаще появлялись обвинения в неисполнительности, а то и непрофессионализме. В качестве ассистента на крупной картине он, действительно, прежде не работал, но всё-таки Тарковский вряд ли был к нему объективен. Каждая мелкая оплошность слишком глубоко возмущала Андрея, будто не отдающего себе отчёта в том, насколько большой удачей была для него встреча с этим человеком. Нужно понимать, что режиссёр ругал Моццато, живя в его доме. В подобных обстоятельствах, конечно никакая необязательность, забывчивость и безалаберность не могла уйти от глаз. Казалось бы, сложившаяся ситуация подталкивала к тому, чтобы как можно скорее переехать, но даже получив ключи от квартиры на виа ди Монсеррато, перевозить вещи Тарковский не спешил. Нужно было подготовить помещение, решить проблемы с меблировкой и многие другие вопросы. Как вообще преодолеть все эти бытовые трудности без Ларисы?! Кто подскажет? Кто спасёт? Вновь ситуация неразрешимого противоречия, в которой обе альтернативы имеют больше недостатков, чем преимуществ. А уж жить в тяжёлой психологической ситуации режиссёр привык ещё в Москве.

Огромный взрыв возмущения режиссёра был связан с тем, что Моццато «упустил» Трентиньяна. Действительно, француз внезапно заключил контракт на съёмки у Франсуа Трюффо в картине «Скорей бы воскресенье»[628] (1983), но Норман тут ни при чём, работа над «Ностальгией» всё не начинались, никакого контракта «RAI» Жану-Луи не предлагало… Согласование участия французского артиста оставалось на уровне устной договорённости. При этом в итальянском кино он много снимался, а со своим соотечественником Трюффо, метящим в живые классики, прежде не сотрудничал. Собственно, этот фильм так и останется их единственной совместной работой. Более того, партнёршей артиста в картине выступит Фанни Ардан, то есть Франсуа видел в этом дуэте те же перспективы, что и Андрей.

И всё-таки, несмотря на сказанное, есть основания полагать, что Трентиньян не собирался принимать приглашение Трюффо, предпочитая работу с Тарковским, но тут вмешалось неожиданное трагическое обстоятельство. Французский режиссёр тоже вовсе не планировал звать Жана-Луи в «Скорей бы воскресенье». На роль был утверждён Патрик Девэр — незаурядный артист, настоящая звезда нового французского кино, снискавший славу, благодаря скандальному фильму Бертрана Блие «Вальсирующие» (1974), где он играл вместе со своими коллегами по экспериментальному театру «Кафе де ля Гар» — Жераром Депардье и Миу-Миу. С Девэром Трюффо тоже прежде не работал, но неоднократно называл его в числе главных продолжателей великой французской актёрской школы. Заметим, что Трентиньяна режиссёр в этот список никогда не включал.

Амплуа Патрика составляли герои, находящиеся «на грани». Это не было случайностью, он сам воспринимал действительность подобным образом. Потому в возрасте тридцати пяти лет артист покончил с собой, выстрелив в голову из ружья в гостиничном номере. Трентиньяна попросили заменить погибшего коллегу, отказать было совершенно невозможно, Моццато тут ни при чем. Девэр совершил самоубийство 16 июля, об отказе Жана-Луи Тарковскому стало известно 24-го, а о связи с гибелью Патрика, похоже, он так и не узнает.

16 июля режиссёр ездил выбирать натуру с группой. Найденные в этот день локации ему понравились до такой степени, что он даже решил корректировать сценарий. Италия начинает подстраивать под себя «Ностальгию», а также ностальгию. Что можно сказать о последней? Хотя Тарковский, наконец, работал, 17–го он оставил в дневнике единственную запись — два слова за двое суток: «Ничего. Тоска…»

Вообще, влияние страны в это время стало проявляться куда активнее, чем прежде. Через несколько дней[629] он записал такую «деталь сюжета» для фильма: «Сумасшедший в чужом городе — бедный, одинокий человек, — садится в автобус с номером, знакомым ему по родному городу, и, как это ни странно, приезжает домой. Неплохой финал для картины. Только автобус уж очень нефотогеничен».

Похоже, этот эпизод вполне мог появиться в «Ностальгии». По крайней мере, словом «сумасшедший» режиссёр нередко называл Доменико. Примечательно другое: казалось бы, в приведённой крохотной идее довольно много специфических для Тарковского деталей — неприкаянность, одиночество, неизбежное возвращение «домой». Но ведь в то же время от неё неожиданно веет и итальянским духом Антониони.

19 июля Андрей вновь — уже в третий раз — нашёл православную икону в католическом храме. Теперь это был византийский образ Богоматери в соборе возле пьяцца Навона. Режиссёр даже вклеил в «Мартиролог» его репродукцию.

В тот же день Тарковский записал предложение, поступившее к нему от Франко Терилли — быстро снять документальную картину о разрушенных церквях. В каком-то смысле, мог бы получиться аналитический путеводитель по художественному миру режиссёра, ведь в руинах он видел разрушенные судьбы, свою и своих героев. Материала уже было достаточно — сколько подобной натуры отсмотрено в ходе подготовки к «Ностальгии»!

Такая довольно рациональная и практичная идея принадлежала не столько Терилли, сколько Донателле Бальиво, для которой мысль о сотрудничестве с Тарковским стала едва ли не идеей фикс. Позже она долго и настойчиво станет убеждать его участвовать в монтаже и режиссуре её фильмов о нём, но Андрей будет постоянно уклоняться.

Эстетика разрушенных церквей увлекала их обоих. Как-то[630] Донателла рассказала ему, что в Голливуде есть заброшенные студии, наполненные старыми декорациями. У Тарковского немедленно возникла мысль снять там художественный фильм, используя руины прошлых картин. Тем более, это было бы очень дёшево.

А вот идея документальной ленты вызывала всё меньше энтузиазма, хотя этот проект казался конкретным и реализуемым здесь и сейчас. С трудом, но режиссёра всё же удалось уговорить на фильм длиной в час двадцать минут с церквями, а также беседой о боге. Тарковский согласился взять на себя разработку и постановку, но своё имя в титрах потом видеть не хотел, планировал использовать псевдоним. Единственный мотив состоял в том, что «RAI» заплатит гонорар. Тем не менее периодически в дневнике будут возникать записи, в которых Тарковский станет сомневаться в этой затее.

Следующая порция переговоров с Москвой сулила приезд Ларисы 8 августа. Поражает то, что до поры даже она сама не понимала, выпустят её с сыном или без. С одной стороны, множественные визиты супруги режиссёра в ЦК закончились устным решением, будто Андрюша поедет с ней. Но в Госкино подтверждений этому никто не давал. Равно как и опровержений. Вопрос обходили. Тарковский видел здесь умысел: мол, Ларису выпустят, а сына как бы «не успеют» оформить. Впрочем, что касается этой гипотезы, то, видимо, так оно и было.

Ясность настала скоро. Уже 29 июля жена сообщила Андрею, что на Старой площади, где располагался ЦК партии, приняли «новое» решение, отменяющее предыдущее. Удивительно, но режиссёр теперь отказывался поверить в это. Дескать, если бы Андрюшу не собирались выпускать, то сообщили бы сразу. За всем происходящим Тарковскому представлялась «грязная игра» Госкино и лично Ермаша. Лариса же была настроена идти к Андропову. Это было возможно, поскольку имелись связи с Виталием Федорчуком, сменившим Андропова на посту председателя КГБ. Надо полагать, тут тоже имело значение родство с Фёдором Рыкаловым. Режиссёр же, в свою очередь, надеялся разве что на Брежнева, но тот, как сообщали советским гражданам, в это время находился в отпуске, а счёт шёл на дни. На самом деле никто из них бы не помог. Андропов уже давно де факто управлял страной, поскольку здоровье Леонида Ильича, получившего серьёзную травму в марте, было совсем плохо, ему оставалось жить меньше четырёх месяцев.

Текущие переживания изматывали и расшатывали психику Тарковского, потому последующие два дня — 31 июля и 1 августа, он провёл возле бассейна друзей итальянского актёра и режиссёра Массимо Пирри.

Пирри — молодой и подававший тогда надежды кинематографист. Его вторая картина «Италия: последний акт?» (1977) прозвучала пусть не на весь мир, но уж точно на всю страну. Это была одна из первых национальных лент о взаимосвязи и взаимной обусловленности терроризма и власти. Собственно, секс и экстремизм стали основными темами Массимо. Однако более успешной работы ему снять так и не удалось. Карьеру Пирри завершит совершенно неожиданный документальный фильм «Профессия сценариста» (1986), соавтором в котором выступит Тонино Гуэрра. За последующие пятнадцать лет жизни Массимо не снимет более ничего.

5 августа в Рим приехал Бондарчук и сразу в посольстве попросил местный телефон Тарковского. Разумеется, видеть его Андрей совсем не хотел.

6 августа работа над «Ностальгией» возобновилась. На этот раз строили декорации в павильонах студии «De Paolis»[631], расположенной по адресу виа Тибуртина, 521 (@ 41.908737, 12.541010), где будет сниматься большинство интерьерных сцен. Эта студия — одно из мест славы итальянского кино. Тут создавались такие фильмы, как «Дело гражданина вне всяких подозрений» (1970) Элио Петри, «Семейный портрет в интерьере» Лукино Висконти, «Ужас в опере» (1987) Дарио Ардженто и многие другие. В данном случае речь идёт именно о съёмках в павильонах. Перечислить же известные ленты, для которых на «De Paolis» выполнялись технические работы вроде цветокоррекции, озвучивания или сведения фонограммы, попросту невозможно, несть им числа.

В случае «Ностальгии» здесь будут сняты все эпизоды, происходящие в отеле, где останавливаются Горчаков и Эуджения — фойе, лестничные пролёты, интерьеры номеров. Тут же будет построена и обстановка сна писателя о матери и Эуджении, а также римский офис, из которого переводчица звонит главному герою в одной из финальных сцен.

На следующий день режиссёр окончательно решил пригласить Эрланда Юзефсона на роль Доменико. Меньше чем через неделю были улажены формальности и подписан договор. Тарковский отдельно занёс в дневник гонорар артиста — шестьдесят тысяч долларов.

Ещё одна радость: Казати привёз прекрасную пишущую машинку. То, что в СССР становилось почти непреодолимой проблемой, в Италии решалось легко и быстро. Теперь режиссёр мог легко работать над сценариями.

8 августа Тарковский посмотрел картину Уильяма Фридкина «Изгоняющий дьявола»[632] (1973) — один из ключевых фильмов американского кино семидесятых годов, произведший эффект разорвавшейся бомбы.

Наряду с лентой «Челюсти» (1975) и начальными[633] сериями эпопеи «Звёздные войны» (1977 и далее), «Изгоняющий дьявола» собрал рекордную кассу и изменил представление о кинематографическом успехе, а также мейнстримовом кино. С этих картин началась эра блокбастеров.

Реакция публики на фильм Фридкина оказалась сложной, этой теме посвящёна отдельная документальная лента «Экзорцист: культурное влияние» (1974). «Изгоняющий дьявола» не мог нравиться, он вызывал отвращение, шокировал, люди выбегали из зала, но… количество зрителей превышало все прогнозы. «Я держу руку на пульсе Америки», — заявлял Фридкин по итогам.

Негативное отношение Тарковского к фильмам ужасов мы уже обсуждали. Картина ему резко не понравилась, и странно было бы ожидать иного, хотя в своём жанре это, безусловно, выдающаяся работа, что подтверждается не только премиями, но и зрительским интересом. «Изгоняющий дьявола» нередко входит в списки лучших лент всех времён по версии разных изданий. К разработке темы творческая группа подошла крайне серьёзно и даже, пожалуй, научно, пригласив в качестве консультанта специалиста, теоретика и исследователя экзорцизма. Более того, Фридкин настаивает, что в основе лежит реальная история, произошедшая в штате Мэриленд в 1949 году.

Несмотря на ходульные местами диалоги и нерешённые сценарные вопросы — как, например, разговор пастора Карраса с демоном о девичьей фамилии его матери — фильм удался на славу. Более того, он стал едва ли не хрестоматийным примером чрезвычайно агрессивного, динамичного монтажа.

Кстати сказать, мир этой картины тоже тесно связан с живописью. Только, в отличие от «Ностальгии», в данном случае речь идёт не о полотне эпохи Возрождения, а о серии работ «Империя света» бельгийского модерниста и сюрреалиста Рене Магритта, написанной всего за двадцать лет до выхода ленты. Она инспирировала одну из ключевых сцен. Вообще, влияние Магритта на кинематограф колоссально. И если говорить конкретно об итальянском кино, то особенно явственно оно проступает в фильмах Бернардо Бертолуччи. В тех из них, где оператором выступал Витторио Стораро.

Однако интересно, почему Тарковский вдруг решил посмотреть именно эту, совсем не новую картину. Почти наверняка выбор связан с тем, что в ней играл Макс фон Сюдов, один из главных артистов Бергмана. Фон Сюдов, которого Андрей, безусловно, неоднократно видел в работах шведского коллеги, очень понравился режиссёру даже здесь. В «Изгоняющем дьявола» он появился отнюдь не случайно. Дело в том, что фильм в целом апеллирует к эстетике, тематике и средствам Бергмана, к тем самым лентам, в которых Макс играл главные роли. Хотя в картине Фридкина возникают параллели не только с Ингмаром, но… и с Тарковским. Как это ни странно, тематически она весьма близка Андрею, поскольку мироустройство в ней включает, в том числе, и некое духовное измерение. А уж сколько формальных совпадений! В «Изгоняющем дьявола» присутствует левитация, особую роль играет длинная лестница, как в «Жертвоприношении». Чрезвычайно значимы вопросы и веры, как в «Ностальгии», но Фридкин неожиданно подходит к ним с «противоположной» стороны: ведь и демон «верит», будто его поливают святой водой, хотя пастор приносит жидкость из-под крана.

Окончательно выбрав Юзефсона на роль Доменико, Тарковский, вероятно, задумался о том, чтобы привлечь сложившийся шведский тандем, отведя фон Сюдову роль Горчакова. Заметим: из всех иностранцев, именно приглашение Макса представлялось наиболее реалистичным вариантом, поскольку тот всё-таки числился отчасти местным. Уже более десяти лет он жил в Риме, прекрасно владел итальянским языком и мог рассчитывать на серьёзную поддержку, будучи близким другом Марчелло Мастроянни. Впрочем, последний тоже претендовал на роль русского писателя.

Несмотря на то что Юзефсон и фон Сюдов почти ровесники — между ними шесть лет — у Бергмана они доминировали в разное время. Эрланд старше, и в жизни Ингмара он появился раньше, их сотрудничество в кино началось с картины «К радости» (1950). Впрочем, работа Юзефсона в ней даже не отмечена в титрах. Фон Сюдов встретился с режиссёром только в 1955-м, но ворвался в его фильмографию сразу в статусе центрального артиста. Первой же их совместной работой стало монументальное полотно «Седьмая печать» (1957). С тех пор Макс надолго занял место любимца Ингмара. Когда им с Юзефсоном доводилось сниматься у Бергмана вместе, то в каждой из этих картин — «На пороге жизни» (1958), «Лицо» (1958), «Час волка» (1968) — фон Сюдов запоминается, поскольку играет главные драматургические партии. Пусть они не всегда доминируют с точки зрения сюжета, но неизменно занимают центральное место с позиции режиссуры. Эрланд же лишь аккомпанирует. Перелом можно связывать с фильмом «Страсть» (1969), в котором инициатива не столько переходит, сколько передаётся Юзефсону. Тем не менее по слухам он был единственным человеком, которому позволялось отпускать пошлые шутки при Бергмане. Более этого не мог себе позволить никто.

Принято думать, что после ленты «Прикосновение» (1971) Ингмар и Макс поссорились и потому перестали работать вместе. Однако всё не так однозначно. Конфликт, безусловно, произошёл, но важно обратить внимание, как меняются герои режиссёра. Исчезают мужественные и таинственные образы, от которых веет духом викингов. Пропадают персонажи, способные общаться с трансцендентным непосредственно. Вместо них приходят хрупкие, ломаные, лишённые, но алчущие коммуникации люди. Такие под стать Юзефсону, удивительному мастеру, который не доминировал, даже играя главные роли. Где здесь причина, а где следствие, каждый читатель рассудит сам.

При этом образ таинственного скандинава оказался ко двору в Голливуде, сотрудничество с которым фон Сюдов начал как раз картиной «Изгоняющий дьявола». Но в этом образе и состояла загвоздка… Сколько голову ни ломай, викингу не было места и в «Ностальгии».

9 августа в дирекцию «RAI» пришли телексы, сообщающие, будто Янковский приедет в Рим 18-го, а Лариса — 25-го. Ни то, ни другое не соответствовало действительности. Поражает, сколь регулярно советская сторона присылала подобные пустые обновления дат. Впрочем, быстро выяснилось, что проблема с Олегом носила объяснимый характер: он внезапно понадобился в «Ленкоме». Такие известия Тарковского ничуть не напугали: пусть с театром разбираются студии. Напротив, если придётся заменить Янковского по независящим от режиссёра причинам, то, быть может, удастся взять не советского и не итальянского артиста…

16 августа в дневнике появилась крайне существенная запись. Её обсуждение требует предыстории. Мы уже говорили, что книга «Запечатлённое время», над которой Тарковский работал вместе с Ольгой Сурковой, планировалась к печати, но выпущена так и не была. Тем не менее всё это время существовал договор между соавторами и издательством. Четыре года назад «Искусство» вернуло рукопись Андрею и Ольге с обширным списком замечаний и рекомендованных исправлений, которому, разумеется, никто не собирался следовать. Лучше не печатать текст вовсе, чем делать это в столь искалеченном виде, рассудили соавторы. История заглохла надолго и могла вообще не возобновиться, если бы Суркова не собралась эмигрировать в Нидерланды. Невыполненные обязательства по договору не позволяли сделать это полностью легально. Нужно было либо разорвать его, либо как-то выпустить книгу. Ждать, что список замечаний будет снят, не приходилось. Вопрос перед Ольгой встал остро, потому она отправила в «Искусство» письмо, в котором выражала желание расторгнуть контракт. В то же время она попросила Тарковского поддержать её. В дневнике Андрей написал, что не станет этого делать, поскольку отказ от книги сулил крупные неприятности, если он вернётся в Москву. Значит, принять окончательное решение он всё ещё не мог.

Вообще, дневниковые заметки конца августа чрезвычайно примечательны. Режиссёр писал[634], что начались проблемы с финансированием «Ностальгии». Его мысли по этому поводу стремительно собирались в «снежный ком». Он убедил себя, что картину закроют. Через Лину Тавиани до него «дошли слухи», что так будет почти наверняка. Сразу возникли подозрения, будто Казати его обманывает, сметы завышены, прогнозируемый перерасход преувеличен… В Москве Тарковский постоянно делал множество подобных записей, но теперь они стали появляться и в Италии. «Здесь» и «там» стремительно сближались. А ведь, казалось бы, очевидно, что «RAI» уже вложило в будущий фильм слишком много сил, времени и денег, совместный проект с опальным советским режиссёром так широко анонсировали, что с капиталистических позиций закрыть картину сейчас было попросту малореально. В конце концов, о каком закрытии можно говорить, когда уже через несколько дней в Рим прилетит Янковский? Когда готовы почти все декорации, кроме разве что «дома Горчакова», ставшего одной из статей перерасхода бюджета? Но этого единственного пункта режиссёру было достаточно, чтобы не сомневаться: фильм трещит по швам!

В свете сказанного ещё более странными выглядят события, связанные с XXXIX Венецианским кинофестивалем, на который Тарковский, будучи заявленным в качестве члена жюри, ехать вовсе не планировал, поскольку собирался работать над «Ностальгией», хоть и считал её уже практически закрытой. Однако его приезд на Мостру тоже был анонсирован в газетах столь широко, что оргкомитет запаниковал. По телефону Ронди умолял режиссёра. С одной стороны, Андрей был чрезвычайно обязан и благодарен Джану Луиджи, но работа всё равно имела наивысший приоритет. Тарковский продолжал отказываться, и понять этого не мог никто. В прессе появлялись статьи, утверждавшие, будто это Де Берти запрещает режиссёру ехать, заставляя его снимать. История про «крепостного композитора» будто бы претворялась в жизнь. Впрочем, часть упомянутых публикаций была организована Карло Лиццани. В этом имелся оттенок провокации, но с другой стороны — что директору Мостры оставалось делать? Ведь, если режиссёр не приедет, это нужно будет как-то объяснять.

К чести Де Берти следует отметить, что он воспринял происходящее спокойно, позвонил Тарковскому, посоветовал отправляться в Венецию и даже предоставил полный карт-бланш в смысле комментирования ситуации. Иными словами, он разрешил, если потребуется, подтвердить, что ранее Андрей отказывался из-за него. В результате, режиссёр решился ехать в Венецию, хоть и без большого энтузиазма. Просто, чтобы избежать скандала.

Фестиваль проходил c 28 августа по 8 сентября. Впрочем, всё это время оставаться вдали от Рима Тарковский не мог. Он вернулся в Вечный город 31-го, а потом снова — на Мостру и пробыл там с 5-го по 8-е. Оба раза Андрей, как и все члены жюри, а также почётные гости, останавливался в отеле «Эксельсиор».

На фестивале режиссёр встретил много старых знакомых: от немецкого продюсера Серджио Гамбарова — директора компании «Pegasus Film», которая занималась прокатом его советских картин, начиная с «Рублёва» — до Тоскана дю Плантье.

Состав жюри был потрясающим: индийский классик Сатьяджит Рай, итальянцы Марио Моничелли, Валерио Дзурлини и Джилло Понтекорво, испанец Луис Гарсия Берланга, председателем выступал француз Марсель Карне.

С Дзурлини Тарковский не виделся ровно двадцать лет. В дневнике он написал, что в 1962-м они «не поделили» награду, хотя именно это режиссёры с ней и сделали. От внимательных глаз Андрея не ускользнуло, что Валерио начал выпивать и «ужасно постарел… как и я, конечно». На самом деле, итальянский коллега состарился сильнее. Ещё шесть лет назад он снял свою монументальную картину «Татарская пустыня», которой было суждено стать венцом его фильмографии. Самому Дзурлини жить оставалось меньше двух месяцев, 27 октября он покончит с собой.

Но пока в Венеции бушевал праздник кино. Все члены жюри Тарковскому очень нравились, что само по себе — редкость. Однако этого не скажешь о фильмах конкурсной программы. «Картин нет», — лаконично ставит безжалостный диагноз режиссёр. Не оценил он и работу одного из крупнейших египетских кинематографистов Юсефа Шахина «Память» (1982). Ленту он назвал «жуткой», а также «заклеймил» смесью фильмов «Восемь с половиной», «Амаркорд» и «Зеркало». Вероятно, такое сравнение Шахину скорее бы импонировало. Но примечательно, что Тарковский тем самым уже признавал потенциал влияния своей собственной картины.

Советская делегация прибыла 29 августа. Прилетели Ермаш со Шкаликовым из Госкино, корреспондент журнала «Искусство кино» Елена Сергеева, а также представители участвующих фильмов. Илья Авербах был с актрисой Натальей Сайко, исполнившей главную роль в «Голосе». От «Частной жизни» приехали Юлий Райзман с супругой, а также артист Михаил Ульянов.

Вне конкурса на фестивале была показана ещё одна советская работа — «Агония» Элема Климова, картина-легенда, о которой стоит остановиться особо. На самом деле с лентой о Григории Распутине на «Мосфильме» запускался ещё Анатолий Эфрос в 1966 году. В основе сценария лежала пьеса Алексея Толстого «Заговор императрицы». Эта картина могла стать для выдающегося театрального режиссёра четвёртой, но в судьбе Эфроса наступило далеко не самое благоприятное время для кино. В 1967-м он был уволен с поста главного режиссёра театра Ленинского комсомола, который ему за четыре года руководства удалось вернуть почти из небытия. Так или иначе, Иван Пырьев принял решение перепоручить работу над этим «неоднозначным» произведением Элему Климову, который, в свою очередь, не согласился принять толстовскую литературную первооснову. Климов пригласил для написания нового сценария Александра Володина. Володин, к сожалению, отказался, и тогда нелёгкое дело досталось дуэту комедиографов Семёну Лунгину и Илье Нусинову. Собственно, изначально сценарий и числился если не комедийным, то ироническим. Назывался он на тот момент «Антихрист». Но сразу стало ясно, что «весёлый» фильм на тему, связанную с царизмом, не пройдёт в Госкино. Уже во втором варианте, написанном в 1967 году, сценарий был переименован в «Агонию», но это не помогло и картину закрыли.

Новую жизнь ей дал не кто иной, как Ермаш. Впрочем, вовсе не на ровном месте. В 1971 году на экраны вышла американская лента «Николай и Александра» Франклина Шеффнера, в которой показана биография последнего русского царя от рождения до казни в подвале Ипатьевского дома. Всё это демонстрируется на фоне эпизодов личной жизни Николая II, а также крупных исторических катаклизмов — Кровавого воскресенья, Первой мировой войны, революций в Петербурге. На такое «пропагандистское действие» кинематограф СССР должен был ответить, и тогда в Госкино вспомнили про «Агонию» Климова.

Работа над картиной шла с 1973-го по 1975 год, но когда она была готова, к зрителю её не пустили. Казалось бы, на экране слабый царь и царица-русофобка, молящаяся своему богу на немецком языке. Их обоих полностью подчинил себе безумец и пьяница Распутин. Но всё-таки царизм оставался слишком тонким и принципиальным вопросом, а Климов — слишком хорошим режиссёром, чтобы фильм вышел однобоким. «Агонию» снова положили на полку, но, начиная с 1981 года, всё-таки стали продавать за границу. Так она и попалась на глаза кому-то из венецианских отборщиков. В результате, несмотря на участие вне конкурса, картина получила приз FIPRESCI. На советские экраны она выйдет только в 1985-м. Кстати сказать, за камерой на ней работал тот самый Леонид Калашников — второй, не упомянутый в титрах оператор «Сталкера».

Даже встреча с соотечественниками неожиданно произвела на Тарковского хорошее впечатление. Все были милы, включая Ермаша, который дал понять, что «Ностальгию», когда она будет готова, с радостью возьмут на Московский кинофестиваль. Режиссёр был поражён, но следует заметить, что вряд ли люди, которых он имеет в виду, были как-то необычно дружелюбны. Скорее, как всегда, перемены восприятия коренились в нём.

Следует сказать, что именно в ходе этой встречи Тарковский впервые упомянул о тех несогласованных новшествах и изменениях, которые произошли в сценарии будущего фильма. В частности, тогда глава Госкино впервые услышал о Доменико. В неотправленном письме Ермашу, которое Андрей напишет в январе 1983 года, режиссёр приведёт те слова, которые он сказал… был вынужден сейчас сказать: дескать, новый персонаж «как бы воплощает для моего героя [Горчакова] образ протестующей Италии. Его нежелание, как теперь говорят, „интегрировать“ в современное ему капиталистическое общество, его протестанство, как мне кажется, и как Вы согласились со мною во время нашей беседы…, многообразит и углубит образ той Италии, которая предстает взору героя фильма „Ностальгия“».

Как мы помним, перед фестивалем Сизов просил Тарковского «лоббировать своих». Вероятно, это тоже отчасти удерживало Андрея от поездки в Венецию. О фильме Авербаха он не записал ничего, а картина Райзмана показалась ему «типичной» для этого режиссёра. Удачей он её не назвал, но отметил, что принимали фильм тепло. Это, действительно так, поскольку по итогам фестиваля за исполнение главной роли Михаил Ульянов получил специальный приз и, следует признать, что вряд ли это произошло благодаря какой бы то ни было поддержке со стороны Тарковского. Более того, впоследствии «Частная жизнь» была номинирована на «Оскар», что в истории советского кино случалось всего девять раз.

Венецианская конкурсная программа 1982 года казалась интересной, хотя фавориты угадывались с самого начала. Помимо множества итальянских режиссёров второго эшелона, в ней участвовал Кшиштоф Занусси с фильмом «Императив» (1982) — он тоже получил награду FIPRESCI, как и «Агония» — «Контракт рисовальщика» (1982) Питера Гринуэя, «Керель» (1982) Райнера Вернера Фассбиндера, «Положение вещей» (1982) Вима Вендерса и другие. Вне конкурса в числе прочих были показаны такие картины, как «Комедия секса в летнюю ночь» (1982) Вуди Аллена и «Бегущий по лезвию бритвы» (1981) Ридли Скотта.

Отдельно следует остановиться на Занусси. Выходит так, что Тарковский оказался причастным к награждению его фильма «Императив», а через год Кшиштоф войдёт в экуменическое жюри Каннского кинофестиваля, которое присудит приз «Ностальгии». Эти события, конечно, не имеют причинно-следственной связи, но подчёркивают тематическую и стилистическую близость режиссёров. Сам Занусси отмечал[635] родственность «Императива» с «Жертвоприношением», но на деле тут можно говорить шире об общности творческой ориентации авторов. Кшиштоф так же склонен к духовным поискам, хоть и видит их итог куда более конкретным, чем Андрей. Можно сказать, что герои польского режиссёра теми или иными средствами ищут бога, тогда как персонажи Тарковского часто вовлечены в значительно более сложные, просвещённые и надёжные процессы взаимодействия с ним. Потому в них меньше сомнений, а действующие лица из картин Занусси — люди чрезвычайно неуверенные.

Параллели между «Императивом» и «Жертвоприношением» отыскать и предъявить нетрудно, но более верным кажется утверждение, что в какой-то момент Кшиштоф оказался под значительным влиянием кинематографа Андрея.

Главный герой «Императива» — фильма театрального, исходя из выспреннего стиля игры актёров — профессор математики, занятый активными, но безуспешными духовными исканиями. Апологет точных наук, он пришёл к квазинигилистическим взглядам, утверждая, будто категория смысла придумана лишь для адаптации, с целью выживания. Такая точка зрения пугает даже его самого, а страх заставляет сомневаться. Утверждение вторичной и пассивной роли женщины, разочарование в знании, столкновение науки и религии, в котором первая демонстрирует свою слабость — во всём этом угадывается то ли влияние, то ли родство с советским коллегой.

Возвращаясь домой на машине, герой становится свидетелем того, как некий человек прыгает под колёса автомобиля, едущего следом. «Кто решает, под чью машину он прыгнет?» — с таким вопросом математик приходит к священнику. Исполненный скепсиса, он совершает святотатство, украв из церкви икону, чтобы доказать нечто то ли служителю, то ли себе. В результате, этот человек наказывает сам себя, отрубив собственный палец. Данное действие знаменует момент просветления, после чего кинолента из чёрно-белой превращается в цветную — сравните с решением из «Андрея Рублёва», которое было позаимствовано даже Стивеном Спилбергом для «Списка Шиндлера» (1993) — герой решает заняться миссионерской деятельностью, организовав школу или госпиталь в Индии, а учение святого Августина начинает спокойно уживаться у его сознании с математикой.

Картина «Императив» чрезвычайно характерна для Занусси начала восьмидесятых, но стоит рассмотреть и её предтечу, фильм «Иллюминация» (1972), также восходящий к идее Августина Блаженного о восприятии истины умом в отличие от экстатического прозрения. Главный герой тоже учёный, склонный к духовным исканиям, но на этот раз — физик, впоследствии переквалифицировавшийся в биолога. Как и центральный персонаж другой ленты Занусси — «Константы» — он увлечён альпинизмом. Польского режиссёра интересовали такие люди, жадно ищущие и не боящиеся трудностей.

«Иллюминация» незаурядна по форме, она наполнена документальными кадрами, выдержками из интервью с учёными, представляющими разные достижения науки, а также релевантные выводы. Такой «фокус с разоблачением», в частности, объясняет биологическую или медицинскую природу иллюминации, поскольку специалисты рассказывают зрителям о нейромедиаторах.

Судьба героя представляется в бумагах и документах: справка, диплом, свидетельство о браке, объявление о сдаче квартиры… В конце он тоже подрывает своё здоровье и приходит в церковь, что делает траекторию персонажей Занусси довольно предсказуемой.

Фильм «Парадигма» (1985) — своеобразное развитие всей предыдущей последовательности картин польского режиссёра. Здесь ещё более выспренняя игра актёров, ещё более текстоцентричный сюжет, построенный на спорах о добре и зле. В этой ленте студент-теолог Хуберт — опять учёный, поскольку теология, а не математика неоднократно признаётся в фильме «королевой наук» — искушается разными силами, за каждой из которых ему мерещится дьявол. На самом же деле, едва ли не всякий раз это всего лишь идеи. Хуберт много раз ошибается в своих поисках и житейских решениях, как заблуждаются почти все ключевые персонажи. «Победительницей» выходит разве что соблазнившая его героиня Сильви. Впрочем, и с ней связаны «ошибки»: девушкой движет не жажда наживы, не нимфомания или болезненная страсть ко лжи, но преданность революционной идее. В результате она заключает с бывшим студентом, пустившим ради неё свою жизнь под откос, сделку, согласно которой он получает их ребёнка, а она — фабрику бывшего мужа. Эти двое будто бы «ошиблись», в том числе и полом, а также социальной ролью. В итоге мужчина ходит с младенцем по деревням, собирая милостыню, а женщина управляет заводом по производству оружия. Заметим, что эта совместная франко-германо-итальянская картина вышла под названием «Парадигма» лишь на Апеннинском полуострове. Во Франции и Германии она известна как «Сила зла». И это тот случай, когда, вольно или невольно, название оказывает влияние на восприятие сюжета.

«Золотого льва» получил Вендерс, и с этим связан внутренний скандал. Жюри не удалось придти к единогласному решению. В протоколе Марсель Карне оставил «особое мнение»: «Будучи председателем жюри, я считаю своим долгом сказать, что я разочарован из-за того, что мне не удалось убедить моих коллег включить фильм „Керель“ Фассбиндера в число победителей». Иными словами, Карне был готов дать «Львов» обоим режиссёром, что, вероятно, могло вызвать у Тарковского и Дзурлини некое дежавю. Председатель продолжает: «Я оказался в одиночестве, отстаивая этот фильм. Тем не менее несмотря на споры, я глубоко убеждён, хотите вы этого или нет, любите вы последнюю картину Фассбиндера или ненавидите, рано или поздно она займёт своё место в истории кино».

Поистине шекспировские страсти. Однако Андрея они не интересовали до такой степени, что он даже не упомянул в дневнике о них. Единственное замечание по итогам фестиваля: Тарковский доволен, что награждены Климов и Занусси, которые его занимали куда больше, чем Фассбиндер с Вендерсом. По поводу творческого метода и компетентности последнего, режиссёр достаточно недвусмысленно выскажется на встрече со зрителями в Риме 14 сентября[636].

Будучи в Венеции, Андрей, определённо, мысленно находился на площадке «Ностальгии». 31 августа он уехал в Рим, чтобы встретиться с Домицианой Джордано и прибывшим, наконец, Олегом Янковским. Кстати, в следующий раз они с Олегом увидятся нескоро… В Италии артист получал командировочные, но режиссёр долго не вызывал его к себе, они совсем ничего не обсуждали. Янковским овладели сомнения: зачем же тогда его пригласили? Неужели Тарковский передумал? Почти три недели — впрочем, сроки в разных источниках варьируются — он блуждал по городу в одиночестве и растерянности… Только после этого режиссёр приехал к нему, поскольку Олег стал эмоционально готов. Ощущений советского туриста в нём не осталось.

Интересно, что в ходе римской отлучки из Венеции, Андрей даже успел похлопотать по поводу одного из своих «учеников», Александра Медведева. Они познакомились в Москве, и тот много участвовал в жизни режиссёра, помогая ему в бытовых делах, а главное, очень интересовался кино. Александр собирался поступать к Тарковскому на Высшие курсы, в ту самую мастерскую, набранную ради Кайдановского, но уже было ясно, что отъезд в Италию сделает обучение невозможным. Теперь Андрей хотел вытащить Медведева в Рим, пригласив его ассистентом на «Ностальгию». Режиссёр собирался обсудить это с Ермашом по завершении Мостры. Александр так и не приедет, но примечательно, как сложилась его дальнейшая судьба. В кино он не пойдёт, но в 2009 году оказажется единственным россиянином в списке ста самых влиятельных людей мира по версии журнала «Time». До 2019 года Медведев будет являться заместителям председателя правления «Газпрома», а до 2014-го — президентом Континентальной хоккейной лиги[637].

В Риме Тарковский интенсивно работал, убедился, что все артисты в сборе, но подготовительный период буксует. Тем труднее далось возвращение в Венецию 5 сентября. А ведь там нужно было «нагонять» программу, просматривая по шесть картин в день. Андрей на грани паники[638]. Ситуация, и правда, досадная: столько времени ушло на пустые ожидания, телефонные переговоры, письма и телексы, а теперь его остро не хватало. Но подчеркнём другое: казалось бы, режиссёр поглощён уже практически запущенной «Ностальгией». Однако 5 сентября в отеле «Эксельсиор» он записал в дневнике план фильма «Двое видели лису» — будущего «Жертвоприношения». Более того, с Ермашом Тарковский говорил не только о Медведеве. Среди прочего, он пересказал главе Госкино и вычитанную из газеты историю. Её главным героем был человек, который в ожидании конца света заперся со своей семьёй в доме и никого не выпускал[639]. Этот реальный случай имел место в пригороде Венеции. На деле, упомянутый сюжет обнаружил в прессе Тонино Гуэрра, аккуратно вырезал из газеты и приклеил в свой альбом непридуманных историй. Впоследствии, по словам[640] режиссёра, они со сценаристом добавили этому человеку «черты детского очарования», и так родился Доменико.

Запуск «Ностальгии» уже не вызывал сомнений, и в Госкино стало ясно, что Ларису придётся отпустить в Рим. Официальное разрешение она получила в один из ближайших дней, после чего состоялось несколько встреч в разных инстанциях, где супругу режиссёра инструктировали о том, что необходимо вернуться в Москву через полтора месяца. Дескать, тогда повторно её выпустят вместе с сыном. В семье Тарковский в это не верил никто [641]. Просили передать, чтобы приехал и сам Андрей.

В те же дни в столице СССР находился и Гуэрра. Этот визит оказался для него неожиданно неприятным, сопряжённым со множеством приключений и нежелательных встреч. По возвращении сценарист сказал другу, что от съёмок в Москве нужно отказываться, и если режиссёр вернётся, то снова его точно не выпустят.

Тонино встречался и с Ларисой, предлагал ей полететь в Рим вместе. Ответ её может показаться странным, принимая во внимание длительную разлуку: она заявила, будто не успеет собрать вещи. В то же время по телефону супруга сообщила мужу, что не едет пока из-за проблем с паспортом. Склонный к паранойе и любящий жену Тарковский всегда довольно болезненно реагировал на подобные новости.

Мэрией Рима был организован цикл встреч с крупными современными режиссёрами, включавший кинопоказы их произведений. В рамках серии этих мероприятий уже выступал недавний венецианский триумфатор Вим Вендерс, а также Жан-Люк Годар. Не воспользоваться пребыванием Тарковского в Вечном городе было бы странно, и, как уже отмечалось, 14 сентября состоялась его встреча со зрителями, больше похожая на лекцию, по завершении которой был показан «Солярис», причём в режиссёрской версии.

Потребность и тяга Андрея к преподаванию была столь велика, что он не мог не воспользоваться случаем, чтобы произнести монолог о своём творческом методе. Рассуждения Тарковский иллюстрировал фрагментами чужих фильмов. На экране было показано по два отрывка из картин «Семь самураев» Акиры Куросавы и «Ночь» Антониони. Более того, как мы уже отмечали, сам Микеланджело присутствовал в зале. О том, что он придёт, Андрей заранее не знал, потому был очень тронут. Также в ходе лекции Тарковский демонстрировал фрагмент ленты «Назарин» (1958) Луиса Бунюэля.

По форме этот фильм, казалось бы, чужд главному герою настоящей книги, но с точки зрения сюжета близок чрезвычайно. Бунюэль снял картину о праведности — можно было бы проводить параллели, например, с «Рокко и его братьями». В работе французского режиссёра праведность связана со служением. Прибавим сюда тему спорного чуда: достаточно неумелый священник исцеляет девочку, что это — божественное вмешательство или совпадение? Отметим сюжетную линию о женщине, путающей веру в бога, почитание пастора и любовь к нему, как к мужчине… Из всех этих компонентов складывается неснятый фильм Тарковского, словно составленный из множества его неосуществлённых идей, мелькавших в дневнике. Это ощущение сохраняется вплоть до финала. Последняя сцена переворачивает представления о картине, превращая её в притчу о том, что до смешного мизерное добро может возыметь титанический эффект и даже вернуть разочаровавшемуся священнику веру. Такая кода не совсем в духе Андрея, хотя фильм Бунюэля она венчает идеально. Заметим, что и в этой ленте Тарковский ценил в первую очередь именно простоту, а главного героя сравнивал с Дон Кихотом[642].

Все три использованные в лекции картины были для режиссёра «камертонами». По его собственным словам, он пересматривал их перед началом работы над каждым своим произведением. При этом значение «Семи самураев» для истории кино трудно переоценить. Разговор об этом фильме можно было бы закончить тем, что он являет собой переосмысление жанра «гангстерского кино», начав с того, как в данном эпическом полотне показана капля, несущая в себе «вкус» целого океана. Маленькая война крестьян и семи воинов против сорока бандитов, в которой отражается монументальная история конфронтаций всего человечества. В ленте присутствуют столкновения любого рода: социальные, культурные, гендерные, поколенческие. А уж от того, сколь широко представлены трагические аспекты восточного восприятия бытия, просто захватывает дух. Герои перманентно находятся в нестабильной ситуации, их мир может рухнуть в любой момент. У всех, кроме крестьян, которые, казалось, изначально находились в самом уязвимом положении, рисковали больше других, недоедали, чтобы кормить своих защитников, взяли мечи, отложив орала. Именно они, по меткому замечанию ронина, возглавлявшего отряд «самураев», оказались в этой войне победителями. Здесь тоже притаилась восточная мудрость. Крестьян постоянно подозревали в «хитрости» и заключалась она именно в непобедимости.

«Семь самураев» — огромный фильм-храм, впечатляющий своей монументальностью и цельностью. Однако Тарковского интересовали в нём лишь отдельные эпизоды, корпускулы временно́й мозаики. Это вовсе не такие фрагменты, как, скажем, хрестоматийный, полный динамики кадр с взбесившимся конём, на который обращали внимание многие американские режиссёры. Андрея занимало то, что показывало ход времени и отличалось драматизмом.

В дневнике Тарковский писал, что демонстрировал на лекции ещё и кусочек картины «Мушетт» (1967) Робера Брессона, представляющей собой мартиролог беззащитной девочки-подростка. В сюжете этого фильма можно отыскать параллели слишком со многими трагическими историями от «Четырёхсот ударов» (1959) Трюффо до «Грозы» Островского, но всё это будут лишь поверхностные сходства. История Мушетт — так зовут героиню — имеет важное свойство, делающее её неповторимой: с самого начала становится ясно, что это несчастное, обозлённое на весь мир создание обречено. Что она находится внутри замкнутого круга, разорвать который не удастся. Мушетт работает посудомойкой, это тяжкий труд, она в невыносимом положении по сравнению со сверстницами. Заработанные деньги девочка тратит на выпивку, потому что иначе смириться со своим местом в жизни невозможно. Но ведь без денег это место никогда не изменится, она здесь навсегда.

Вопрос о спасении не стоит. С первых кадров возникает ощущение, что до финальных титров героиня не доживёт. Что, вероятно, на своём мрачном пути она будет изнасилована. Всё это вовсе не спойлеры сюжета, поскольку сказанное читается в её глазах, с очевидностью вытекает из положения, из отношения к миру, перед которым она ни в чём не виновата.

Фильм чрезвычайно прямолинейный, всего шестнадцать эпизодов, игра актёров условная, и это — та самая кристальная простота, о которой писал Тарковский, которую он искал и достиг в «Ностальгии». Вот только по поводу лекции Андрей ошибся, фрагментов из картины Брессона показано не было. Об этом можно говорить с уверенностью, поскольку сохранилась видеосъёмка встречи, сделанная Донателлой Бальиво и её студией «Ciak». Она же дала упомянутой записи название — цитату из монолога режиссёра: «Фильм — это мозаика из времени».

Вообще, потенциал Тарковского — в том числе и коммерческий — в Европе поняли мгновенно. Помимо Донателлы и её сотрудников, на мероприятие приехала и другая съёмочная группа «хитрых молодых людей» — так их отрекомендовал Андрей — у которых уже был едва ли не покупатель для эксклюзивного материала. Произошёл небольшой скандал и нежданных гостей пришлось выдворить.

Отдельные кадры, зафиксированные камерами студии «Ciak», хорошо известны, поскольку вошли в документальную ленту «Андрей Тарковский снимает „Ностальгию“». Собственно, это и виделось режиссёру главной целью фиксации лекции: она пригодится для, как он пишет, «нашего фильма». Тогда планировалось, что Бальиво даже отправится с ним в СССР, чтобы запечатлеть роботу и над московской частью, которая всё ещё не была окончательно сброшена со счетов. Снимать там пришлось бы, разумеется, неофициально, из-под полы. Впоследствии Андрей резко охладеет к работе Донателлы над многочисленными картинами о нём. Не исключено, что дело здесь в личных отношениях. Однако фильмы о Тарковском, в конечном итоге, останутся главными плодами и чуть ли не причиной возникновения студии «Ciak».

До появления Андрея в жизни Бальиво её организация поучаствовала лишь в одном кинопроекте, и то, в качестве прокатчика оборудования. Именно этим контора (слово «студия» на упомянутом этапе вряд ли уместно) занималась бы и дальше. Впрочем, вектор не изменил направления и после знакомства с режиссёром. «Ciak» продолжила обеспечивать другие группы техникой, но к этому добавилась дистрибуция и прочие работы, включая производство документальных фильмов Донателлы.

После же лент о Тарковском она сняла ещё три картины. Первую, «Истории и легенды наших замков» (1989) вполне можно считать непосредственным отголоском встреч и разговоров с Андреем. Далее Бальиво вернулась к идее помещения в центр фильма творческой личности. Последовали «Любимица Голливуда: девочка-богиня» (1990) о Мэрилин Монро и, после долгого перерыва, «Тюркан Шорай: камера — любовь моя» (2001). Фильм про Монро оказался ширпотребом, а картина про Шорай — актрису и режиссёра, одну из крупнейших звёзд турецкого кино шестидесятых-восьмидесятых годов — напротив, слишком рафинированной. Так или иначе, судьба Бальиво — ещё один пример того, как встреча с Тарковским переворачивала жизни людей.

Тем временем неумолимо приближалось начало съёмочного периода «Ностальгии». Большинство локаций уже было выбрано, но всё же оставалось несколько открытых вопросов. 16 сентября режиссёр с частью группы искал подходящее место для сцены с «Мадонной дель Парто». Вероятно, именно в этот день он впервые посетил или, по крайней мере, остановил свой выбор на церкви Сан-Пьетро в Тускании. Это кажется резонным, ведь она находится менее чем в ста километрах от Рима. Точно же установить дату не получится, поскольку во время работы над фильмами Тарковский традиционно переставал вести «Мартиролог».

17 сентября он уже в Баньо-Виньони. Вопреки сложившемуся мнению, поддерживаемому хозяевами гостиницы «Терме», остановился режиссёр не в ней, а в отеле «Поста Маркуччи» (via Ara Urcea, 43, @ 43.026981, 11.618064), расположенном в ста пятидесяти метрах от бассейна. По местным меркам, это значит на другом конце города, а то и вообще в пригороде. Здание отеля находится на самом краю поселения и из него открывается удивительный вид на тосканские просторы, поскольку, напомним, Баньо-Виньони располагается на холме.

В отличие от «Терме», эта гостиница имеет богатую, более чем вековую историю. Впрочем, когда здесь гостил Тарковский, её столетие ещё не наступило, она была открыта в 1886 году.

21 сентября режиссёр уже в Риме, где его ждала Лариса, прилетевшая 18-го. Сколько времени супруги надеялись на эту встречу! Сколько сил было затрачено на то, чтобы она произошла! Но Тарковский констатирует её, как факт, даже без восклицательного знака. Дневниковая запись, напротив, исполнена грусти: поговорив с женой, он уверился, что и Андрюшу не выпустят, да и Ларису задержат в Москве, если она вернётся. Супруга убедила режиссёра в этом окончательно. Как уже отмечалось, многие исследователи сходятся во мнении будто она сгущала краски, поскольку очень сильно хотела остаться за рубежом. Но ведь, с другой стороны, это выглядит более чем правдоподобно — сделав некий жест для западных партнёров, повторно её вполне могли не выпускать. Кроме того, решение остаться в Италии, когда сына удерживают в Москве, наверняка станет для матери ещё более тяжёлым, чем для отца.

В том, что добиться приезда Андрюши будет почти невозможно, убеждали даже самые преданные друзья. Ронди, обожавший Тарковского и имевший множество связей, сказал[643], что привлечь итальянские политические силы трудно, поскольку для этого нет оснований. Режиссёр даже обиделся. А ведь, действительно, для участия политиков было необходимо, чтобы хоть кто-то из членов семьи являлся гражданином Италии. Или нужны были рабочие причины, чтобы оформить несовершеннолетнего ребёнка ассистентом на «Ностальгию». Вскоре у Тарковского появятся собственные знакомые в местных правящих кругах, но и это не поможет. «Они слишком заигрались со своей многопартийностью, и боятся друг друга как огня», — напишет[644] режиссёр. Вдобавок, ни одна из политических сил Италии, ослабленная противостоянием с другими, не пошла бы на конфликт с СССР. Андрей довольно скоро поймёт, что здесь помощи ждать не следует. Только если от папы Иоанна Павла II, которого, через новых знакомых, тоже можно было попытаться подключить. Но куда больше, чем на итальянцев, Тарковский рассчитывал на шведов. Также он подумывал обратиться к американцам. Сдаваться режиссёр не собирался.

Следующие дневниковые записи одна другой краше. Андрей писал о бытовых проблемах в квартире на виа ди Монсеррато. В новом претенденте на звание «дома Тарковского» всё неблагополучно: неполадки с плитой и холодильником, протечки в ванной, да ещё трубы «ревут». Далее о глупых вопросах, которые ему задавали ничего не смыслящие «провинциальные» журналисты. Некая корреспондентка сослалась на слова ненавистного Бондарчука о том, что фильмы Андрея «слишком сложны». Для Бондарчука-то точно сложны!

25 сентября: «Снова начался кошмар. Не столько начался, как продолжается — вот уже много лет как продолжается». Чем всё это отличается от положения, в котором режиссёр периодически обнаруживал себя в Москве? Теперь и жена рядом, что, надо полагать, усиливало знакомые ощущения. По воспоминаниям[645] Ольги Сурковой, одним из первейших камней преткновения для Тарковских всегда становились деньги. Андрей в целом был склонен к экономии, накоплению на чёрный день, Лариса же, по его мнению, постоянно жила не по средствам. В какой-то момент он начал частично прятать от неё доходы, равно как и она скрывала свои траты. Супруги были очень разными, но в чём-то чрезвычайно похожими людьми: только приехав, жена режиссёра сразу тоже начала ходить к Анжеле. Видимо, и ей была нужна ведьма.

Но по большей части «кошмар» имеет отношение к фильму. Началась работа, и Тарковского вновь разрывало несоответствие между художественным совершенством замысла и неказистой реальностью. «На съёмках бардак ужасный. Такого нет даже у нас»[646]. Конечно, у режиссёра короткая память. Происходящее здесь и сейчас он всегда воспринимал гораздо острее и болезненнее, даже если прежде было во сто крат хуже. Однако важно, что «у нас» — это снова значит в России: там, где, по словами Салтыкова-Щедрина, «больней».

В Италии не возникало привычных проблем: не было дефицита плёнки, не пугали перспективы цензуры и все те «приключения», которые преследовали советские фильмы Тарковского. Потому именно здесь стало ясно, что упомянутые трудности никогда не играли ключевой роли. Куда более тяжёлым и неизбежным испытанием оказался зазор между идеалом и неподатливой действительностью каждого съёмочного дня. В любом случае, всё оборачивается против человека, который хочет из хаоса меркантильного бытия создать космос своей картины. Каждый день режиссёр смертельно уставал. Он был вынужден даже отказаться от зарядки, всё-таки сон перед работой важнее. Погода стояла крайне неподходящая. Но главная проблема — люди.

Чем дальше, тем больше иностранцы настораживали Тарковского. Именно потому в дневник возвращается местоимение «наш» и всё чаще появляются отзывы в духе упоминавшегося выше: «Симпатичный, но… француз». На съёмках режиссёр писал: «Итальянцы ужасно непостоянны и ненадежны. Женственные характеры. Неприятно»[647]. Позже, в ходе работы над «Жертвоприношением»: «Шведы — красивые и глупые»[648].

Какое-то время Тарковский оставался доволен художником-постановщиком Андреа Кризанти, тем более, что тот сделал ему подарок. Как-то в самом конце сентября или начале октября они всей группой были в городе Кальката, и Андрею очень понравилась картина, висевшая на стене в ресторане. Кризанти по секрету купил её для режиссёра. Тарковский, как ребёнок, радовался подобным сюрпризам. Впрочем, художника он ценил и за работу. Однако со временем подвёл и Кризанти, группа потеряла из-за него целый съёмочный день. Дело в том, что только один человек — лишь Тарковский — находился на площадке, словно на экзистенциальной передовой. Потому его невозможно было не подвести.

Кальката, кстати, входит в число городов, снимавшихся в «Ностальгии». Правда, всего в одном кадре и чрезвычайно общим планом, но вид на неё издалека появляется в фильме. Быть может, даже поиска этой локации в данном случае не было — просто заехали и сняли по пути.

Тарковский уже посещал Чивиту, брошенный город, живущий без людей, город как таковой, как структурная сущность. Примерно в этой роли и снялась Кальката. Ей пришлось серьёзно «играть», поскольку она вполне обитаема и даже густо заселена — имеет порядка тысячи жителей на небольшой площади. Историческая часть разрастись и увеличиться не может, потому что занимает всё плато на вершине туфового холма (см. фото 118). Больше на нём места нет. Недаром герб города — нога, стоящая на возвышенности.

Современная часть — Кальката-Нуова — изрядно удалена от исторической. Люди постоянно покидают эти места, поскольку риск обрушения холма растёт с каждым годом. Но всё равно поселение полнится людьми. Да и может ли быть иначе, коль скоро город связан с удивительной и самой спорной реликвией христианского мира, за одно обсуждение которой грозит отлучение от церкви.

Речь идёт о крайней плоти Иисуса Христа — священном препуции. Казалось бы, мощи такого уровня могли бы храниться в Риме, в шикарном, украшенном драгоценными каменьями реликварии. Так и было семь веков, с тех самых пор, как святыню передал папе Льву III Карл Великий. Это продолжалось бы и дальше, если бы в 1527 году она не была бы украдена немецким солдатом.

Вора поймали в районе Калькаты — около сорока километров на север от Вечного города — но реликвию при нём не нашли, поскольку тот спрятал её, а место сообщить отказывался. Всплыл священный препуций только тридцать лет спустя, его обнаружили совершенно случайно, и тогда-то Ватикан постановил, что возвращать мощи не стоит, что место им теперь в небольшом населённом пункте Кальката. Более того, синодальный совет даровал индульгенцию — отпущение грехов за десять лет — всем пилигримам, кто явится и поклонится святыне. Толпы странников потянулись в город на холме. Здесь даже начали ежегодно праздновать день обрезания Господня. Гуляния включали шествия с реликвией по улицам.

Тёмная история с исчезновением на годы, разумеется, породила множество спекуляций. В какой-то момент в разных уголках Италии бытовало восемнадцать крайних плотей Христа, а разгорающиеся споры никак не укрепляли позиции церкви. Проблему решили радикально: в 1900 году был издан указ, что любое упоминание священного препуция ведёт к отлучению.

Шествия продолжаются до сих пор, несмотря на то, что в 1983-м реликвия вновь была похищена. Она хранилась дома у городского пастыря в коробке из-под обуви, но незадолго до очередной церемонии исчезла.

Можно себе представить, сколько слухов возникло после этого. По одной из гипотез, святыню забрали в Ватикан, дабы прервать эту сомнительную традицию и прекратить пересуды. Ведь само существование и относительная доступность такой реликвии в XXI веке может нанести сокрушительный удар по постулатам веры. Коль скоро есть крайняя плоть Христа, значит есть его ДНК. А если есть ДНК, значит могут появиться новости о его происхождении, биологическом отцовстве. Да и клонирование не за горами…

Когда Тарковский посещал Калькату, город ещё хранил святыню. Но о том, ходил ли режиссёр посмотреть на неё, ничего не известно. Впрочем, есть основания полагать, что если бы ходил, то упомянул бы об этом.

История запуска «Ностальгии» растянулась на годы, но снят фильм был поразительно быстро, всего за три месяца. В течение этого времени Тарковский оставил лишь шесть записей в дневнике — 9-го и 20 октября, 5-го, 12-го и 14 ноября, а потом 28 декабря, когда весь материал уже был на плёнке. Не о каждой из этих заметок даже известно, где именно она сделана, но кое-какие сведения восстановить всё же можно.

По всей видимости, окончательного решения по поводу разрушенного храма, который будет сниматься в фильме, в начале октября принято ещё не было. В «Ностальгии», как известно, задействовано два объекта такого рода — аббатство Сан-Гальгано и церковь девы Марии в Сан-Витторино. Вероятно, вопрос оставался открытым по поводу второй из этих локаций, ведь, увидев первую один раз, отвергнуть её уже невозможно. 9 октября, возвращаясь в Рим после очередных поисков, Тарковский вместе с Франко Терилли, Норманом Моццато и Джузеппе Ланчи попали в автомобильную аварию: «Отказали тормоза, и мы оказались в кювете — чудом не разбились… Я не испугался совершенно: будто бы смотрел на всё со стороны. Всё это выглядело так, как будто было снято рапидом. Когда машина стала валиться в канаву, я подумал, что она перевернется. Она бы и перевернулась, будь кювет пошире». Автомобиль принадлежал Терилли и, конечно, серьёзно пострадал, а Франко был человеком небогатым.

Откуда именно они возвращались, сказать трудно, но всё-таки вряд ли из Сан-Витторино — уж слишком необычное это место, Тарковский бы его упомянул, хотя шок мог затмить впечатления от церкви, из которой течёт ручей.

20 октября к режиссёру приезжал Борис Фогельман, через которого Андрей намеревался привлечь шведское правительство к борьбе за выезд сына. Визит Бориса стал поводом взять дневник в съёмочный день. На страницах «Мартиролога» Тарковский, как водится, жаловался: на усталость, на отсутствие второго режиссёра и специалиста по эффектам… Конечно, на самом деле они были, но его не устраивала их работа. В качестве последнего на площадке трудился Паоло Риччи, достаточно опытный мастер, «Ностальгия» стала его тридцатым фильмом, а на данный момент он поучаствовал уже более чем в сотне картин, подавляющее большинство из которых — остросюжетные детективы, боевики и триллеры, где для специалиста по эффектам куда больший плацдарм.

Что до второго режиссёра, то, согласно титрам, их было даже двое — Норман Моццато и Лариса Тарковская. Жаловаться на их отсутствие Андрей продолжил и 5 ноября, когда группа находилась в Баньо-Виньони. Норманом он был недоволен перманентно, хотя трудно представить, насколько жизнь Андрея в Италии стала бы тяжелее без него и без Терилли. Жена же, наверное, работала не так рьяно, как Тарковскому бы хотелось. Тем поразительнее, что во всех других вопросах, кроме творческих, он чрезвычайно легко поддавался её влиянию.

В тот день уже в отеле «Терме» режиссёр сделал, пожалуй, самую главную запись съёмочного периода: «Снял около трети материала, да нет, уже около половины. Отстаю от плана. Материал неплохой. Кажется, начинаю понимать, в чём же всё-таки заключается секрет настоящего, „правильного“ материала. Очень трудно снимать „правильно“. Это значит всё время делать всё сначала. И в последний раз в то же время». Снимая свою шестую крупную картину, Тарковский, по его словам, лишь «начинает понимать». Здесь проглядывает режиссёрская методика многократного вхождения в реку времени, с той целью чтобы вымыть из песка ещё один элемент мозаики.

Невзирая на все сложности, переживания и неудовлетворённость сотрудниками, у Андрея сложились сказочные отношения с группой. Его перманентное волнение по поводу сроков привело к тому, что все работали сверхурочно и без выходных. Это могло стать причиной скандалов и забастовок, ведь на Западе так не принято. Однако группа трудилась безропотно и с охотой. По завершении Тарковский так будет рассказывать[649] об этом: «Дело не в том, что они меня „уважали“, они меня совершенно не знали, им просто понравилась наша[650] манера работать с группой. Здесь как работают? Приходит на площадку гений, мэтр, все должны угадывать его мысли. А если мысли не угадываешь, то тебя выгоняют. Когда ты с ними попросту разговариваешь: сидит осветитель, бригадир осветителей, сидят оператор, художник, а ты рассказываешь, как ты хочешь снять сцену, и каждый из них высказывает свои соображения, как добиться лучшего результата, но в группе говорили, что впервые участвуют в таких съемках».

Через неделю Тарковский уже в Риме и повод взять дневник отнюдь не кинематографический — умер Брежнев. Режиссёр записал, что не стало и секретаря ЦК КПСС Андрея Кириленко, но тут он ошибся, в ноябре 1982 года Кириленко серьёзно заболел, впал в старческий маразм, а потому оставил свой пост. Однако он проживёт ещё восемь лет.

Новости до занятого фильмом Тарковского шли долго, о смерти Брежнева ему стало известно два дня спустя, и он очень боялся, что страну теперь возглавит Андропов, который, на самом деле, к 12 ноября уже вступил в должность. Глава КГБ, напомним, был в курсе дел режиссёра, и, безусловно, это скорее пугало, чем успокаивало. «Господи! Устрой всё по-Твоему», — так Андрей закончил свою запись.

Ещё через два дня Тарковский в посольстве на торжественном прощании с покойным генеральным секретарём. Для молодых читателей необходимо пояснить, что, разумеется, прощание было заочным. Подобные мероприятия традиционно проходили во всех крупных официальных советских организациях.

До конца съёмок режиссёр больше «Мартиролог» не открывал. Следующая запись сделана 28 декабря в Римини, в отеле «Imperial» (viale Paolo Toscanelli, 19), хозяин которого был другом Тонино Гуэрры. Это не удивительно, ведь речь идёт о гостинице на главном курорте Эмилии-Романьи — здесь все были друзьями Гуэрры и Феллини.

Римини имеет богатейшую историю, уходящую в палеолит. Тут обитали этруски, умбры, галлы, после чего римляне основали Ариминум, любимый порт Гая Юлия Цезаря — важнейший транспортный узел древнего мира. Всего в сорока километрах от города протекает небольшая река с громким названием Рубикон, служившая границей между Италией и Галлией. Именно на форуме Ариминума Цезарь заявил, что намерен идти на Рим. Потом город захватили готы. Затем последовало долгое противостояние лангобардов и византийцев. Но ещё раньше, в IV веке тут состоялся один из ключевых соборов иерархов католической церкви. Вообще история Римини тесно связана с религией. На протяжении семи столетий, вплоть до XV века, город оставался одним из ключевых оплотов Папской области, пока правившая здесь семья Малатеста не поссорилась с понтификом Александром VI.

Эрудитам фамилия Малатеста, вероятно, знакома. В «Божественную комедию» Данте включил историю о муже, убившем свою жену и родного брата, застав их за изменой. Это реальные события, имевшие место в правящей династии Римини. Душегуба звали Джованни Малатеста.

Здесь работал Джотто и другие выдающиеся художники Возрождения. Военная история города включает готские войны, баталии с Наполеоном, сражение при Римини во время Второй мировой войны — едва ли не ключевую битву итальянской кампании. Далеко не каждый курорт может похвастаться столь славным прошлым. Но есть кое-что общее в судьбах городов-гедонистов: их история не проступает на передний план во время прогулки, не заявляет о себе громогласно. Вспомним, например, об уже посещённых городах Амальфитанского побережья.

Тарковский вряд ли много гулял по Римини. Маловероятно, что друзья показывали ему местные достопримечательности. Главным для него стало море, купаться он очень любил. Режиссёр приехал, чтобы отдохнуть после съёмок, которые были практически завершены — оставалось всего три эпизода, совсем пустяк. С 3 января начинался монтаж. В Римини же Андрей ещё вернётся.

Следует отметить, что в Италии есть множество мест, которые Тарковский наверняка посещал, но не зафиксировал этого в дневнике, потому о конкретных датах говорить не приходится. Например, Гуэрра чрезвычайно обильно и подробно показывал ему свою родную Эмилию-Романью, но режиссёр ничего не писал, скажем, о многочисленных визитах в её величество Равенну. Умолчал Андрей и о совершенно фантастическом городке Сан-Лео, расположенном на склоне горы под одноимённой прекрасной крепостью (см. фото 119), которую построил не кто иной, как Франческо ди Джорджо Мартини. Имя зодчего, быть может, не вызовет ассоциаций у читателя, хотя в своё время он был знаменит не меньше Микеланджело. Представитель сиенской художественной школы, он также совмещал в себе множество талантов. Художник, скульптор, изобретатель, Джорджо Мартини снискал особую известность и признание в качестве архитектора фортификационных сооружений, сделав возведение крепостей видом высокого зодчества.

Когда Тарковский узнал, что в упомянутом замке умер граф Калиостро, его восторгу не было предела. Действительно, после торжественного покаяния и ритуального уничтожения всех атрибутов его шарлатанства, в качестве тюрьмы для авантюриста была выбрана эта достаточно удалённая и труднодоступная крепость. Калиостро заключили в келью, входом в которую служило отверстие в потолке. Здесь он и скончался четыре года спустя. Теперь его камеру с деревянной кроватью демонстрируют туристам. Личность графа, одного из основателей масонской ложи, точнее нового учения «Египетского масонства», чрезвычайно интересовала режиссёра. Определённо, Калиостро входил в число тех персонажей, о которых мог бы рассуждать почтальон Отто.

Спустившись в городок, Тарковский застыл перед двумя храмами, расположенными на расстоянии тридцати метров друг от друга. Один — собор Сан-Лео (см. фото 120), относящийся к IX веку, другой — церковь Санта-Мария-Ассунта, возведённая в XII-м. Они оба построены на фундаментах языческих молелен. Прежде тут совершались жертвоприношения, и здешние жители могут даже показать следы древних алтарей. Внешнее и внутреннее убранство обоих храмов отличается аскетичностью, но дело не в этом, а в пространстве между ними. Стоя тут (@ 43.896977, 12.342717), Андрей назвал его «самым духовным местом в Италии» (фото 119 сделано как раз с этой точки). По словам Лоры Гуэрра, он ощутил здесь слияние всех религий — того, что было до христианства, и того, что возникло после. Заметим: прежде похожего титула удостаивалась лишь его тёща, мать Ларисы Анна Семёнова Егоркина. Режиссёр называл её «самым духовным существом, которое когда-либо встречал»[651]. В будущем же это удивительно срифмуется с тем, что наиболее духовным местом США он сочтёт Долину монументов, но об этом позже.

Также в Сан-Лео Тарковский видел кипарис, посаженный самим Франциском Ассизским в 1213 году, и площадь, воспетую Данте. Поэт побывал здесь проездом после изгнания из Флоренции в 1306-м. Кстати, ещё в замке Сан-Лео местный вельможа по имени Орландо ди Кьюзи подарил святому Франциску гору. В общем, эти места были пропитаны дорогими для режиссёра ассоциациями.

Город, очевидно, назван в честь святого Льва, епископа Монтефельтро, чья история тесно связана со святым Марином, считающимся основателем старейшей республики — государства Сан-Марино. То ли на фоне Сан-Лео, то ли по иным причинам, но последнее Тарковскому совершенно не понравилось, хотя Гуэрра даже устроил ему встречу с капитанами-регентами. Более того, режиссёру показывали древнюю конституцию Сан-Марино. Отличие этой страны от других состоит, помимо прочего, в том, что она управляется сразу двумя людьми — капитанами — которые избираются всего на полгода. Тарковскому это почему-то напомнило новгородское вече.

Также Лора Гуэрра рассказывает, что они ездили туда, «где тысячелетиями хранится закваска для хлеба — в монастырь, в котором всего семь братьев. Это потрясающе! Это монастырь под Неаполем, основанный семью монахами. У каждого была своя келья и свой внутренний двор. Для Тонино таков был идеал жизни! И потом был большой двор, где они собирались вместе. Каждый жил в своей келье со своим садом». Есть много вариантов, что это могло быть за аббатство. Если бы не упоминание про Неаполь, то почти наверняка речь шла об обители Сан-Антимо.

Кроме того, Андрей ездил в Умбрию, в дом Франко Терилли. Этим неназванные в дневнике места не исчерпываются, но вернёмся к фильму. По итогам съёмочного периода режиссёр остался недоволен[652] оператором Джузеппе Ланчи. Тарковский пишет, что он «неровный» и снимал хуже день ото дня. Особенным фиаско мастер счёл «микропейзаж» в доме Доменико. Эта сцена, действительно, вышла совсем не такой, как фантастический монументальный натюрморт из «Сталкера», сделанный руками Евгения Цымбала. Можно предположить, что режиссёр ориентировался именно на него. Тарковский во многом оставался ретроградом, хотя странно было ожидать, что разные люди в разных уголках земного шара «прочтут» и воплотят его задумку одинаково. Но отметим примечательный момент: в данном случае Андрей был недоволен не работой художника Кризанти, а именно Ланчи.

Здесь стоит вспомнить, что отзывы режиссёра об операторах всегда были противоречивыми. Долгие годы он восторгался Вадимом Юсовым, считая их встречу фантастической удачей, чуть ли не провиде́нием, но потом ужасно разочаровывался. Аналогичная участь постигли и Георгия Рерберга, полярные высказывания о нём следуют в дневнике одно за другим. Правда, что касается Рерберга, Тарковский чаще рассуждал не о профессиональных, а о личностных качествах этого человека. В Италии персональных аспектов в работе было значительно меньше, поскольку общение внутри группы имело иной характер. Тем не менее режиссёр писал 28 декабря: «Получится ли фильм, не знаю. Пока у меня впечатление, что он [Ланчи] меня подвёл в определенной степени». Эта запись заставляет задуматься: неужели, имея перед собой отдельные кадры, цельной ленты Андрей себе ещё не представлял? А ведь труд Джузеппе на «Ностальгии» несколькими критиками будет признан лучшей операторской работой в истории кино[653]. Да и сам Тарковский уже 16 февраля, когда фильм буквально начнёт складываться на монтажном столе, напишет: «Да, операторски картина снята блестяще. Молодец Рере!»

В ходе съёмок общение с группой иногда всё же омрачалось тучами. Тарковский потом расскажет[654] Глебу Панфилову о нескольких эпизодах: «Когда я, например, снимал первый кадр у церкви в „Ностальгии“, осветители никак не могли поставить нужный свет, и я на них так орал! Великое счастье, что понимать меня до конца могла только переводчица, сама дикая матершинница. Прежде я никогда так плохо не вёл себя на площадке и никогда больше такого со мной не случится, но тогда у меня точно что-то сломалось внутри, иссякло… А знаешь, из-за чего? Страшная вещь! У меня оказался так называемый специалист по эффектам, который делает дымы и тому подобное, очень невысокого класса, низкооплачиваемый — меня просто обманули с ним. Дым-то идёт уже, а я вижу ошибки прямо-таки детские! Как я кричал на них! Что я нёс! Какими словами их обзывал! Так было стыдно потом, и я только просил переводчицу: „Ради Бога, не говори им всё до конца…“» Очевидно, опыт Паоло Риччи Тарковского не устраивал.

Когда съёмки в Италии завершились, Ермаш принялся с новой силой требовать возвращения режиссёра в Москву. Заручившись согласием Пио Де Берти, Андрей отказывался, перекладывая ответственность на «RAI»: мол, студия не отпускает, начинается монтаж, много дел. Очень трогательно: в одном из писем главе Госкино режиссёр даже жаловался, что вынужден остаться, дабы следить за качеством работы итальянской группы. Дескать, без присмотра они всё сделают не так. В этом заключался и латентный комплимент советским кинематографистам.

За работой почти незаметно наступил новый 1983 год. Тарковского пригласили на Роттердамский кинофестиваль, но, определённо, сейчас было не до него. В дальнейшем режиссёр будет настойчиво повторять, что решение о невозвращении он принял резко и внезапно, в том числе и для себя самого. Что оно не вынашивалось долго. Однако уже записи начала нового года — например, от 11 января — создают впечатление, будто он определился окончательно. Оставался лишь вопрос о том, как вызволить Андрюшу и тёщу. Тем паче, что Лариса упорно настаивала на таком развитии событий.

В тот день Тарковский, никак не могущий найти влиятельные и готовые помочь местные политические силы, собрался привлечь их из США. Эти точно не станут бояться испортить отношения с Москвой! Понятно, что написать об этом в дневнике — вовсе не то же самое, что придти в американское консульство. Тем не менее если такое средство рассматривалось, значит, решение уже практически было принято. Трудно сказать, помогли бы заокеанские политики или нет, но одно не вызывает сомнений: мосты с СССР после этого шага были бы сожжены. Тарковский же патологически боялся совершать необратимые поступки. Разные источники[655] приводят историю о том, что, решив не возвращаться, он был готов платить советским чиновникам некий процент своих заработков, лишь бы не рвать с Москвой окончательно.

Поскольку съёмочный период фильма в дневнике совсем не отражён, рассмотрим его постфактум, «разобрав» картину на эпизоды, снятые в разных местах. Именно это проделано в следующей таблице. Первая колонка содержит номер эпизода, по которому мы будем ссылаться на него. Вторая — момент начала (с точностью до нескольких секунд) по официальному изданию на DVD (Ruscico, 2004), а также длительность. В третьей — описание эпизода, носящее условный, а не содержательный характер. Когда это уместно, оно представляет собой указание на то, кто из героев занят в сцене и где происходит действие. В четвёртой колонке пронумерованы и названы локации. Всего их четырнадцать. В том случае, если в одном и том же географическом месте, но на неком расстоянии друг от друга снималось несколько эпизодов, для различения точек к номеру прибавлена латинская буква. Все локации, в которых проходили съёмки, отмечены на карте (см. карту 121). Далее мы рассмотрим каждый эпизод картины, исходя из предположения, что общая канва содержания «Ностальгии» читателю известна. Тем, кто не смотрел фильм, советуем это сделать сейчас, прежде, чем двигаться дальше.

Картина начинается с русского пейзажа, возникающего под щебет птиц, и вокал Ольги Сергеевой, фольклорной певицы из Усвятского района Псковской области. Тарковский неоднократно называл именно её голос символом русской национальной культуры. Нужно сказать, что пластинки с записями Сергеевой фирма «Мелодия» начала выпускать лишь в 1977 году. По всей видимости, у режиссёра была самая первая из них — «Усвятские свадебные песни», которая, как и «Ностальгия», открывается композицией «Ой вы, кумушки»[656].

На самом деле, эпизод 1 едва ли не самый автобиографический в фильме. По крайней мере, в этом смысле он превосходит следующий, поскольку повторяет реальные события досконально. Однажды в Мясном Тарковский, поражённый красотой природы и стелящимся туманом, разбудил всю семью и срочно позвал на реку. Жена и тёща пошли покорно, но просили не поднимать падчерицу и сына. Однако Андрей настаивал, потому дети последовали за родителями, как, разумеется, и собака Дакус. Семья спустилась к реке, в тумане виднелась лошадь лесника. Именно это легло в основу художественного образа.

Пейзаж всплывает будто бы из прошлого Горчакова, на что, с одной стороны, указывает содержание, а с другой, тот факт, что упомянутые кадры чёрно-белые. Этот простейший эффект для маркирования событий, происходящих даже не в сознании, а в памяти героев, Тарковский использует, как в «Ностальгии», так и в «Жертвоприношении».

То, что предполагалось снимать в СССР, на деле было запечатлено в Италии, а виднеющаяся вдали река — это, как ни удивительно, Тибр. Съёмки происходили в районе города Отриколи, расположенного на границе регионов Лацио и Умбрия. Его история восходит к поселению Отрикулум — чрезвычайно важному пункту времён Древнего Рима.

Трудно сказать, когда именно режиссёр оказался здесь впервые. Разрозненные воспоминания по данному поводу расходятся. Вероятнее всего это произошло по пути обратно в Вечный город из какого-то более дальнего путешествия. Так или иначе, но в наборе полароидных снимков Тарковского имеется фотография этого места, которая была сделана непосредственно в съёмочный период, а не в тот момент, когда Андрей рассматривал варианты локаций. Примечательно, что этот октябрьский снимок (см. фото 122) многие исследователи принимали за сделанный в Мясном, настолько аутентично русским выглядит запечатлённый пейзаж.

Для первого эпизода камера стояла в точке @ 42.415444, 12.462334. Это территория возле археологического парка Отрикулум, расположенного в двух километрах на юго-запад от города. Тут проявляется удивительное качество Италии: со времён Тарковского Мясное изменилось до такой степени, что итальянские локации, в которых снимались «русские сцены», напоминают любимый уголок режиссёра, куда больше, чем сам посёлок в Рязанской области.

Слева от места установки камеры находится церковь святого Витторе, одного из патронов Отриколи, которому посвящены ежегодные праздники, проходящие 14 мая. С берега Тибра, в направлении обратном тому, куда «смотрел» оператор, базилика выглядит так (см. фото 123).

Сам храм ни разу не попадает в кадр. Более того, за счёт дерева на переднем плане, а также положения реки, создаётся фантомное ощущение, будто дом расположен где-то слева. На деле же с той стороны нет строений, а церковь находится справа.

Стоит упомянуть базилику отдельно, поскольку нельзя исключать, что Тарковского изначально привезли сюда, чтобы показать именно её, ведь он любил небольшие древние храмы и санктуарии. Отрикулум был значительным городом в римском мире, и ему отводилась особая роль. Он стал не стратегическим, не военным, не политическим, а духовным центром региона. Церковь на этом месте возникла ещё в VI веке. Уже в VII-м она была перестроена в бенедиктинский монастырь, настоятелем которого и стал святой Витторе Карпаччо. Один лишь тот факт, что орден, основанный менее столетия назад, пришёл из Субьяко и Монтекассино прямиком сюда, показывает сколь передовую роль в смысле религии играл Отрикулум. В XIII веке монастырь был разрушен, и тогда на его руинах и останках фундамента возвели храм, площадка перед которой спустя семьсот лет стала локацией 1a фильма Тарковского «Ностальгия».

Выбор места 2 для следующего эпизода, пожалуй, наименее принципиальный во всей картине. Ничего, кроме прибытия героев к церкви «Мадонны дель Парто», в локации 2 не снималось, хотя и это уже заметная часть ленты — три минуты одним планом. Туманные зелёные просторы можно было найти где угодно. Визуально Тарковский воспроизводит здесь пейзаж, который он увидел как-то в Баньо-Виньони и запечатлел на одном из не самых известных полароидных снимков (см. фото 124). Пространство курится, словно терма святой Екатерины.

Рискнём предположить, что точка особенно не выбиралась, сцену сняли по дороге. Это произошло в районе поворота с большой римской кольцевой в сторону городка Монтероси. Единственное, что тут можно было выбирать — это возникающее на заднем плане небольшое здание, к которому идёт Эуджения, а за ней и Горчаков.

Они движутся в одном направлении, но в церковь заходит лишь героиня. Именно в этом эпизоде, в самом начале фильма писатель декларирует своё отношение к происходящему, которое заимствует у режиссёра: «Надоели мне все ваши красоты хуже горькой редьки. Не хочу я больше ничего для одного себя только, никакой вашей красоты… Не могу больше, хватит». Напомним, кстати, что во время съёмок Лариса уже находилась в Италии, но жены Горчакова-то не было.

Эта фраза приоткрывает внутренние интенции главного героя. Хочет ли он остаться в Италии или же намеревается вернуться в СССР? Прямо этот вопрос не обсуждается, однако ответ на него дан именно здесь. Если он собирается в Москву, то его состояние необъяснимо: пусть надоела красота, но ведь уже через несколько дней предстоит обратная дорога. В пору скорее радоваться, к чему эти чёрно-белые сны о России?! А вот если он страстно желает остаться или понимает, что не вернётся по тем или иным причинам, то тогда всё становится на свои места, ведь каждое столкновение с красотой откликается болью, напоминая, что он не сможет воплотить своё намерение, не предав самых дорогих людей, которые напоминают о себе во снах.

Сложнейший эпизод 3, снимавшийся в крипте церкви Сан-Пьетро в Тускании, был подробно рассмотрен и проанализирован в главе «Автопробег по „северному пути“. Монтерки: история Мадонны, которая никогда не снималась дома». Добавим, однако, единственный комментарий относительно головы Эуджении, возникающей в этом эпизоде, да и вообще свойственной Тарковскому манере снимать женщин круплым планом. Удивительным образом, его героини выполняют характерный жест с проходом или поворотом. Характерный не только для Андрей, но и для других режиссёров, которых мы частенько упоминаем в этой книге в силу их художественной или духовной близости главному герою. Скажем, у Феллини похожий кадр есть в картине «Восемь с половиной», у Бермана — в «Шёпотах и криках»…

Сцена 4 — фантазия Горчакова, в которой он подбирает перо ангела, а также видит свой деревенский дом. Она снималась вновь в Отриколи. Локация 1b находится совсем близко к 1a, но всё же это другое место, потому их следует различать. Внешний вид строения воспроизводит дачу режиссёра в Мясном. Кстати сказать, для съёмок дом был построен полностью, это вовсе не только фасад или каркас, как это часто делают в кино. По крайней мере, его реальный интерьер, а вовсе не павильон, стал локацией 1c. Правда, изнутри дом можно увидеть лишь в эпизоде 40.

По воспоминаниям[657] Джузеппе Ланчи, Тарковский просил его варьировать скорость съёмки на несколько кадров в секунду для придания метафизической плавности движениям персонажей. Особенно хорошо это видно в чёрно-белых сценах воспоминаний и снов. В частности, как раз в четвёртом эпизоде.

Подобный приём режиссёр применял почти в каждой картине. Использовали его и другие советские мастера экрана, тогда как Ланчи, похоже, столкнулся с таким методом впервые. Приведём ещё несколько технических замечаний оператора, имеющих отношение, в том числе и к эпизоду 4: «В ходе съёмок перед осветительными приборами мы ставили специальные механизмы, представляющие собой наборы металлических пластин в рамах. Они позволяли нам варьировать интенсивность света, не влияя на цветовую температуру[658]. Но при последующей обработке материала я видоизменил его очень сильно, поскольку проявка проходила по технологии ENR[659] в римской лаборатории „Technicolor“, а это давало дополнительные возможности. С помощью технологии ENR я предельно десатурировал[660] изображение и значительно увеличил контраст. Правда из-за этого даже чёрно-белые сцены пришлось печатать на цветной плёнке».

Последовательность эпизодов 5–9 представляет собой строгое чередование структурных элементов картины: отель — сознание Горчакова — отель — сознание Горчакова — отель. Подобное упорядочение свойственно кино, однако к его видовым признакам не относится, поскольку в ничуть не меньшей, а на самом деле в гораздо большей степени такие вещи используются, скажем, в архитектуре. Быть может, Тарковский впитал и подспудно перенёс в «Ностальгию» черты монументального зодчества. Так «фасад» фильма тоже обладает симметрией: разговор Горчакова с Эудженией в фойе отеля (эпизоды 5 и 7) делится маленьким фрагментом воспоминаний (сцена 6) ровно пополам, с точностью до секунды. У этого нет других причин, кроме архитектурных.

В пятом эпизоде главный герой озвучивает соображение, будто поэзия и искусство в целом не переводимы и добавляет, что следует разрушить государственные границы. Если последняя мысль кажется утопической до абсурда, то первая куда сложнее. В ней угадывается нечто эдиповское, ведь исключительно благодаря поэтическим переводам отцу режиссёра удалось не умереть от голода. Присутствуют в ней и свойственные Тарковскому патриархально-сексистские нотки, ведь это утверждение делает совершенно бессмысленным профессиональное существование Эуджении[661]. Впрочем, можно усмотреть здесь и иронию, поскольку в фильме содержится контраргумент — эпизод 44, в котором стихи отца звучат на итальянском языке. Что же касается непереводимости искусства в целом, то контраргументом становится сам режиссёр и его поэтический кинематограф. Тарковский будто спорит с собственным героем.

По иронии судьбы, впрочем, в случае маэстро уместнее говорить о каких-то более серьёзных закономерностях, как раз с седьмого эпизода начинаются проблемы… с переводом. Вопрос Эуджении о композиторе Сосновском в русскоязычном варианте звучит так: «Почему он не хотел вернуться в Россию, если знал, что опять станет крепостным?» Ясно, что это лишь ошибка чтения с листа, и частица «не» лишняя. Однако огрехов именно в тех фрагментах, которые переложены с итальянского, немало. Так ключевое место действия называется «Баньо-Виньоли»[662]. В свете поднятой проблематики перевода подобные казусы выглядят едва ли не задуманными. Возможно, так оно и есть, вот только их автор наверняка не Тарковский.

На границе седьмого и восьмого эпизодов Горчаков и его жена Мария будто бы встречаются взглядами — первый заканчивается тем, что писатель смотрит в камеру, а второй начинается с кадра, зафиксировавшего улыбающееся лицо супруги. Восьмая сцена представляет собой воспоминания героя, но сквозь образы, восстанавливаемые памятью, продолжает звучать разговор из настоящего между Эудженией и хозяйкой гостиницы. Эта беседа идёт и в девятой сцене. Владелица предполагает, что Горчаков грустит от любви к переводчице. Тарковский показывает, что обывательскому сознанию не понять происходящее. В то же время упомянутая небольшая реплика задаёт масштаб: ностальгия гораздо сильнее любви.

Лестница, по которой поднимаются персонажи, а также коридор и фойе отеля были построены в павильоне студии «De Paolis» вместе и представляют собой локацию 4a.

В десятом эпизоде Горчаков уже в своём номере. Это тоже павильонная сцена, однако интерьер помещения был создан отдельно — локация 4b. Первое, что герой здесь делает — открывает окно и видит серую стену. Вот так одиозное помещение отеля «Терме», о котором мы говорили выше, отразилось в «Ностальгии». В ходе эпизода 8, пока писатель был погружён в воспоминания, хозяйка гостиницы говорила, что это их «лучшая комната». Возможно для Горчакова в его состоянии так и было.

От реального номера, в котором гостил Тарковский, кинематографический «аналог» отличается разительно. В отеле в Баньо-Виньони жилище режиссёра не было таким просторным, да и ванная комната отсутствовала. Но само визуальное решение — писатель у окна — имеет другую параллель с действительностью: сравните кадр из фильма (см. фото 125) и фотографию (см. фото 126), сделанную в квартире Тарковских в Сан-Грегорио, о которой пойдёт речь далее. Очень похоже! Вот только Андрей и Лариса поселятся там лишь в июне 1983 года. Режиссёр будто переедет в собственный фильм.

Завораживающая сцена без слов, снятая одним кадром, в которой герой ничего не совершает — разве что пьёт воду из-под крана — создаёт не абстрактное минорное, а уже чётко интонированное и конкретное ощущение происходящего. Впрочем, кроме этого Андрей ещё находит Библию с расчёской седых волос — кто-то много времени провёл над ней.

В эпизоде 11 Эуджения приходит к Горчакову и хоть, казалось бы, она является к нему в номер, сцена перемещает зрителей из локации 4b вновь в локацию 4а. Девушка приносит томик стихотворений Арсения Тарковского, словно альтернативу Библии и яблоко с древа познания. Она готова говорить с писателем о том, что, по её мнению, близко ему — о русской поэзии. Желание переводчицы понятно, она хочет понравиться Андрею. Но женщине лишь кажется, будто она понимает мужчину, ведь, как стало ясно из прошлого эпизода, «его» книга — это Священное Писание. Он, если и готов к диалогу, то не с ней, да и вообще не с людьми. По крайней мере, в таком состоянии Горчаков пребывает до встречи с Доменико.

Тем не менее писатель берёт томик, хотя к себе в номер девушку не приглашает. Да и книга его особенно не интересует, в сцене 12 он швыряет её в угол. Решив не разбирать вещи, посидев, подумав, герой засыпает. В этот момент к нему приходит пёс. Разумеется, овчарка, как и Дакус.

Двенадцатый эпизод чрезвычайно длинный, он снят непрерывным кадром. Неспешный, тягучий монтаж картины подразумевает малое количество склеек. Андрей Кончаловский рассказывает[663], как Тарковский пришёл к такому художественному приёму — обилию протяжённых планов и минимуму монтажа: «[Он мне говорил: ] если нормальную длительность кадра увеличить ещё больше, то сначала начнёшь скучать, а если её увеличить ещё, возникает интерес, а если увеличить ещё больше, возникает новое качество, особая интенсивность внимания». Разговор этот состоялся давно, когда они работали над «Андреем Рублёвым» и ясно, что в данной методологии Тарковский зашёл существенно дальше в последующих фильмах.

Эпизоды 13–16 представляют собой сон Горчакова о жене и Эуджении. Опять же, здесь напрашиваются параллели с картиной «Восемь с половиной», с тем моментом, когда главному герою грезится нежная встреча жены и любовницы[664]. Но если у Феллини эта сцена предельно ясная и озорная, то в «Ностальгии» она едва ли не наиболее энигматичная.

Места съёмки этих четырёх фрагментов вновь образуют «орнамент», они чередуются — 4b, 4c, 4b, 4c. Иными словами, действие сна частично (эпизоды 14 и 16) происходит в номере. По сравнению с реальностью в нём можно обнаружить лишь одно существенное изменение: кровать теперь развёрнута, её спинки не параллельны, а перпендикулярны стене. Вдобавок, пришлось убрать тумбочку и мусорное ведро. А вот локация 4c — новое место. Оно было подготовлено в павильоне не только для сцены сна, здесь же снимался эпизод 50.

Горчакову снится, что Эуджения плачет. То есть, подсознание подсказывает писателю, будто он обидел девушку. Жена, с другой стороны, жалеет Андрея и словно бы благословляет его итальянскую спутницу. В эпизоде 14, когда переводчица нависает над спящим Горчаковым, камера скользит по её руке и становится видно, что кисть испачкана в земле. Объяснить это небанально — то есть не гипотетической изменой — не так просто[665]. Однако, если искать ответы не в сюжете, а в самой ткани кино, то нельзя не обратить внимание, сколь удивительно эта сцена рифмуется с эпизодом из «Восьми с половиной» Феллини, в котором главный герой грезит о своём будущем фильме.

В сцене 15 женщины соприкасаются щеками: то одной, то другой. Визуально создаётся впечатление амбивалентности прощального и приветственного русского троекратного поцелуя. Кстати, быть может, именно из-за символического расставания Эуджения и плачет на самом деле. Впрочем, с другой стороны происходящее наводит на мысли о некой заменяемости или тождественности женщин в сознании Горчакова. Прочтение неоднозначно до такой степени, что амбивалентность будто возводится в квадрат. В эпизоде 16 писатель встаёт с кровати, оставляя на ней беременную жену, окликающую его, уходящего. Теперь ясно, что домой Андрей — ни один, ни другой — не вернётся.

Тарковский неоднократно, в том числе и до работы над «Ностальгией», заявлял[666], что кино, как набор изобразительных средств, злоупотребляет игрой с многочисленными временными пластами и особенно корил те картины, в которых, помимо «настоящего» героев, присутствуют, одновременно, воспоминания и сны. Удивительное утверждение из его уст, но, быть может, именно потому он столь наглядно и обособлял их. При этом действие в «настоящем» Горчакова компактно и непрерывно — это именно то, чего режиссёр хотел достичь. Как уже отмечалось, будучи апологетом аристотелевского подхода к драме, он считал, что события сюжета должны охватывать небольшой и непрерывный отрезок времени. В «Ностальгии» запечатлены три последних дня жизни героя. Именно три, поскольку он дважды «спит». Первый сон составляют эпизоды 13–16, а второй — 45–46. Заметим, кстати, что согласно замыслу Тарковского, в сцене прибытия Горчаков сообщал, что к моменту начала фильма провёл в Италии три месяца. По всей видимости, эта реплика даже была снята, но отпала при монтаже, так как в интервью[667] вскоре после завершения работы режиссёр рассуждал о ней, как о присутствующей в картине. Эта деталь биографии персонажа не сближает, а, напротив, позволяет различать двух Андреев.

Тарковский вновь использует взаимное проникновение звуковых слоёв, потому ещё сквозь сон слышится стук в дверь, который в эпизоде 17 приведёт к пробуждению Горчакова. Эта сцена — лишь связка для того, чтобы из пространства грёзы переместиться к купальне в Баньо-Виньони, в локацию 5.

Напомним, изначально режиссёр планировал, что писателю должна «присниться смерть», однако впоследствии эти сцены были исключены, а тональность изменилась.

Эпизод 18 начинается в древней галерее, идущей вдоль короткой стороны бассейна святой Екатерины, по которой шагает Доменико. Так он впервые появляется на экране. Намёк на будущую тождественность двух героев возникает в первом же кадре, в котором они оказываются вместе — чуткий зритель обратит внимание на те моменты, когда персонажи последовательно оборачиваются. Другая подчёркивающая амбивалентность деталь состоит в том, что Доменико появляется с собакой — той самой, которая недавно охраняла сон Горчакова. В этом же эпизоде возникает и вторая собака — спаниель, чёрно-белый, как воспоминания писателя и русский[668], как сам писатель.

Но главное, зритель практически сразу начинает слышать некую речь, звучащую голосом Доменико. Монолог это или диалог? С кем он говорит? С собакой? Со святой Екатериной Сиенской? С Богом? Или, быть может, это, напротив, некто беседует с ним? Такой вариант тоже возможен, ведь тот факт, что голосом Доменико может рассуждать кто-то другой, будет установлен в эпизоде 44. Пока вопрос о собеседнике остаётся открытым, хотя в эпизоде 26 станет ясно, что «безумец» разговаривает с собакой, а всё остальное — лишь иллюзии. Кстати, там прозвучит и имя пса, который, как выяснится, имеет с Дакусом не только общую породу, но и инициал — его зовут Дзой.

Тем не менее сам факт упомянутой речи подтверждает даже не амбивалентность Горчакова и Доменико, а то, что они взаимодополняют друг друга. Оба героя перманентно пребывают в статусе медиумов. Иными словами, они в контакте с некой сторонней сущностью. Для писателя это — ностальгическая субстанция, проявляющая себя посредством памяти и фантазии. Язык общения с ней визуальный. Доменико, как кажется чисто интуитивно, имеет связь с чем-то бо́льшим. Более высокий ранг его посвящённости следует хотя бы из того, что именно он выступает идеологом. Язык общения для Доменико вербальный. Очевидно, что вместе герои могут значительно дальше продвинуться в плане этой коммуникации. С художественной же точки зрения можно сказать, что их союз представляет собой синтез кино и литературы, а точнее, исходя из эпизода 44, поэзии. Иными словами, дуплет писателя и «безумца» образует тот самый поэтический кинематограф, который и становится языком Тарковского. «Ты не та, что ты есть. Я же — Тот, который есть», — сказал Бог святой Екатерине Сиенской, по словам Доменико, но эта фраза имеет отношение к каждому. Более того, даже сам Бог повторял приведённые слова многократно разным людям. В синодальном переводе они звучат чуть иначе: «Я есмь Сущий», — а наиболее известное место в Святом Писании, где они встречаются — книга Исхода 3:14. Тогда они были сказаны Моисею.

Обращаясь к собаке, «безумец» говорит о купальщиках: «Ты знаешь, почему они торчат в воде? Потому что хотят жить вечно». Эта фраза из обихода самого режиссёра. Многих своих знакомых и друзей, кто вёл здоровый образ жизни, придерживался вегетарианской диеты или закалялся, он шутливо спрашивал: «Ты что, собираешься жить вечно?» Или: «…до ста лет?»

Несмотря на обильную критику со стороны Тарковского, работа Джузеппе Ланчи в «Ностальгии», без преувеличения, фантастическая. Длинные и плавные непрерывные кадры, движущиеся сами по себе, независимо от героев, которые то входят, то покидают поле зрения — характерная особенность и довольно незаурядное решение этого фильма. При этом следует иметь в виду, что акустическая картина с перемещениями камеры будто бы не связана. Мы не начинаем слышать персонажа иначе, если он «выпадает» из кадра, эффект Доплера не работает. Это не физика, а метафизика. Возникает важный момент, заставляющий предположить, будто камера представляет точку зрения вовсе не простого зрителя.

Доменико присаживается на край бассейна, даже не пробует перейти его со свечой в руках, а ведь он верит, что этот жест принесёт всем спасение. Прежде он неоднократно пытался, но ему «мешали», точнее — «спасали». «Безумца» всякий раз спасают от того, чтобы он всех спас. По большому счёту, такая ситуация имеет параллели с тем невыносимо безвыходным, гамлетовским положением, в котором ощущал себя сам режиссёр.

Юзефсон спрашивал Тарковского о причинах странного желания своего героя. По воспоминаниям[669] артиста, тот отвечал: «Это — то, что создало мир, даже если сам жест кажется бессмысленным. Слишком много времени уходит у нас на разговоры…»

Доменико сразу вызывает интерес Горчакова, настроение которого уже совсем не такое, как в сцене прибытия (эпизод 2). Режиссёр подчёркивал это, иронично повторяя, что Андрей «отмок» в бассейне. Хотя, как известно зрителям, в воду он никогда не залезал. Это «отмокание» носит не буквальный, физический, а духовный характер.

В заключительной части сцены Эуджения говорит: «Таких [как Доменико] сейчас полно в Италии. Закрыли много психиатрических больниц, но не все захотели забрать их домой. Вот они и живут отшельниками». На самом деле здесь латентно упоминается важная страница истории Италии, о которой, видимо, Тарковскому рассказал Гуэрра. В 1978 году был принят так называемый закон Базальи, разработанный психиатром Франко Базальей и ставший довольно значительной, а также весьма спорной реформой. Многие страны выступали с его критикой, другие же перенимали передовой опыт, направленный на уважение прав пациентов. Специфика этого закона — отдельный и долгий разговор, но важно, что, действительно, большое количество психиатрических клиник было упразднено, а их функции делегировали иным службам — от больниц широкого профиля до полиции. Главное, критерии медицинской классификации ментальных расстройств стали куда жёстче. Иными словами, тех, кто раньше считался бы безумцем, нуждающемся в лечении, теперь относили к здоровым людям. Очевидно, что помимо прочего эта реформа имела огромное гуманитарное, философское и эстетическое значение, недаром она прямо или косвенно стала темой или мотивом для многих художников, музыкантов, литераторов и кинематографистов. Удивительно, но именно этот закон занял для европейского общества место ключевого аргумента, подтверждающего тот факт, что и в XX веке Италия является наиболее передовой страной континента в смысле искусства.

Горчаков отвечает Эуджении: «Никто не знает, что такое безумие. Они всем мешают. Они не удобны. Мы не хотим понять их. Они страшно одиноки. Но я уверен, они ближе нас к истине». Сам того не ведая, писатель заранее выражает согласие с финальной речью нового знакомого, которая закончится аутодафе. Относительно Доменико Андрей выносит вердикт сразу: он не безумец, просто у него вера. Стоит обратить внимание на то, что сам образ городского сумасшедшего оказывается эволюцией Сталкера, что явствует из слов Тарковского: «Мне хотелось бы видеть сильного человека слабым в общепринятом смысле этого слова. Вот в „Сталкере“ я хотел в характере героя показать именно такого человека. Он очень слаб, но у него есть одно качество, которое делает его непобедимым, — это вера. Он верит в то, что должен служить людям»[670]. Герой «Ностальгии» именно таков.

В другой раз, когда режиссёра попросили объяснить суть личности Сталкера, он сделал это ещё лаконичнее: дескать, это самый обычный идиот, у которого есть вера. Родство Доменико с этим персонажем лежит на поверхности. И ведь «безумец» — тоже своего рода проводник, который ведёт писателя. Тем интереснее было бы появление Кайдановского в роли Горчакова.

Когда Андрей узнаёт историю о ритуале со свечой, он заявляет: «Я в это не верю». Именно дефицит веры толкает его искать встречи с Доменико. Трудно не заметить, что писатель очень твёрдо рассуждает о вере «безумца», тогда как с позиций Тарковского она для него должна была представлять собой что-то довольно таинственное, неясное и оттого манящее. Режиссёр поясняет: «Он не обыватель, тогда когда, Горчаков — в каком-то смысле, обыватель, но который тянется к чему-то более высокому. А в этом Доменико есть какая-то святость, потому что он верит в то, что он делает… Он идёт до конца просто в своих претензиях к жизни… Чувствует ответственность за всех… В нём выражается идея какой-то ответственности. То есть, если ты живёшь на свете и видишь, что что-то в жизни как-то неблагополучно, то ты обязан действовать, он так считает. И он действует, сам действует. Он не должен ожидать от других каких-то действий, он действует сам»[671]. В этих словах режиссёр будто не учитывает, что Доменико под силу не всё, что его возможности ограничены. Ему никак не удаётся пройти со свечой через бассейн. Для этого «безумцу» нужна помощь, нужен кто-то ещё.

По Тарковскому, Горчаков испытывает ностальгию из-за «невозможности соединения со всем, с чем он встречается», ностальгию по «слиянию». Это чувство особенно обостряется как раз после встречи с Доменико. Как отмечалось, к этому странному человеку писателя манит вера. Вот только верить ему пока не во что, «безумец» не посвятил его ещё в свою доктрину, но подспудное желание слияния, желание разделить судьбу, о которой Андрей пока не имеет представления, всё равно притягивает Горчакова. Может возникнуть вопрос: откуда такой позыв? Согласно Тарковскому, он естественен для духовных людей, и списывать его на восхищение чужой верой не стоит. Режиссёр говорит, что «безумец» и писатель «как-то сближаются», вопреки тому, что этого не должно было произойти, что Горчаков приехал в Италию по делам, не имеющим к Доменико отношения, что Андрей должен был бы уехать и забыть о сумасшедшем навсегда. Этого не происходит, и причина принципиально непознаваема. Хотя, так или иначе, она связана лично с Горчаковым, является его качеством. Иными словами, не каждый человек на месте писателя переживал бы похожие перипетии.

После упомянутой встречи мельком Андрей меняется необратимо, делаясь едва ли не «зависимым» от Доменико. Это сложный момент философии Тарковского: «Горчаков становится ущербен именно потому, что он обогащён [Доменико]. Он обогащен новыми связями, новой ответственностью»[672]. Ещё одно преждевременное указание на то, что писатель не вернётся в Россию. Или, вернувшись, он нарушит упомянутые связи и погибнет там. Духовность — это не просто мучение, в современном мире это болезнь, делающая человека крайне уязвимым. Но в то же время только дух бессмертен.

Казалось бы, эпизод 19 — разговор Горчакова и Эуджении в фойе отеля, производит впечатление утилитарной связки. Однако в нём резко обостряется лирическая линия фильма: писатель неожиданно — вероятно, в том числе и для самого себя — делает девушке комплимент, и та теперь надеется на начало романа. Впрочем, Андрей сразу неловко и вдребезги разбивает её надежды, показав, что Доменико его интересует куда больше.

Расположение этого эпизода вслед за восемнадцатым чрезвычайно важно, ведь так становится наглядной разница между позициями героя и героини, а на деле — мужчины и женщины по Тарковскому. История отношений Горчакова и Эуджении похожа на связь Доменико и Горчакова. Вероятно, переводчица никогда не встречала столь наполненных и интересных людей, как этот странный русский путешественник (заметим, что «наполненность» Доменико оказывается за пределами разрешающей способности её ви́дения). После знакомства с Андреем она тоже «обогащена» и «ущербна», она тоже «хочет слиться» в куда более ясном и, возможно, даже физиологическом смысле. Но только это всё не ностальгия по разобщённости, а «всего лишь» желание счастья, на поверхностность и малозначительность которого девушке указывал ещё пономарь в эпизоде 3. Кстати сказать, важная мысль, которую можно рассматривать как пояснение упомянутого высказывания, появилась в дневнике Тарковского 9 января 1982 года: «Человек стремится к счастью вот уже много тысячелетий. Но несчастлив. Отчего? Оттого ли, что не умеет достичь его? Не знает пути? И то, и другое, но главное в том, что в нашей земной жизни не должно быть счастья…, а [должно быть] страдание, в котором через конфликт добра и зла выковывается дух». С другой стороны, она кажется едва ли не заимствованием из «Восьми с половиной» Феллини, где главный герой Гвидо общается не с пономарём, а с кардиналом. «Ваше преосвещенство, я не счастлив…» — говорит он. «Почему вы должны быть счастливым? Ваше предназначение не в этом… Кто сказал, что человек рождён для счастья?» — отвечает священник.

На самом деле, при всём внешнем сходстве, интенции переводчицы и писателя не просто далеки, а даже полярны. Тот, кто осознал разобщённость, почувствовал ностальгию и ощутил тоску по цельности, гложущую Андрея (хоть Горчакова, хоть Тарковского) счастлив уже не будет никогда. Потому Эуджения не может заинтересовать своего спутника принципиально.

Тем не менее приходится предположить, что большого значения связке эпизодов 18–19 режиссёр не придавал, поскольку вообще относился к Эуджении, которая, напомним, и в сценарии-то возникла не сразу, довольно легкомысленно, называя[673] её не иначе как «мотивом какой-то неудовлетворенности» и подчёркивая, что «она не разрабатывает какую-то глубокую проблему».

Эпизод 20 разворачивается перед домом Доменико. Казалось бы, две сцены назад было названо непосредственное место действия, кто-то из бассейна выкрикнул, что сумасшедший живёт «над Баньо-Виньони, на площади, рядом с церквушкой». Благодаря этим словам можно привести координаты данной точки — @ 43.036465, 11.609362. Ясно, что речь идёт о Виньони-Альто, о церквушке Сан-Бьяджо, которую не упоминают путеводители, поскольку её не так-то легко застать открытой. В городке не более десятка домов. Собственно, упомянутая «площадь» — это пространство перед церковью три на десять метров. Однако подлинной локацией 6, то есть местом съёмки дома Доменико, стал пункт, расположенный в двухстах сорока километрах к юго-востоку от названной в картине точки. Эпизод снимался в Ананьи, одном из старейших городов, упомянутых на страницах настоящей книги.

Ананьи древен до такой степени, что о монументах, имеющих отношение к эпохе его возникновения, говорить не приходится. Значительно позже населённый пункт стал столицей герников, заметного племени древнеиталийского мира. Ещё в VII веке до н. э. герники начали выстраивать невоенные взаимоотношения с этрусками, что способствовало развитию поселения, к утверждению его роли в качестве экономического центра. Как это часто бывает в местной истории, со временем Ананьи утратил финансовую инициативу, но не превратился в заштатный городишко, став очагом духовной жизни. Именно потому, помимо прочего, он отличался образцами литургической архитектуры как языческой, так и, впоследствии, католической. Аристократы же наполнили его замками и дворцами.

В силу близости к Риму Ананьи был выбран резиденцией императора, а впоследствии и пап. Многие будущие понтифики и кардиналы оказались выходцами отсюда. Существенную роль в этом сыграла коррумпированность духовенства в Средние века. Именно местный капитул церкви дал пост преподавателя теологии в университете богослову Фоме Аквинскому. Впрочем, вскоре Фома перебрался в столицу.

У Данте в «Божественной комедии» есть слова: «О жадность, до чего же мы дойдём, / Раз кровь мою так привлекло стяжанье, / Что собственная плоть ей нипочём? / Но я страшнее вижу злодеянье: / Христос в своём наместнике пленён, / И торжествуют лилии в Аланье». Последнее слово — тогдашнее название Ананьи. Упомянутый наместник — папа Бонифаций VIII, выпустивший в 1302 году буллу «Unam sanctam»[674], утверждавшую непогрешимость понтифика, а также тотальную власть иерархов церкви не только над народом, но и над мирскими правителями. Никому из последних это не понравилось, но первым вмешался король Франции Филипп IV Красивый. К папскому дворцу было отправлено несколько тысяч солдат. Бонифация захватили в плен, но через пару дней его освободил простой люд, вставший на защиту понтифика.

Всё сказанное — лишь введение, первый аккорд в разговоре об истории Ананьи, но вряд ли Тарковскому поведали даже это. Не исключено, что в город он не заезжал вообще, поскольку съёмки проходили, на самой окраине. Жилищем Доменико стало заброшенное аббатство Санта-Мария-делла-Глория. Камера при съёмках в локации 6a, стояла примерно здесь — @ 41.755701, 13.124257. Ничего не известно о том, как режиссёр нашёл это место, но скорее всего, он следовал совету кого-то из кинематографистов, поскольку здание активно снималось и снимается до сих пор.

Грубая каменная кладка дома напоминает ту, что является типичной для Виньони-Альто, но всё-таки несколько отличается. А уж что совсем не соответствует, так это размеры строения. Жилище Доменико просто огромно, оно бы заняло половину города. Более того, на деле это не один дом, а целый комплекс францисканского монастыря, построенного в XIII веке. Сохранился он на удивление хорошо, поскольку использовался по назначению меньше ста лет. В последующие два века земля вместе со стоящим на ней аббатством несколько раз переходила из рук в руки, но всегда мирно, она перепродавалась. Эксплуатировать помещения для хозяйственных или производственных нужд никто так и не решился, пока в XX столетии не появилось кино. Впрочем, ходят слухи, будто сейчас здание выкупил муниципалитет Ананьи и, быть может, вскоре образчик романской архитектуры будет отреставрирован.

Эпизод 20 становится развитием предыдущего: контакт Горчакова с Доменико через Эуджению невозможен. Как только она отказывается помогать Андрею и оставляет его один на один со странным человеком — этот момент подчёркивается раскатами грома — писатель и «безумец» находят общий язык. Однако после этого уже невозможен контакт Горчакова с Эудженией, разве что по телефону в эпизоде 50. Стоит обратить внимание, что Доменико так и не приглашает русского путешественника к себе в дом. Тот сам осознаёт, что нужно войти.

Обсуждать природу их притяжения не имеет смысла, поскольку она носит не просто метафизический, но принципиально непознаваемый характер. Как непознаваем и тот механизм спасения мира, который Доменико пытается запустить с помощью Горчакова. Для последнего же мотивы можно назвать отчасти ностальгическими, ведь в имени его нового друга есть слово «дом», равно как в «избавлении» есть слово «изба».

Эпизоды 21–26, действие которых происходит внутри жилища «безумца», снимались не в павильоне, а всё в том же аббатстве Санта-Мария-делла-Глория. Первый из них — начало инициации Горчакова: писатель входит в дом. Локация 6b располагается за одной из дверей здания. Внутри бывшего монастыря был создан и микропейзаж — эпизод 22, локация 6c — столь важная для идентификации фильмов Тарковского сцена. Тут входящий Андрей, будто ангел, пролетает над «моделью» своих воспоминаний, прежде чем перейти от надежды (на возвращение, на встречу с женой) к вере. Сцена решена чёрно-белой, хотя представляется не столько фантазмом, сколько реальностью. Это лишний раз подчёркивает пограничность того состояния, в котором находится Горчаков. Однако после «полёта» он уже получает приглашение хозяина и проходит в комнату, где начинает звучать музыка, Девятая симфония Бетховена, эпизод «Adagio ma non troppo, ma divoto»[675]. А ведь до того в фильме использовались сугубо «естественные» звуки, а также шумовое оформление.

Выбор упомянутого произведения имеет дополнительное символическое значение и нуждается в комментарии. Многие друзья режиссёра отмечали, что в молодости он больше всего любил Седьмую симфонию Бетховена, особенно её вторую часть. Таким образом, использование иного сочинения, безусловно, небезосновательный жест.

Девятая симфония представляет собой святую святых западной культуры. Напомним, именно её хотел превзойти, «отменить» и уничтожить Адриан Леверкюн — герой знакового романа Томаса Манна «Доктор Фаустус». Так что печать цивилизационного кризиса многим авторам мерещилась именно на этом произведении.

Комната и большой зал — локации 6d и 6e — были построены на втором этаже аббатства. Среди полароидных снимков Тарковского имеются как минимум три, сделанных в Ананьи. На двух из них — чрезвычайно нерезкое, тёмное, сюрреальное изображение окна с занавеской. На подоконнике стоит бутылка. Тем не менее в этих фотографиях на грани брака нетрудно узнать интерьер будущей комнаты Доменико (см. фото 127). Кстати, третий снимок, сделанный здесь, не содержит какой-то географической или иной специфики, на нём запечатлён чёрно-белый пёс, которого можно было встретить где угодно. Нельзя исключать, что собака рассматривалась режиссёром на ту роль, которую в итоге исполнил чёрно-белый спаниель.

Войдя в комнату, Горчаков встаёт не у окна, а возле противоположной стены, рядом с зеркалом. Он смотрит на собственное отражение. Точно так же он будет впиваться глазами в себя и во время разговора с Доменико. Волшебство начинает происходить сразу, писатель бросает взгляд в сторону полки, камера движется туда же, он выпадает из кадра, но внезапно вновь появляется с другой стороны и изучает фотографию на стене. Невозможно предположить, будто Горчаков, пришедший к безумцу, скачкообразно и стремительно перемещался вокруг камеры. Определённо, это его двойник, какой-то другой, уже обновлённый Андрей. Именно в тот момент Девятая симфония «срывается» в наиболее узнаваемую фразу самой известной своей части, «Оды к радости», которую прежде Тарковский использовал в финале «Сталкера». Всё толкает зрителя к мысли уже не столько об амбивалентности, сколько о двуединстве.

Продолжая разговор про Девятую симфонию, нельзя не отметить, что это последнее столь масштабное произведение, которое Бетховен успел завершить. Аналогично, «Ностальгией» режиссёр тоже будто подводил итог этапа своей жизни, намереваясь перейти к новому. Однако это лишь поверхностный слой. Часть под названием «Ода к радости» была инспирирована одноимённым произведением Фридриха Шиллера. Более того, текст Шиллера стал элементом партитуры. Бетховен решил, что стихи должны звучать внутри его сочинения, что по тем временам было если не новаторской, то достаточно нетрадиционной идеей — включить вокальные партии в симфоническое произведение. Иными словами, упомянутая работа композитора являет собой синтез поэзии и музыки, равно как кинематограф Тарковского представляет синтез поэзии и кино.

Но и это ещё не всё. Трудно сказать, знал ли режиссёр, собиравшийся оставаться в Италии, снимавший удивительно западный фильм, что «Ода к радости» с 1972 года являлась официальным гимном Совета Европы. И уж точно он не мог знать, что с 1985-го она станет гимном Европейских сообществ, а с 1993-го — Европейского союза. Забегая вперёд, скажем, что эпизоду 53 — аутодафе Доменико под звуки той же «Оды к радости» — это придаёт поистине эпический размах.

Горчаков пока не верит словам хозяина и спрашивает, можно ли закурить. Доменико разрешает и говорит Андрею о собственной привычке: когда он не знает, что сказать, то «стреляет» сигарету. Это лишний раз подчёркивает их амбивалентность, а также напоминает об эпизоде 18, в котором «безумец» попросил закурить у Эуджении. Ещё одно указание на то, что он тоже почувствовал нечто по отношению к писателю, но не знал, как облечь это в слова.

Прежде Тарковский был крайне увлечён столкновением киноизображения и музыки. Андрей Кончаловский рассказывает, как при монтаже фильма «Сегодня увольнения не будет» его коллега накладывал саксофонную мелодию Глена Миллера «Звездная пыль» на кадр с экскаватором, извлекающим мину. В окончательную версию это не вошло.

Идея картины без музыки, которая овладела Тарковским в поздний период и которую он отчасти реализовал в «Ностальгии», имеет определённые нюансы и сложности. На фоне сугубо естественных звуков — шагов, открывающихся дверей, перекладываемых предметов — художественный мир, быть может, приобретает достоверность, но теряет магию. В каком-то смысле, искусство вообще противостоит естеству, как порядок противостоит хаосу. Кино необходимы «противоестественные» элементы, и музыка — едва ли не наиболее подходящий и гармоничный из них, потому режиссёр всё же решился использовать её, хоть и в минимальных количествах.

Удивительно, но в похожей ситуации Тарковский был ещё в 1967 году, работая с Александром Гордоном над «Сергеем Лазо». Тогда по ряду причин Гордону пришлось отказаться от услуг композитора, и музыкальное сопровождение «собирали» из разных источников. Андрей предложил Вагнера, а Александр — японские народные мотивы, которые чрезвычайно подходили, принимая во внимание обстоятельства сюжета. Тарковскому тогда азиатская музыка очень понравилась и, быть может, воспоминания об этом натолкнули его на мысль использовать её в «Жертвоприношении».

В «Ностальгии» режиссёр привлекает богатый арсенал средств для создания фонограммы. На это не сразу обращаешь внимание, но, например, разговор Горчакова и Доменико в эпизоде 23 частично происходит на фоне шума пилорамы. Сама пилорама в кадр не попадает. Её звук не из реальности, но из сути происходящего.

Интересно, что одно время Тарковский всё-таки собирался пригласить Эдуарда Артемьева для работы над этим фильмом. В «RAI» опять не одобрили кандидатуру, сославшись на то, что если нужен ныне живущий композитор, то он должен быть итальянцем.

В эпизоде 24 Горчаков будто переносится на семь минут вперёд, в сцену 26, когда он, если и не поверит, то, по крайней мере, согласится исполнить ритуал со свечой. Между героями словно возникает и заключается некий пакт. Писатель даёт Доменико себя, своё тело, свою сущность, которая может (в отличие от «безумца») находиться в бассейне. Что же на противоположную чашу весов кладёт хозяин дома? Свой твёрдый дух, свою решимость — те качества, которыми Горчаков не обладает совсем, а потому вынужден их заимствовать. В результате возникает симбиоз, более развитая форма то ли коммуникации, то ли жизни. Тарковский поясняет в интервью[676]: «Для меня очень важно показать ещё и ещё раз, как необходимо для людей общение. Когда человек замыкается в своем углу, живет только для себя, то и спокойствие, которое царит в нём, оказывается обманчивым. Но как только два человека вступают в контакт, то сразу же возникает проблема: как можно углубить его… Мне хотелось показать, как трудно быть вместе, когда так мало знаешь о другом. Легко завязать знакомство, труднее познать друг друга». Горчакову и Доменико удаётся сделать шаг в сторону взаимного познания, который чётче проступает на фоне ситуации между писателем и переводчицей. Знакомство с Эудженией не получает развития, поскольку чувственный, физический магнетизм — не самая надёжная связь в мире Тарковского.

В эпизоде 26 Горчаков и Доменико окажутся в большом зале — локации 6e. Сейчас же в этом помещении только русский… Или же его двойник, который стоял с другой стороны полки.

Эта очень просторная комната, как мы уже говорили, в реальности расположена на втором этаже аббатства Санта-Мария-делла-Глория. И в эпизоде 20 Эуджения ходила между писателем и «безумцем» как раз под теми окнами, которые зритель теперь видит вдоль дальней стены зала. Неоднократно отмечалось, что струи воды, льющейся с потолка в эпизодах 24 и 26, а также похожая сцена из «Зеркала» — своего рода цитата «Ночи» Антониони. Впрочем, нетрудно заметить ещё большее визуальное сходство со сценой в разрушенном корабле из фильма «Сквозь тусклое стекло» (1961), который Бергман снял в том же году, что и итальянец свою ленту. На самом же деле Тарковский наблюдал подобную картину воочию в собственном московском жилище — том, что находилось по адресу Орлово-Давыдовский переулок, 2/5, квартира 108. И вот теперь это советское впечатление начала семидесятых годов превратилось в кинематографический образ в романском аббатстве XIII века.

Режиссёр всё больше погружает Горчакова в обобщённый религиозный контекст. В эпизоде 25 Доменико предлагает гостю хлеб и вино, причём последнее он освящает определённым образом. Этот процесс начинается ещё в сцене 23. Таким образом, «опережающий время» эпизод 24 как бы становится элементом ритуала — писатель переносится на семь минут вперёд, пока вино для него превращается в кровь Христа. После этого хозяин подходит к зеркалу, в котором некогда созерцал себя гость и тоже сталкивается с самим собой.

В фильмах Тарковского зеркала играют особую роль, становясь скорее однородными членами киноязыка, нежели элементами предметного мира. В них нуждаются не герои, а зрители. Увиденные отражения никак не помогают Горчакову и Доменико почувствовать единство — у них для этого есть иные механизмы. Публике же решение с зеркалами делает наглядный намёк, а главное, оно зарифмуется потом с эпизодом 45.

Рассматривая интерьер дома Доменико трудно не вспомнить стихотворение Тонино Гуэрры, с которого начинается фильм «Время путешествия»: «Я не знаю, что такое дом. Плащ? Или зонт, если идёт дождь? Я заполнил его бутылками, тряпочками, деревянными уточками, занавесками, вентиляторами… Кажется, что я никогда не захочу покинуть его…» С первых слов создаётся впечатление, будто этот текст имеет отношения к другу поэта Тарковскому, но ближе к концу такое ощущение рассеивается. Похоже, стихотворение именно о Доменико, хотя на момент написания об этом, вероятно, не подозревал даже сам автор.

Эпизод 25 отличается от других элементов «Ностальгии» уже тем, что в нём значительно интенсивнее используется монтаж. Горчаков получает от хозяина дома своего рода напутствие, перерастающее едва ли не в инструктаж: «Надо, чтобы мысли твои были более весомыми», — эти слова будто непоредственно продолжают разговор, который Доменико вёл возле бассейна в эпизоде 18. На большинство советов и просьб Андрей отвечает лаконично: «Хорошо», — чем немало смущает собеседника. Что хорошего в том, о чём рассказывает ему «безумец»? Гость вообще понимает суть его слов?! Он выражает активное согласие или вежливый отказ?

Горчаков говорит: «Хорошо», — в том числе и после того, как Доменико просит перейти бассейн со свечой. Однако, когда за ним приезжает такси, Андрей всё-таки кладёт её на полку. То, какими взглядами обмениваются герои после этого, имеет решающее значение не только для того, чтобы писатель забрал свечу, но и для того, чтобы он всецело поверил «безумцу».

Машина приехала, и они идут к выходу. Наконец, в эпизоде 26 Горчаков и Доменико оказываются в большом зале, украшенном плакатом «1+1=1». Нужно сказать, что эта, обсуждавшаяся выше формула — высказывание на языке арифметики — подспудно напоминает об одном обстоятельстве из прошлой жизни хозяина дома, которое, будучи упомянутым в сценарии, опущено в фильме. Дело в том, что в прошлом, «безумец» был школьным учителем математики.

Горчаков, как человек если не чуждый, то лишь прикасающийся к мистическому, идёт через зал по прямой. Хозяин же действует сообразно заведённым ритуалам, проходит через стоящие в помещении двери, хотя их можно было и обойти. Сам режиссёр неоднократно подчёркивал, как важны в жизни подобные вещи. Эта тема будет обсуждаться в «Жертвоприношении». Гость же ещё не посвящён, он не знает мистических жестов, хотя то, что он согласился сделать, является таковым.

Именно здесь, в большом зале, Горчаков задаёт важнейший вопрос, возникающий у каждого «человека поверившего», живущего духовной жизнью: «Почему именно я?» Ответ имеет столь принципиальное значение, что кажется, будто он обязательно должен быть очень сложным… Разгадка представляется такой важной, что услышать её немного боязно, потому Андрея вполне устраивает, когда Доменико уклоняется. В ходе прощальной беседы звучит примечательная мысль: гость говорит, что его жена такая же, как «Мадонна дель Парто», «только намного темнее». Зрители несколько раз видели супругу писателя. В чём же её сходство с образом на картине? Да, они тёзки, они обе в центре некого культа, но в куда большей степени их роднит другое — обеих Горчаков больше не увидит.

В завершении сцены Доменико начинает разговаривать со своей собакой Дзоем, и это переносит его в воспоминания. Будто тяготеющий к тому, чтобы копаться в памяти, Андрей, в свою очередь, передал ему данный навык. Погружение происходит плавно и глубоко. Не сразу, через короткие переходные эпизоды 27 и 28 — первый из них уже в прошлом, второй ещё в настоящем — зритель оказывается в сложном видении, рисуемом памятью и сознанием Доменико, охватывающем сцены 29–36.

В воспоминаниях «безумца» возникают картины освобождения его семьи из семилетнего заточения, в которое он поместил домочадцев самолично, чтобы спасти их от конца света. Как и прежде, такие фрагменты у Тарковского чёрно-белые. Внезапно появляется цветной эпизод 30, в котором Доменико шагает с собакой. Таким образом, этот отрывок относится ко времени встречи с Горчаковым, будто продолжает последовательность сцен 26, 28, 30… Вот только снимался он уже не в Ананьи, а в городе Фалерия, как и все эпизоды из прошлого Доменико, за исключением 33-го.

Несмотря на то, что в этом блоке имеется множество сцен, действие которых снято немного в разных точках, всё было запечатлено на одном пятачке, обозначенном, как локация 7 — @ 42.227573, 12.442633. Это место представляет собой тупиковую улицу виа дей Спаньоли. Собственно, дом с широкой лестницей стоит как раз вдоль неё, а семья Доменико выходит из брошенного здания, расположенного в самом тупике.

Как и когда Тарковский нашёл эту локацию, сказать затруднительно, но Фалерия тоже обладает определённой известностью и востребованностью в среде кинематографистов. Сейчас виа дей Спаньоли закрыта для движения автомобилей. При просмотре «Ностальгии» может возникнуть впечатление, будто действие происходит в неком историческом центре, но город устроен необычно — это его «историческая окраина». За зданием, из которого выходит семья Доменико, ничего больше нет. Да и вообще, фильм создаёт фантомное чувство, будто Фалерия вся наполнена старыми домами. Это не так. Ветхая часть оставлена людьми и пустует. Хотя при этом к ней примыкает новый город, построенный в XIX–XX веках, после того как в 1873 году историческое название Стабия было заменено на современное.

В наши дни здесь обитает менее двух тысяч человек. Незаписанная летопись этого поселения берёт своё начало в древности, но о его далёком прошлом ничего не известно, поскольку город никогда не был крупным настолько, чтобы в нём происходили заметные события, попадавшие в поле зрения хронистов. По налоговым документам существование Стабии можно отследить лишь с XIV века. Потому это место ассоциируется не столько с «большой» историей, сколько с «частной», интимной, которая кажется чистой литературой, хотя происходила на самом деле. Так 1 ноября 1504 года Джиролама Фарнезе — жена Джулиано Ангуиллара, феодала из богатой семьи, владевшей городом вплоть до XVII века — решилась отравить собственного сына, дабы потом убежать от мужа с любовником. Попытка не удалась. Более того, в результате её жестоко убил пасынок, сын Джулиано от другого брака. Молва об этом случае расползлась по всей стране и вдохновила множество художников и писателей. Конечно, это нанесло серьезный удар по репутации семьи Ангуиллара и, кто знает, быть может, именно потому в XVII веке они продали город другому влиятельному роду — Боргезе. Однако и те владели Стабией недолго, поскольку вскоре сошёл на нет феодальный уклад.

Следующие два эпизода «Ностальгии» — важные штрихи чёрно-белых воспоминаний Доменико. В 31-м его жена целует ноги полицейского, как спасителя или Спасителя. В 32-м «безумец» бежит за сынишкой, который, вырвавшись на свободу впервые за семь лет, рванул вперёд. Отец следует за ним, опасливо расставив руки, готовый подхватить, что бы ни случилось — падение или конец света. Вдруг раздаётся вопрос: «Что вы делаете?» В этой сцене он может исходить от кого угодно и быть адресованным каждому. Именно потому он обращён ко всем! Предположить, что это священник спрашивает Доменико было бы слишком поверхностно.

Эпизод 33 — единственный из этого блока, снятый не в Фалерии. Те, кто читает книгу внимательно, узнают город Кальката, стоящий на горе. Вид на него с соседнего лесистого холма (локация 8), со стороны головокружительной автомобильной дороги, по которой за Горчаковым приехало такси, забыть совершенно невозможно. Рискнём предположить, что как только Тарковский взглянул на населённый пункт отсюда, то сразу решил снять план, который попадёт в фильм. При этом следует сказать, что от Фалерии до Калькаты пешком меньше трёх километров.

Куда важнее то обстоятельство, что этот эпизод цветной, он будто не отходит в прошлое, а переживается героем здесь и сейчас, равно как и следующий, в котором сынишка спрашивает Доменико: «Папа, это и есть конец света?» Не помнящий, а то и не видевший ничего, кроме застенков отчего дома, мальчик воспринял свободу, как смерть. Этот момент поразительно рифмуется с монологом Эуджении в комнате отеля (эпизод 38), а также с анекдотом, который Горчаков рассказывает в «затопленной церкви» (эпизод 44).

В сцене 35 улица Фалерии, на которой разворачивалось действие воспоминаний, вновь предстаёт в цвете. На ней находятся Доменико с собакой, а также Горчаков и приехавшее такси. Казалось бы, только что на лестнице слева сидел сынишка, и вот уже это пространство стало местом, где происходят события настоящего времени. Ощущение неотторжимости воспоминаний усиливается эпизодом 36, в котором мы вновь оказываемся в прошлом «безумца» и смотрим на происходящее с того же места, что и в 35-м.

Рассмотрим последовательность «цветных» фрагментов в совокупности с местами их съёмки. Итак, эпизоды 26 и 28 в Ананьи, затем 30 — коротенький проход Доменико с собакой — в Фалерии, потом 33 в Калькате, а далее 34 и 35 в Фалерии. Такова монолитная реальность героев Тарковского. Казалось бы, это обычное дело в кино: в Ананьи сняли дом снаружи и внутри, Кальката «сыграла» город, где он находится, а в Фалерии его запечатлели тоже снаружи, но будто с другой стороны. Всё это было бы так, если бы речь шла о монтаже пространства, но Тарковский монтирует время. На это указывает хотя бы цветной эпизод 35, а также, отчасти, 30 и 33. Ведь в 30-м «безумец» совершает свой «тихий переход»: выйдя из дома в Ананьи[677], он оказывается в Фалерии. А 33-й — это немотивированный общий план, будто изображающий некий полёт. Но главное, конечно, эпизод 35, который помещает события из частного прошлого Доменико в их совместное с Горчаковым настоящее.

Большинство зрителей воспринимают этот отрывок в рамках привычной концепции единства места действия. Отдельные исследователи отмечают странность: дом «безумца» с разных сторон выглядит по-разному. Действительно, кладка и камень в Ананьи и Фалерии не похожи. Вот только скорее это всё-таки два дома. В ходе визита к Доменико, Горчаков оказывается уже сугубо в его реальности (оттого эпизод 35 цветной), и география здесь имеет второстепенное значение.

Потому и сцена 37 — Андрей вернулся в отель — так отличается от предыдущих, снятых в этом коридоре, в локации 4a. Писатель шагает быстро и решительно, теперь он знает, что делать. Но в эпизоде 38 с намеченной траектории его сбивает Эуджения, ждущая мужчину в комнате. Встреча с ней становится для него неожиданной и неприятной. Горчаков моментально возвращается в прежнее растерянное и медлительное состояние.

Несмотря на то что случилось в эпизоде 20, переводчица всё же не готова отказаться от своего спутника, а потому переходит к решительным действиям. Но когда намеревавшаяся отдаться девушка в эротическом пеньюаре вновь слышит о Доменико, она не выдерживает. С героиней случается срыв, выливающийся в пылкий монолог, который явно показывает, насколько она далека от понимания происходящего. Эуджению «несёт», и каждая её фраза удивляет своей неуместностью. Холодность Горчакова не имеет отношения ни к страху, ни к комплексам. По её словам, Андрею «нужны Мадонны», поскольку он «святой». Напомним, что к «Мадонне дель Парто» писатель как раз не пошёл, хотя девушка его настойчиво уговаривала. В этих словах явно заключена метафизическая ревность Эуджении, ведь через недостижимую Богородицу она ревнует Горчакова к его далёкой, но вполне реальной жене Марии. Главное, что связь священного образа с супругой Андрея переводчица осознаёт или чувствует сама, ведь разговор писателя с Доменико в эпизоде 26 она не слышала.

«Я оказалась в ужасном положении», — говорит девушка. Действительно, положение отвергнутой женщины особенно драматично в свете её разговора с пономарём в эпизоде 3. Весь монолог Эуджении производит впечатление непоследовательной оскорбительной истерики, хотя в нём есть и содержательные моменты, как, например, мысль о свободе: «Вы все, кажется, хотите свободы. Говорите о свободе. Но, по-моему, если вам дать свободу, вы не будете знать, что с ней делать». Это редкий случай, когда режиссёр доверил собственные соображения переводчице. Однако в устах девушки слова обретают едва ли не эротический подтекст. Кстати, эту сцену сопровождает легенда о том, что, когда актриса оголила грудь, несколько осветителей упали с лестниц.

Писатель резюмирует чётко, но мягко: «С ума сошла». Каждый из триумвирата центральных персонажей является безумным с чьих-то позиций. Вопреки тому, что Тарковский считал, будто сюжет фильма держится на дуэте «антагонистов» — Доменико и Горчакова — всё-таки кажется более уместным говорить о троице. Слишком многое их роднит. Во-первых, все они тоскуют по целостности, хоть каждый и трактует её по-своему: Доменико наиболее глобально, а Эуджения предельно лично. Во-вторых, все трое — максималисты, не готовые на компромиссы и полумеры. По Тарковскому, это значит, что герои сохранили в себе детские черты, ведь компромисс — инструмент «взрослой» жизни. Как следствие, подобные взгляды делают их склонными к поэзии, поскольку поэт — «человек с психологией и воображением ребенка»[678]. И действительно, в фильме каждый из троицы, так или иначе, связан со стихами. Наконец, в-третьих, для всех притягательна убеждённость, мощь и цельность личности. Именно эта «гравитация» манит Горчакова к Доменико, Эуджению к Горчакову, и Доменико к Доменико, замкнутому на своих собственных идеях и совершенно непоколебимому[679]. Таким образом, возникает не просто троица, но иерархия. Сверху вниз: Доменико — Горчаков — Эуджения. Женщина, как всегда у Тарковского, на нижней ступени.

В эпизоде 39 скандал между писателем и переводчицей выходит за пределы номера и перетекает в коридор. Утопия отсутствия необходимости перевода будто бы претворяется в жизнь — Андрей, кажется, понимает иностранный язык и спокойно отвечает по-русски. Девушка ведёт себя стереотипно, как пассионарная итальянка, закатывающая истерику на публике. В качестве случайных свидетелей, помимо прочих, невольно участвуют отец и сын, вызывающие аморфные ассоциации с Доменико и его малышом.

Эуджения не возвращается в сферу разумных суждений. Она заявляет, будто Горчаков «чуть не изменил» своей жене. Абсурдная фраза, в которой героиня выдаёт желаемое за действительное. Однако сомнений в том, что её чувства к Андрею представляют собой нечто подлинное, всё меньше. Совсем скоро, в эпизоде 44, писатель выскажет мысль, что в знаменитых классических историях любви нет поцелуев. Эмоции, которые не были выражены физически, никогда не забываются. Их отношения с Эудженией обретают для девушки подобный статус.

С позиций Горчакова всё не так. Ясно, что если он и правда был на грани измены жене, то скорее — с Мадонной, чем с переводчицей. Когда же она называет Андрея лицемером, тот не выдерживает наглости, и чувства наконец получают подабающее физическое выражение — он шлёпает девушку по попе. Она теряется. Что это значит? Не удаётся переложить такой жест на понятный язык, и разговор немедленно купируется, после чего у писателя начинает идти носом кровь.

Данный эпизод оказывается узловым. Как на пересадочной станции, здесь сталкивается множество людей. Помимо Горчакова и Эуджении, а также упомянутого отца с сынишкой, это — дама с собачкой-спаниелем, генерал-любитель китайской музыки — он в кадре не появляется, хотя его прекрасно слышно. Все они, один к одному, колоритные персонажи, будто сошедшие со страниц европейской прозы второй половины позапрошлого или начала прошлого столетия. Все находятся в движении, входят и уходят. В конце удаляется и Горчаков, но возвращается Эуджения, готовая покинуть отель навсегда. Однако, осталось ещё одно дело: она вспоминает, что у неё есть письмо Сосновского. Как поступить? Положить его Андрею под дверь или увезти с собой? В любом случае, для создания образа депеша важна не как предмет, а как текст, потому героиня читает: «Любезный сударь мой, Пётр Николаевич. Вот уже два года, как я в Италии. Два года важнейших для меня, как в отношении моего ремесла, так и в житейском смысле. Сегодня ночью мне приснился мучительный сон. Мне снилось, что я должен поставить большую оперу в домашнем театре графа, моего барина. Первый акт шёл в большом парке, где были расставлены статуи. Их изображали обнажённые люди, выбеленные мелом, вынужденные во время всего действия стоять без движения на постаменте. Я тоже исполнял роль одной из статуй. Я не смел шелохнуться, ибо знал, что буду строго наказан, ведь за нами наблюдал сам наш барин. Я чувствовал, как холод поднимался по ногам моим, упирающимся в ледяной мрамор пьедестала. А осенние листья ложились на мою воздетую к небесам руку. И я, казалось, совершенно окаменел. А когда уже совсем обессилев я почувствовал, что вот-вот упаду, я в ужасе проснулся, ибо догадался, что это был не сон, а правда моей горькой жизни. Я мог бы попытаться не возвращаться в Россию, но лишь помысел об этом убивает меня. Ибо мысль, что я не увижу больше родной деревни, милых берёз, не смогу более вдохнуть в грудь воздуха детства, для меня невыносима. Низко кланяюсь тебе, твой бедный покинутый друг, Павел Сосновский».

Сама концепция демиурга-раба чрезвычайно точно отражает положение режиссёра. Даже ещё не случившиеся события его судьбы, активно проникали в «Ностальгию». Тарковский — это и Горчаков, творческий человек, переживающий тоску по семье и родине. Тарковский — это и Доменико, сам, во имя своих, быть может, иллюзорных идей разрушивший собственную семью, в результате чего возник не только пустой дом, а целый пустой город памяти (эпизод 33). Конечно, Тарковский — это и Сосновский со всей его невыносимой болью и обречённостью. Более того, указание на два года «важнейших, как в отношении моего ремесла, так и в житейском смысле» выглядит если не автобиографическим, то и не случайным — столько времени прошло с предыдущего судьбоносного визита Андрея в Италию в 1980-м. Даже Эуджения, желающая всё знать, понять, задающая себе бытийные вопросы, имеет черты режиссёра.

Отметим, что «Солярис», «Сталкер» и «Ностальгия» — цикл своего рода «Одиссей» Тарковского. Главные герои в каждой из этих картин проделывают некий путь возвращения. Траектория Горчакова выглядит наиболее трагической. Уже формулировка из письма Сосновского: «…Я бы мог попытаться не возвращаться в Россию, но лишь помысел об этом убивает меня», — предвосхищает неизбежность беды.

То, что содержание сна крепостного композитора зачитывает именно Эуджения, приобретает особый смысл в свете того, что она сама в прошлом эпизоде рассказывала о своём ночном видении, в котором ей грезился мягкий червяк. Контраст масштаба образов очевиден. Трудно сказать, насколько визит в Бомарцо инспирировал драматургию сна Сосновского, но режиссёр потом сам у себя позаимствует упомянутые «живые статуи» для оперы «Борис Годунов». Они будут участвовать в ночной сцене.

Тарковский будто на какое-то время забудет о них, потому идея включить статуи в постановку придёт к нему на довольно позднем этапе работы, и художнику Николаю Двигубскому придётся серьёзно изменять утверждённые прежде сценические решения. Это станет причиной очередного витка их конфликта, причём сердиться будет, очевидно, не Николай, а Андрей.

Горчаков, Сосновский, Доменико и Тарковский с каждым мгновением жизни поступательно двигаются навстречу друг другу. Вот она, целостность без границ, как географических, так и временны́х. Более того, не существует даже водораздела между художественным и реальным.

Обсуждаемый эпизод заканчивается фокусом на окровавленном лице писателя. Что делать Горчакову? Из трёх самых близких ему людей двое недоступны: Тарковский — за пределами мира фильма, Сосновский — в могиле. У Андрея один путь — двигаться в сторону Доменико, единственного человека, с которым возможно взаимопонимание.

Неизбежность этого маршрута филигранно подчёркивается в следующих сценах. Так эпизод 40 вновь представляет собой сон Горчакова о России. Герой видит свою жену, зрители впервые слышат её имя — Мария. Заметим, что образы последовательно обретают имена. На этот раз супруга писателя находится внутри дома, интерьер которого, как уже отмечалось, снимался в Отриколи, локация 1c.

Важно, что теперь она одна и просыпается в тревоге — это сон о пробуждении. Ощущение усиливает бьющая крыльями птица на подоконнике. Всё названное мы не прочитаем на окровавленном лице Горчакова-Янковского — показанные события происходят в его душе.

Три окна дома в этой сцене рифмуются с проёмами на задней стене аббатства Сан-Гальгано, которое возникнет в другом сне совсем скоро (эпизод 46). Так эти видения «об окнах» стирают государственные границы, воплощая мечту писателя-странника.

В следующем эпизоде Мария выходит из дома, попадая в уже знакомый нам русский пейзаж под деревом. Там сын, дочь, собака, мать… Внимательный зритель заметит, что хотя все эпизоды с 40-го по 42-й чёрно-белые, колористическое решение в первом из них несколько отличается, цвет куда более холодный, тогда как остальные два решены точно так же, как и другие сцены, относящиеся к воспоминаниям и фантазиям писателя. Скорее всего, это лишь техническая погрешность, но сколь уместным и осмысленным кажется такой ход! Впрочем, история кино знает множество примеров, когда техника самопроизвольно начинала работать на дополнительное содержание.

В эпизоде 42 визуализация духовной связи с родными заходит ещё дальше. Кадр начинается с крупных планов членов семьи, которые впоследствии вновь попадают в поле зрения камеры, хотя она движется непрерывно в одну сторону. Очень похожий жест с участием самого Горчакова мы видели в эпизоде 23. Там он представлял собой перерождение героя в единстве с Доменико. Здесь же на экране будто воплощается пословица: «Куда ни кинь — всюду клин». В каждом воспоминании, в каждой мысли возникают любимые люди. И чем больше их наплодится в духовной сфере, тем острее нехватка семьи в реальности. Это удивительный визуальный образ тоски, как таковой, и ностальгии, в частности.

Скучает не только Горчаков. В конце эпизода родные тоже начинают глядеть по сторонам, будто разыскивая его. Но вот за домом возникает солнце, стало быть, пора действовать. Композиция и решение сцены со статичными фигурами неизбежно напоминают о фильме «Арсенал» (1929), столь любимого Тарковским Александра Довженко. Но нельзя забывать и об автобиографической природе «русских сцен». Для того, чтобы оценить сходство дома в фильме с дачей в Мясном, достаточно сравнить кадр из сна (см. фото 128) с фотографией (см. фото 129).

Эпизод 43 начинается с того, что Горчаков слышит своё имя, будто жена отвечает ему из сороковой сцены. На фонограмме слово «Андрей» произносит Лариса Тарковская. Лицо писателя более не окровавлено, видение имело целительную силу. Дальнейшую последовательность, в том числе и цветных кадров, уже трудно отнести к некой «реальной» событийной канве. Так, следующий эпизод — один из наиболее узнаваемых в картине — происходит в затопленной базилике. Использованная для съёмок локация 9 — церковь девы Марии в Сан-Витторино (@ 42.376210, 12.988736) — расположена даже не внутри, а за границами упомянутого посёлка. Формальный адрес вообще относит её к более крупному городу Читтадукале (Strada Statale, 4).

Это строение — один из удивительных примеров того, как реальность преобразуется для нужд кино: покосившаяся, ушедшая на метр под землю базилика стоит у автострады (см. фото 130), и открывающийся автомобилистам вид не даёт и намёка на то, какое это волшебное место.

Подавляющее большинство источников ошибочно называет данное здание церковью святого Витторино. Заблуждение укоренилось давно и носит тотальный характер, однако надпись на фронтоне гласит: «Народ города Читтадукале посвятил [сию базилику] святой Марии. Год 1608». И далее: «Здесь чтится родительница и дочь Сына, дарующая милости небес близ Кутильских вод». Неожиданное глубинное родство связывает обсуждаемую локацию с термой святой Екатерины в Баньо-Виньони, а начертанные слова напоминают о том, что Доменико призывал не забывать в эпизоде 18.

Церковь была возведена в упомянутом году, но уже в самом начале строительства стало ясно, что почва здесь ненадёжная, болотистая. Почему процесс не прекратили, а довели до конца остаётся загадкой. Единственная разумная причина состоит в том, что кто-то знал: базилика понадобится в качестве места съёмок фантастической сцены фильма Тарковского триста семьдесят лет спустя. По назначению, для религиозных церемоний она никогда не использовалась. Уже в ходе возведения в неё стала сочиться вода, поскольку под полом открылась карстовая воронка. Вскоре начал бить родник удивительной чистоты. Разумеется, его сразу сочли целебным и чудодейственным. Одно из сотворённых этой водой чудес — эпизод 44 «Ностальгии», в котором через бурлящий поток Горчаков входит в церковь, читая стихотворение Арсения Тарковского.

За тридцать с лишним лет, прошедших с момента съёмок, базилика пришла в ещё больший упадок и значительно разрушилась. Особенно её западная и северная (ближайшая к шоссе) сте́ны. Кроме того, здание глубже ушло в землю. Сейчас высота центрального входа составляет всего сто шестьдесят сантиметров (см. фото 131), тогда как в 1982 году, как видно в фильме, дверной проём был на полметра выше роста Олега Янковского, то есть примерно два тридцать.

Создаётся впечатление, что когда съёмочная группа работала здесь, уровень воды тоже был значительно выше. На самом деле для «Ностальгии» искусственно сформировали широкий и чистый ручей, в который поставили прекрасного ангела, изготовленного художником Мауро Пасси. Честно говоря, нельзя исключать, что тогдашние работы группы Тарковского ускорили погружение церкви в землю.

Режиссёр любил снимать воду, и потому ручей имел для него особое значение. Происхождение этого образа уходит в далёкое прошлое Андрея, что является редким моментом для «Ностальгии» — фильма, «ориентированного» в будущее. В «Зеркале» — картине, в которой Янковский играл Арсения Тарковского — планировался эпизод с домом, стоящим под водой, на самом дне. Когда в 1953 году разлились воды Горьковского водохранилища, родная деревня режиссёра Завражье была затоплена почти полностью, лишь редкие отдельные строения перенесли на близлежащую возвышенность. Вода покрыла деревенский храм, древнее кладбище…

Известно, что композиции отдельных сцен «Зеркала» полностью воспроизводят фотографии друга семьи Тарковских Льва Горнунга, запечатлевшего моменты детства Андрея. Снимок, на котором Мария Вишнякова сидит с сигаретой на заборе из тонких брёвен, как раз был сделан в Завражье. А мать с детьми в поле — в Тучково. Обе фотографии будто ожили в «Зеркале». По воспоминаниям домочадцев, режиссёр настоятельно просил их до выхода фильма никому не показывать эти снимки.

Завражье начало свою вторую жизнь в нескольких сотнях метров от того места, где прервалась прежняя. Таинственное, эфемерное понятие «дом Тарковского» не смогло материализоваться и здесь. Строение, которое сейчас так называется, стоит вовсе не там, где было исторически. Более того, по слухам оно имеет лишь четыре бревна из оригинального здания XIX века, в котором жила семья. На поверку, возможно, нет и их. Кстати, мифология этого сооружения особенно колоритна. Бытует мнение, будто к его строительству причастен дед режиссёра Алексея Балабанова, бывший крупным лесопромышленником[680]. «Мое детство осталось под водой», — неоднократно повторял Тарковский. Вернуться туда нельзя, ностальгию по нему удовлетворить невозможно не только в темпоральном, но даже в географическом смысле. Напомним, что с лица земли был стёрт и хутор Горчакова, так же тесно связанный с воспоминаниями режиссёра. То, что надёжно хранилось в памяти, в реальности не задерживалось.

Если взглянуть на церковь девы Марии и её окрестности в «диком» состоянии (см. фото 132), остаётся лишь даваться диву, до какой степени это место было преображено для съёмок. Ни одна другая локация «Ностальгии» не требовала такого труда. И существенная часть работы была произведена внутри здания (см. фото 133). Камера Ланчи в очередной раз до неузнаваемости «изменила» объём этого пространства. Трудно поверить, что основание базилики — всего двадцать на четырнадцать метров.

Здесь Горчаков встречает девочку Анжелу[681] — тёзку «ведьмы» режиссёра. «…Я должен тебя бояться, — говорит он ребёнку, — а вдруг ты станешь стрелять. Ведь в Италии все стреляют. А потом здесь слишком много ботинок. Ох уж эти итальянские ботинки. Все их покупают. Все их покупают, а зачем?» С одной стороны, писатель будто подчёркивает собственную беззащитность и уязвимость, а с другой, он смеётся над вещизмом своего автора, ведь в списках покупок Тарковского нередко фигурировала обувь. Так был ли этот вещизм подлинным свойством личности режиссёра, коль скоро он мог от него абстрагироваться?

Горчаков интересуется у девочки, довольна ли она своей жизнью и, получив утвердительный ответ, говорит: «Браво». Он поражён, поскольку представить этого не может.

Эпизод 44 начинается и заканчивается стихами Арсения Тарковского. В начале они звучат по-русски — Горчаков-Янковский читает текст «Я в детстве заболел…» В конце же по-итальянски звучит стихотворение «Меркнет зрение — сила моя…» — исполненный голосом Доменико-Юзефсона. Таким образом, пространство лирики также становится местом слияния двух персонажей. Стихи будто способствуют их взаимопониманию и духовному сближению, а значит, Андрей заблуждался относительно того, что поэзию нельзя переводить. Можно и нужно! Конечно, при этом что-то теряется, но что-то и приобретается. Трудно не заметить: сам Горчаков прочитал «Я в детстве заболел…» довольно странно и плохо, с купюрами и неверными акцентами, тогда как голос иностранца Юзефсона (всё-таки здесь не совсем корректно говорить «Доменико») озвучил текст с идеальным выражением. Эрланд неоднократно подчёркивал, что им с Тарковским удалось установить удивительный контакт с первого взгляда. Они понимали друг друга, хотя даже не имели общего языка.

Проблема перевода и взаимопонимания — ключевая в данном эпизоде. Заметим, что в дневниковых набросках режиссёр называет некую сцену фильма «переводы». Вероятно, речь как раз об этой.

«Здесь, как в России, сам не знаю почему», — говорит Горчаков. Действительно, трудно представить менее напоминающее его родину место… Свою тоску он топит в водке «Московская», отчего, возможно, и чувствует себя в России. Далее камера фокусируется на дне или полу, после чего возникает ещё одна картина, в духе натюрморта из «Сталкера».

В начале эпизода писатель говорит: «Надо же отца повидать». По большому счёту вся обсуждаемая сцена и есть вожделенная встреча с отцом, выросшая из идеи короткометражного фильма, которую Тарковский вынашивал долгие годы. В центре неснятой ленты как раз должно было находиться стихотворение «Я в детстве заболел…» Вот что об этом замысле режиссёр пишет в книге «Запечатлённое время»: «…Стихотворение моего отца, поэта Арсения Александровича Тарковского, которое должен был бы читать мой отец. Должен был бы! Только увидимся ли мы теперь с ним когда-нибудь?..

Кадр 1. Общий дальний. Город, снятый сверху, осенью или в начале зимы. Медленный наезд трансфокатором на дерево, стоящее у оштукатуренной монастырской стены.

Кадр 2. Крупный. Панорама вверх, одновременный наезд трансфокатором. — Лужа, трава, мох, снятые крупно, должны выглядеть как ландшафт. С самого первого кадра слышен шум — резкий, назойливый — города, который затихает совершенно к концу второго кадра.

Кадр 3. Крупно. Костер. Чья-то рука протягивает к угасающему пламени старый измятый конверт. Вспыхивает огонь. Панорама вверх. — У дерева, глядя на огонь, стоит отец (автор стихотворения). Затем он нагибается, видимо, для того, чтобы поправить огонь. Перевод фокуса на общий план. — Широкий осенний пейзаж. Пасмурно. Далеко, среди поля, горит костер. Отец поправляет огонь. Выпрямляется и, повернувшись, уходит от аппарата по полю. Медленный наезд трансфокатором до среднего плана сзади. — Отец продолжает идти.

Наезд трансфокатором с тем, чтобы идущий оказывался все время на одной и той же крупности. Затем он, постепенно поворачивая, оказывается расположенным к аппарату в профиль.

Отец скрывается за деревьями. А из-за деревьев, двигаясь в том же направлении, появляется его сын. Постепенно наезд трансфокатором на лицо сына, который в конце кадра двинется почти на аппарат.

Кадр 4. С точки зрения сына. — Движение аппарата вверх (ПНР) с приближением трансфокатором — дороги, лужи, жухлая трава. Сверху в лужу, кружась, падает белое перо.

Кадр 5. Крупно. Сын смотрит на упавшее перо, затем вверх на небо. Нагибается, выходит из кадра. Перевод фокуса на общий план. — Сын на общем плане поднимает перо и идёт дальше. Скрывается за деревьями, из-за которых, продолжая его путь, появляется внук поэта. В руке у него белое перо. Смеркается. Внук идет по полю… Наезд трансфокатором на крупный план внука в профиль, который вдруг замечает что-то за кадром и останавливается. Панорама по направлению его взгляда. На общем плане на опушке темнеющего леса — ангел. Смеркается. Затемнение с одновременной потерей фокуса.

Стихи же должны звучать приблизительно с начала третьего кадра вплоть до конца четвертого. Между костром и упавшим пером. Почти одновременно с концом стихотворения, может быть, немного раньше начинает звучать конец финала „Прощальной симфонии“[682] Гайдна, который заканчивается вместе с затемнением.

Правда, если бы мне на самом деле пришлось снимать эту картину, то, едва ли она была бы на экране в том виде, в каком она занесена в записную книжку: не могу согласиться с Рене Клером, сказавшим однажды, что „мой фильм уже придуман, теперь осталось только его снять“. В моем случае воплощение написанного сценария на плёнке происходит иначе. Мне, пожалуй, не приходилось ловить себя на том, чтобы первоначальный замысел картины изменялся в самом своём существе от замысла к воплощению. Изначальный толчок, спровоцировавший появление той или иной картины, остается неизменным, требуя своего завершения в работе. Однако в процессе съёмок, монтажа, озвучивания продолжают выкристаллизовываться более точные формы замысла, вся образная структура фильма до последнего момента для меня всегда неокончательна. Процесс создания любого произведения состоит из борьбы с материалом, который художник старается преодолеть во имя полной и совершенной реализации своей главной мысли, живущей в её первом непосредственном ощущении».

Во многих сценах «Ностальгии» сквозит образность этой идеи. Первый описанный кадр напоминает эпизод 33 с Калькатой вдалеке. Второй — микропейзаж, показанный в эпизоде 22. Костёр — из эпизода 44. Анализировать то, почему речь идёт о каждой одиннадцатой сцене — затея безумная, но отделаться от неё не так легко.

Образ огня — будь то пожар или костёр — для Тарковского накрепко связан с детством. Недаром Крис берёт с собой на Солярис плёнку «с костром», где он — ребёнок, его собака — щенок, отец молод, а мать ещё жива.

В комментарии к чётвёртому кадру вышеописанной, но неснятой картины Тарковский указывает, что «это перо» было использовано в «Ностальгии». То есть не абы какое, а именно «это», конкретный символ. Режиссёр имеет в виду эпизод 4 (удивительное совпадение порядковых номеров!), в котором Горчаков поднимает перо из лужи, а вдалеке, возле дома, виднеется ангел. С ангелом связана ключевая идея сцены. Однако падение пера повторится значительно позже, в эпизоде 47.

Но вернёмся в затопленную церковь девы Марии. Контакт Андрея и Доменико через поэзию произошёл, книга стихов Арсения Тарковского загорается (возможно, потому, что она сыграла свою роль), а писатель засыпает. Сцена 45 чёрно-белая, поскольку представляет собой сон Горчакова. Герой приходит в себя на некой пустынной улице, по которой раскиданы бумаги и тряпки — беспорядок, указывающий на акт избавления от чего-то лишнего, ненужного. Также на мостовой стоит комод с зеркалом. Последний привлекает внимание писателя.

Не раскрывая рта, Андрей бубнит под нос: «А почему я должен об этом думать? Мало мне своих забот?» — будто отвечая Доменико на его настоятельное предложение поразмыслить над тем, что Господь говорил святой Екатерине или иными подобными высказываниями «безумца». Но потом сразу же голосом Горчакова начинают звучать слова: «Боже мой, зачем, зачем я это сделал? Это же мои дети, моя семья, моя кровь… Зачем эта беда». Очевидно, теперь это непосредственная речь Доменико, и, заглянув в зеркало, писатель видит его. Их слияние завершается именно в этом эпизоде. Для начинающих кинематографистов заметим, что совсем нетрудно понять, как режиссёр расположил Янковского и Юзефсона для достижения подобного эффекта. Простейший приём, но насколько ёмкий образ он создаёт!

Рискнём предположить, что локация 10 специально выбиралась так, чтобы выглядеть «универсальной», чтобы ничего не выдавало географической специфики. По факту эпизод снимался в самом центре Рима, в районе Понте, где Тарковский особенно любил гулять. Декорацией послужил небольшой переулок делла Кампанелла (vicolo della Campanella). Упомянутый шкаф располагался в точке @ 41.900304, 12.467270 — на перекрёстке с ещё более мелким закоулком. Найти такое место специально вряд ли бы удалось. Почти наверняка режиссёр забрёл сюда случайно, причём ещё в ходе одного из прошлых приездов в Италию. Быть может, это произошло 26 июня 1980 года, когда они гуляли здесь с Норманом Моццато. Впрочем, эту локацию Тарковский мог обнаружить едва ли не в любой день, поскольку она располагается в четырёхстах сорока метрах от квартиры на виа ди Монсеррато.

Обсуждаемый эпизод, безусловно, напоминает о «неприятном сне» профессора Борга из фильма Бергмана «Дикая земляника»[683], действие которого происходит в не менее универсальном «странном городе с пустынными улицами». Однако профессор сталкивается с проблемой определения не только своего положения, но и текущего момента времени — обратите внимание на кадр с часами без стрелок. Иными словами, в смысле универсальности Бергман идёт ещё дальше.

Одиннадцатой локацией послужило уже обсуждавшееся аббатство Сан-Гальгано. Эпизод 46 становится продолжением сна Горчакова. Во многих фильмах Тарковского присутствует разрушенный храм — церковь, которая возведена, но не пригодна для службы. Тем не менее кажется, что русский писатель в собственном видении чувствует себя здесь, как прихожанин.

Забегая вперёд, отметим, что этот сон станет вещим в свете цветного эпизода 58. Он особенный, ведь после него Горчаков просыпается последний раз в жизни.

Андрей идёт под звуки молитвы, переходящей в диалог Эуджении, или её ангела-хранителя, или кого-то другого, говорящего голосом девушки с Господом. Вспоминая эпизод 3, важно отметить, что если говорит переводчица, значит она обрела веру в результате всего произошедшего. Молитва, разговор, шум улицы и крыльев взлетающих птиц удивительно гармонируют с видеорядом — растерянно оглядывающимся в пустынном соборе героем.

В эпизоде 47 Горчаков просыпается в затопленной церкви. Пока он спал, над ним пролетел ангел и обронил перо. Говоря о том, как разрушилась базилика за прошедшие тридцать лет, стоит подчеркнуть, что в наши дни снять эту сцену было бы просто невозможно, поскольку уже не существует даже остатков её верхней части, которые можно увидеть в фильме.

Эпизод 48 играет роль связки и тем удивительнее его длительность. Почти минуту на экране масштабная панорама Рима. По замечанию киноведа Дмитрия Салынского, купол собора святого Петра, попавшего в кадр, рифмуется в данном случае с куполом живота беременной женщины — будь то дева Мария на фреске (эпизод 3) или её тёзка — жена Горчакова (эпизод 16). На взгляд автора этих строк, он скорее рифмуется с почти аналогичным видом из «Сладкой жизни» Феллини. Так или иначе, но основные «события» данного монтажного фрагмента происходят в звуковом оформлении картины — по мере того, как камера делает отъезд, звуки мегаполиса сменяются щебетанием птиц.

По большому счёту, не так и важно, откуда производилась эта съёмка, какое место явилось двенадцатой локацией. Но для полноты скажем, что это была терраса отеля «Trinita dei Monti» (via Sistina, 91), названного так в честь близлежащей кардинальской титулярной церкви, расположенной на вершине Испанской лестницы. Всё это ключевые достопримечательности Вечного города. Камера располагалась примерно в точке @ 41.905126, 12.485280, на высоте пятого или шестого этажа.

Особый шарм монументальной картине Рима придаёт развевающийся флаг с мальтийским крестом. Дело в том, что съёмка с террасы производилась строго на запад, в сторону исторического центра и Ватикана. В данном направлении располагается посольство Мальты.

Хоть обсуждаемая сцена и представляет собой «транспортную» связку, её семантика достаточно таинственна. Кто и куда переместился? Ангел? Душа Горчакова? Сам Горчаков? Эуджения? Доменико, намеревающийся совершить аутодафе? Вся троица? Трудно сказать, но в следующем эпизоде мы видим писателя, сидящего «на чемоданах» и слушающего продолжающееся щебетание птиц — фонограмма сквозная. По всей видимости, это он вернулся в Вечный город, чтобы улететь отсюда в СССР. Такой вывод можно сделать не столько из фильма, сколько из записей Тарковского, где режиссёр постулирует данное перемещение чётко. В картине же герой с тем же успехом мог находиться где-то в Тоскане.

На мысль о том, что Андрей не в Риме, наводит многое. Например, Эуджении откуда-то известно, где он остановился, поскольку она ему позвонит. Логично предположить, что в кадре попросту та самая гостиница, в которой они недавно были вместе и поссорились, ведь прежде снаружи зрители не видели здания отеля. Ладно, допустим Горчаков, когда прилетел из Москвы, сначала жил в Вечном городе, потому девушка знает, что это за гостиница. Но ведь тогда влюблённая переводчица, которая как раз наверняка находится в Риме, могла прийти вместо того, чтобы звонить… Кроме того, трудно поверить, будто ради просьбы Доменико писатель согласится проехать туда и обратно[684] четыреста километров на такси. И, наконец, если «безумец» тоже находится в столице и спрашивает у Эуджении об Андрее, то вновь крайне удивительно, что они так и не встретились.

На фоне этих логических выкладок аргументы в пользу того, что Горчаков всё-таки в Риме, лишь косвенные. Это многочисленные его покупки, которые, кстати, вполне можно было сделать заранее, по пути в Тоскану. Это упоминание общества итало-советской дружбы… Подтверждают ли они что-то? Вряд ли. Самым убедительным доказательством возвращения писателя в Вечный город является эпизод 48. Другое дело, что в свете всего сказанного, был ли он нужен? Могло ли происходить то же самое, если бы Горчаков собирался в римский аэропорт, будучи в Тоскане? Вполне могло.

Съёмки эпизода 49 тоже состоялись в столице Италии. Локация 13 расположена неподалёку от двенадцатой, а именно на виа Кондотти — одной из самых ходовых торговых улиц Рима, заполненной модными бутиками. Своё начало эта артерия берёт от упоминавшейся Испанской лестницы, поднимающейся к церкви Тринита-деи-Монти. Это место находится строго на западе от одноимённого отеля, иными словами, оно попадало в поле зрения камеры в предыдущем эпизоде.

Съёмки проходили во внутреннем дворе дома 61 (via Condotti, 61, @ 41.905206, 12.479986), где помещается множество торговых заведений. В кадре ничего не указывает на то, что это двор отеля, Тарковский решил не обращать внимание на подобные детали или просто не имел возможности поместить сюда декорации. Правая вывеска «Capuano» — это респектабельный ювелирный магазин. А левая, «Gandini Tessuti Alta Moda» — бутик миланского производителя тканей. Закрытый двор позволил произвести съёмку в отсутствие людей, невзирая на то, что это самый центр Рима.

Горчаков ожидает такси возле своих вещей. Это не только чемодан, но и коробка с покупками, а также множество фирменных авосек. Несмотря на всё то, что он говорил Анжеле в эпизоде 44, писатель всё-таки прошвырнулся по бутикам. Это прекрасный и комичный автобиографический момент, лишний раз подчёркивающий родство двух Андреев.

В сцене 50 Эуджения у телефона, разговаривает с Горчаковым. Сама фактура стены кажется знакомой — это вновь локация 4c в павильоне студии «De Paolis». Ранее здесь снимался сон писателя о жене и переводчице (эпизоды 13 и 15). Вновь удивительный штрих, который внекинематографические обстоятельства привносят в ткань картины: девушка будто звонит Горчакову из сна, однако на этот раз изображение цветное.

Следующая сцена довольно обманчива. Во время того, как Эуджения беседует с Андреем, на экране появляется римский кабинет её жениха Витторио. Сам он сидит за столом, а вокруг какие-то люди — мужчина, женщина в страшных сапогах, потом приходит служанка… Очевидно, упомянутая дама — вовсе не красавица Эуджения, а некая спутница мужчины. Кто эти люди, которые стоят возле Витторио, пока тот читает бумаги? За что они платят ему? Кто он такой? Всё это остаётся загадкой. Ясно лишь то, что переводчица обманывает Горчакова, её жених вряд ли «интересуется спиритуальными проблемами» и вряд ли он «из старого знаменитого рода», хотя последнее и не исключено. Он некий коррупционер, возможно — мафиози.

В конце эпизода 51 появляется Эуджения крупным, чрезвычайно живописным планом. Она обманывает и жениха, ведь, сказав: «Я пойду куплю сигарет», — девушка больше не вернётся. Ей приходится отыгрывать известную мужскую роль из скверного анекдота.

Сцена в целом построена на обманах, ведь лукавит и Горчаков, сообщающий, будто выполнил просьбу Доменико. Эта ложь как раз имеет последствия, она толкает на действие. Искренен он, пожалуй, только в том, что устал. «Как ты себя чувствуешь?» — спрашивает переводчица. Андрей даже не пытается изображать сильного мужчину. То ли он не воспринимает её как женщину, то ли — напомним, что она звонит будто бы из сна — напротив, считает чрезвычайно близким человеком: «Не знаю, сил больше нет. Надоело мне здесь, хочу домой». С упомянутого разговора и начинается путь его возвращения.

Эпизод 51 также снимался в павильоне студии «De Paolis», но для него строились отдельные декорации, потому обозначим эту локацию, как новую — 4d. Впрочем 4c располагалась в том же помещении. Иными словами, действие сна Горчакова о жене и Эуджении разворачивалось у стены кабинета Витторио.

Эпизод 52 — переходный, однако важный и выразительный. Писатель, соврав по телефону, будто уже пересёк бассейн со свечой, понимает, что коль скоро он хочет увидеть Доменико — а он хочет, в силу их духовной связи — ему придётся поехать в Баньо-Виньони и сделать это. Андрей просит сопровождающего перенести вылет аж на два дня. Возникает вопрос: так ли он жаждет попасть домой, как говорил Эуджении? Или… что для него является домом сейчас?

Как отмечалось выше, сам Тарковский называл Горчакова и Доменико «антагонистами», что кажется нонсенсом с точки зрения драмы. Какие же они непримиримые противники?! Напротив, быть может, это самые близкие люди на свете! Тем не менее подобное определение режиссёра выражает особенность его драматургии. По традиции сюжет в ней двигают вперёд отношения протагониста и антагониста. Но новацией является то, что они суть одно.

Безусловно, между писателем и «безумцем» есть персональные отличия. Например, Доменико оказывается человеком несколько более последовательным, цельным и радикальным. Он действует, тогда как Горчаков больше наблюдает, нехотя получает впечатления, размышляет и именно потому сомневается. Сумасшедший же уверен.

Для переходной связки эпизод 52 вновь крайне длинный — целых три минуты, хотя особенных событий в нём нет. Точнее, они не видны, поскольку не визуализируемы в принципе. Дополнительным признаком того, что нечто активно происходит не только в «реальности» фильма, но и в неком спиритуальном пространстве «Ностальгии», становятся слова сопровождающего: он говорит, будто не сомневался, что писатель сегодня не уедет из Италии. Почему? Что указывало на это? Только если интуиция.

Горчаков выходит из внутреннего двора, закуривает, у него покалывает сердце, он выкидывает сигарету, смотрит по сторонам. В этот момент Андрей наполнен мыслями или предчувствиями, однако кино не в силах сказать об этом конкретно. Поскольку Янковский всё-таки вышел на виа Кондотти, для съёмок улицу пришлось перекрывать. Снаружи на доме 61, вдобавок к ювелирному магазину и бутику тканей, видна ещё и вывеска модного лейбла «Lacetti».

Эпизоды 53 и 55 снимались в последней четырнадцатой локации, на Капитолийской площади, ансамбль которой проектировал Микеланджело по личной просьбе папы Павла III. Показывая столицу Карлу V, понтифик был шокирован тем, в каком чудовищном и запущенном состоянии пребывает Капитолийский холм, потому пригласил Буонарроти. Зодчий также является автором проектов всех трёх зданий, обрамляющих пьяццу с трёх сторон — Дворца сенаторов, Дворца консерваторов и в точности повторяющего его Нового дворца. К сожалению, сам Микеланджело не дожил до того момента, когда площадь обрела задуманный им вид.

В центре размещается статуя Марка Аврелия. Она не производит впечатления монументальной скульптуры, поскольку выполнена в скромном масштабе два к одному, однако воплощает всю историю латинского мира. Это копия монумента II века, то есть прижизненного изваяния последнего из «пяти хороших» императоров Рима, при которых государство достигло наибольшего расцвета.

Статуя чудом сохранилась благодаря казусу. В Средние века множество подобных образцов зодчества погибло в пылу борьбы католической церкви с язычеством, но эту скульптуру по ошибке сочли за монументом Константина Великого, который был канонизирован как раз за распространение христианства. Так или иначе, вопреки голословным утверждениям отдельных источников, Микеланджело не имеет отношения к изготовлению изваяния, он делал лишь постамент.

Взор Марка Аврелия обращён в ту сторону, которую не закрывает ни один из трёх дворцов. Капитолийский холм — самый низкий из семи римских возвышенностей, но его свойство — не величина, а величие. И хоть отсюда открывается удивительный вид, выбор режиссёром этого места обусловлен не его эстетическими качествами, а историческим символизмом акта Доменико на статуе последнего «хорошего» императора.

«Безумец» забирается на монумент и произносит пламенную речь. В эпизоде 51 Эуджения говорит Горчакову, что в смысле зажигательности публичного выступления он похож на Фиделя Кастро. Это лишний раз подчёркивает, насколько превратно она понимает происходящее.

Уверенность и напор речи Доменико заставляет вспомнить его слова, полные раскаяния, которые неожиданно звучат из уст Андрея в эпизоде 45. Если бы оратор, действительно, сожалел, он не был бы сейчас столь уверен в собственной правоте. Впрочем, может это и есть безумие?

В свете содержания монолога, нельзя не вспомнить запись режиссёра от 5 сентября 1970 года: «Человек разобщён. Казалось бы, общее дело может стать принципом его объединения, целокупности. Но это — ложная мысль. Ибо уже 50 лет люди воруют, лицемерят, то есть едины в сознании своего призвания, а единения нет. Делом людей можно объединить, только если дела основываются на нравственности, входят в систему идеала, абсолютного. Поэтому труд никогда не сможет быть чем-то возвышающим. Поэтому существует технический прогресс. Если труд — доблесть и нравственная категория, то прогресс реакционен, что уже нелепо». Записанные двенадцатью годами ранее мысли ещё далеки от доктрины Доменико, однако тезис «человек разобщён» уже звучит.

Фразу «безумца»: «Кто-то должен воскликнуть, что мы построим пирамиды! И неважно, если потом мы их не построим!» — режиссёр пояснит в интервью[685], данном уже после окончания работы даже над «Жертвоприношением»: «Человек должен стремиться к духовному величию. Он должен оставить после себя тайны, которые другие будут разгадывать миллионы лет спустя, а не руины, которые будут вспоминать как последствие катастроф…» Тарковский в очередной раз вкладывает в уста персонажа собственную концепцию и проясняет, почему неоднозначность, загадочность и монументальная объективность пирамид — неотъемлемая черта его кинематографа.

Разумеется, Доменико стоит не на оригинальной статуе императора, для съёмок была изготовлена нарочито неумелая, даже несколько комичная… не то, что копия, а вариация фигуры Марка Аврелия. Скорее всего это было сделано умышленно, ведь такое изваяние прекрасно гармонирует с образом оратора, а также транспарантом: «Мы не сумасшедшие, мы серьёзные», — висящим на Дворце консерваторов позади[686].

Кто эти «мы»? Кто держит плакаты «Завтра конец света» и «Думайте!»? Очевидно, что Доменико не один. Его аудитория невелика и преимущественно её составляют такие же «безумцы», как он сам.

Из рукотворных объектов Тарковский особенно любил лестницы, в его поздних фильмах они возникают всё чаще, а в «Жертвоприношении» вообще становятся одним из ключевых образов. На это можно взглянуть, как на своеобразную форму спора Андрея с Сергеем Эйзенштейном, сделавшим Потёмкинскую лестницу одной из краеугольных локаций в истории кино.

В «Ностальгии» их целых три, и все — на Капитолийском холме. Часть слушателей Доменико режиссёр очень кинематографично размещает на ступенях, расположенных за Дворцом консерваторов и Новым дворцом. В действительности, людям, стоящим там, почти не было бы видно и слышно человека, выступающего на статуе Марка Аврелия, но кадры получились крайне живописными. Впрочем, эта композиция в духе Алена Рене родилась вынужденно, Тарковский планировал использовать многолюдную массовку, но на неё банально не хватило денег. Вдобавок, в эпизоде 55 Эуджения прибегает посмотреть на Доменико по лестнице Конкордат. Впрочем, об этом позже.

Со своей трибуны «безумец» произносит следующие слова: «Голос какого предка говорит во мне? Я не могу примирить свои мысли со своим телом. Вот почему я не могу быть всегда одним и тем же. В единый миг я могу ощутить бесконечное множество явлений. Истинное зло нашего времени состоит в том, что не осталось больше великих учителей. Мы должны вслушиваться в голоса, которые лишь кажутся нам бесполезными. Нужно, чтобы наш мозг, загаженный канализацией, школьной рутиной, страховкой, снова отозвался на гудение насекомых. Надо, чтобы наши глаза, уши, чтобы все мы напитались тем, что лежит у истоков великой мечты. Кто-то должен воскликнуть, что мы построим пирамиды! И неважно, если потом мы их не построим — нужно пробудить желание. Мы должны во все стороны растягивать нашу душу, словно это полотно, растягиваемое до бесконечности. Если вы хотите, чтобы жизнь не пресекалась, мы должны взяться за руки. Мы должны смешаться между собой — так называемые „здоровые“ и так называемые „больные“. Эй вы, здоровые, что значит ваше здоровье?! Глаза всего человечества устремлены на водоворот, в который нас всех вот-вот затянет. Кому нужна свобода, если вам не хватает мужества взглянуть в наши глаза, есть, пить и спать вместе с нами. Только так называемые „здоровые люди“ довели мир до грани катастрофы. Человек, выслушай меня. В тебе вода, огонь и ещё пепел. И кости в пепле… Кости и пепел…» — здесь речь прерывается монтажной склейкой, начинается эпизод 54, Горчаков приезжает на такси в Баньо-Виньони.

Как события на Капитолийской площади соотносятся по времени с тем, что будет происходить в тосканском бассейне сказать трудно, но на поверхности лежит предположение, что они синхронизированы. Но как: герои погибают в один момент или пламя, охватившее Доменико, разгорается на свече писателя?

Горчакова провозят на автомобиле по пешеходной дорожке вдоль бассейна, он выходит из такси почти там, где «безумец» стрельнул у Эуджении сигарету в эпизоде 18. Видимо, это место, где удовлетворяются его желания. В свою очередь, Андрей просит водителя подождать за углом, он сам стесняется собственной нелепой миссии. Да ещё и неизвестный старичок проходит мимо… Кто это? Откуда? Что он здесь делает в такую-то рань?! Неизвестный ещё и здоровается с Горчаковым!

Никто не обращает внимание на тот удивительный факт, что в бассейне совершенно нет воды. На самом деле слить её было непросто, Гуэрре потребовалось привлечь массу знакомств, вопрос решался в муниципалитете региона. Горчаков же воспринимает пустоту термы, как нечто само собой разумеющееся, хотя на деле это, как минимум, чудесное стечение обстоятельств. Такого рода вещи могут произойти лишь тогда, когда некая огромная сила оказывается на стороне человека. Когда он намеревается совершить нечто, чему суждено случиться. Впрочем, Доменико говорил: «…Перейти через воду с зажжённой свечой». Будет ли зачтён путь по пустому бассейну?

Со временем выясняется, что в терме немало людей. Как минимум, пара чистильщиков, мужчина и женщина. Последняя производит впечатление «дурочки». Такой образ чрезвычайно уместен здесь, равно как и в «Андрее Рублёве». Эту эпизодическую роль сыграла прекрасная актриса Милена Вукотич.

Идти по грудь в воде значительно труднее, в том числе и физически, но Горчакову непросто сделать шаг даже в пустом бассейне.

Тем временем режиссёр возвращает зрителей на площадь. В эпизоде 55 Доменико продолжает свою речь, но, надо полагать, что какой-то её фрагмент всё же остаётся за рамками картины: «Где я? Если я не в реальности и не в своём воображении? Я заключаю новый договор с миром. Да воссияет солнце ночью и падёт снег в августе. Великое не долговечно. Только малое имеет продолжение, — вновь эта „сталкеровская“ мысль. — Люди должны вернуться к единству, а не оставаться разъединёнными. Достаточно присмотреться к природе, чтобы понять, что жизнь проста и нужно лишь вернуться туда, где вы вступили на ложный путь. Нужно вернуться к истокам жизни и стараться не замутить воду. Что же это за мир, если сумасшедший кричит вам, что вы должны стыдиться самих себя. А теперь музыку…»

Тот же самый вопрос, который ставит Доменико в начале заключительной части своей речи, может задать и Горчаков. Это оборотная сторона их дуализма — реальность против воображения. Что если, действительно, именно тоскующая творческая фантазия писателя создала итальянца, который стоит там, где стояли римские императоры — в центре начертанной на площади по задумке Микеланджело розы, являющейся, как известно, символом вечности — и декларирует, что «великое недолговечно». Значение этой локации отмечал[687] ещё киновед Эрнест Хэмпсон: «Физическое пространство, выбранное Тарковским для аутодафе Доменико, чрезвычайно содержательно и важно: режиссёр использует драматический потенциал и культурное значение Капитолийского холма, части символического центра Римской империи, как первейшего выражения культурного доминирования Запада».

С другой стороны, быть может, всё иначе, и это не больное, но болезненное сознание «безумца» породило русского туриста с его метафизической хандрой. Такие гипотезы ни в чём не проигрывают реальности.

Следует отметить, что с позиции текущего исторического момента речь Доменико кажется достаточно оптимистичной, поскольку он ещё считает возможным возврат «туда, где вы вступили на ложный путь».

Музыка по его просьбе звучать не начинает. Вместо этого один из помощников подаёт ему канистру с бензином. Тут «безумец» вспоминает, что должен произнести кое-что: «О, мать! Воздух так лёгок, что кружится вокруг твоей головы. И становится всё прозрачней, когда ты улыбаешься». Тарковский посвящает свой фильм памяти матери, и тем пронзительнее, что Доменико не забывает эти слова в последний момент. На самом деле сказанное — цитата из стихотворения Тонино Гуэрры «Воздух». Оно посвящено Лоре и состоит из двух строк, значащих одно и то же, просто первая написана на базовом итальянском языке, а вторая — на родном диалекте поэта. Это сочинение корректнее переводить так: «Воздух — это такая легкая штука возле твоей головы, и он становится яснее, когда ты смеешься». Примерно такую мысль, с точностью до условностей переложения с языка на язык, произносит Доменико, но вовсе не в лирической, а в трагической тональности.

После этого начинается самосожжение. Выбор подобной судьбы для героя имеет множество исторических оснований. Причём речь идёт не только и не столько о событиях древних, средневековых. 11 июня 1963 года буддистский монах Тхить Куанг Дык сжёг себя, чтобы привлечь внимание к притеснениям людей, исповедующих буддизм в Южном Вьетнаме. 5 ноября 1968-го украинский военный Василь Макух облил себя бензином, протестуя против введения советских войск в Чехословакию. 16 января 1969-го состоялось самое громкое аутодафе XX века — студент Ян Палах сжёг себя в Праге на Вацлавской площади, тоже протестуя против оккупации своей родины. В портфеле несчастного было найдено множество записок, подробно объясняющих причины его поступка.

19 апреля 1969 года в Риге у памятника Свободы облился бензином Илья Рипс. Причиной вновь стала Чехословакия. Рипс — крайне интересный человек, очень одарённый, странный и в чём-то похожий на Доменико. Ещё в школьные годы он стал первым латвийским участником международных олимпиад по математике. Акт самосожжения Рипс совершал днём, а потому прохожие его потушили, юношу удалось спасти. После этого он три года находился на принудительном лечении и был признан безумным. Позже ему разрешили эмигрировать в Израиль, где Илья стал выдающимся математиком, специализирующимся на теории групп. Много преподавал. А в 1994 году в соавторстве опубликовал научную работу, посвящённую расшифровке тайного послания, заключённого в Сефер Йецире — «Книге творения», одном из основополагающих текстов каббалы, автором которого традиционно считается Авраам.

Скорбный список можно длить долго. 23 июня 1978 года Муса Мамут облил себя бензином, протестуя против нарушения прав крымских татар. Нетрудно заметить, что в XX веке большинство случаев самосожжения связано с протестами против политики СССР.

Сцена аутодафе поражает своей реалистичностью. Достаточно сравнить снимки фотокорреспондента, запечатлевшие полыхающего Яна Палаха и кадр из «Ностальгии» (см. фото 134, 135). Более того, в ряде публикаций, посвящённых случаю Василя Макуха, по ошибке в качестве исторических приводятся изображения горящего Доменико. Это поразительное свойство данного эпизода.

Для Тарковского, вероятно, имело значение и то, что документальные кадры охваченного заживо огнём человека использовал в фильме «Персона» Ингмар Бергман — героиня Лив Ульман смотрит их по телевизору. Визуально решение тоже очень похожее.

С началом акта самосожжения что-то нарушается: разволновался Дзой, странные намёки жестами делает совсем уж сумасшедший человек, наблюдающий за Доменико снизу, музыка, наконец, включается, но воспроизводящее её устройство будто неисправно. Герой полыхает под ту же Девятую симфонию Бетховена, которую он ставил Горчакову у себя дома. Над площадью раздаётся «Ода к радости», будущий гимн Европы. Тем пронзительнее звучит крик сгорающего человека, разрывающий классическую гармонию. Насколько иначе то же произведение воспринимается в финале «Сталкера», когда Мартышка кладёт голову на стол. И нельзя не отметить, до какой степени по-другому она звучит в фильме-ровеснике «Ностальгии», картине Тенгиза Абуладзе «Покаяние» (1984).

Удивительный параллелизм этих лент ускользает от глаз, поскольку, в действительности, они вышли на экраны вовсе не с годичной разницей. «Покаяние» ждала непростая судьба, фильм вообще мог сгинуть, если бы не личное участие Элема Климова. В семидесятые годы картина пропала бы наверняка, но в конце восьмидесятых её всё-таки удалось отстоять. Она вышла на экраны в 1988-м, а годом ранее даже участвовала в Каннском кинофестивале, где, забегая вперёд, собрала три приза, как и «Ностальгия». Более того, две из трёх наград этих лент совпали.

Доменико почти наверняка погибает и более в фильме не появляется. Эпизод 56 — самый длинный, без малого десять минут. По воспоминаниям Людвига Юзефсона, сына исполнителя роли «безумца», его отец был поражен когда увидел, что перед съёмкой этой сцены режиссёр нанёс на стену опустевшей термы какие-то мистические знаки. В кадр они не попали и не должны были попасть, однако их присутствие было необходимо Тарковскому.

Горчаков находится внутри бассейна и зажигает свечу. То, как в обращении с горящим огарком демонстрируются его руки, неизбежно напоминает кадры из «Андрея Рублёва», когда иконописец сидит за столом, на котором стоит свеча. Своего рода кивок Солоницыну.

Хронологический порядок событий, происходящих с русским писателем и итальянским «безумцем», всё так же не очевиден, но именно стык эпизодов 55 и 56 заставляет задуматься, что они идут именно в той последовательности, в какой их наблюдает зритель, а значит свеча Горчакова вспыхивает от пламени, поглотившего Доменико.

Янковский играет множество переживаний, допускающих самые разные трактовки, показывая богатый арсенал жестов и способов перемещения. Преодоление сорока пяти метров термы святой Екатерины за девять минут экранного времени — один из незаурядных примеров работы артиста. Можно предположить, что какие-то элементы придумал и подсказал Олегу Тарковский, но нет. Режиссёр, как обычно, не стал объяснить, что делать. По воспоминаниям Янковского, единственное, что говорил ему Андрей, когда нужно было усилить это удивительное, неописуемое состояние: «Наливайся, Олег! Наливайся!» — будто Горчаков и был водой в бассейне.

Обсуждать действия и переживания писателя можно долго. Отметим лишь, что на первых порах главной эмоциональной нитью, прошивающей происходящее, является сомнение. Оно рассеивается только тогда, когда у Андрея начинает колоть в боку. Чем ближе подступает сердечный приступ — надо полагать, причина его смерти именно в такова — чем труднее ему даётся каждый шаг, тем больше в нём внутренней уверенности.

Горчаков ставит свечу на противоположном краю бассейна и, по всей видимости, сразу умирает. Режиссёр не даёт зрителю понять, что конкретно происходит с ним. Вероятно, это кажется очевидным, ведь будущее писателя прочитывалось ещё в эпизоде 18. Тем не менее Тарковского нередко спрашивали о том, что же случилось с героем. Выжил он или нет? Задавала такой вопрос и Ольга Суркова[688], но Андрей лишь настаивал, что это смерть от «болезни», обсуждавшейся выше. Горчаков не понимал, как можно жить, если земля разделена на части, если существуют пресловутые кордоны, если единство невозможно. Как можно вернуться в Россию и оказаться по другую сторону границы относительно того места и тех людей, с которыми он теперь столь крепко связан?..

Важно подчеркнуть, что раньше, в интервью[689] 1981 года, режиссёр говорил: «Проблема смерти меня не занимает и не интересует, потому что я не верю в смерть. Сегодня главная проблема заключается в том, что человек совсем не доверяет природе». Произошедшее отражает не столько личную историю или личную проблему (смерти), сколько естественный закон сообщающихся душ-сосудов.

При этом Тарковский подчёркивал[690] символическую важность неизбежного прерывания жизни героя, а также умышленную неопределённость такого финала: «Мы кончаем картину вот на такой интонации — „между двумя стульями“».

Только когда Горчаков падает, становится ясно, что на него смотрело больше двадцати человек. За жизнью каждого творческого субъекта кто-то да наблюдает. А за смертью — особенно. Однако ни один «свидетель» не вмешивался, пока он совершал свой финальный ритуал. Теперь же некий молодой мужчина бежит к Андрею, но какое это имеет значение… Куда важнее, что внезапно, через спокойные фразы классической музыки — в данном случае это уже не Девятая симфония Бетховена, а «Реквием» Верди — над Баньо-Виньони начинают звучать голоса русских плакальщиц. Так проступает эпизод 57 — совсем короткое воспоминание о доме, о ребёнке, о том продолжении себя, которое писатель уже никогда не увидит. Впрочем, имеет ли это отношение к памяти? Можно ли назвать возникшие образы именно воспоминаниями или, скорее, это некий духовный контакт, в котором действующим субъектом оказывается вовсе не Горчаков, а его сын или берущая малыша за плечи мать Мария. Однако кадр чёрно-белый, как и все другие сны и сцены из прошлого.

Голоса плакальщиц не утихают, проникая в заключительный эпизод 58 — русский дом в каркасе собора Сан-Гальгано. Здесь будто ожили строки Арсения Тарковского: «Живите в доме — и не рухнет дом. / Я вызову любое из столетий, / Войду в него и дом построю в нём…» Это — из стихотворения «Жизнь, жизнь», написанного в 1965 году. Андрей придумал данный кадр задолго до съёмок, он описывал его друзьям, как минимум, двумя годами ранее.

На переднем плане Горчаков и Дзой. Воистину, 1+1=1, всё слилось: Россия и Италия, писатель и «безумец», прошлое и настоящее, жизнь и смерть, современность и Ренессанс, кино и поэзия, визуальный язык и народная песня. Когда зритель начинает ощущать это почти физически, плакальщицы затихают. Ведь смерти нет. Впрочем, это великое знание всё же не радостное, и под лай собак начинает звучать песня Ольги Сергеевой, та же, что открывала картину: «Ваши дружки с войны пришли, / О мой не пришёл. / Он сам ня йдёт, письма не шлёт / Забыл про мене».

Возникающее осознание сродни космическому пейзажу: оно поражает величием и красотой, но от него холодно. Потому начинает идти снег. Далее замолкает и песня, остаются лишь небесная крупа и собачий лай. Этот образ удивительно сложен, точен и тонок. Но наблюдая данную сцену, трудно не вспомнить «снежные» эпизоды в заключительной части фильма «Амаркорд» Федерико Феллини.

Как расценивать произошедшее с героями «Ностальгии» — вопрос веры, который полностью тождественен базовому религиозному вопросу. Одни зрители сочтут Доменико клиническим сумасшедшим, который подчинил себе расшатанную психику сломленного русского писателя. Тогда все их действия — порождение больного сознания. Другие же после просмотра картины решат, что мы все до сих пор живы только потому, что Горчаков смог пронести свечу через бассейн.

13 января — май 1983.

Баньо-Виньони, Монтерано, Милан, Тиволи, Сан-Грегорио, Пелестрина, Поли.

«Солярис-68» и «Солярис-72». «Ностальгия-81» и «Ностальгия-83». Фабула «Ностальгии». Новый поэтический кинематограф. Новый взгляд на материал. Шведские проекты. Воспоминания, как сырьё, и предсказание, как откровение. Встреча с Панфиловым. Академия Тарковского.

Почти для всех участников съёмочной группы этот энигматичный, болезненный фильм стал очень личной картиной. Духовный мир «Ностальгии», казалось, захлестнул и вовлёк в себя каждого. Не только артисты, но и технический персонал, художники, помощники, которых было множество, оказались способными на производственные подвиги, трудясь не покладая рук. По-новому работал и режиссёр, так как идея и сценарий претерпели крайне значительные изменения прямо на площадке. В интервью, которое Тарковский даст в Риме в 1984 году, он скажет[691]: «Только в последнее время, последние мои картины обладали тем свойством, что они менялись в процессе съёмок. То есть сценарий менялся в процессе съемок… Теперь я уже начинаю понимать, что надо приходить на площадку неподготовленным, тогда станешь более свободным. Раньше я делал предварительную работу, потому что не обладал достаточной профессиональной концепцией собственного творчества. Сегодня я боюсь, что эта концепция для меня стала слишком жесткой. И есть смысл просто перестать об этом думать».

С этим, трудно согласиться. На самом деле сценарий на площадке Тарковского менялся всегда, но только в ходе работы над «Ностальгией» он, наконец, обратил на это внимание. Впрочем, дело в том, что эти изменения вышли на новый качественный и количественный уровень: идея уже не оттачивалась, а формировалась в процессе. Переходным и едва ли не самым тяжёлым в этом отношении был «Сталкер», но его история всё-таки стоит особняком. Литературный материал романа, проникший в сценарий, долго оставался чуждым режиссёру и в конечном итоге был вытравлен полностью. Почему похожая ситуация не возникла, например, с «Солярисом» — другим прецедентом экранизации? Да потому что, когда Тарковский работал над фильмом, роман Лема был опубликован на русском языке лишь в весьма сокращённом и вольном переводе. Полное содержание Андрей, скорее всего, себе представлял, но над ним точно не довлел испещрённый подробностями авторский текст. В результате, картина обошлась с первоисточником достаточно вольно и самому Лему резко не понравилась. Особенно в свете первой советской экранизации — телевизионного спектакля Бориса Ниренбурга и Лидии Ишимбаевой «Солярис», который появился четырьмя годами ранее фильма Тарковского.

Упомянутый спектакль заслуживает отдельного разговора. Четырёхлетний интервал, помноженный на дистанцию между кино и телевизионным театром, создал огромный зазор между этими произведениями — работами Ниренбурга с Ишимбаевой и Тарковского. По всем статьям, между ними больше отличий, чем сходств. И речь не только о техническом аспекте. Хотя, безусловно, вид Океана, а также сцена отправки Хари на ракете (не в капсуле) из спектакля может изрядно озадачить современного зрителя.

Выбор Василия Ланового на роль Кельвина создаёт принципиально иного осевого персонажа, окружённого не вполне уместной и мнимой героической бравадой. Это совсем не то же самое, что внешность рохли-интеллектуала, которую мог предложить Банионис. Тем более странно, что Кельвин из спектакля оказывается значительно менее решительным, чем в фильме.

Постановка 1968 года начинается сразу с вылета на Солярис. Тема «гостей» артикулирована значительно ярче и подробнее, чем у Тарковского. Отдельно и скрупулёзно обсуждается их субатомная природа, ведь расщепление элементарных частиц — ключевое направление советской физики. Снаут сначала принимает Кельвина за гостя. Зрители куда подробнее узнают историю Гебаряна. В спектакле вообще намного больше камерных локальных сюжетов. Если Тарковский во главу угла ставил глобальные проблемы человечества — именно они становились темой разговоров героев — то Ниренбург и Ишимбаева фокусируют внимание на личных историях, индивидуальной этике и любви.

Кельвин в спектакле предлагает Снауту и Сарториусу объединить усилия и не поддаваться разрушающему психику воздействию Соляриса, будто транслируя советский примат всесильной воли. Ключевая тема оказывается важной с идеологической точки зрения: что первостепенно, интересы товарищей или личные чувства? И здесь гуманизм берёт верх. Поставивший проблему Кельвин сам же оказывается не способным к объединению усилий. Он однозначно выбрал бы личное, если бы у него не отняли такую возможность.

Отличается не только главный герой. Снаут в работе Ниренбурга и Ишимбаевой куда менее склонен к скепсису. Вообще выбор Владимира Этуша на эту роль — огромная удача для спектакля.

Постановка 1968 года делает явным многое из того, что Тарковский намеренно оставил за кадром. Так, в телеверсии произносится то, о чём думал Кельвин, когда его мысли транслировались в Океан посредством жёсткого излучения. Нужно сказать, что, будучи озвученными, они значительно гармонизируют сюжет. Зрители становятся свидетелями того, как Снаут убеждает Хари «исчезнуть», а также самого её ухода… Но если нечто в спектакле Ниренбурга и Ишимбаевой неизбежно и совершенно чётко напоминает о работе главного героя настоящей книги, так это слова Кельвина-Ланового про то, что у него более нет дома.

Однако вернёмся к «Ностальгии». В том же интервью 1984 года режиссёр скажет: «Мне всё время казалось, что то, что уже придумано раньше, до начала съёмки, уже следует изменить, хотя бы потому, что всё это уже прошло». Дабы оценить метаморфозы замысла, вспомним план фильма в том виде, в каком Андрей записал его 13 августа 1981 года. Первый пункт — «Madonna del Parto» превратился в известный эпизод. Ясно, что некую сцену прибытия к работе делла Франчески режиссёр имел в виду уже тогда, здесь изменений нет.

Второй пункт — «Холл гостиницы „Due palme“[692]. Воспоминания и „переводы“». От того, чтобы начать «Ностальгию» с эпизодов в отеле, режиссёр отказался, напомним, ещё в апреле 1980-го. В самой картине название гостиницы не фигурирует, но в записях Тарковский настойчиво именует её «Due palme» или «Palma». Так или иначе, но этот элемент замысла превратился в сложную вязь эпизодов с четвёртого по восьмой. Кстати, становится совершенно ясно, что по обсуждаемому плану восстановить картину не мог бы никто, кроме режиссёра.

Третий пункт — «Комната без окон. Евгения. Колодец. Разговоры. Сон». Итак, «комната» — это эпизоды 10 и 12. «Евгения» — либо 9, либо 11, либо вообще не был снят, поскольку невозможно сказать, что конкретно имеется в виду. «Колодца» в фильме нет. О содержании фрагмента «разговоры» судить трудно, а вот «сон» — сцены 13–16.

Четвёртый пункт — «Горчакова будят. У бассейна. Доменико» — соответствует эпизодам 17 и 18, а дальше несколько сложнее. Пятый — «У ручья. Письмо Березовского. Адрес Доменико». Место жительства «безумца» было вскользь упомянуто в восемнадцатой сцене. Фрагмент «у ручья» режиссёр неоднократно вспоминает в записях, но в картине он отсутствует. К эпизоду в затопленной церкви возле Сан-Витторино, который начинается с того, как Горчаков идёт по водному потоку, это не имеет отношения хотя бы потому, что в 1981 году локация 9 ещё не найдена. Более того, другие заметки[693] позволяют уточнить условное название сцены: «Разговор у ручья». Видимо, планировались кадры с ещё одной водной артерией, и это ничуть не удивительно. По воспоминаниям Юзефсона, Гуэрры и других участников группы, локация 1a тоже выбиралась именно так, чтобы в кадр попадала река. Сам режиссёр неоднократно повторял: «[Вода — ] это именно та субстанция, которая помогает мне наглядно чувственно выразить очень важное для меня понятие времени»[694]. Наконец, «письмо Березовского» возникнет во второй половине фильма, в эпизоде 39.

Шестой пункт плана — «Верхнее Баньо-Виньони. Дом „Конец Света“ без хозяина» — претерпел большие изменения. Никакие сцены, показывающие Виньони-Альто, в картину не вошли. Из «Ностальгии» известно, что именно там проживает Доменико. Стало быть, «дом „Конец Света“» — его жилище. В отсутствие хозяина Горчаков лишь заходит в помещение в недлинном эпизоде 21. Отдельно отметим, что в плане совершенно не упоминается микропейзаж, а значит, к августу 1981 года режиссёр его ещё не придумал, в противном случае обязательно бы указал.

Однако заметим, что на момент составления упомянутого наброска картины, место жительства Доменико — ещё Фьюмичино[695]. А значит то, что снималось в его доме — эпизоды 23–26, 28 и 30 — относится к седьмому пункту — «Фьюмичино. Ссоры с Евгенией у Доменико. „Папа, это конец света?“». Горчаков и переводчица вздорят в сцене 20. Видимо, сюда же следует поместить и воспоминания «безумца», ставшие эпизодами 27, 29, 31 и 32, где сынишка задаёт упомянутый вопрос. Из сказанного можно заключить, что дом «Конец Света» — это всё-таки жилище семьи Доменико, о котором он воспоминает, но тогда шестой пункт плана вообще не вошёл в картину.

Восьмой элемент наброска 1981 года: «Здесь последняя сцена с Евгенией. Монолог, истерика, ссора и примирение». Эти события составляют эпизод 38, происходят в комнате Горчакова, но примирение не включают. Вероятно, Тарковский придумал эмоциональную и драматическую сторону событий, а место действия могло варьироваться.

Далее следуют несколько пунктов, которые не так сильно изменились в фильме. Девятый — «Разрушенный монастырь. У костра. Стихи. Сон» — соответствует эпизодам 44–47. Очевидно, во время написания режиссёр не предполагал никакой затопленной церкви. Это лишний раз подтверждает наши умозаключения по поводу четвёртого пункта выше.

Номер десять — «Кьюздино. Разрушенный собор. Голос Господа» — это в точности эпизод 46 в аббатстве Сан-Гальгано. Заметим, что данный фрагмент относится ко сну Горчакова и потому будто бы включён в предыдущий пункт. А вот одиннадцатого элемента — «Бассейн без воды» — в фильме нет совсем. Впервые дно термы в Баньо-Виньони обнажится в эпизоде 54. Кстати, быть может, именно потому, что кадры, снятые для этого пункта, не вошли в картину, Горчаков и воспринимает пустой бассейн, как нечто само собой разумеющееся.

Далее снова точные соответствия: двенадцать — «Рим. В холле гостиницы перед отъездом в Россию» — эпизоды 49 и 52. То есть писатель всё-таки точно в столице Италии. Тринадцать — «Евгения. Звонок по телефону. Друг Евгении» — эпизоды 50 и 51.

Что касается следующих двух пунктов — «Смерть Доменико» и «Смерть Горчакова» — они, очевидно, превратились в последовательности сцен, венчаемые эпизодами 55 и 56, соответственно. Шестнадцатый элемент — «Луна. Или туман» — в «Ностальгии» отсутствует хотя бы потому, что снимать его предполагалось в СССР. Заметим, что в неотправленном письме Ермашу, которое Тарковский подготовит 14 января 1983 года, он будет писать именно об этой сцене, настаивая, что её вполне можно снять и в Италии. Примечательно: в этой депеше Андрей назовёт данный эпизод финальным, будто игнорируя наличие семнадцатого пункта плана — «Кьюздино. Собор и дом Горчакова».

Резюмируя данный обзор, следует признать, что отклонений от первоначально замысла в «Ностальгии» ничуть не больше, а может, и меньше, чем в других фильмах режиссёра. Отличия сконцентрированы в средней части картины, что не удивительно. Отправная точка сюжета выступала в роли постулата. Кульминация, гибель обоих героев, а также филигранный образ эпизода 58 были зафиксированы в качестве пункта назначения.

Существует важное упражнение по драматургии: сформулировать фабулу произведения одним, пусть сложным, предложением. На этапе получения образования оно учит видеть ключевые события и причинно-следственные связи. На стадии профессиональной деятельности оно становится тестом канвы сюжетов. Если проделать это для «Ностальгии», то получится примерно следующее: писатель Горчаков приезжает в Италию, чтобы собрать материалы о крепостном музыканте Сосновском, но встречает Доменико, обнаруживает в нём родственную душу и решает выполнить его просьбу — перейти бассейн со свечой — в результате чего умирает.

Из этого теста становится ясно, например, что сюжетная линия композитора не связана с купальней и «безумцем» непосредственно. То есть сквозной, последовательной, проходящей через все события фильма мотивационной истории нет. Эуджения же вообще не вписывается в фабулу, представляя собой внешнюю надстройку, не добавляющую единства. Список «отклонений» сценария от канонов драмы можно продолжать, но дело в том, что развитие событий в картине законам традиционного киноповествования не подчиняется. В интервью[696] 1983 года Тарковский скажет о «Ностальгии»: «…Я не хотел бы вдаваться в подробности, это значило бы внедряться в сюжет фильма, пусть этим займутся зрители. Впрочем, сюжет для меня особой роли не играет, ибо фильм на нём не основывается, он выткан из другой материи. Впервые в моей практике я ощутил, насколько фильм сам по себе может быть выражением психологических состояний автора. Главный герой воплощает собой роль alter ego[697] автора». При этом в книге «Запечатлённое время» (а также во множестве других интервью разных периодов) Тарковский настаивает: «Но я всё же хотел бы предостеречь читателя против прямого отождествления автора с его лирическим героем». Разобраться непросто, но обратим внимание вот на что: изначально режиссёр называл Горчакова не писателем, а поэтом. Себя он тоже зачастую публично идентифицировал как поэта, а не как кинематографиста. Тотальная амбивалентность становится важнейшим качеством искусства Тарковского.

Едва ли не ключевым «событием», происходящим в «Ностальгии», «подталкивающим» развитие сюжета в традиционном смысле, становится возникновение связи между Горчаковым и Доменико. Однако её невозможно показать. Вместо этого режиссёр даёт почувствовать, допустить, догадаться о ней на основании робких разговоров и странных слов, привлекая множество средств литературы, наряду с кино. При этом сама природа этой связи остаётся за рамками фильма.

Тарковский не раскрывает массу загадок. Доменико говорит: «Сначала я был эгоистом. Хотел спасти свою семью, а спасать надо всех, весь мир… Всё очень просто. Видишь эту свечу… Нужно перейти через воду с зажженной свечой». «Через какую воду?» — недоумевает Горчаков. «Через горячую воду, в бассейне святой Катерины, рядом с гостиницей. Воду, что дымится!» — отвечает «безумец» так, будто это само собой разумеется. Но каковы истоки этого ритуала, совершенно непохожего на религиозный жест?

Мы уже рассуждали о том, отчего всё-таки умирает писатель как раз в тот момент, когда ставит огарок на бортик бассейна, но вот что пишет по этому поводу режиссёр в своей книге: «В сценарии „Ностальгии“ Горчаков приезжал в Италию на очень короткое время[698], но заболевал и умирал. Иными словами, он не смог вернуться в Россию не по своей собственной воле, а по велению судьбы». Сколько автор этих строк не проводил опросы зрителей фильма, подобная интерпретация чрезвычайно редко приходила кому-то в голову. Тарковский продолжает: «Я тоже не мог себе и представить, что после „Ностальгии“ я останусь в Италии; подобно Горчакову, я подчинен Воле Всевышнего. Ещё одно печальное известие обострило эти мысли: смерть Анатолия Солоницына, который играл во всех моих предыдущих фильмах и должен был играть Горчакова в „Ностальгии“ и Александра в „Жертвоприношении“. Он умер от той болезни, от которой исцелился Александр и которая год спустя поразила меня». Заметим, от той же болезни умерла и мать Тарковского. Что же до главного героя «Жертвоприношения», то его заболевание появилось в тексте сценария, ещё когда тот назывался «Ведьма». В самой же картине диагноз не озвучивается.

Обратим внимание на другое: в качестве причины своего невозвращения режиссёр называет вовсе не ту, на которой будет настаивать долгие годы — не события, произошедшие с «Ностальгией» в Каннах в 1983 году с участием Сергея Бондарчука. А также не ту, которая кажется самой правдоподобной: Тарковский прекрасно понимал, что, сняв в Италии такой фильм, он сделал себя персоной нон-грата в СССР. А значит, если он вернётся, то работать ему более не дадут.

В январе 1983-го Андрей вновь размышлял о том, чтобы обратиться за помощью к президенту Пертини, консультировался с Юри Линой и Ольгой Сурковой, приехавшей в гости в Италию. После разговора с последней, он написал[699]: «Всю ночь проговорили, и на словах стало ясно, как поступать и как жить дальше. Но всю ночь не спал, мучался…» А ведь ещё даже не начался монтаж «Ностальгии»…

Суркова уже некоторое время жила в Амстердаме. Нужно сказать, что как только она заключила фиктивный брак с голландцем, её отец был уволен лично Ермашом. В своей книге[700] Ольга отмечает важное «совпадение»: её безвозвратно выпустили за рубеж вскоре после седьмого отъезда Тарковского в Италию, в чём они с Андреем видели едва ли не божий промысел. Казалось, это всё ради готовящейся ими книги, ведь, если бы Суркова осталась в Москве, работать бы соавторам было невозможно. Правда, в сложившейся ситуации возникла проблема с вывозом рукописи за рубеж. Ольга взять её с собой не могла, поскольку при отъезде на постоянное жительство советская таможня производила тотальный досмотр. Потому результат их почти десятилетнего труда отправился к ней с оказией в брюхе плюшевого мишки, заботливо зашитый Неей Зоркой.

Тем не менее позже Ольга пришла к выводу, будто её отъезд навсегда «вслед за Тарковским» являлся не чем иным, как планом КГБ. Но если так, то, похоже, в органах кто-то был уверен, что режиссёр не вернётся задолго до того, как это решение принял сам Андрей. Признаться, гипотеза с «божьим промыслом» выглядит правдоподобнее.

Удивительно: поглощённого «Ностальгией» автора занимал вопрос о том, станет ли эмиграция для него спасением или началом конца. В то же время сама картина Тарковского озадачивал зрителей иной дилеммой: спас нас Горчаков или нет?

О начале монтажного периода режиссёр пишет в книге «Запечатлённое время»: «Должен сказать, что когда я впервые увидел весь отснятый материал фильма, то был поражен неожиданной для меня беспросветной мрачностью представшего зрелища. Материал был совершенно однороден по своему настроению и тому состоянию души, которое в нём запечатлелось. Я не ставил перед собою задачи такого рода, но симптоматическая для меня уникальность возникшего передо мною феномена состояла в том, что, независимо от моих конкретных частных умозрительных намерений, камера оказалась в первую очередь послушна тому внутреннему состоянию, в котором я снимал фильм, бесконечно утомлённый разлукой с моей семьёй, отсутствием привычных условий жизни, новыми для меня производственными правилами, наконец, чужим языком. Я был изумлён и обрадован одновременно, потому что результат, запечатлевшийся на пленке и возникший передо мною впервые в темноте просмотрового зала, свидетельствовал о том, что мои соображения, связанные с возможностями и призванием экранного искусства стать слепком души человеческой, передать уникальный человеческий опыт, — не плод досужего вымысла, а реальность, которая предстала передо мною во всей своей неоспоримости». Что касается более общего характера тональности картины, об этом Тарковский говорил в интервью[701]: «У меня репутация пессимиста. Когда я увидел свой, снятый здесь фильм, я сам был захвачен его грустью, его чёрным колоритом. Это не совсем пессимизм, ибо фильм не выстраивался на вещах материального свойства. Но и нельзя сказать, что я принял чувства радости и веселья, свойственные Италии. Меня можно упрекнуть в предвзятости, в нетерпимости. Это правда, что весельчаки меня раздражают, и я их не переношу. Лишь безупречные души имеют право на весёлость — или дети, или старики. Но весельчакам в массе своей не свойственны их качества. Я полагаю, что весёлость есть непонимание той ситуации, в которой мы находимся». Эти воистину новые для режиссёра впечатления от материала и формировали картину на монтажном столе.

Важно обратить внимание, что после окончания съёмок Тарковский стал путешествовать по Апеннинскому полуострову значительно меньше. Он посетит не так много новых для себя мест, о которых мы, безусловно, поговорим. Повторные же визиты в уже известные и полюбившиеся ему пункты режиссёр зачастую даже не станет отмечать в дневнике. При этом он будет гораздо больше ездить по другим странам.

Так или иначе, но 18 января Андрей вновь в Баньо-Виньони, поскольку первые дни монтажа — а процесс уже действительно начался — указали на необходимость доснять несколько моментов. Зимой прекрасная Тоскана оказалась неожиданной, зеленой, и, по словам Тарковского, «вовсе не такой красивой, как летом и осенью». Это, безусловно, создавало проблемы в смысле сочетаемости материала, но всё-таки речь шла о совсем небольших кадрах. Подводя итоги съёмочного периода, отметим, что всё необходимое для фильма было снято за сорок восемь рабочих дней.

14 января режиссёр написал уже неоднократно упоминавшееся письмо Ермашу, в котором излагал изменения, произошедшие в картине по сравнению с версией сценария, утверждённой главой Госкино. А главное, в этой депеше Тарковский объяснял, почему не едет в Москву. Документ чрезвычайно важный и показательный, но Ермаш его так и не прочтёт. Андрей отдаст послание Янковскому, чтобы тот увёз его в Москву и там хранил до тех пор, пока режиссёр не скажет, что с ним делать. Команды передать его в Госкино так и не последует, поскольку, начиная с мая события будут развиваться столь стремительно, что многое из написанного просто утратит актуальность.

До Тарковского доходили слухи, что Иоселиани начал благополучно работать в Париже, а Горенштейн прекрасно устроился в Берлине с трёхлетним сыном, что детей Сурковой тоже выпустили за границу. Он попросил подключить к хлопотам по поводу своей судьбы Мстислава Ростроповича, который, кстати, приходился двоюродным дядей «обиженному» режиссёром Георгию Рербергу, а также Пера Альмарка. Последнее имя вовсе не означает, что Тарковский собирался в Швецию, но с Пером он старался консультироваться по всем политическим и дипломатическим вопросам. Больше всего режиссёра на тот момент волновало, насколько реально такое развитие событий, при котором КГБ похитит их с Ларисой прямо на улице Рима и насильно вернёт в Москву. Кроме того, он расспрашивал Альмарка и других знакомых, можно ли добиться воссоединения семьи после скандального невозвращения.

Что касается Ростроповича, с ним Тарковский хотел поговорить, но сам признавался[702]: дескать, «пока неясно о чём». Мстислав и его жена Галина Вишневская эмигрировали в США в 1974 году, Андрей же в Америку не собирался. Правда, вскоре появится возможность заключить контракт на постановку там «Гамлета», но это ещё не повод оставаться навсегда. В любом случае, Ростропович, как один из ключевых участников третьей волны русской эмиграции, мог помочь устроиться и в Европе. Пока Тарковскому главным образом была нужна работа, которая позволила бы продлить визу после завершения производства фильма, и вот здесь связи виолончелиста оказались бы очень кстати.

Идея привлечь Мстислава к трудоустройству режиссёра изначально принадлежала Владимиру Максимову — главному редактору эмигрантского журнала «Континент», который тоже принимал активное участие в жизни Андрея. Сначала с Максимовым познакомилась Суркова, когда тот выступал в Амстердамском университете в качестве флагмана диссидентского движения. Потом Ольга устроила их встречу с режиссёром. Участие Владимира создало очередную парадоксальную коллизию. С одной стороны, выступая эффективным «локомотивом», он сделал очень много для продвижения «дела Тарковского», сразу же обратился к Аксёнову и многим другим. Но с другой, Максимов накрепко связал Андрея с диссидентским движением, которое режиссёру было, в сущности, чуждо и о котором он крайне негативно высказывался. Однако приходится признать, что другого пути, пожалуй, не было. В таких делах индивидуалисты редко обладают достаточной силой и потому вынуждены примыкать к влиятельному сообществу.

В присутствии жены Тарковский действовал крайне активно. 25 января он, наконец, написал письмо Пертини с просьбой о продлении срока его пребывания в стране, а также о разрешении пригласить сына. Появился шанс получить аудиенцию у Иоанна Павла II. Поиски работы шли по множеству направлений.

В официальном письме президенту Италии режиссёр проясняет несколько моментов, характеризующих его творчество и личность. Подчеркнём, что это он делает не в интервью и даже не в частном разговоре.

Во-первых, что касается «поэтического кинематографа»: «Поверьте мне, я не „диссидент“ в своей стране, и моя политическая репутация в России может даже считаться благонадежной. Более двадцати лет я работаю в советском кино и всегда стремился по мере своих сил и таланта добиться его более широкого признания. К сожалению, за эти минувшие двадцать лет мне удалось — и не по моей вине — сделать всего лишь пять картин. Основной причиной этого — а мои фильмы никогда не были политическими или направленными против Советского Союза, но всегда поэтическими произведениями — было моё желание снимать лишь „свои“ картины, задуманные по написанным мною же сценариям, то есть, как их называют в Италии, „авторские фильмы“, а не заказанные руководством советского кинематографа ленты…» Чтобы подчеркнуть важность и истинность приведённого высказывания, отметим, что почти теми же словами режиссёр будет писать об этом своему отцу.

Отвлекаясь ненадолго от депеши Пертини, приведём несколько реплик по тому же поводу, которые Тарковский произнесёт чуть позже, в августе, во время встречи со зрителями на фестивале в Теллурайде, о котором мы ещё поговорим. Кто-то из зрителей задаст вопрос: «Считали ли вы себя поэтом, прежде чем стать кинорежиссёром?» Ответ: «В кино есть два типа режиссёров: режиссёры-реалисты, реконструирующие мир, в котором они живут, и режиссёры, создающие свой мир. Мы называем их поэтами. Видимо, я принадлежу ко второй категории, так как далеко не все принимают мой мир. Но отсутствие единогласия и единомыслия естественно — иначе мы жили бы в раю»[703]. Интересна и очень простая, хоть и удивительная трактовка эпитета «поэтический» в контексте кинематографа. Подспудно Тарковский напоминает об утопии Горчакова — идиллическом обществе без государственных границ, в котором все — единомышленники. Тем не менее принимая во внимание более ранние трактовки «поэтического» кино, которые давал режиссёр, следует отметить, что ключевую роль в приведённых выше словах играет вокабула «свой», то есть имеющий непосредственное отношение к личности автора, выражающий его мысли и чувства.

Другой фрагмент того же американского выступления, на который стоит обратить внимание в свете письма итальянскому президенту, возник в ответ на вопрос: «Можно ли реализовать свою духовность в СССР?» Тарковский: «Да, именно в СССР я сделал пять картин именно такими, какими я хотел их сделать. Других я бы просто сделать не мог, и я благодарен тем, кто помогли мне эти картины осуществить»[704]. Откуда эти слова? В них паническая боязнь резких высказываний, особенно обострившаяся в США или же ипохондрия из-за открывшейся материальной одержимости западного мира? Наверное, отделить одно от другого не смог бы и сам режиссёр.

Второй примечательный отрывок из письма Пертини, в котором Тарковский намекает на желание преподавать: «В Советском Союзе я не получил ни одного приза или премии за свою работу. Ни один из моих фильмов не был удостоен наград на советских фестивалях. Хотя во всём мире они были восприняты благосклонно и удостоены высоких премий на международных кинофестивалях, которые способствовали престижу советского кино. Мои фильмы продавали в прокат на Запад, но я ничего не получал от этих продаж. Несмотря на мою склонность к преподаванию, мне даже не предлагалось заняться педагогической деятельностью в каком-нибудь из киноинститутов Москвы». Более того, Тарковский поведал президенту даже о предложении, поступившем от одного из его друзей — организовать киношколу «повышения квалификации». Подобных инициатив вокруг режиссёра всегда возникало множество, но одна из наиболее серьёзных появится через полгода[705]. Римский экспериментальный центр кинематографии пригласит его прочитать курс лекций на тему «Что такое кино?» Важной именно эту затею сделает то, что президент центра Джованни Граццини направит письма в Москву и Госкино для того, чтобы оформить данные выступления в качестве официальной работы, то есть повода для продления пребывания Тарковского в Италии. Кроме того, Андрей будет читать лекции в Римском университете. Не на постоянной основе, но несколько раз, в качестве приглашённого педагога. Последуют предложения от шведов[706], а также собственные идеи режиссёра — всё-таки ему было важно создать «свою школу».

В письме Пертини Тарковский винил во всём лично Ермаша, а положение, в котором оказался сын, прямо называл взятием в заложники. Ссылаясь на больное сердце ребёнка, он просил президента Италии написать Андропову, чтобы тот выпустил их с тёщей всего на два-три года. Иными словами, о постоянной эмиграции в депеше речь не шла.

Заканчивается письмо словами: «Мне пятьдесят лет. Я хочу работать и нуждаюсь в работе. Я продолжаю уважать и признавать авторитет своей страны, но также хочу ответить благодарностью на гостеприимство той страны, в которой сейчас пребываю, предлагая ей свою работу ещё в течение нескольких лет». Сказанное выглядит парафразом той мысли, которую Тарковский озвучивал неоднократно: «Я хочу быть нужным!»

На таком фоне создавался фильм. 26 января режиссёр уже в Риме и занят монтажом. Ему нездоровится, болит сердце. В дневнике он писал: «Невероятно тяжелые дни. Монтирую. Трудно… „Ностальгия“ очень трудна: проста, почти примитивна по форме (то, чего я всегда хотел), но, получив такой материал, стало страшно. Будет или гениально — или полная бездарность».

Сам порядок работы над картиной заметно отличался от привычного. Одной из наиболее важных неожиданностей было то, что Тарковский не имел возможности просматривать материал по ходу съёмок, так что он действительно впервые увидел его совсем недавно. Именно с этим связано то впечатление, о котором мы писали выше. Режиссёр был поражён и даже напуган, поскольку материал отражал его паническое состояние. Чуть позже, в марте 1983-го он так объяснит[707] это Глебу Панфилову во время их встречи в Риме: «Видишь ли, снимая картину, мы бываем то в плохом настроении, то в хорошем, проглядывая отснятый материал, имеем возможность корректировать себя. Мы успокаиваемся, когда нам что-то нравится. Здесь на это нет времени, и с непривычки меня не покидал страх, правильно ли я работаю? Тем не менее проверить себя было нельзя, усомниться или начать работать по-другому… Здесь я должен был работать, как танк, двигаться в одном, едином направлении. Знаешь, как человек, который идёт по минному полю: налево пойдёт — может взорваться, направо пойдёт — может взорваться, а прямо пойдёт — тоже может взорваться. Так что выбора не остаётся, и идёшь прямо, хотя тебе сопутствует страх… И честно говоря, мне никогда не было так тяжело, хотя я никому не мог в этом признаться, потому что в целом они все здесь так работают. Но они-то привыкли к такому стилю работы». Заметим ремарку режиссёра о том, что в процессе работы он корректирует не только фильм, но и себя. Также важно не забывать, что в ходе или по завершении производства каждой картины Тарковский обязательно хотя бы раз говорил, что именно эта лента далась ему тяжелее других.

30 января Андрей переписал в дневник фразу из письма Достоевского брату от 20 марта 1864 года: «По тону своему она слишком странная, и тон резок и дик: может не понравиться; следовательно, надобно чтоб поэзия всё смягчила и вынесла». Это Фёдор Михайлович говорил о своей повести «Записки из подполья». После цитаты, Тарковский подметил: «Как будто о „Ностальгии“. Удивительно! И странность… И дикость тона… И опасность, что „может не понравиться…“ И способ смягчить поэзией!..» Режиссёр поражён, насколько всё точно и близко! Но удивительно, что и слова, которые Достоевский пишет перед приведёнными в дневнике, тоже — будто о «Ностальгии»: «Сел за работу, за повесть. Гораздо труднее её писать, чем я думал. А между тем непременно надо, чтоб она была хороша, самому мне это надобно». Однако их Тарковский не приводит.

Это особенно интересно в свете того, что изначально в фильме предполагался эпизод-цитата из «Преступления и наказания» — идея, которую режиссёр отверг со временем. Он так поясняет[708] своё решение: «Эта сцена ушла целиком, всё как в символе сосредоточилось у Дома Горчакова на реке. Как в снах Ивана в „Ивановом детстве“». В неотправленном письме Ермашу Тарковский утверждал, что «за счет высвободившегося места я сумел ввести линию духовного взаимодействия моего героя, советского человека, с так называемыми „простыми“ людьми Италии. Эту функцию не могли вобрать в себя взаимоотношения моего героя с центральным женским персонажем картины».

Тем временем беспокойство в Москве всё нарастало, поскольку становилось совершенно ясно, что никакие сцены в СССР сниматься уже не будут. 4 февраля режиссёру звонил Сизов и просил, чтобы тот приехал в Москву. Утверждалось, будто это нужно совсем ненадолго. Также глава студии настаивал, что отказом от московских эпизодов итальянцы нарушают договор. Сам факт того, что убеждать Тарковского стал директор «Мосфильма», а не Суриков и не Ермаш, говорил о многом. Утрачиваемый контакт с Андреем пытались наладить через человека, с которым у него были лучшие отношения. Отдельно режиссёр отметил в дневнике, что тот начал разговор с ним на «вы», а закончил на «ты». «Бедный Сизов!» — пишет он, понимая, что глава студии звонил ему вовсе не по собственной воле.

По слухам, которые поступали из посольства — в частности, от Владимира Жиляева, советника посла — вскоре директор «Мосфильма» должен будет приехать в Рим. Неужели его отправят исключительно ради встречи с режиссёром?

Формальным поводом для визита станет многострадальный итало-советский фильм Бондарчука «Красные колокола», судьба которого оказалась довольно печальной: сорванная премьера, малый интерес фестивалей, даже итальянских…

Как уже отмечалось, картина представляет собой дилогию, обе части которой были сняты по книгам американского журналиста-социалиста Джона Рида. В основу первой серии лёг текст «Восставшая Мексика», посвящённый событиям мексиканской революции 1910–1917 годов, тогда как вторая была снята по мировому бестселлеру «Десять дней, которые потрясли мир» — книге об Октябрьской революции в России. Принимая во внимание масштаб и амбициозность проекта, неудача с этой картиной была куда значительнее, чем с «Ватерлоо», поскольку стала в том числе и идеологическим поражением. Равно как и борьба советских чиновников за возвращение Тарковского тоже постепенно становилась вопросом скорее политическим, чем финансовым.

Постепенно приближался момент, когда нужно было что-то решать. Виза Андрея была действительна только до апреля, а Ларисы — вообще лишь до 18 февраля. Казалось, это станет ещё одним рычагом давления на режиссёра, впрочем, не самым существенным. При необходимости эти документы можно было продлить даже без личного визита. Обоим супругам их уже так пролонгировали.

Понимающая ситуацию и, в общем, заинтересованная, чтобы Тарковский остался в Италии, телекомпания «RAI» оказывала ему всестороннюю поддержку. В Москву от имени руководства направлялись спокойные депеши о том, что работа идёт по плану и в соответствии с договором, но приехать режиссёр никак не сможет, поскольку занят монтажом, однако двери римского офиса компании всегда открыты для советской делегации, которую в любой момент ждут с визитом для исключения взаимных претензий. В свете всего сказанного, короткая запись Тарковского 8 февраля: «Неужели…» — представляется едва ли знаком принятого решения.

Действительно, Сизов приехал в Рим 10 февраля. Его сопровождали Бондарчук и Анна Попова — редактор международного отдела «Мосфильма», которую Андрей недолюбливал. В те же дни прилетел и Пер Альмарк. Его присутствие, надо полагать, имело для режиссёра большое значение в смысле психологической поддержки.

Как ни удивительно, по прибытию директор студии Тарковскому не звонил. Дело принимало серьёзный оборот, потому начались скоординированные действия разных инстанций. Для начала режиссёра пригласили в посольство, где с ним беседовали Жиляев и Юрий Пахомов. Нужно сказать, что с первым у Андрея сложились товарищеские отношения, 12 февраля советник с женой даже приходили в гости к Тарковским на виа ди Монсеррато. Но убедить режиссёра приехать в Москву не удавалось ни в посольстве, ни в неформальной обстановке. Он легко парировал доводы чиновников. Тогда Андрею, наконец, позвонил подвыпивший Сизов и назначил встречу на 14 февраля.

В дневнике указано, что она состоялась в номере 701 некого «Jolly Hotel», где остановился директор «Мосфильма». На самом деле речь идёт всё о том же отеле «Леонардо да Винчи», который на этот раз Тарковский именует по малопримечательной, опускаемой прежде части названия. Подспудно режиссёр наверняка сопоставлял число 701 с номером 511, столько раз принимавшим его самого.

Это напоминает историю Федерико Феллини, с которым накрепко связана комната 315 гранд-отеля в его родном Римини. В детстве итальянский режиссёр прибегал сюда, чтобы пофантазировать о приезжих и помечтать о сладкой жизни, полной роскоши. Позже, став всемирно известным, он всегда останавливался вместе с женой в упомянутом номере. Интересно, что любимой цифрой Тарковского была семёрка — то есть сумма цифр его номера 511, а Феллини — девятка.

Разговор с Сизовым был трудным и продлился почти три часа. Глава «Мосфильма» отводил взгляд, рассуждал сурово. Очевидно, в Москве ему ставили на вид близкие отношения с Андреем, объясняли, что он должен повлиять… На вопрос о том, почему режиссёр не приезжал снимать в СССР, Тарковский ответил, что возникли задержки, а оператору нужно было уходить на новую картину. Действительно, 1982 год выдался, пожалуй, одним из самых напряжённых[709] для Джузеппе Ланчи. Хотя, конечно, ясно, что он не оставил бы «Ностальгию» ни при каких обстоятельствах. Самая заметная работа Ланчи, снятая в то же время — «Глаза, рот» (1982) Марко Беллоккьо.

По воспоминаниям самого Тарковского, Сизов спросил: «Что же с фильмом теперь будет без Советского Союза?» Режиссёр ответил: «Ничего страшного», — имея в виду, что «русские» эпизоды были прекрасно сняты в Отриколи. Однако в вопросе, если он, действительно, прозвучал в такой формулировке, читается куда более глубинный подтекст.

Андрей пообещал закончить картину в мае. Далее, из дневника: «Рассказываю, что в Венеции на фестивале беседовал с Ермашом насчет вычитанной из газет истории человека, запершегося со своей семьей в доме и ожидавшего Конца Света. „Боюсь только, что может не понравиться итальянцам“. Ермаш выражает одобрение: „Ничего, ничего, давай“. Рассказываю Сизову сценарий. Ему нравится. (Но он ничего не знает о том, что Горчаков поэт и пишет оперное либретто о жизни Березовского. Березовский же был крепостным. Не знает он и о том, что Горчаков умирает)». Приведённый пересказ беседы точно иллюстрируют положение Тарковского, перманентно находящегося на перекрестье интересов разных сторон. Итальянцам на самом деле могла не понравиться линия Доменико, напоминавшая о спорных медицинских реформах. Ермаш же с энтузиазмом отреагировал на педалирование соринки в чужом глазу. Вообще, упомянутое одобрение сюжета «Ностальгии» главой Госкино режиссёр будет вспоминать часто, словно закрывая глаза на то, что он о многом в своём пересказе умолчал. До поры Тарковский старательно вымарывал любые упоминания о Березовском из своих интервью, которые могли прочитать в Москве. И, безусловно, это было здраво.

История про «международный проект» русского поэта — подчеркнём, что даже в январе 1983 года Тарковский называет героя поэтом-либреттистом, хотя в картине будет звучать слово «писатель» — безусловно, могла импонировать советской стороне, но не в том трагическом виде, в каком она воплотилась в фильме.

Здесь следует упомянуть, что отказом от съёмок в СССР не вполне были довольны даже итальянцы, привыкшие действовать по контрактам и, определённо, не имевшие умысла саботировать договорённости.

Так или иначе, лёд в беседе с Сизовым был растоплен, и далее разговор пошёл лучше. Тарковский признался, что совершенно не доверяет Ермашу. Директор «Мосфильма» настаивал: обязательно надо приехать в Москву, хотя бы «для галочки», чтобы никто не волновался так, как сейчас, ведь уже ходят слухи, будто Андрей не вернётся. На это режиссёр усмехнулся: такие сплетни ходили всегда и что изменит его визит на несколько дней? Потом ведь ему опять придётся лететь в Италию. Правда?.. Сизов изменился в лице. Тарковский почувствовал, что собеседник знал: обратно его выпускать никто не собирается. Но как странно: отечественных чиновников совсем не пугал грандиозный масштаб скандала, который начался бы в этом случае. Скорее всего, Бондарчуку и другим режиссёрам на десятилетие пришлось бы забыть о совместных картинах. «Траурное настроение у советских», — резюмировал Андрей.

Так или иначе, Сизов обещал продлить визу Ларисе до апреля, чем лишний раз подтвердил, что, в принципе, все формальности элементарно решаются и никому для этого не нужно возвращаться в Москву. Тарковский попросил пролонгировать им обоим пребывание до мая, но этого директор «Мосфильма» уже не мог.

В завершение разговора глава студии вновь напомнил режиссёру написать заявление на получение гаража, а также обещал скорый запуск фильма про Достоевского и даже экранизацию «Идиота». Всё это Андрей слышал слишком много раз, а потому воспринимал, как «замануху». Впрочем, дело ещё и в том, что он сам остыл, например, к затее постановки картины про князя Мышкина. В одном из разговоров[710] с Ольгой Сурковой Тарковский признался, что ему кажется нелепостью, если он возьмётся теперь за «Идиота». Хотя в дневнике временами он продолжал писать об этой экранизации.

Однако скорее всего на этот раз предложения Сизова имели под собой основания. В конце концов, если бы режиссёр вернулся, его надо было бы чем-то официально занять в Москве, ведь к нему приковано международное внимание. Но вот стоили ли эти давние, вымотавшие душу замыслы новой работы в Италии? Для Тарковского, безусловно, нет, потому сразу после отъезда директора «Мосфильма» он собрался писать заявки на «Гамлета», «Ведьму» или «Жизнь после жизни». Также следовало подписать контракт на чтение лекций в Риме или договориться о сотрудничестве с флорентийским фестивалем… Режиссёр решил собрать все свои идеи вместе в одной тетради, чтобы с ними можно было удобнее и эффективнее работать, поскольку дневник — не самая подходящая форма организации творческих затей. Несмотря на довольно скверное самочувствие и огромную усталость после фильма, Тарковский хотел «не мочь», попросту не иметь возможности уехать из Италии. Не забыты и давние замыслы: ответил[711] Николай Двигубский, он готов работать художником в оперной постановке «Борис Годунов». Вскоре[712] состоится встреча режиссёра с сэром Джоном Тули — рыцарем Её Величества, а также директором лондонского Королевского театра Ковент-Гарден. Тули будет занимать этот пост вплоть до 1988 года. В то же время из Берлина поступали отрадные новости: Гамбаров хотел купить сценарий «Гофманианы». Тарковский объявил цену в пятьдесят тысяч долларов[713] и переживал, не продешевил ли.

Имея договор на ту или иную работу, режиссёр планировал попросить продления пребывания в Италии на два с половиной года. По большому счёту, это и так бы уже выглядело, как невозвращение. Вряд ли советская сторона ответила бы согласием, но в случае отказа Андрей намеревался сказать, что, как ни жаль, у него нет другого выхода и он будет просить свободный паспорт. Впрочем, что значит «намеревался»?.. Пока это лишь запись в дневнике от 17 февраля.

Сизов улетел в Москву 16-го, ничего не зная о планах Тарковского. Удивительно, но директор «Мосфильма» даже согласился прихватить с собой посылки с лекарствами и вещами для тёщи и сына режиссёра. Несмотря на хорошее окончание их встречи, всё-таки его согласие выглядело странным, что отметил даже Андрей. Впрочем, ничуть не менее странным было его об этом просить. И уж странностью, выходящей из ряда вон, кажется то, что Тарковский спрятал драгоценное кольцо в баночку с одним из лекарств, ничего не сказав об этом Сизову. Трудно даже представить масштаб последствий, если бы контрабанду обнаружили. Расчет был исключительно на то, что багаж членов советской делегации практически не досматривался. Пронесло.

Заметим, что «Ностальгия» стала зияющей раной в итало-советских отношениях и совсем скоро, в конце месяца, уже делегация «RAI» во главе с Канепари отправилась в Москву.

В середине февраля Тарковский показывал материал будущего фильма Гуэрре. Это был даже не черновой монтаж, а сырые исходники, собранные в последовательность длительностью два часа тридцать три минуты. Реакция сценариста Андрея удивила, он отметил[714], что Тонино рассуждает, как мосфильмовский редактор, не понимающий отличий рабочих материалов от смонтированной картины с точно подрезанными границами эпизодов. Похоже, никто из местных кинематографистов никогда ему не показывал ничего подобного. Может, так не принято на Западе? И если сам режиссёр знает, как что следует монтировать, если стороннее мнение сценариста не нужно, то для чего, собственно, показывать? Андрей находился в противоречии со всем окружающим. Единственный позитивный вывод, который он сам сделал при просмотре отснятого, состоял в том, что операторская работа Ланчи на высоте.

Всё это время Тарковский довольно скверно себя чувствовал, жаловался на головные и сердечные боли, а также трудности в работе: «Не монтируется Дом Доменико»[715]. Заметим, что названную проблему решить так и не удастся, о чём свидетельствует последовательность эпизодов 23–24–25, в которой Горчаков будто переносится из комнаты «безумца» в большой зал, а потом обратно.

19 февраля режиссёр с женой ходили на премьеру фильма Франко Дзеффирелли «Травиата» — экранизацию оперы Джузеппе Верди с Пласидо Доминго. Интерес Тарковского вовсе не был связан с самим произведением или тем, что он намеревался работать над оперным материалом. Всё дело в том, что на премьере должен был присутствовать Пертини, которому Андрей уже писал, а лично представлен так и не был. Режиссёр хотел познакомиться с президентом, но тот на мероприятие не явился. Саму картину Тарковский назвал «чудовищной».

В тот же день супруги, а также Франко Терилли и Андреа Кризанти ездили в Монтерано. Всё-таки, похоже, это место не оставило режиссёра равнодушным, раз он решил вернуться.

20 февраля Тарковский написал заявку на «Гамлета» и принялся за «Ведьму», бумаги по которой будут готовы 27-го. Похоже, что экранизация Шекспира в тот период имела для Андрея первостепенное значение. Разработке этого замысла посвящено множество записей и заметок. Режиссёр хотел, чтобы роль отца принца сыграл Макс фон Сюдов, а Клавдия — Эрланд Юзефсон. Более того, Тарковский надеялся, что и сам фильм будет сниматься в Швеции, поскольку там имелся заинтересованный продюсер[716] — Анна-Лена Вибум из стокгольмского киноинститута. Андрей загорелся идеей работы с этой организацией ещё и потому, что она финансировала многие фильмы Бергмана — Тарковский многократно подчёркивал это.

Шведская киноэстетика манила режиссёра то ли в качестве эксперимента, то ли в качестве естественного направления художественного развития, недаром она, в конце концов, воплотится в «Жертвоприношении». Стоит лишь представить описанную[717] в «Мартирологе» сцену встречи Гамлета с тенью отца, как в сознании возникает «Девичий источник» Бергмана: «Замок имеет разрушенное крыло, от комнаты к комнате всё более и более. Кончается всё совершенно разрушенной залой без потолка, заросшей кустами, где Гамлет и встречает Тень своего отца. Днём. (Хотя проход начался ночью и в темноте.) При ярком рассеянном свете, когда различима каждая черточка и морщинка на лице. (Сбоку, глаз не видно. Очень крупно щека, ухо, выделяющее гной. И сразу вслед за этим — общий план.) Тень греется у костра, который дымит». Греющаяся у костра тень — чрезвычайно поэтичный образ.

Формальную заявку на «Гамлета» режиссёр отправит 9 марта. 24-го в Рим для встречи с Тарковским приедет Анна-Лена Вибум и проявит заинтересованность в «Ведьме», отметив, что «пробить» постановку по Шекспиру будет значительно труднее, ведь, помимо прочего, у неё куда более скромный финансовый потенциал. Ясно, что Андрей сам спрашивал Анну-Лену о гонорарах, которые в текущей ситуации имели для него большое значение, но он был удивлён, что она, как продюсер, не оценила в высшей степени коммерческую, по его мнению, идею с двойным финалом. Действительно, два варианта концовки были, помимо прочего, достаточно изобретательным, хоть и несколько наивным способом больше заработать, «заставив» зрителей приходить несколько раз.

Нужно сказать, что Вибум имела и собственное предложение для режиссёра — биографический фильм об основоположнике экзистенциализма Сёрене Кьеркегоре. Вот эта затея сулила баснословный доход! Сам Тарковский писал[718], что за сценарий «Гамлета» ему собирались заплатить пятьдесят тысяч долларов, а за «Кьеркегора» — «миллиард». Очевидно, это ошибка. Скорее всего имелся в виду миллион, причём шведских крон, что составило бы порядка ста тридцати пяти тысяч долларов. «Только зачем мне „Кьеркегор“?» — спрашивал себя Андрей. Идея с «Гамлетом» в Швеции скоро совсем сойдёт на нет, тем более, что американская студия проявит заинтересованность[719] в этой постановке. Однако проект экранизации Шекспира проторит дорогу для «Жертвоприношения» в Шведском киноинституте.

Возвращаясь к «Ностальгии», нужно сказать, что, по замыслу всех участников производства, премьера картины должна была состояться на Каннском фестивале, стартующем 7 мая. Невзирая на то, что Тарковский говорил Сизову, будто работа над фильмом закончится в мае, он вовсе не был в этом уверен. Более того, итальянцам режиссёр как раз настойчиво сообщал, что вряд ли успеет к киносмотру. Когда Де Берти, в свою очередь, поделился опасениями с Сизовым, тот отреагировал сожалением, поскольку, по его словам, это было важно и для советской стороны. Тарковский, разумеется, крайне удивился подобной реакции и начал подозревать в ней лицемерие и интриги. Тем более, что до него дошли слухи, будто в Москве уже оформляют документы Янковского, чтобы отправлять артиста в Канны.

Действительно, история странная. Столичная студия и Госкино неоднократно настаивали, что их интересует премьера нового фильма Тарковского на Московском кинофестивале, и отдавать картину кому-то они не готовы. Правда, это признавали только «среди своих», а не перед зарубежными партнёрами. На самом деле в 1983 году были все основания пересмотреть решение. Советская кинематографическая индустрия нуждалась в громком событии на международной арене после фиаско Бондарчука и других отечественных картин. Что же касается документов Янковского, то к этому вряд ли стоило относиться серьёзно. Слухи исходили от самого Олега, для которого поездка на зарубежный фестиваль в то время значила очень много, он ещё почти нигде не бывал. В феврале того же года его не отправили в Берлин представлять картину «Влюблён по собственному желанию» (1982), хотя партнёрша Янковского Евгения Глушенко получила там «Серебряного медведя» за лучшую женскую роль.

К похожим выводам по поводу изменения решения «наверху» пришёл и сам Тарковский, когда через некоторое время[720] ему позвонил Сизов и вновь настойчиво просил… нет, не приехать в Москву, а обязательно лететь с фильмом в Канны. Иными словами, от «Ностальгии» вдруг начал зависеть престиж советского кино, поскольку других успешных международных проектов не было.

22 февраля режиссёр с супругой ходили в посольство, на обед, посвящённый Дню Советской Армии. В дневнике, описывая это событие, Тарковский совершенно не стеснялся в выражениях. Досталось и присутствовавшим там балерине Майе Плисецкой, а также Галине Романовой — представительнице «Аэрофлота» и давней знакомой режиссёра. Впрочем, что касается Плисецкой, на то были личные причины. Лариса насаждала историю о том, будто в прошлом собиралась стать балериной Большого театра, хоть это и удивительно в свете её крепкого телосложения. Согласно семейной мифологии Тарковских, она должна была сменить Майю в роли примы.

23 февраля Андрей завершил сборку картины. Он пишет об этом довольно странно: «Кончил монтаж. Предпоследний вариант». То есть, не последний. Несмотря на то, что ещё предстояли озвучивание, перезапись, подготовка фонограммы, субтитров и надписей, это, в общем-то, значило, что успеть к Каннам вполне реально.

Не менее важна и другая запись, появившаяся в этот день: «Будто бы теперь не будут запускать несовременных тем в кино… Пропаганда в общем. Если я вернусь — мне крышка». Речь о том, что в начале февраля состоялось расширенное заседании коллегии Госкино, где в присутствии Андропова вновь были провозглашены идеалы социалистического реализма. С материалами этого заседания можно познакомиться в одиозной статье «Ответить делом на требование Партии»[721]. В начале марта, вернувшись в Рим для озвучивания фильма, Янковский привезёт режиссёру эту публикацию. Текст напоминал: «В документах партии по вопросам развития литературы и искусства содержится настоятельная рекомендация постоянно крепить связи с жизнью народа, углублять их, уметь видеть в жизни новое и уметь поддерживать его. Взгляд советского художника — это не взгляд равнодушного наблюдателя, который добру и злу внимает равнодушно». Ермаш лично заявлял, что «советский кинематограф кровно заинтересован в герое прямого социального и трудового действия, в том герое, который сегодня своим трудом и своей общественной деятельностью утверждает величие дела строительства коммунизма», — Тарковский подчеркнул эти слова в газете. Никого прямо не ругали, хотя отмечались недостатки отдельных картин. Например, «Полётов во сне и наяву» (1982). Потому, видимо, эта статья особенно интересовала Янковского, как исполнителя главной роли. Но больше говорилось об успехах: о монументальном полотне Бондарчука «Красные колокола», о том, что удалось сэкономить почти полтора миллиона рублей.

Про Тарковского речи не шло. Хотя вряд ли могли быть сомнения, кого имел в виду глава Госкино, говоря, что «мы не можем быть снисходительными к тем, кто нарушает производственную и финансовую дисциплину из-за недостатков в организации творческо-производственного процесса и неудовлетворительной работы цехов технической базы, из-за бесхозяйственности и бесконтрольности». Это подтверждалось словами Сергея Герасимова о необходимости «нравственного порядка», так что опять они с Андреем оказывались в противоположных лагерях. Прочитав всё это, Тарковский написал[722]: «…И стало мне страшненько и ясно, что не будет для меня больше никакой возможности сделать то, что мне до́лжно ещё делать».

Среди прессы, которую Янковский привёз из Москвы, имелся и прошлогодний номер газеты «Кировец», содержащий интервью[723] с Маргаритой Тереховой. Существенная часть материала была посвящёна её участию в «Зеркале». Помимо прочего, актриса говорит: «К сожалению, за двадцать пять лет работы в кино этот режиссёр [Тарковский] поставил всего пять фильмов и дальнейшая его работа в кинематографе, наверное, приостановится, из чего следует, что в ближайшем будущем я не смогу сниматься в его картинах». У Тереховой было множество, в том числе и довольно высокопоставленных, поклонников. По всей видимости, кто-то из них высказал ей свои соображения по поводу судьбы Андрея. Интервью актрисы всегда отличались прямотой, граничащей с резкостью, что неоднократно играло с ней злую шутку. Прочитав эти слова, Тарковский возмутился, хотя, в сущности, думал так и сам.

Работа над «Ностальгией» близилась к концу, а оснований продлевать визу могло не возникнуть в самое ближайшее время. Отдельные дневниковые записи создают впечатление, что решение остаться принято ещё не было. Особо примечательна заметка от 24 февраля, из которой следует, будто супруги по-разному видели дальнейшее развитие событий: «Я стал говорить [жене] о возможном неприятном стечении обстоятельств, при котором следует искать возможности отсидеться [в Италии], переждать, если не сразу будет контракт. Лариса ужасно расстроилась, стала говорить о возвращении». Очередной парадокс: прежде она, напротив, лоббировала идею эмиграции и даже, напомним, пеняла мужу, что тот вернулся из Стокгольма весной 1981 года. Вероятно, теперь супруга режиссёра прочувствовала на себе ту дилемму, которая столько времени мучила Андрея: выбрать семью или свободу, надеясь со временем «вытащить» домочадцев? Впрочем, для Ларисы вопрос звучал похоже, но всё-таки иначе. Он был проще, поскольку в нём отсутствовала творческая составляющая, но он был и сложнее из-за материнских чувств.

Хотя нельзя исключать и то, что запись носит сугубо декоративный характер. Тарковский «обелял» жену, связывая принятие решения исключительно с собой, на тот случай, если его дневники будут приобщены к делу. На это словно намекает и следующее предложение: «А я просто хочу вычислить все возможности, даже очень неблагоприятные».

С одной стороны, режиссёр был уверен, что рано или поздно работа для него найдётся, но всё же «худший сценарий» пугал. После окончания контракта никто не станет и помогать с оплатой жилья. Купить собственную квартиру, тем более в центре Рима — а где ещё могло находиться помещение, которое Андрей назвал бы своим домом? — пока не было возможности. Тарковский видел лишь один вариант — временно поселиться в каком-то пригороде и подкопить денег. Часть имевшихся средств он собирался положить в банк. Расчёты показывали, что, по крайней мере, выжить удастся, но режиссёр продолжал паниковать. 25 февраля: «В Москве масса новостей. Арестовывают за какие-то провинности валютного характера. Сегодня статья в газете, где цитируется речь Андропова о том, что рабочие у нас слишком много получают. А специалисты — мало. Вывод напрашивается сам собой. Комитет превратится в Управление по делам кино Министерства культуры. А куда Ермаш? Демичев? Почему Сизов говорил, что фильм приедет смотреть Костиков? Почему именно Костиков?! Что это значит? Никто не хочет быть замешан в дело с „Ностальгией“? А Костикова заставляет Ермаш, как самого слабого в Комитете?» Следует отметить, что хаотичных, граничащих с эпатажем высказываний Андропов сделал немало, особенно на первых порах своей бытности генеральным секретарём. «Комитет» — это, в данном случае, Госкино. Будучи созданным в 1922 году, в подчинение министерства культуры он перешёл ещё в 1963-м. Никаких заметных реформ с ним не произойдёт вплоть до 1991-го. Пётр Демичев — министр культуры, а Пётр Костиков — уже знакомый нам заместитель Ермаша, участие которого в судьбе «Ностальгии» не значит решительно ничего.

27 февраля, очень коротко: «Ещё один тяжелейший день… Л. П.» Речь, конечно, о жене, Ларисе Павловне. А ведь на фоне этого происходит работа. 28-го уже готов «второй» вариант монтажа фильма. Всем нравится, а Тарковскому нет — «скучно и пусто». Вдобавок, чрезвычайно плохое самочувствие. 5 марта: «Опять приступ. Очень было плохо. Сейчас получше, но дико болят виски, голова. Нет, картину надо закончить обязательно. Если Бог даст… Случилось самое плохое, что могло случиться: всё выпотрошено, загажено и отравлено, остался один скелет, конструкция, которая никогда уже больше не одухотворится. И склеить ничего нельзя, всё уже изжито, исчерпано. Но не это страшно, а страшно, что испоганено». Фраза «всё уже изжито, исчерпано» представляет наибольший интерес. Как уже отмечалось, Тарковский неоднократно с удивлением писал и говорил в интервью о своём поразительном творческом опыте: после картины о собственном прошлом — фильма «Зеркало» — он снял произведение о своём будущем. Временной зазор между судьбою и её осмыслением в искусстве сошёл на нет как раз в процессе монтажа «Ностальгии». А конкретнее, художественная реальность совпала с бытием примерно 5 марта 1983 года, и это, без преувеличения, уникальный случай в истории искусства, когда мы можем говорить о конкретной дате.

Впрочем, по поводу «Зеркала» режиссёр не совсем прав. Да, все эпизоды картины имели место в его прошлом… кроме одного. Болезнь главного героя была вымыслом на этапе создания фильма, но здесь тоже притаилось будущее Тарковского.

Разумеется, Андрей вовсе не единственный художник, с кем собственное творчество проделывало подобные трюки. Более того, можно привести примеры и из числа авторов, имевших сходные обстоятельства судьбы. В первую очередь на ум приходит Владимир Набоков, предугадавший своё будущее в рассказе «Посещение музея», написанном в Париже в 1938-м, за три года до того, как писатель начал работать в музее сравнительной зоологии Гарвардского университета. А ведь это важная страница в его биографии: с упомянутым учреждением связаны семь лет жизни литератора. Стоит отметить, что у Набокова, как и у Тарковского судьба стала «адаптироваться» к созданному произведению довольно стремительно. Это не заняло десятилетия, иначе подобную когерентность можно было бы отнести к разряду пустых совпадений.

Есть и ещё один нюанс: режиссёр всегда находился под влиянием Марселя Пруста, вот только характер этого влияния менялся со временем. Творческий метод Пруста зиждется на том, что ключевым «материалом» для художника являются воспоминания. И в первую очередь — те, что из детства. Тарковский многие годы придерживался похожих взглядов, однако к 1979 году его точка зрения изменилась[724]: «Раньше я думал, что как раз воспоминания детства имеют огромное значение для творчества, для людей, которые могут назвать себя художниками. Теперь я думаю, что вообще всё, что происходит с человеком, всё что ему удаётся пережить, всё, в конечном счёте, является материалом для художника». Это взгляд режиссёра после «Зеркала». Но «Ностальгия», таким образом, рождается без материала, возникает из метафизической сферы, как предсказание.

7 марта Тарковский записал очередное фантастическое и образное ночное видение: «Сегодня приснилось: лето; тёплый пасмурный день. Какой-то палисадник с цветами, или садик, в котором я встречаю Ермаша. Он как-то не по-министерски одет в промокший чуть ли не парусиновый пиджак. Я же совсем мокрый, и мне холодно. (Видимо, был дождь, и мы оба под него попали.) Настроение у Ермаша какое-то паршивое. Разговариваем. Он очень изменился, и я как будто даже его успокаиваю. Но вдруг чувствую, что у меня пропал голос. Тогда я открываю кран возле одной из клумб (для поливки цветов) и пью идущую тонкой и сильной струёй тепловатую, пахнущую железом воду. После чего у меня вновь появляется голос.

Ермаш тоже пьет из какой-то другой трубы». Эту грёзу можно отнести к признакам принятого решения о невозвращении. Режиссёру и прежде снилось тёплое дождливое лето, но всякий раз действие происходило вокруг дома. И вот теперь в оболочку подобного сна помещается сюжет с главой Госкино, который вызывает едва ли не нежность, как всё далёкое и утраченное. Вдобавок просматривается метафорическая линия с потерянным — оставленным дома, на родине — голосом. Чтобы восстановить последний приходится испить тёплой железистой воды, вроде той, которая наполняет бассейн святой Екатерины и другие местные термы. Примечательно, что этот сон будто ознаменовал собой годовщину пребывания Тарковского в Италии.

9 марта началось озвучивание фильма. Режиссёр и Янковский работали в студии. Андрей не доволен Олегом, в дневнике он отметил, что у артиста нет музыкального слуха и «дубоватый голос». Перевоплощение оказалось достаточно трудным и энергозатратным для Янковского даже в период озвучивания, что уж говорить о съёмках. В эти дни в Риме гостила Алла Пугачёва, которая внезапно увидела Олега на улице. Подходить к нему певица не решилась, поскольку внешний вид артиста пугал: непричесанный, небритый, помятый, взгляд его был обращён в себя. Пугачёва удивилась, как же человек опустился… Да ещё так быстро, ведь в Москве пока даже не объявили, что он стал невозвращенцем!.. О работе Тарковского она ничего не знала и не догадывалась, что Янковский постоянно пребывал в образе.

Однако, Олег, по крайней мере, соглашался работать, тогда как итальянцы отказывались. На этот раз началась профсоюзная забастовка отдела дубляжа «RAI». Сотрудники требовали поднятия зарплат. Кстати, в один из дней они наведались и в студию, где работал Андрей, чтобы пригласить его присоединиться к бастующим. Абсурдность этой ситуации завораживает. Режиссёр, как мог, объяснял, что у него «не может быть с ними ничего общего»[725]. Точнее сказать было нельзя!

У Тарковского не было ничего общего ни с кем. Как всякий большой художник он одновременно чувствовал себя частью чего-то огромного, ощущал единство с необъятным миром, но в то же время и чуждость всему. Вопреки сложившемуся стереотипу, в этом «одиночестве» нет трагедии. По крайней мере, беды́ здесь не больше, чем в смертности каждого человеческого существа. Такое состояние не менее естественно и неизбежно. Постоянный конфликт, перманентный диссонанс, вечная неудовлетворённость ожиданий преследовали Андрея равно как Микеланджело, Леонардо да Винчи или делла Франческу. Внимательный читатель уже заметил, что зачастую события жизни режиссёра происходили вовсе не так, как он задумывал, вопреки его воле. Но тогда, надо полагать, они следовали замыслу Кого-то другого.

В упоминавшемся интервью[726] Терехова рассказывает: «Я до сих пор помню, как мы с Солоницыным в спектакле „Гамлет“ страстно желали всё сделать абсолютно так, как хотел это видеть Тарковский. Но всё время что-то мешало, да и я, мечтавшая всю жизнь сыграть Офелию, играла Гертруду[727]… И вот в Ереване, на гастролях театра [9 сентября 1977 года], когда окончательно стало ясно, что не прилетит исполнительница роли Офелии Чурикова, я за две ночи выучила текст роли, и мы единственный раз с Солоницыным сделали всё, о чём говорил наш режиссёр». Единственный раз! Упомянутое «что-то» мешало Тарковскому постоянно. Но в то же время некая сила оставалась на его стороне и способствовала, поскольку ключевые артисты не имели отношения к профсоюзу работников звукового цеха. Потому успеть к фестивалю шанс всё-таки был.

14 марта режиссёр смотрел вторую часть «Крёстного отца» (1974) Копполы. Удивительно, но — впервые. Разочарован, как всегда.

16-го «Ностальгию» ещё без озвучивания показывали руководству «RAI» в присутствии отдельных членов съёмочной группы. Тарковский отметил, что фильм ему очень понравился за исключением фальшивой игры Домицианы Джордано, но что-то можно исправить при подготовке фонограммы. Чтобы понять, о чём идёт речь, рекомендуем посмотреть сцены с Эудженией без звука.

При этом Де Берти, Канепари и представитель телекомпании на площадке Лоренцо Остуни оптимизма не разделяли, на что режиссёр отреагировал так же, как и в случае с Гуэррой: «Они просто не умеют смотреть материал!» Но дело было не в этом. Через несколько дней от «RAI» последовало заявление, что руководство озабоченно «тенденциозностью в изображении итальянских характеров». Вообще говоря, таковые в фильме отсутствуют. Речь может идти разве что об Эуджении, но это — образ некой обобщённой женщины, жизнь которой в первую очередь чувственная. Или, как и предсказывал Тарковский в разговоре с Ермашом, о Доменико. В любом случае, режиссёр ничего не собирался переделывать. В дневнике он писал с удивительным спокойствием и даже оптимизмом: «Боюсь, что „Ностальгия“ придется не ко двору и итальянцам и советским. Ну, да нам не привыкать!» Однако позже, 24 марта, за дружеским ужином с руководством канала, но уже в присутствии Ренцо Росселлини, кто-то из шишек высказал мысль, будто ошибки допущены не Тарковским, а Гуэррой, поскольку относятся к диалогам, и исполнению текстов актёрами. Росселлини обещал, что он об этом «позаботится», и в результате пришлось заново озвучивать Доменико и Эуджению.

Заметим, что Юзефсон по крайней мере переозвучил своего героя сам, тогда как персонажа Джордано дублировала довольно популярная в Италии актриса аргентинского происхождения Лиа Танци. У Танци множество работ в театре, кино и на телевидении, но обращает на себя внимание тот факт, что ни до, ни после «Ностальгии» она не занималась озвучиванием.

19 марта Тарковские ужинали с Глебом Панфиловым, Майей Кармен, Ольгой Сурковой, Вадимом Абдрашитовым и Олегом Янковским в одном из любимых римских ресторанов Федерико Феллини. Андрей знал это наверняка, поскольку итальянский режиссёр неоднократно приводил его сюда. В дневнике в этот день был зафиксирован странный эпизод, о котором Тарковскому рассказала супруга: будто Панфилов подошёл к ней и шёпотом предостерёг от неосторожного шага: «Лариса, подумай!» Удивительно, но Андрей не поверил. По его мнению, Глеб не стал бы так говорить. Их отношения с женой всё более походили на натянутую струну, и только после того как режиссёр отправил её к Анжеле, по его словам, всё пошло на лад.

А через два дня, 21 марта, более тесная компания собралась у Тарковских на виа ди Монсеррато — были только Суркова и Панфилов. Нужно сказать, что Ольга приехала из Амстердама, помимо личных мотивов с заданием от голландской газеты «de Volkskrant»[728] взять интервью у Андрея. Но и присутствием другого режиссёра грех было не воспользоваться. В результате она записала и впоследствии опубликовала[729] разговор между Тарковским и Панфиловым — чрезвычайно интересный и незаурядный материал, который, помимо прочего, получился весьма острым, а также критическим по отношению ко многим людям, институтам и режиму. Потому нет ничего удивительного в том, что он увидел свет лишь более десяти лет спустя.

В этой беседе Андрей рассказывает крайне интересные вещи, в том числе и о ходе работы над «Ностальгией»: «У меня был кадр… Точнее, были две важные сцены, ключевые по отношению ко всему сценарию. Одна сцена решалась простым реалистическим ходом, а другая при помощи снов. И вот сон я снимал очень сложной панорамой… То есть, с одной стороны, для удобства оператора это была простая, абсолютно вертикальная панорама, которая начиналась с натюрморта, а в этом кадре у меня было около пятидесяти с лишним (!) световых эффектов! То есть один свет зажигался, другой гас, и это всё надо было отрепетировать вместе с бригадиром осветителей и оператором одновременно, отрепетировать синхронные действия. Когда мы снимали, то всё казалось нормальным, но когда мы закончили сцену, то все закричали „ура!“, зааплодировали — ну, знаешь, итальянцы!.. Более того, когда я смотрел материал на плёнке, то он оказался даже лучше, чем я представлял себе во время съёмки. В нём оказались такие неожиданности, которые я не заметил во время съёмок, от меня ускользнули какие-то дополнительные связи… Когда я снял вторую подобную по сложности сцену, то также были бурные продолжительные аплодисменты. Словом, здесь любят кино, и у меня сложились потрясающие взаимоотношения в группе… Но, признаюсь, когда я посмотрел этот второй кадр на экране, то вижу — позор! Во всех отношениях позор! Как будто я задумал хороший кадр или сцену, сон, например, пережитый в определенном состоянии, и рассказал это как свою задумку вгиковцу для его короткометражки. Я придумал, рассказал и написал — он всё понял и снял, а на просмотре… Боже праведный! Кошмар! Я её разрезал и использовал в другом качестве».

Первая сцена, о которой идёт речь, по всей видимости — вертикальная панорама в огромном эпизоде 23. Вторая же, как говорил Тарковский, осталась в фильме лишь фрагментарно и это — минутный эпизод 16. Панфилов настойчиво расспрашивает коллегу о том, с чём он связывает фиаско второй сцены, и из ответа режиссёра можно получить представления о кадрах, не попавших в картину: «Первая причина была в камере как таковой. Начальная фаза, скажем, не получилась потому, что камера, чтобы потом всё изображение привести к общему знаменателю в движении, сделала первую фазу обще́е, чем она должна быть… А кадр строился таким образом: был круглый стеклянный сосуд с водой, за которым горела свеча. А в нём было что-то вроде букета, как бы одна веточка… И когда не было видно краёв этого сосуда, когда в кадре была только вода и линия воды, всё это выглядело неконкретно, абстрактно… Особенно было хорошо, когда камера опускалась и свеча проглядывала сквозь сосуд с водой, камера делала очень странное движение — она поднималась снизу вверх, то есть возникал обратный оптический эффект… Оптический эффект остался, но появилась банка, стоящая в пространстве, круглая банка с водой. То есть оказалась видимой в кадре часть, которая не должна быть видимой, — значит, разрушилась атмосфера, в кадре появилось слишком много буквального — понимаешь? Неправильная крупность! И третья фаза не получилась, хотя были отрепетированы и синхронизированы движение камеры, ритм самого движения и световые эффекты. Но световых эффектов было очень много, и всё развалилось до такой степени, как у меня ещё не было в жизни».

Тарковский рассказывает коллеге ещё об одном важном аспекте создания фильма: «Должен тебе признаться, что в „Ностальгии“ были кадры, которые я ни за что не взялся бы снимать на „Мосфильме“ в силу очень трудной их организации. Когда позднее интервьюировали техническую группу, то они признались, что такого ещё никогда не снимали, по трудности поставленных перед ними задач». Тем, кто работал на площадке, особенно запомнилось создание искусственного дождя, он возникает во множестве эпизодов. Казалось бы, речь идёт о довольно распространённом кинематографическом трюке, многим членам группы уже приходилось устраивать ливни в кино, но режиссёру был нужен дождь в помещении, а сделать это правдоподобно очень непросто. Кстати, в связи с этим нельзя не вспомнить пронзительные слова Белы Тарра: «Тарковский невиннее меня. В его фильмах дождь очищает людей, а в моих просто создаёт грязь».

Андрей делится с Панфиловым и тем, насколько он заинтересован сценическим искусством: «Там есть другая прелесть [по сравнению с кино]… Когда работаешь в театре, то существуют твои отношения с ним, отношения с актёрами, отношения с публикой… Это нечто совершенно изумительное для меня… Независимо от результатов той работы, которую я провёл в театре с актёрами, с публикой, с огромным количеством людей, это всё равно был для меня настоящий творческий процесс: без всякой технологии, без всей этой кинематографической фигни! Спектакль у тебя рождается на глазах… на глазах! Понимаешь? Это как растение, существо, которое на твоих глазах вырастает из семечка… и потом ещё публика… Глеб, это невероятно интересно! И возможность проследить за спектаклем и обкатать его на публике… Если бы такая возможность ещё раз оказалась реальной!» Болезненный и короткий опыт «Гамлета» оставался для режиссёра зияющей раной. Он успел понять, что может найти в этом виде творчества что-то, чего нет в экранном искусстве, но отыскать желанное сокровище ему уже не хватит времени. Примечательно, что для Тарковского театр и кино были своего рода несмешиваемыми веществами-антагонистами. Равно как кино и опера.

Панфилов убеждал коллегу вернуться к сценическому воплощению «Гамлета». Андрей страстно желал возвращения спектакля и сам. Он чувствовал, насколько лучше может сделать эту работу, если удастся найти подходящих артистов. Режиссёр остался неудовлетворён исполнителями отдельных ролей, в частности, Розенкранца и Гильденстерна — персонажей второго плана, имеющих первостепенное значение.

Собеседники поведали друг другу и о своих протеже: Тарковский — об Александре Сокурове, а Панфилов — о Сергее Овчарове. Андрей объяснил, что он опасается просить за Сокурова, рассказал историю о том, как пытался помочь Баграту Оганесяну — другому своему «подопечному». Оганесян был стажёром на «Андрее Рублёве» и даже снимался в заключительной новелле в образе итальянского посланника. Появлялся он и в «Солярисе» в эпизодической роли профессора Траджета. В 1972 году режиссёр неоднократно ездил в Ереван, где помогал Баграту с его картиной. Но когда он попросил Ермаша поспособствовать молодому армянскому кинематографисту, то только навредил. По крайней мере, Андрей был в этом убеждён. На деле же, вряд ли упомянутый разговор изменил хоть что-то. Глава Госкино не стал помогать, поскольку «хватит с нас одного Тарковского», но и палки в колёса, похоже, не ставил. С огромным трудом Оганесян запустился на «Арменфильме», и в 1983 году вышла его картина «Мастер».

В ходе беседы с Панфиловым главный герой настоящей книги произносит важнейшие слова: дескать, во время работы в Италии у него возникло «ощущение дебюта». Это был перезапуск всей творческой жизни. Продолжить начатое в СССР не получится, возможен только рестарт, и он уже произошёл.

Говорили ли они прямо о том, собираются ли Тарковские возвращаться? Наверняка, но это осталось за рамками публикации. А вот, что в неё вошло: на вопрос Глеба, будет ли Андрей работать в Москве с Александром Княжинским или предпочтёт другого оператора, тот решительно ответил, что только с ним! Стало быть, намеревается вернуться? При этом, обсуждая судьбы художников в России, Тарковский произнёс и такие слова: «Этот бедный, затравленный Гоголь, который мечтал уехать в Италию и жить здесь из-за климата: ведь он действительно был болен, не переносил зиму и боялся её, кстати, как мой отец… Ведь он писал царю, объяснял, почему он хотел бы жить в тёплых краях, а его не пускали! Пушкин ни разу не был за границей! Ха-ха! То есть можешь себе представить, сколько бы он ещё написал, если бы всё-таки выбрался. Но его заклинило на его Наталии Гончаровой, заклинила эта страшная придворная хреновина, его камер-юнкерство… А если бы в это время — представь себе! — он мог выехать за границу, пожить там свободно и пописать?!.. Он не остановился бы на „Маленьких трагедиях“…» В этих словах вывод звучит довольно однозначно.

Так или иначе, разговор между режиссёрами получился весьма тёплым, приятным и доверительным. Тем более странно, что в дневнике Тарковский по поводу этой встречи не записал почти ничего, упомянув лишь, что Глеб собирается экранизировать «Мать» Горького. Особой новости здесь не было, поскольку об этом проекте сообщалось ещё в одиозной статье[730], которую привёз Янковский. Будущая картина называлась там «значительным фильмом на историко-революционную тему», правда, о том, кто будет режиссёром, в тексте умалчивалось. Следует сказать, что эта лента станет уже третьей советской экранизацией романа, идеологический потенциал которого в кино казался чиновникам неисчерпаемым. Но тут не всё пошло по плану. Многие заявленные в статье картины упомянутой патриотической тематики — «Первая конная» (1984) или «Челюскинцы» (1984) — увидят свет уже в будущем году. А работа Панфилова затянется вплоть до 1990-го. Более того, фильм будет напитан не только романом Горького, но и множеством других литературных источников. Определённо, руководство ждало от режиссёра не этого…

Узнав о планах Глеба, Тарковский написал в дневнике: «Да!..» Такая скупая реакция — то ли позитивная, то ли негативная — связана с тем, о чём Андрей умолчал. Его взволновало, что Панфилов, уговаривая коллегу восстановить спектакль «Гамлет», сообщил между делом о собственных планах поставить эту пьесу. Разговор выглядел прощупыванием почвы. Более того, почти наверняка Глеб намеревался сделать это в том же театре, ведь его супруга Инна Чурикова являлась одной из главных актрис Ленкома. Собственно, в 1986 году, так и произойдёт, Панфилов поставит «Гамлета» в театре Ленинского комсомола, Чуриковой достанется вожделенная роль Гертруды, Янковский из Лаэрта станет Гамлетом, в Лаэрта из Марцелла переквалифицируется Александр Абдулов… Новый спектакль будто воплотит мечты артистов, и в репертуаре пробудет довольно долго. Впоследствии возникнет даже второй актёрский состав, в котором будут заменены все исполнители, кроме Гертруды и Офелии — Александры Захаровой.

Это удивительный и незаурядный пример в истории театрального искусства. В двух спектаклях по большой части были заняты одни и те же люди, использовалось одно и то же сценическое пространство, но постановки не имели ничего общего. Вот что о своей работе во втором спектакле вспоминает[731] Михаил Козаков, игравший Полония: «У Панфилова было решение, что Гамлет человек политический, почти партийный. Он даже в спальню к матери приходил с вооруженной охраной. Почему? А потому, говорил Панфилов, что он знает, что он не мальчик, и ведет политическую борьбу с королем. Он и у матери ждёт нападения врагов. Но ведь Гамлет нам дорог сомнениями, а потом уже поступками… К сожалению, „Гамлет“ Панфилова не был удачным спектаклем».

22 марта в Рим приехал Лина. Незадолго до того произошёл важный инцидент, о котором Тарковский узнал[732] от Юри по телефону. В советском журнале вышла компрометирующая Андрея статья. По всей видимости, организаторы публикации уже поставили крест на возвращении режиссёра и потому пытались раздуть международный скандал, в результате чего текст был даже перепечатан в шведской прессе[733]. Впрочем, возможно, подхватили статью из чистого интереса к режиссёру, у которого снимается Юзефсон, один из лидеров национального кино. Эрланд эту бесчестную авантюру и купировал, заступившись за Тарковского.

Похоже, на возвращении крест уже поставил и сам главный герой настоящей книги, поскольку с Линой они говорили о том, как вывести из Москвы библиотеку, архивы, что делать с квартирой… Наконец, как получить разрешение на выезд для сына с тёщей. Юри вспоминает: «Я по просьбе Андрея прилетел в Рим. В течение недели мы встречались каждый вечер и обсуждали, главным образом, как ему остаться в Италии. Но мы много говорили и о культуре, в том числе о том, как власти саботируют гармоничную музыку. Самый талантливый композитор Эстонии Тойво Курмет покинул СССР и поселился в Швеции. В Риме у меня была с собой его последняя пластинка, куда входила часть очень красивой поп-симфонии, и мы с Андреем слушали её. Андрею очень нравилась музыка Тойво».

26 марта Тарковский писал, что с Линой надо поговорить и про «невест» для двух Александров — Медведева и Сокурова. Речь шла о фиктивных браках с иностранками для получения гражданства. Оба подопечных Андрея были людьми холостыми, потому подобный вариант оставался для них доступным. Юри подтверждает, что такой разговор состоялся, но подобная операция требовала капиталовложений, которых не было ни у Александров, ни у Тарковского. В тот же день Андрея навестил Кшиштоф Занусси с супругой.

3 апреля режиссёр сделал крайне важную запись. Соображение не ново, но он, наконец, сформулировал его лаконично: «Сегодня пришла трезвая мысль — а ведь мне теперь куда ни кинь, всюду клин: мне теперь всюду будет одинаково — и здесь, и в Москве. Здесь — из-за ностальгии, там — из-за того, что не воспользовался свободой, возможностью изменить судьбу». Ведь это горчаковская рассогласованность с самим бытием, о которой он прямо сейчас смонтировал фильм. Вот, что режиссёр скажет[734] не о себе, а о своём герое: «Конфликт Горчакова с действительностью — это внутренний конфликт человека, который претендует именно на то, чтобы уловить в жизни какую-то гармонию, какую-то закономерность, завершить её каким-то образом целостно[735]… Он делает этот шаг в одном направлении, но продолжать в этом направлении он не может, потому что он должен постоянно расширяться, расширяться и расширяться в смысле какого-то своего восприятия жизни, в смысле своего общения, своего поступательного нравственного движения… Претензии какие-то человеческие, они связаны, конечно, с домом и с тем, что его окружает, и с тем, что он вспоминает…» Тарковский будто говорит о себе. Но вот что звучит дальше: «Не может быть условием жизни конфликт. Потому что условия жизни всегда остаются, они без изменения. Даже если они как-то меняются, приобретают разную форму, то они всегда вечны, условия». Трудно не заметить, что о Горчакове режиссёр всякий раз рассуждает неуверенно, будто сомневаясь, словно этот человек всё ещё остаётся загадкой для него. О себе же Андрей говорит куда категоричнее.

Ситуация безвыходности привычна для Тарковского. В дневнике он сделал из сказанного достаточно спокойный вывод: «А раз так, то надо решаться на решительный шаг — жить по-новому». Иными словами, нужно усилием воли изменить неизменные условия. Такое резюме, заметим, вовсе не вытекает логически из предшествующих слов. Так или иначе, режиссёр обрекал себя на ностальгию. Однако, соединив со своим героем собственную жизнь, он, разумеется, не намеревался разделять его смерть.

Положение Тарковского и его взгляд на мир нетрудно проиллюстрировать более простым примером. В ходе упоминавшейся беседы с Ольгой Сурковой режиссёр демонстрирует «всюду клин» в смысле кинокритики. Дескать, не пишут о нём ни в СССР, ни в Европе. «Там» — по одной причине, которая неоднократно обсуждалась выше. «Здесь» — по другой, поскольку на Западе «никому ничего не нужно». Повторяя своё обычное мнение об обществе потребления, Тарковский будто не замечает, как много вокруг него небезразличных людей, помогающих, любящих его кино и пишущих о «Ностальгии» на разных языках. Впрочем, важно не то, насколько он прав и справедлив, а то, как режиссёр ощущал собственное положение. Тем не менее на приведённых умозаключениях он не останавливается. Действительно, если о нём просто молчат и в Риме, и в Москве, это ещё вовсе не «всюду клин», потому Тарковский ищет дальше, добавляя, что когда вдруг отдельные критики публикуют какие-то тексты, становится ясно: они «просто не знают, что такое кино». Вот теперь ситуация непреодолимой безвыходности обретает необходимый тотальный характер, хотя, в сущности, должен ли критик понимать кино как режиссёр или же ему лучше быть ближе к «неквалифицированным» зрителям — большой вопрос.

Вообще, это поразительно: Тарковский часто повторял слова, приписываемые им Гёте, о том, что прочитать хорошую книгу так же трудно, как её написать. Неужели это не верно для кино? А если посмотреть хороший фильм так же трудно, как снять его, то нечего удивляться непониманию критиков.

4 апреля — день рождения режиссёра, который в этом году супруги отмечали вдвоём. Сил на празднование не было, слишком много дел и забот в связи со сдачей картины в срок.

В начале месяца Тарковские ездили в Милан, почти ровно через год после визита режиссёра для разговора с Трентиньяном. Андрея и Ларису сопровождал Денис Пекарев, помощник по дубляжу из группы «Ностальгии». На этот раз в городе состоялись встречи Тарковского со зрителями и журналистами. Кроме того, он познакомился с отцом Бернардо Бертолуччи Аттилио Бертолуччи, известным итальянским поэтом и сценаристом. Удивительная симметрия семейных историй Андрея и Бернардо не могла остаться незамеченной. Однако судьбы и обстоятельства слишком уж разнились. Нужно сказать, что в картинах сына Бертолуччи-старший участия не принимал. По большому счёту, у него сложился творческий тандем лишь с одним режиссёром — Антонио Марчини. Их общая фильмография составляет семь лент, для некоторых из которых они привлекали соавторов. Напомним, что Арсений Тарковский, в свою очередь, писал пьесы для радиоспектаклей. Узнав эти подробности жизни Андрея, Аттилио даже изъявил желание перевести и опубликовать стихи своего далёкого коллеги на итальянском языке.

Но ещё более примечательно, что в Милане супруги случайно столкнулись с Вадимом Юсовым. Режиссёр не виделся с ним очень давно, а расстался скверно. Вадим приехал на коллоквиум FIPRESCI и неоднократно рассказывал об этой неожиданной встрече. Приведём его воспоминания[736]: «Я помню, мы сидели у стен одной виллы. Там вилла, конкретно та, возле которой мы находились, была переделана из старого крестьянского двора. То есть это — каменная кладка и такая архитектура своеобразная и, что было для меня немаловажно — открывалось огромное пространство, вид на долину… Кругом живут люди, но не видно ни одного строения! Только переливы холмов и удивительные оливковые рощи… Серебристые рощи… Это весеннее майское[737] время… Природа открыла себя для солнца… Это изумительно. И вот мы на этом солнцепёке сидим рядом, и Лариса, жена Андрея, говорит: „Вадим, а мы не вернёмся“. Андрей говорит: „Не говори глупости!“» В эту часть истории поверить нетрудно, но далее Юсов рассказывает, как Тарковский делился с ним своими сомнениями, а потом начал уговаривать отправиться в Рим и остаться в Италии. Не желая омрачить память о выдающемся мастере, а также представляя себе, какие пертурбации переживают воспоминания со временем, следует отметить, что это маловероятно. Недоверие усиливается рядом обстоятельств. Во-первых, Юсов рассказывает[738], будто Тарковский приехал в Милан на встречу со зрителями, организованную советским посольством, и на ней демонстрировался «Солярис». В этих словах сразу две неточности. Во-вторых, Андрей писал в дневнике, что оператор запил и двухдневное общение вышло малоприятным. Вряд ли в таком случае он бы стал его приглашать остаться в стране навсегда. Более они не виделись. Почти через год, оказавшись в Риме, Юсов ещё позвонит Тарковскому, но встречаться они не станут.

Работа над «Ностальгией» не оставляла времени на «Мартиролог». По состоянию на 2 мая, было готово лишь три части фильма. Андрей крайне недоволен перезаписью фонограммы, он критиковал режиссёра дубляжа Филиппо Оттони, а также всех итальянцев за инертность. Скупо хвалил Дениса Пекарева — «старается, хоть и зануда». Другой комментарий: «Сегодня показали титры: я чуть в обморок не упал. Прийдя в себя, подумал, что надо мной просто издеваются».

До начала Каннского кинофестиваля оставалось пять дней, и руководство «RAI» уже беспокоилось всерьёз. Участие картины в киносмотре имело принципиальное значение в виду нарастающей напряжённости. Впрочем, переживали и французы, потому организаторы смотра каким-то образом были готовы ждать, пока Тарковский не доделает фильм, хотя программа должна была быть сформирована давно.

Тем временем режиссёр заключил со Шведским киноинститутом договор на написание сценария «Ведьма». «Гамлет» не был сброшен со счетов, Вибум обещала продолжить искать на него средства. В Рим приезжал Двигубский, и другие люди по поводу постановки «Бориса Годунова», этот проект тоже всё приближался к тому, чтобы воплотиться на сцене.

Для проверки хода работы над «Ностальгией» из Москвы прилетел Пётр Костиков, но показывать ему картину Тарковский не мог или не стал, сославшись на грядущий фестиваль. Однако формальное разрешение отправить фильм в Канны должна была дать и советская сторона на основании отчётов Костикова, Сурикова, Еровшина и Абдурахмана Мамилова — нового главного редактора «Мосфильма», которого тоже ожидали в Риме со дня на день. Ясно, что бродящий по кадру ангел и анекдот, рассказанный Горчаковым в затопленной церкви, вряд ли будут одобрены. Впрочем, эти фрагменты можно вырезать и не предъявлять «инспекторам». Так или иначе, но Тарковский оставался на удивление спокойным и писал: «Всё медленно и верно идёт в нужном направлении», — имея в виду, надо полагать, вовсе не только историю с картиной.

Из посольства режиссёра совсем не беспокоили, он даже удивлялся, что никто не пригласил их с Ларисой на мероприятия по случаю Дня солидарности трудящихся.

Одним из камней преткновения для супругов стала квартира на виа ди Монсеррато, которая категорически не устраивала жену Андрея в качестве постоянного места жительства. Обилие упоминаний о том, как они ищут другое жилище, свидетельствует, что решение о невозвращении уже принято. Нужно сказать, что в поисках вариантов Тарковские были серьёзно ограничены с точки зрения средств.

3 мая Франко Терилли повёз режиссёра смотреть дом в нескольких десятках километров от Рима, возле Тиволи. Андрей записал, что он расположен «в прекрасном парке со старыми деревьями. Очень маленький. Но если позволят его поднять и расширить, и если платить в два раза, то можно купить». Дом за пределами Вечного города имел ряд преимуществ. Во-первых, в отличие от квартиры, такая недвижимость позволяла избежать наличия соседей. Во-вторых, большое жилище в центре стоило куда дороже, чем отдельное загородное строение. Не говоря уж о том, что в провинции было легче договориться о рассрочке. В-третьих, пока вопрос о будущем Тарковских не был решён, лучше находиться подальше от советского посольства и вообще жить там, где можно скрыться в любой момент, а значит — вне Рима.

8 мая супруги смотрели дом в Сан-Грегорио, Андрей приезжал сюда несколько раз и в последующие дни. 28-го ездили в Палестрину и Поли, где находилась квартира брата Франко Терилли Ремо, которая будет пустовать четыре месяца, потому её можно снять на время. Франко и Ремо вообще очень сильно помогали Тарковским с приобретением жилища, узнавали у знакомых, что и где продаётся, возили на машине на просмотры, договаривались с итальянцами.

Поли — городок совсем небольшой, расположенный чуть дальше от Рима, чем Тиволи. Достопримечательностей всего три — две базилики и палаццо Конти XIII века. Последний является особо важным свидетельством истории. В X столетии здесь находилось аббатство бенедиктинского ордена, но, по мнению влиятельной семьи Оддони, это место было слишком хорошо для церкви. Члены клана практически развязали войну с монахами, в которой победили лишь в самом конце XII века. Впрочем, ненадолго, ведь вскоре весь их феод отошёл династии Конти, правившей тут шестьсот лет и лишь потом уступившей Поли семье Сфорца.

Одна из упомянутых базилик — Санто-Стефано — заслуживает отдельного разговора. Будучи построенной в XI столетии, спустя пять веков она была расписана одним из мастеров итальянского маньеризма Таддео Цуккаро, который оставил не так много произведений, скончавшись в возрасте тридцати семи лет. Однако он успел снискать признание и потому похоронен в Пантеоне рядом с Рафаэлем. История базилики, а также Цуккаро длинна и вряд ли имеет отношение к делу, поскольку Тарковский приехал вовсе не для осмотра достопримечательностей. Вероятно, режиссёр вообще никогда не видел фрески Таддео в этой церкви.

Андрей и Лариса были уже готовы на четыре месяца поселиться в Поли, но что-то изменилось в планах Ремо, и его предложение утратило актуальность. Вариант в Пелестрине, в свою очередь, не устраивал отсутствием телефона и тем, что оттуда слишком неудобно добираться до столицы, ведь в городке не было даже остановки автобуса, идущего в Рим. Нужно было из Пелестрины ехать около девяти километров в Сан-Чезарео, а оттуда уже в Вечный город. Железнодорожная станция находилась примерно на таком же расстоянии. В смысле транспортной доступности это чем-то напоминало Мясное. Оставался один вариант — Сан-Грегорио, сказочный городок, с которым судьба Тарковского будет связана теснейшим образом. Недаром на повороте к нему теперь стоит кирпичная часовенка с «Троицей» Андрея Рублёва. Никто не может однозначно сказать, кто и когда её воздвиг.

В первую очередь следует отметить, что населённых пунктов с таким названием в Италии множество, но в контексте главного героя настоящей книги речь всегда идёт о Сан-Грегорио-да-Сассола, расположенном в двадцати километрах от Рима, чуть севернее Поли. Впрочем, на поверку, за счёт гористой местности дорога от одного городка до другого почти в четыре раза превосходит расстояние по прямой.

Сан-Грегорио лежит на холме и чем-то напоминает Чивиту и Калькату, но в несколько более камерном и менее монументальном исполнении. Легендарный папа Григорий I в VI веке пожаловал данную местность монастырю святого Андрея (обратим внимание на имя), после чего здесь стало формироваться регулярное поселение. В X столетии возник и замок. Земля впоследствии принадлежала семьям Колонна и Орсини, пока в XVI веке у последних её не выкупил кардинал Просперо Сантакроче. Город ещё несколько раз переходил из рук в руки, одно время был в подчинении Поли, но с объединением Италии обрёл своё имя и суверенитет.

Сан-Грегорио попал в поле зрения Тарковского почти случайно. На одной из встреч со зрителями режиссёр познакомился с княгиней Фернандой Чеккарелли Бранкаччо — Андрей называет её «принцессой» или, на итальянский манер, «принчипессой» — владевшей здесь старым замковым комплексом (@ 41.916837, 12.871148). Помимо главного здания, ансамбль включал множество строений, но все они находились в скверном состоянии и требовали серьёзного ремонта. Тем не менее Тарковский крайне заинтересовался и 24 мая написал: «Видели замок принчипессы Бранкаччо. Очень красивый, но в упадке, конечно. Очень жаль. Может быть, можно будет снять в нем часть — со спальней, гостиной и кабинетом, кабинетом для работы, но несколько страшновато — сплошной лабиринт, пыльный, запущенный. Может быть, будет квартира в самой деревне, правда, без мебели… Надо немедленно встретиться с принцессой».

Нельзя сказать, что упомянутый род правил этими землями издавна. Местный замок X века, именуемый теперь кастелло Бранкаччо, был куплен князем только в 1889 году. Впрочем, появление знатного владельца весьма позитивно сказалось, как на состоянии конкретного объекта недвижимости, так и на городе в целом. Вельможа открыл школу, также связанную с его именем, и ряд других общественных заведений. Вскоре и эллиптическая баро́чная площадь, находящаяся на противоположном относительно замка конце Сан-Грегорио была переименована в пьяцца Бранкаччо, хотя, когда архитектор XVII века Камилло Аркуччи закладывал её, она носила другое имя. По задумке зодчего, площадь должна была закрываться блоками зданий с четырёх сторон. Этот ансамбль так и не был достроен, в наши дни существуют лишь три из них.

Режиссёр и княгиня встретились совсем скоро, 26 мая. Тарковский изъявил желание приобрести один из флигелей замка — двухэтажный чайный домик. Жить в самом кастелло он передумал, то ли в шутку, то ли всерьёз повторяя жене и знакомым: «Не хочу встретиться там с привидениями». Впрочем, он-то наверняка не иронизировал. На Бранкаччо начала давить общественность: отдельные местные были категорически против того, чтобы иностранец стал собственником даже малой толики архитектурного богатства, являющегося местной достопримечательностью. Княгиня ещё не знала, что 13 февраля 1991 года эпоха её рода в Сан-Грегорио закончится, поскольку она продаст всю свою недвижимость муниципалитету.

В последующие дни Тарковские наведывались сюда многократно, в частности, 6 июня. По словам Бранкаччо, к флигелю проявляли интерес и другие покупатели, потому определяться нужно было скорее. Под давлением этих обстоятельств, а также вопреки собственным сомнениям режиссёр всё-таки решил его приобрести. Княгиня хотела как можно скорее получить аванс, но пошла навстречу Андрею, согласившись отложить выплату даже первых десяти миллионов. Всё-таки в данный момент жить в здании было невозможно, требовался ремонт. 8 июня Тарковские переедут в Сан-Грегорио окончательно, поселившись в квартире в самом начале улицы виа Рома, на третьем этаже. Они арендовали её у некого Микеле Сальваторе. Впрочем, какое-то время режиссёр проживал на верхнем этаже палаццо Манни.

Прогнозируемые затраты на ремонт составляли около трети от цены флигеля. Потому, собственно, и нужно было находиться неподалёку, чтобы контролировать ход работ, осуществлявшихся по планам и чертежам самого Андрея. Интересны его дневниковые комментарии по поводу проекта. Например: «А в доме должно быть, конечно, три этажа». То есть он не исключал даже надстройку здания.

Тарковские вовсе не намеревались долго жить в съёмной квартире. Быть может, знай они заранее, как всё сложится, супруги отказались бы арендовать такое помещение на длительный срок, но ремонт затягивался. Зимой Андрей и Лариса узнают, что дом очень холодный и плохо отапливается.

Сам замок, безусловно, был слишком дорог, но у Тарковского имелись планы и на него. В нём он хотел организовать академию для лучших режиссёров мира, в которой преподавал бы сам, а также приглашал других мастеров. Подчеркнём, что Андрей предполагал создать учебное заведение не для студентов или начинающих кинематографистов, а для уже состоявшихся и даже довольно крупных профессионалов. Своего рода курсы повышения квалификации.

Очевидно, Тарковский связывал своё будущее с Сан-Грегорио. Однако планы по созданию упомянутой академии, хоть и подтверждаются многими источниками, ни разу не упомянуты в дневнике. В то же время режиссёр напишет[739], например, про намерение организовать школу на вилле Катена (@ 41.881564, 12.854745), принадлежащей продюсеру Дино Де Лаурентису и расположенной неподалёку — в четырёх километрах от Поли. Сам Де Лаурентис на ней не жил и собирался продавать. Есть основания думать, что именно в связи с этим зданием режиссёру впервые пришла идея своей академии. Более того, он не исключал даже возможность финансового участия в приобретении виллы. Впрочем, скорее это лишь сиюминутный порыв. Общая стоимость в несколько миллиардов лир была астрономической для Андрея, но сам факт подтверждает важность и оформленность идеи собственного образовательного учреждения для Тарковского. Он даже намеревался подключить к его созданию компанию «Kodak».

Шикарная вилла Катена — это комплекс из множества больших и малых строений, венчаемых огромным четырёхэтажным домом, стоящим на возвышении, с многоуровневым подъездом для карет. Вид на ансамбль открывается едва ли не за полкилометра… Это сооружение уместнее было бы назвать дворцом, но его статус не таков. Вилла была построена в XVI веке семьёй Конти. Иными словами, она моложе иных памятников архитектуры времён великих итальянских кланов, но именно потому и сохранилась лучше.

Место имеет обширную не только «реальную», но и кинематографическую историю. Причём здесь снимались и фильмы, к производству которых Де Лаурентис не имел отношения. Из особо примечательных следует отметить картины «Анна» (1951) Альберто Латтуады, «Да здравствует Италия!» (1960) Роберто Росселлини, «Корсиканские братья» (1961) Антонио Джулио Маджано, «Девичье тело» (1979) Паскуале Феста Кампаниле… Зачастую вовсе не главный дом, а флигели были востребованы в качестве декораций. А вот академией вилле стать было не суждено. Удивительно, но замечательному ансамблю не удалось найти применение в современности. Сейчас он, хоть и охраняется государством, находится в запустении, а это очень редкий случай для памятника такого масштаба в Италии.

Однако вернёмся в Сан-Грегорио. После череды мытарств ремонт в чайном домике будет сделан в соответствии с планами Андрея, но пожить в нём семье почти не доведётся. Приведя здание в порядок и изрядно перестроив под себя, Тарковские продадут его. А вот в квартире они пробудут долго, хотя дорога отсюда до Рима через Тиволи будет занимать несколько часов, что страшно неудобно. Памятуя о том, сколь придирчиво режиссёр обсуждал недостатки прежних вариантов жилья, трудно не удивляться тому, что о тесной и бедной квартире с маленькой кухней[740] он скажет: «Обживёмся». Казалось бы, это место станет очередным временным пристанищем в ожидании «дома». Но на самом деле для Тарковского уже не будет ничего более постоянного.

Здесь с Андреем и Ларисой поселится кот Гриша, которого можно увидеть на полароидных снимках. Именно квартиру в Сан-Грегорио режиссёр полюбил особо и, быть может, как раз через неё по-новому полюбил Апеннинский полуостров. Очень ему нравился и монастырь Санта-Мария-Нуово, расположенный неподалёку (@ 41.927021, 12.864249). Примерно в это время Тарковский дал интервью[741], в котором произнёс чрезвычайно важные слова: «Действие „Ностальгии“ происходит в Италии, поскольку я знаю эту страну. Я бывал там неоднократно, и всегда возвращался наполненным разнообразными эмоциями. Кроме того, именно в Италии я ощущаю близость к людям. Когда я работал над картиной, впечатления туриста быстро сменились на более глубинные чувства, а краски стали ярче. Этот фильм стал частью моих личных страданий, поскольку я сам нахожусь вдали от родины, которую покинул около года назад». И далее — особо значимое предложение: «Тем не менее „Ностальгия“ не выражает моего отношения к Италии»[742].

В Сан-Грегорио ему нравились покой и красота. Особенно завораживал вид на церковь святого Себастьяна (via Giovanni Giolitti, 2, @ 41.918165, 12.872660), открывавшийся из окна квартиры. Тарковский сделал множество фотографий этой базилики в разное время суток и в разные сезоны. Он завёл хороших знакомых среди местных жителей. Этими людьми он восхищался, в отличие от итальянской кинематографической общественности. В другом интервью[743] он скажет: «Я… жил[744] некоторое время в одной деревне недалеко от Рима. Там я встретил крестьянина, который всю жизнь работал на земле. Он говорил со мной о том, что крестьянская работа, которую мы рассматриваем, как очень важную, оплачивается ниже всех других. „Если бы речь шла о моей собственной выгоде, я должен был бы бросить сельское хозяйство и открыть, например, продуктовый магазинчик. Тогда бы я сразу разбогател. Но я этого никогда не сделаю“, — сказал этот абсолютно необразованный человек… Смотрите, у этого человека есть чувство долга, это свидетельствует о его духовности». Режиссёр говорит об одном из самых интересных для него жителей коммуны — фермере Пачифико Мартуччи, с которым они сблизились чрезвычайно. Впрочем, в Сан-Грегорио он любил не только простых людей, но даже чиновников! Познакомившись с мэром Франческо Первенанци, Андрей придёт в восторг от него. Он даже специально отметит[745] в дневнике, что не может себе представить, чтобы его мнение о Мартуччи и Первенанци переменилось. На самом деле такая, малозначительная на первый взгляд ремарка — самое главное, что сказано об этих людях. Именно это отличает их от всех остальных на свете, о которых мнение Тарковского постоянно и неизбежно ухудшалось.

Режиссёр будет принимать активное участие в жизни коммуны. 14 августа 1984 года он сделает рисунки костюмов для местного оркестра, одев их наподобие казаков с красными накидками. По слухам, в театре Сан-Грегорио будет даже исполнен его «Борис Годунов», но это почти наверняка легенда.

Однако не станем так сильно забегать вперёд. В начале мая 1983 года Тарковский продолжал торопливо заканчивать работу над картиной, чтобы успеть в Канны. Работа продвигалась трудно и значительно медленнее, чем хотелось. «Катастрофа с титрами. Ещё хуже, чем в Москве», — пишет режиссёр 3 мая. 7-го начинался кинофестиваль, который продлится до 19-го. Показ «Ностальгии» любезно запланировали ближе к концу. 10-го режиссёр сетовал, что вот уже две копии выходят из печати, но его не устраивает качество, да и субтитры не готовы. В эти дни он дал интервью[746] корреспонденту французской газеты «Le Monde», в котором сообщил, что сам ещё «не видел фильм до конца».

Интересна и другая запись от 10 мая: Тарковский отметил, что Андрея Сахарова собираются выпустить из СССР. Все подобные прецеденты имели для него особое значение, вот только откуда взялись такие парадоксальные слухи, ведь 1983 год — один из крайне тяжёлых для академика[747]. Он не просто находится в ссылке, но ещё и содержится в строгом режиме. Сахарова выпустят за границу только в 1989-м, когда он уже будет членом Верховного Совета, но даже в этом случае потребуются огромные усилия множества людей, в том числе и иностранных журналистов. Что же касается поддержки с советской стороны, то за него лично поручатся выдающиеся учёные-академики, такие как физик-ядерщик Юлий Харитон, физик-теоретик Евгений Велихов и другие.

Май 1983.

Франция (Канны).

Каннский скандал, акт второй, кульминационный. Освещение фестиваля в советской прессе.

Как только пришли известия о том, что в жюри фестиваля будет Сергей Бондарчук, Андрей сразу начал подозревать заговор. Дескать, это Госкино «пропихнуло» Сергея: «Надо ведь кому-то будет меня давить в жюри»[748]. Вероятно, советские структуры действительно лоббировали членство Бондарчука в ареопаге, но вряд ли это было связано с Тарковским. Скорее дело в уже упоминавшихся международных проектах самого Сергея. И если не победа на фестивале, то хоть членство в жюри могло поддержать его авторитет, а также привлечь внимание к фильмам.

Более того, советская сторона была изрядно заинтересована в успехе «Ностальгии». Косвенно на это указывает, например, то, что после показа фильма 9 мая, Суриков и Мамилов взахлёб расхваливали его. Картина понравилась им куда больше, чем можно было ожидать. Такое впечатление, будто ещё в Москве было решено одобрить работу Тарковского и торжественно отправить её в Канны. Тремя днями ранее, когда чиновники только приехали в Рим, режиссёр назвал их в дневнике людьми «с оплывшими лицами и испуганными глазами». Однако Суриков сразу начал осыпать его новыми предложениями и проектами. Причём именно международным, а не сугубо советскими. Если бы, действительно, имелась запретительная директива от Госкино, картину элементарно завернули бы на этом этапе. Но Тарковский вновь видел подвох: «Суриков говорил также о том, что они просят копию фильма в Москву в конце июня. С тем, чтобы показать его на Московском фестивале. Вот тут-то мне и стало всё ясно. Что всё это вранье — и по поводу „Достоевского“, и по поводу Понти[749], и тем более по поводу „Ностальгии“ в Москве. Сказать так, не видя фильма! — разговор в высшей степени странный, фантастический, и здесь, конечно, Суриков, как говорится, погорячился». Логика суждений сомнительна, поскольку после фестивальной премьеры советская сторона определённо имела право получить копию картины через «RAI» и не обращаясь к Тарковскому.

Триумфальный просмотр «инспекторов» завершился праздничным ужином, в котором участвовали и главы итальянской телекомпании. Дабы подчеркнуть нервозное состояние режиссёра, отметим, что, услышав обильное одобрение Сурикова, он начал сомневаться, стоит ли ехать в Канны. Вдруг там готовится засада? Вдруг его схватят и отправят в Москву? Не слишком ли легко согласились советские чиновники?

Параллельно зрели другие тревожные мысли: на фестиваль против «Ностальгии» выставлено целых четыре французских фильма. Тарковский не сомневался, что своим будут подсуживать. В действительности же, сильный претендент из их числа был один — Робер Брессон с картиной «Деньги» (1983). Андрей вовсе не радовался встрече со столь дорогим коллегой, практически кумиром, в таких обстоятельствах. Он переживал и расстраивался: Брессон стар и у него никогда не было «Золотой пальмовой ветви», значит награду наверняка отдадут ему. Помимо всего прочего исполнительница главной женской роли в «Деньгах» Каролин Ланг — дочь министра культуры Франции Жака Ланга.

И всё-таки Тарковский с супругой и Домицианой Джордано вылетели в Канны 14 мая, то есть далеко не к началу. До конца смотра оставалось пять дней. Их разместили в фестивальном отеле «Le Majestic» (boulevard de la Croisette, 10).

Вопреки наблюдениям режиссёра, выставившая четыре картины Франция вовсе не доминировала в программе. Ещё более широко были представлены Испания (причём такими титанами, как Виктор Эрисе и Карлос Саура), США и Италия. От СССР, кроме «Ностальгии», участвовал «Вокзал для двоих» (1982) Эльдара Рязанова. Да и, в конце концов, фильм Тарковского тоже числился на треть французским. Накручивая себя дальше, Андрей решил[750], что «Деньги» выпущены студией «Gaumont», а значит это тоже будет способствовать неизбежной победе Брессона. Он заблуждался и здесь: титан французской киноиндустрии в производстве ленты соотечественника не участвовал, а вот в «Ностальгии» участвовал. Если говорить о конъюнктуре, о которой рассуждать не очень хочется, то на стороне Тарковского было ничуть не меньше козырей, принимая во внимание любовь Каннского фестиваля к восточно-европейским режиссёрам, а также множество других причин. Вполне может статься, что Брессон перед смотром думал о советском коллеге примерно то же самое, что тот о нём.

Когда Андрей ещё находился в Риме, до него дошли странные слухи, будто классик французского кино на пресс-конференции после премьеры «Денег» заявил, что в Каннах он рассчитывает лишь на победу. Прибыв в фестивальный дворец, Тарковский, в конце собственной встречи с журналистами обратился к собравшимся с вопросом, что само по себе удивительно для пресс-конференции: «Я слышал, будто уважаемый маэстро Робер Брессон высказался по поводу того, что он либо получит гран-при[751], либо не получит ничего. Это правда?» Аудитория была в смятении и не подтвердила такие слова, однако режиссёр продолжал: «Во всяком случае, для того, чтобы не оказаться в таком неравновесии перед лицом жюри, я хочу восстановить какое-то равновесие и сказать, что я тоже не собираюсь получать ничего, кроме гран-при». Тарковский будет настойчиво повторять: ему «пришлось» так сказать, дабы «уровнять» шансы.

Режиссёр до последнего не сомневался, что Брессон, действительно, выступал с подобным заявлением, и это поразительно! Андрей так тонко чувствовал кинематограф француза, но не понимал, что он был за человек. Скромный и закрытый, Робер много лет не общался с журналистами, всячески отказывался участвовать в создании фильмов и книг о себе, не разрешал себя даже фотографировать. То, что Брессон вообще согласился на пресс-конференцию в рамках Каннского кинофестиваля, уже было из ряда вон. Впрочем, услышав вопросы, мастер с хорошей вероятностью, об этом пожалел. Формулировка, которую с чьих-то слов ему приписывал Тарковский, не была свойственна французу. На самом деле журналист спросил: «Что вы будете делать, если получите „Золотую пальмовую ветвь“?» Брессон ответил: «Я же её никогда не получал, и, скорее всего, не получу… Вот мне говорят, что получу. Хотя я здесь вовсе не за тем. Я приезжаю, чтобы окунуться в мир кино». Эти слова не имеют ничего общего с тем, что говорил Андрей. Для иллюстрации того, как французский режиссёр обычно вёл себя с представителями прессы, приведём ещё один вопрос: «Я не понимаю, почему героиня фильма ушла от мужа». На это он ответил: «Я тоже не понимаю».

Фильм «Деньги» станет последней работой мастера. Это вольная экранизация повести Льва Толстого «Фальшивый купон» с явными элементами «Преступления и наказания» Достоевского. Вероятно, данное обстоятельство вызвало особо ревностное отношение Тарковского, ведь из «Ностальгии» подобные фрагменты «выпали».

Идея о том, что деньги губят людей, что одна шелестящая банкнота может принести слёзы и смерть многим, не нова и довольно банальна. Важно, что в своей ленте Брессон показывает механику и едва ли не анатомию этого процесса.

Упоминание о шелесте не случайно, аудиодорожка фильма заслуживает отдельного разговора. Режиссёр удивительно рисует картину с помощью фонограммы, делая акцент на шорохе купюр, звоне монет и прочих «денежных» звуках. За выдающуюся работу звукорежиссёра лента была номинирована на премию «Сезар».

На первый взгляд трудно найти два менее похожих фильма, чем «Ностальгия» и «Деньги». Картина Тарковского сфокусирована на чистом духе, тогда как полотно Брессона — на предельно материальном во всех смыслах. Тот факт, что эти произведения столкнулись на фестивале, обретает некий символический оттенок. Однако если рассмотреть «Деньги» внимательно, то нетрудно заметить и параллели, особенно в заключительной части — всё то, что связано с образом пожилой женщины, её дома, собакой. Не говоря уж о том, что визуально это решено в белёсо-зеленоватых тонах, так напоминающих скупую палитру «Ностальгии». Удивительно, сколь режиссёры оказались близки даже в таких непохожих картинах.

«Деньги» стали прекрасным венцом творческого пути Брессона, одним из самых известных его фильмов и общепризнанной классикой, но «Золотую пальмовую ветвь» француз так и не получил, её удостоился японец Сёхэй Имамура за ленту «Легенда о Нараяме» (1983), своеобразную переработку одноимённого фильма классика японского кино Кэйсукэ Киноситы, входившего в группу «Четыре всадника» вместе с Масаки Кобаяси, Коном Итикавой и Акирой Куросавой. Фильм Имамуры стал крупным фигурантом истории кино в не меньшей степени, чем «Ностальгия» и «Деньги». Удивительным совпадением выглядит то, что и на плакате фестиваля в этом году был изображён японский самурай в красных доспехах.

В дни смотра Тарковский не делал записей в дневнике, хотя тетрадь была у него с собой. Он никак не отметил даже совместный ужин с Брессоном, на который французский режиссёр пригласил коллегу, узнав о его заявлении на пресс-конференции. Ясно, что скандал — последнее, чего хотел Робер.

Не писал Андрей и о том, что главный вечерний показ «Ностальгии» начался в его отсутствие, поскольку у Тарковского не было смокинга, а советский серый костюм не соответствовал строгим правилам фестиваля.

Не упомянул он и о встречах, определивших его дальнейшую творческую траекторию: в Каннах были Анна-Лена Вибум, Джон Тули, Тоскан дю Плантье, Мартин Оффруа и другие. Николай Двигубский так страстно хотел работать над «Борисом Годуновым», что тоже по первому зову примчался на фестиваль, чтобы обсудить текущие проблемы. Уже тогда Тарковский сказал Вибум, что видит в центральной роли своего будущего шведского фильма только Юзефсона, а главное, здесь они подписали договор о запуске начального этапа разработки картины, так что едва ли не впервые перерыва в творческом процессе у режиссёра не было. Заметим: конкретный проект — «Гамлет» или «Жертвоприношение» — в контракте не назывался.

Приехали в Канны Кшиштоф Занусси, Отар Иоселиани, Андрей Кончаловский, со всеми удалось повидаться, хотя и не каждая встреча была приятной.

По воспоминаниям Кончаловского, он передал старому другу официальное послание от Андропова. Генеральный секретарь, как и прочие советские инстанции, настоятельно просил режиссёра вернуться в Москву, обещая, что после замены паспорта и урегулирования ряда формальностей его выпустят обратно. К этой истории можно относиться по-разному, но странно, что Тарковский сам никогда её не приводил. Впрочем, косвенным подтверждением инцидента можно считать то, что на поздних порах он убеждённо повторял, будто бывший соавтор — агент КГБ. Заметим, что Кончаловский и сам настойчиво советовал старому другу вернуться, поскольку, по его словам, на теперешнем уровне признания насильно удерживать его в СССР уже не удастся, а условия работы на родине он сможет даже диктовать. Верилось с трудом, домочадцев-то удерживали. Допустить искренность Кончаловского Андрей отчего-то не мог.

Во Франции Тарковский был с 14-го по 20 мая. Заметку в «Мартирологе» он сделал уже в Риме 22-го: «…Я никак не мог собраться с духом и записать, что было. Всё было ужасно, и подробности можно вычитать из прессы, которая много писала о фестивале… Устал. Эффект фильма огромный. И три премии. Комплименты. Олегу Янковскому предложили контракт, но он вынужден был уехать раньше, уж не говоря о невозможности никакого контракта». Заметим, что международные проекты у Янковского тогда не пошли, они возникнут в его жизни лишь в девяностые, когда он будет народным артистом и лауреатом Государственной премии.

На фестивале, к участию в котором, так или иначе, Андрей стремился, он чувствовал себя не в своей тарелке. В ходе интервью французскому телевидению, журналист спросил: «„Сталкер“ был представлен в Каннах, но вы при этом не присутствовали. Что вы испытываете сейчас, лично представляя свой новый фильм здесь?» Тарковский ответил: «Очень странно, я этого не могу понять. Но окончательно[е впечатление] может быть сложится только в конце фестиваля, когда он закончится. Пока мне трудно что бы то ни было понять. Но у меня есть впечатление, что этот размах… количественный размах, связанный с большим количеством народа, публики, идёт несколько в ущерб качеству зрителей. Количество противоречит качеству. Но это, мне кажется, результат коммерческой устремлённости фестиваля, которая не может создать атмосферу, уютную для художника». И здесь стоит вспомнить слова Брессона, сказанные на пресс-конференции: француз воспринимал эту среду, как свою, ему было вполне комфортно в фестивальной атмосфере.

Однако «ужасным» Тарковский назвал вовсе не то, о чём говорил в интервью. Рассчитывая на «Золотую пальмовую ветвь», он был огорошен итогами. Три полученных приза вовсе не устраивали режиссёра. Во-первых, это была награда экуменического жюри. Опять! Андрея часто спрашивали, какое место религия занимает в его творчестве. Он скажет[752] об этом: «Дело в том, что я не делал специально религиозные картины. Это было бы наивно так думать… Но будучи человеком религиозным, конечно, это не могло каким-то образом не проявиться. Это совершенно очевидно и ясно. Уж не говоря о том, что искусство вообще, как акция духовная, очень связано с какой-то внутренней религиозностью. На мой взгляд, поэзия не может существовать вне духовных проблем, которые ставит перед собой человек. То есть, короче говоря, наша душа, экзистенция, способ существования её связан, конечно, с творчеством, и это не может не проявиться в наших произведениях. Поэтому, если критики замечали это, то они видимо, замечали какое-то моё внутреннее состояние, мои внутренние какие-то убеждения, которые я не выражал прямо, буквально, потому что я и не хотел, и это не имело никакого значения. Мне кажется, способ мышления и способ выражения всегда выдаёт внутреннее какое-то состояние духовности, если оно есть, если оно имеется». Добавим к этому вот ещё что: Тарковский подчёркивал, дескать, в каждой своей картине он показывал, что «человек является центром мира, центром Вселенной. Но только не в том смысле, чтобы считать себя важнее другого, а как раз в обратном»[753]. Сказанное, собственно, и является взглядом христианина-гуманиста, если отмести всю эфемерную модернистскую браваду этих слов. А отмести её есть все основания, поскольку мировоззрение режиссёра вовсе не являлось модернистским. Упомянутое эстетическое течение было ему чуждо. Приведём слова из того же материала: «Когда мы вспоминаем, скажем, работы Леонардо, Пьеро делла Франческа, Рублёва, Рембрандта, — перед нами возникает колоссальный внутренний мир человека, напряженный, мощный. То есть, короче говоря, такое впечатление, что даже прославленного и мастеровитого Пикассо не занимал вопрос, а куда человек идёт, зачем он живёт, и вы мне не докажете, что это не так, потому что Пикассо ставил перед собой совершенно другие задачи… Меня совершенно не устраивает Пикассо, несмотря на его необычайную мастеровитость. Кто скажет, что он духовный художник, который осознал драму современного человека? Он искал гармонию в этом дисгармоничном мире, но он её не нашёл». В последний год жизни разочарование Тарковского достигнет апогея и те слова, которые раньше режиссёр постулировал в качестве заимствованного творческого принципа, он будет резко отрицать: «Пикассо говорил: „Я не ищу, я нахожу“. На мой взгляд, художник поступает вовсе не как искатель, он никоим образом не действует эмпирически… Художник свидетельствует об истине, о своей правде мира… Я отвергаю идею эксперимента, поисков в сфере искусства. Любой поиск в этой области, всё, что помпезно именуют „авангардом“, — просто ложь»[754].

Раз уж зашла об этом речь, отметим, что Андрей отвергал и людей более близких ему по цеху, но активно развивающих модернистские инструменты, таких, как Ален Рене или Ален Роб-Грийе. Тем не менее что касается постмодернистов — если всё-таки закрыть глаза на сомнительность этого термина — он довольно высоко ценил Хорхе Луиса Борхеса и других латиноамериканских писателей.

Вторая награда, которую Тарковский привёз из Канн — приз FIPRESCI, полученный вместе с венгром Палем Шандором, автором фильма «Счастливчик Даниэль» (1983). А третья — за лучшую режиссуру[755], которого он удостоился вместе с Брессоном (см. фото 136). Ни русский, ни француз, не получили ни «Пальмовую ветвь», ни Гран-при.

Последнюю награду Андрею и Роберу вручал 18 мая Орсон Уэллс — каннский триумфатор 1952 года[756], удостоенный приза за «Отелло», снимавшийся, напомним, в том числе и в церкви Сан-Пьетро в Тускании, где шла работа и над «Ностальгией». Появление Уэллса в этой истории кажется не случайным. Американский режиссёр неоднократно говорил, что хочет и старается «использовать кинокамеру, как орудие поэзии». Регулярно посмеиваясь над собственными словами, Орсон их тем не менее повторял всю жизнь. Тарковский и Уэллс формировали два полюса поэтического кинематографа и задали два ключевых направления его развития.

В ходе церемонии классик американского кино первой назвал фамилию Брессона, причём с такой интонацией, будто второго эквивалентного по значению диплома не последует. Когда восьмидесятиоднолетний француз шёл по сцене за не очень бурными аплодисментами раздавались свист и недовольные крики. Почему? На той самой одиозной пресс-конференции Робера спросили: «Ваш очень своеобразный стиль разочаровывает зрителей? Вы с этим согласны? Почему вы снимаете фильмы, которые разочаровывают зрителей?» Эта бестактная формулировка полностью отражает то положение, в которой оказался Брессон. На фоне приведённых слов представить, будто он заявлял: «Либо „Золотая пальмовая ветвь“, либо ничего», — ещё труднее.

Непосредственно в Каннах французский режиссёр всё-таки дал небольшое интервью настырным молодым кинематографистам Юрьену Рооду и Лео де Боэру для фильма «Путь к Брессону». Там он поясняет ситуацию очень хорошо: «К сожалению, есть зрители…, которые рассчитывают увидеть просто представление, заснятое на плёнку. Они хотят видеть всего человека, а не только его руки, или лицо, или локоть, или ногу. Когда я перехожу улицу — я вижу шагающие ноги, поэтому я, не раздумывая, показываю ноги в движении. Так для меня выглядит парижский бульвар. Не всякий увидит в этом красоту — в герое, который проходит среди этих ног, и который сам — просто пара ног, и только когда он неожиданно садится, мы можем видеть его всего, целиком. Иные зрители не видят этого. Или, скорее, не чувствуют этого. Они ждут поясняющего диалога, а его-то как раз и нет… Они всё время смотрят фильмы, которые являются заснятыми на плёнку пьесами, поэтому они не могут понять. Они хотят видеть артистов, которые играют и при этом ведут диалоги, рассказывают что-нибудь с модуляциями в голосе. Это всё, что им нужно. Если это не представление, если нет знаменитых актёров, то они видят только пустоту. И я их хорошо понимаю. Но кино должно развиваться. Оно не может навсегда остаться таким, как сейчас. Кино могло бы стать чем-то огромным по значимости».

Когда, в свою очередь, награду вышел получать Тарковский, зал разразился бурными и радостными овациями. Сам же режиссёр был огорчён «ужасностью» происходящего. Пожав руку Уэллсу, он очень странно начал обходиться с призом, опёрся на него, а потом уронил. Этим случайным жестом Андрей будто бы «поставил» одну из ключевых сцен Каннского кинофестиваля 1983 года, которая случится позже, а актёром в ней будет… Брессон. В ходе пресс-конференции уже после награждения классик французского кино, внезапно преодолевший своё неприятие журналистов, станет с жаром швырять диплом на пол перед объективами фотоаппаратов. Причём по просьбам папарацци проделывать это придётся многократно, чтобы у каждого издания имелся свой снимок «гнева Брессона».

Ведущий церемонии заметил: «Согласитесь, это достойное соседство». Тем не менее в ходе вручения Тарковский бросил растерянно-восхищённый взгляд на своего кумира. Андрей долго уклонялся от произнесения благодарственной речи, но когда его всё же уговорили, сказал лишь три слова: «Merci beaucoup. Merci»[757], — после чего Брессон взял коллегу под руку, и они удалились. Примечательно, что свою руку Тарковский в определённый момент вырвал и взял француза за плечо. Выход двух мастеров стал последовательностью нелепых и излишне многозначительных жестов.

Но главной причиной своей «ужасной» неудачи на фестивале Андрей считал вовсе не Робера. Из записи от 22 мая: «О Бондарчуке, который вел борьбу против „Ностальгии“, рассказала мне Ивон Баби — дочь покойного Садуля. Бондарчук был всё время против моей картины, так как послан был в Канн её дезавуировать, конечно. Хотя все чиновники, приезжавшие из Союза, говорили о том, что Бондарчук будет по крайней мере лоялен. Они так много говорили об этом, что мне стало ясно, что он послан в Канн специально, чтобы помешать мне получить премию, которая повысит мои шансы на работу за границей». Жорж Садуль — один из крупнейших историков кино, а его дочь Ивон — сотрудница «Le Monde».

Ситуации вроде той, что описал Тарковский, хорошо известны истории кино, причём даже с участием знакомых главного героя настоящей книги. Так, например, по воспоминаниям[758] Игоря Масленникова, член жюри Берлинского кинофестиваля 1977 года Андрей Кончаловский всячески противился награждению фильма «Сентиментальный роман» (1976), хотя его поддерживал даже председатель ареопага Райнер Вернер Фассбиндер. Масленников предполагает, что причиной стало ревностное отношение Кончаловского к успеху Елены Кореневой.

Роль Бондарчука в истории «Ностальгии», безусловно, не так однозначна, как хотелось думать Тарковскому. В первую очередь, отметим, что Сергей присоединился к жюри в самый последний момент. По слухам, это произошло вопреки желаниям и договорённостям с руководством фестиваля. Само по себе данное обстоятельство, конечно, ничего не доказывает, но всё же возложенная на него «безотлагательная» миссия от Госкино — если она имела место — скорее была связана, как отмечалось, с реабилитацией после провала «Красных колоколов». Даже Тарковский упоминал[759] разгромные рецензии на фильм Сергея. Основной удар по Бондарчуку в прессе как раз начался в преддверие фестиваля — это объясняет его спешный ввод в жюри.

В то же время, многие источники подтверждают точку зрения Андрея. Приведём фрагмент воспоминаний присутствовавшей в Каннах Ольги Сурковой: «Тарковскому доносили, и я была тому свидетелем, что только Бондарчук сражается „как лев“ со всем остальным жюри против присуждения Тарковскому вожделенной „Пальмовой ветви“».

Допустим, это так. Но даже в таком случае нельзя утверждать, будто соответствующая инструкция исходила от Госкино. Во-первых, у Москвы имелись и другие средства не дать главному герою настоящей книги работать в Европе, которые уже шли в ход. Во-вторых, проще было запретить картине участвовать в фестивале десятью днями ранее. А уж если она оказалась в конкурсе, то всем сторонам была нужна победа. А в-третьих, стоит вспомнить про ещё одного человека, чьё присутствие в жюри вызывало недовольство и опасения Тарковского — это актриса Марианджела Мелато. Что именно поссорило их с Андреем, сказать трудно, но вероятнее всего, итальянскую диву предлагали на роль Эуджении, а режиссёр отверг её из-за специфической, хоть и прекрасной внешности. Узнав, что Мелато в жюри, Тарковский не сомневался, что та будет мстить. Однако теперь приведём воспоминания[760] Николая Бурляева о событиях фестиваля: «Отар [Иоселиани] спросил у итальянской актрисы Марианджелы Мелато, которая тоже была в жюри, что сказал Бондарчук о фильме Тарковского. И она ответила, что Сергей Федорович не говорил вообще ничего — ни хорошего, ни плохого, потому что, если бы он „Ностальгию“ раскритиковал, это пошло бы только на пользу и картине, и Андрею». Хоть это пересказ чужих слов, в подобных доводах есть резон. У Бондарчука был лишь один голос из десяти. Причём остальные члены жюри сразу поняли бы политическую подоплёку его настойчивости. Впрочем, далее Бурляев утверждает, что именно Лариса заставила мужа поверить, будто Сергей подослан КГБ. В заключение добавим: комментируя[761] произошедшее между двумя важными для неё людьми Наталья Бондарчук высказала мнение, что на подобных фестивалях все решения о лауреатах принимаются ещё перед началом.

Безусловно, нельзя исключать, что Сергей и правда негативно высказывался о «Ностальгии» — всё-таки на то есть воспоминания, например, Ивон Баби — но скорее это было частное мнение, усиленное ревностью по поводу собственных неудач на Западе. Главное, вряд ли позиция советского члена жюри могла иметь решающее значение в ходе обсуждения вопроса о том, кто достоин «Золотой пальмовой ветви».

В прошлом двух режиссёров имелся эпизод, который, напротив, мог заставить Тарковского затаить обиду на Бондарчука. Во время съёмок «Андрея Рублёва» Сергей снимал «Войну и мир», и вся киностудия «Мосфильм» работала именно на его картину, что создало массу производственных проблем ленте об иконописце. Бюджеты фильмов отличались менее, чем на порядок — один миллион рублей против восьми[762]. Кстати, это создало превратное представление о Бондарчуке за рубежом: очевидно, что «Война и мир» выглядит гораздо «дороже». Но западные продюсеры не представляли себе, что в СССР огромная часть ресурсов доставалась режиссёрам совершенно бесплатно. Скажем, несколько рот солдат и табуны колхозных лошадей в монументальных сценах не стоили вообще ничего, и переснимать можно было сколько угодно. Именно потому, когда прославленный этой картиной Бондарчук столкнулся с огромными даже по западным меркам бюджетами, это не привело к сопоставимым успехам из-за строгой ограниченности прочих ресурсов.

19 мая, в последний день фестиваля, ещё находясь в Каннах, Тарковский составил очередное неотправленное письмо Ермашу. В депеше он во всём произошедшем обвинял лично Бондарчука и даже заявил о сговоре Сергея с возглавлявшим жюри американским писателем Уильямом Стайроном, всего три года назад закончившим свой главный роман «Выбор Софи», который стал фильмом в 1982-м. Стайрон был важным аргументом в письме режиссёра. То, что он назвал их с Бондарчуком единомышленниками, значило очень много. В своих выступлениях Уильям неоднократно заявлял о лояльности к Рейгану, а во время речи в Дьюкском университете сказал[763]: «Как я понимаю, мы должны… ненавидеть коммунизм… Ненависть к коммунизму должна быть… необходимой потребностью». Безусловно, интерпретация этих слов зависит от интонации, с которой они были сказаны. По прошествии лет стало ясно, что Стайрон, как и многие другие американские литераторы времён Рейгана, был не столько сторонником и пропагандистом, сколько жертвой холодной войны.

В письме Тарковский сыпал фамилиями и делал существенные оценочные суждения: «Все наши — работающие в Риме, такие, как Нарымов и приезжавшие туда по делам Костиков, Суриков и Мамилов — так настоятельно убеждали меня, что Ф. Т. Ермаш беседовал с С. Ф. Бондарчуком с тем, чтобы тот вёл себя корректно и лояльно по отношению ко мне и моей (нашей, советской!) картине, представленной на фестивале, что задолго до Канна мне стало ясно, что против фильма готовится серьёзная погромная акция.

Но, памятуя о том, что инициатива поездки в Канн с картиной была Вашей (за несколько дней до начала фестиваля я просил Сурикова уточнить по телефону из Рима Ваше отношение к моей поездке туда), мне было трудно себе вообразить, что меня обманывают, заманивая в Канн с тем, чтобы расправиться с фильмом, сделанным мной с единственным намерением рассказать о драме человека, оторванного от своей Родины. Я считал своим долгом сделать такую картину — ту, которую ждали от меня не только Вы, но и многие и многие советские зрители. И я сделал эту картину, несмотря на некоторое недовольство итальянцев образом той Италии, который возник в моём рассказе.

Вместо ожидаемой, нет-нет, не благодарности! Уверяю Вас! (Разве можно ждать от Вас благодарности!), я столкнулся с нечеловеческой ненавистью С. Ф. [Бондарчука]. Вы скажете, что я ошибся в своём впечатлении. Но факт борьбы Бондарчука с „Ностальгией“ стал уже общеизвестен. И во-вторых, я видел лица С. Ф. и [его жены, актрисы] Скобцевой в день вручения мне призов.

Вы, конечно, знаете, что „Ностальгия“ получила их три. Два[764] из которых чрезвычайно важны.

Вы помните историю с „Рублёвым“, вошедшим в число 100 лучших фильмов всех времён и народов? Сейчас произошло что-то в духе Рублёвской истории, только хуже, так как всё это происходит на новом этапе и сегодня. Принесла советскому искусству травля этой картины пользу? Нет, никакой, кроме вреда.

Но тем не менее я спешу поздравить Вас с победой (огромной победой! Вы, конечно, познакомитесь с прессой) советского киноискусства, хоть фильм и был сделан за рубежом».

Очевидно, письмо написано в момент предельного возмущения. В таком виде оно отправлено не будет, режиссёр перепишет его в середине июня[765], значительно более толерантно, но всё равно не отправит.

Майскую версию депеши Тарковский завершил фразой о том, что теперь едет в Рим «собирать чемоданы», очевидно, имея в виду возвращение с багажом Москву. Далее следовал постскриптум: «Я понимаю, что Вы никак не можете согласиться с тем, что я режиссёр не самого последнего разбора, но что поделать — не могу же я из-за одного только чьего-то желания стать таковым — в такого превратиться. Не будем выдавать желаемое за действительное».

Говоря про прессу, Тарковский вряд ли предполагал, насколько странным и куцым будет освещение событий фестиваля в СССР. И вот эта работа, вероятно, и правда курировалось Госкино. Московские газеты называли каннскую программу 1983 года «слабой», замалчивали итоги, упоминая некий «провал» «Ностальгии». Положа руку на сердце, можно признать, что конкурс этого сезона, действительно, был менее сильным, чем в лучшие годы фестиваля, хотя включал несколько лент, ставших впоследствии культовыми — от фильма «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» (1983) Нагисы Осимы до картины Терри Джонса «Смысл жизни по Монти Пайтону» (1983). Последний, кстати, был удостоен Гран-при. Но как бы там ни было, в программе имелось пять мощных произведений, и получить три приза — крупная победа советского кино, от которой Москва фактически, открещивалась, отказываясь признавать своей. Не составляет большого труда убедиться, что количество публикаций в отечественной прессе о Каннском фестивале 1983 года почти в четыре раза меньше, чем в предыдущие и последующие. Это совершенно очевидное статистическое отклонение, которое никак нельзя отнести к категории случайностей.

Как правило, по результатам крупнейших мировых киносмотров в СССР выходили две итоговые статьи — в «Правде» и в «Литературной газете». Из года в год их писали одни и те же люди. Так было даже в случае предыдущего Каннского форума, когда советские фильмы в программе отсутствовали[766]. Ход же фестивалей обычно подробно освещался «Советской культурой», особенно если участвовали отечественные картины. Иногда подключались и другие издания.

В 1983 году «Правда» обошлась вообще без резюмирующей статьи, опубликовав лишь заметку на три абзаца[767] о том, что во Франции открылся фестиваль и американская лента «Король комедии» (1982) схлестнётся на нём с отечественным «Вокзалом для двоих». Собственно, после этого никакого итогового текста уже быть не могло, поскольку интрига смотра вообще не касалась работ Мартина Скорсезе и Эльдара Рязанова.

Ещё более скупо о фестивале написали «Известия» — всего два абзаца[768], в которых, кроме «Вокзала для двоих», торжественно заявлялось об участии Бондарчука в жюри. А вот в «Литературной газете» после закрытия форума традиционная статья французского корреспондента Александра Сабова всё-таки вышла[769], однако назвать её «итоговой» затруднительно, поскольку текст был посвящён лишь одному фильму, даже не входившему в конкурсную программу. Речь идёт о показанной на закрытии картине «Военные игры» (1983) Джона Бэдема, где юноша, играя на компьютере, едва не начал настоящую ядерную войну между СССР и США.

Сообщение о ленте столь острой тематики привлекало внимание, и тема каннских событий будто была закрыта, хотя на деле, даже не затрагивалась.

Более всего о фестивале писала «Советская культура» — целых четыре публикации. Первой стала небольшая и радостная заметка по случаю открытия[770]. В ней говорилось о Рязанове и Бондарчуке. Рассказывалось, что на кинорынке будут продаваться многие советский фильмы — «Полёты во сне и наяву», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» (1983), «Карантин» (1983), «Юность гения» (1982), «Влюблён по собственному желанию»… Очевидно, присутствие Олега Янковского в Каннах имело большое значение и с точки зрения продаж. Автор заметки называла и многих участников конкурсной программы, но только не Тарковского.

Вторая публикация[771] принадлежала перу Александра Игнатова — фамилия, будто нарочно напоминала о «Зеркале» — и была целиком посвящена «Вокзалу для двоих» с несколькими реверансами в сторону американских лент «Король комедии» и «Хрупкое счастье» (1983). Последняя — картина с Робертом Дювалем в главной роли — именовалась в статье именно так, хотя она куда более известна под названием «Нежное милосердие». Фильм оказался аутсайдером в Каннах, но потом получил «Оскар», «Золотой глобус», а также огромный урожай наград периферийных кинофестивалей США.

Однако тот же Игнатов написал и самый важный текст[772], вышедший чуть позже под заголовком «Скорее ярмарка, чем праздник». Уже на уровне названия статья вступала в конфронтацию с первой заметкой в «Советской культуре», рассуждавшей о рынке в лучезарных тонах. Впрочем, это первая была скорее исключением, чем правилом. Второе сочинение Игнатова пропитывал дух идеологической нетерпимости: купля-продажа фильмов, являвшаяся одной из важных задач института кинофестивалей, клеймилась в ней, как упадническое порождение капитализма, поскольку на смотре «даже тщеславие художников не прикрывало откровенные финансовые расчеты дельцов». Но в отличие от остальных публикаций, здесь Тарковский всё-таки упоминался. Где-то там, на «упадническом Западе» «Советская культура» устами Игнатова локализовала и своего соотечественника. Неужели при этом идеологи ожидали возвращения Андрея в Москву? Впрочем, по столице уже вовсю ползли слухи, восходящие, якобы, непосредственно к секретарю Союза кинематографистов Александру Караганову, что режиссёр остаётся и будет требовать к себе семью через Красный Крест[773].

Специальный корреспондент пропагандистского агентства печати «Новости» Игнатов «упрекал» программу фестиваля в засилии порнографии, вульгарности, криминала, «стихийных бедствий и исповедей проституток», расизма, а также в том, что бо́льшую часть картин финансировали США. Занятно, но похожие «претензии» зачастую предъявлял западному кино и Тарковский. В то же время, ни одна из них не имеет отношения к «Ностальгии», чего Игнатов словно не замечает. Он отзывается позитивно о картинах «из Индии, Мексики, Австралии, Турции и Японии», будто отбирая страны, а не фильмы. Положим, последняя попала в этот набор, чтобы отметить верное решение жюри, принятое при непосредственном участии Бондарчука, но что до остальных… Мексиканская «Эрендира» (1983) выпущена совместно с Францией и ФРГ. Австралийский «Год, опасный для жизни» (1982) — с США, в этой ленте главную роль сыграл Мел Гибсон. Также к «австралийским» Игнатов мог отнести американский фильм «Хрупкое счастье», снятый режиссёром, родившимся в Сиднее. Узнав, что советский журналист похвалил турецкую «Стену» (1983), Тарковский удивлённо отметил в дневнике, что картина «о педерастах». Грубовато, да и история не о том, но тема гомосексуального насилия в ней, действительно, присутствует.

Складывается впечатление, будто какие-то ленты Игнатов вообще не смотрел. Например, «Ностальгию». Вот что он пишет о работе своего соотечественника: «Вместо традиционной премии за лучшую постановку фестиваль наградил призом за творческий вклад в кинематографию сразу двух режиссёров — А. Тарковского („Ностальгия“) и француза Р. Брессона, представившего в Канне ленту „Деньги“, созданную им по мотивам рассказа Л. Толстого. По соглашению между „Совинфильмом“ и итальянскими продюсерами А. Тарковский снимал свою ленту в Италии. Его [заметим — не „наша“] „Ностальгия“ — это рассказ о переживаниях, переплетающихся судьбах двух русских людей, временно оказавшихся на апеннинской земле. Эти люди принадлежат к разным эпохам, но они одинаково тоскуют по своей родине. Фильм-размышление, снятый в характерном для постановщика замедленном темпе, вызвал разноречивые отклики. Талантливое, но трудное для восприятия широкой публики произведение — так отзываются о нём многие зарубежные критики».

Игнатов пишет о Тарковском, словно о чужом, постороннем, идеологически неблизком режиссёре. Куда теплее он отзывается, например, об индийской картине «Сдано в архив» (1983). Она, действительно, выдающаяся, и недаром её автор — один из наиболее видных кинематографистов субконтинента Мринал Сен — был удостоен приза жюри. Но примечательно, что, рассуждая об этом фильме, Игнатов выбирает эпитет «поэтический», будто с усилием отняв это прилагательное у «Ностальгии».

Совсем уж тепло он пишет о «своих», хоть наград в Каннах они и не снискали: «Как говорится, „хорошую прессу“ получила Л. Гурченко за главную роль в фильме „Вокзал для двоих“ Э. Рязанова представленном Советским Союзом». То есть страну представляла именно эта картина, а не «Ностальгия». Далее: «Фильм этот был сразу куплен для демонстрации в ряде стран вместе с 70 другими старыми и новыми советскими лентами. Интерес к нашей кинопродукции в этом году, по признаниям советских коммерсантов, превзошёл все ожидания». Не вполне ясно, в Каннах всё-таки состоялась ярмарка или праздник?

Обсуждаемый текст стал единственной статьёй, в которой, в силу фантастического стечения обстоятельств, фамилия «Тарковский» была упомянута. Заключительная же, четвёртая публикация «Советской культуры» о фестивале — это интервью[774] с Робертом Де Ниро и Мартином Скорсезе, взятое уже в Москве. Фильм «Король комедии», участвовавший в каннском конкурсе, едва ли можно назвать поводом для этого разговора. Тем не менее вышла весьма содержательная беседа пацифистского толка, в которой американские кинематографисты выражают восторги по поводу разных проявлений русской культуры. Так, Скорсезе рассказывает о значении Чехова, Горького и Станиславского для театра США, а также о том, как Достоевский повлиял на «Таксиста» (1976), и делится мечтами о постановке фильма по роману «Игрок». Де Ниро, в свою очередь, признаётся, что картина «Москва слезам не верит» открыла ему глаза на то, насколько русские и американцы похожи друг на друга. Формулировка артиста прекрасно поясняет отношение Тарковского к этой ленте.

Упомянутый материал был сфокусирован на дружбе между народами. Даже название интервью — «Ключ с правом передачи» — будто намекало, что Скорсезе и Де Ниро говорят о фильме Динары Асановой. На деле они лишь использовали слово «ключ». Впрочем, в беседе заходит речь о картине Эмиля Лотяну «Анна Павлова» (1983), в которой Скорсезе снимался в качестве актёра[775]. На самом деле, по всей видимости, именно эта лента, а вовсе не Каннский фестиваль, стала поводом для публикации. Поговорили о многом, но ни слова о Тарковском не прозвучало.

Без преувеличения, май 1983 года стал переломным месяцем в судьбе Андрея. 28-го он был официально уволен с киностудии «Мосфильм» за неявку на работу без уважительной причины. Сам режиссёр узнает об этом гораздо позже. Даже симпатизировавший ему Сизов ничего об этом не сообщил. Впрочем, можно сказать, что увольнение «произойдёт» позже: приказ под номером 416-Л, датированный 28 мая, будет подписан два с половиной года спустя, а именно 18 октября 1985-го.

Сразу после фестиваля к Тарковскому приехал Юрий Любимов, чтобы поделиться мнением и впечатлениями. Говоря, что случившееся в Каннах «ужасно», Андрей нисколько не преувеличивал собственные ощущения. Дневниковую запись от 22 мая он закончил словами: «Надо очищаться. Тогда мы не будем ничего бояться. Господи, помоги! Пошли мне учителя! Я устал его ждать». Как и в других тяжёлых ситуациях, Тарковский вновь уповал только на внешний авторитет, не искал ответа в себе. 25 мая он опять ощутил «всюду клин»: «Очень плохой день. Тяжелые мысли. Страх… Пропал я… Мне и в России не жить, и здесь не жить». Из Москвы поступали слухи, будто в прессе сообщали о провале «Ностальгии» в Каннах. Тарковский в тот же день записал, что это стало «последней каплей», а 27 мая охарактеризовал происходящее одним словом: «Травля».

Эта вокабула из шести букв нередко появлялась в «Мартирологе» и прежде, причём по поводу каждого фильма. Вот, например, из письма Алексею Романову от 7 февраля 1967 года: «…Травля… началась ещё со времён выхода моей первой полнометражной картины „Иваново детство“… Я вынужден обратиться к Вам как к руководителю за помощью и просить Вас сделать всё, чтобы прекратить эту беспрецедентную травлю [из-за „Андрея Рублёва“]. Вот её этапы: трёхлетнее сидение без работы после фильма „Иваново детство“, двухлетнее прохождение сценария „Андрей Рублёв“ по бесконечным инстанциям, и полугодовое ожидание оформления сдачи этого фильма, и отсутствие до сих пор акта об окончательном приёме фильма, и бесконечные к нему придирки, и отмена премьеры в Доме кино, что лишь усугубило нездоровую обстановку вокруг фильма… и странная уверенность в том, что именно противники картины выражают истинное, а не ошибочное к ней отношение».

Впоследствии режиссёр всякий раз будет называть моментом принятия окончательного решения о невозвращении именно эти дни. Так, в интервью для фильма Эббо Деманта «Изгнание и смерть Андрея Тарковского»[776], которое будет сниматься более чем через год, он скажет: «Я не знаю, насколько известно здесь, на Западе, то, что происходит с нами за эти последние несколько лет. Боюсь, что об этом знают лишь немногие. Я хочу коснуться этой истории. Когда я здесь, на Западе, в Италии делал для итальянского телевидения фильм „Ностальгия“, у нас и в мыслях не было после этой работы остаться здесь, не возвратиться в Советский Союз. Наше руководство, в частности Госкино СССР, а ещё конкретнее — фигура по фамилии Ермаш, сделало всё, чтобы не только разорвать с нами отношения, но и лишить нас возможности возвратиться на Родину. Мы сделали эту картину и, правда, получили разрешение ехать в Канны показывать её и участвовать конкурсе. Но Госкино прислало туда Бондарчука, для того, чтобы тот был членом жюри с советской стороны. Всё это было сделано не по желанию председателя жюри и директора Каннского фестиваля, они не хотели об этом и думать, а по настоянию советской стороны, которая не была представлена на фестивале 1983 года. Мне было ясно, что это не случайный приезд Бондарчука, который от ненависти бледнеет и падает в обморок, когда слышит мою фамилию. Я понимал: он приехал, чтобы любым способом отравить мне жизнь. Когда я узнал, что в жюри он боролся против „Ностальгии“ и прилагал все усилия, чтобы этот фильм не только не получил премии на конкурсе, но и вообще больше не обсуждался на фестивале, я понял, что он был послан председателем Госкино единственно для того, чтобы подорвать успех нашего фильма в Канне. Я был настолько оскорблён, удивлён, потому что я делал картину о человеке, который не мог жить без своей родины, который тосковал, находясь вне её. Несмотря на это, Госкино попыталось сделать всё, чтобы скомпрометировать меня здесь в глазах западных кинематографистов, публики и прессы. Тогда я понял, что, когда я приеду в Советский Союз, меня не только не похвалят за мою картину, но и навсегда оставят без работы». Как тут не вспомнить давнее письмо[777] Тарковского Григорию Козинцеву от 26 июня 1969 года: «Не мучайте себя… Ведь снимать (в любой ситуации) лучше, чем не снимать ничего». И далее: «Я уверен, что всё будет хорошо».

Многие киноведы и кинокритики писали, будто «Золотая пальмовая ветвь» стала заветной мечтой и едва ли не идеей фикс для Андрея. Это правда, принимая во внимание здоровое тщеславие Тарковского, а также множество безуспешных попыток её получить. Более того, сам Каннский фестиваль сыграл роль своеобразной площадки сражения режиссёра с советской системой и лично с Ермашом. Имея за плечами именно эту награду, он показал бы Москве свой уровень признания, стало бы гораздо легче предъявлять требования, ведь «Золотая пальмовая ветвь» — мечта не только для Тарковского, но и для всего советского кино. Это единственный приз, который почти не давался русским, подрывая претензии страны на статус одной из ведущих кинодержав. Формально её удостоился лишь Михаил Калатозов за картину «Летят журавли». Добавим, что Фридрих Эрмлер в 1946 году получил в Каннах Гран-при. «Ветвь» тогда не вручалась, потому, в каком-то смысле, он тоже — победитель. Но в том сезоне был особый фестиваль — «первый», согласно названию, но второй по счёту[778], беспрецедентно наградили одиннадцать фильмов.

С Каннским смотром 1983 года Тарковский связывал надежды, потому что именно здесь у него был шанс окончательно выиграть свою войну. Но блицкрига не вышло. В результате, тут она лишь началась или, по крайней мере, перешла в новую фазу. Хотя, безусловно, много времени минуло с тех пор, когда режиссёр считал, будто успехи на Западе помогут ему работать в Москве. Положа руку на сердце, приходится признать: победи он в Каннах, причин возвращаться в СССР стало бы ещё меньше, изменился бы только набор аргументов, которые он озвучит на пресс-конференции в Милане в 1984 году.

31 мая — 19 ноября 1983.

Великобритания (Лондон), Швеция (Стокгольм), Римини, США (Нью-Йорк, Феникс, Лас-Вегас, парк Зайон, парк Каньон-де-Шей, Гранд-Каньон, Долина монументов, Теллурайд, Нью-Йорк, Вашингтон), Великобритания (Лондон, Кембридж, Солсбери, Стоунхендж).

Опера «Борис Годунов». От намерений к «твёрдому решению». Встречи в Римини. Американский маршрут. Миражи «Жертвоприношения». Тарковский и феминизм.

В книге «Запечатлённое время» Тарковский резюмирует снятую картину: «Итак, позади мой первый фильм, сделанный вне родины, но по официальному разрешению кинематографических властей, которое в своё время меня не удивило: ведь я делал фильм для родины и ради неё… Казалось, что всем это ясно, хотя дальнейшие события продемонстрировали ещё раз, что, как и прежде, мои намерения и мои фильмы оказываются фатально чуждыми кинематографическому руководству…

Я хотел рассказать о русской ностальгии — том особом и специфическом для нашей нации состоянии души, которое возникает у нас, русских, вдали от родины. Я видел в этом, если хотите, свой патриотический долг, каким я сам его чувствую и осознаю. Я хотел рассказать о роковой привязанности русских к своим национальным корням, к своему прошлому, своей культуре, к родным местам, близким и друзьям — о привязанности, которую они несут с собою всю свою жизнь, независимо от того, куда их закидывает судьба. Русские редко умеют легко перестроиться и соответствовать новым условиям жизни. Вся история русской эмиграции свидетельствует о том, что, как говорят на Западе, „русские плохие эмигранты“ — общеизвестна их драматическая неспособность к ассимиляции, неуклюжая тяжеловесность в попытках приспособиться к чужому стилю жизни. Мог ли я предполагать, снимая „Ностальгию“, что состояние удушающе-безысходной тоски, заполняющее экранное пространство этого фильма, станет уделом всей моей жизни? Мог ли я подумать, что отныне и до конца дней моих я буду нести в себе эту болезнь, спровоцированную моим безвозвратно утерянным прошлым?..

Работая в Италии, я снимал фильм глубоко русский во всех его аспектах: моральных, нравственных, политических и эмоциональных. Я делал фильм о русском человеке, приехавшем в Италию в длительную командировку, и его впечатлениях об этой стране. Но я не ставил перед собою задачи ещё раз продемонстрировать на экране Италию, поражающую туристов своими красотами и разлетающуюся по всему миру видовыми открытками в миллионных тиражах. Я делал фильм о русском человеке, совершенно выбитом из колеи, с одной стороны, нахлынувшими на него впечатлениями, а с другой стороны, трагической невозможностью разделить эти свои впечатления с самыми близкими людьми, фатальной невозможностью включить свой новый опыт в то прошлое, с которым он связан самой своей пуповиной. Я сам переживал нечто подобное, надолго отлучаясь из дома, — когда столкновение с другим миром и другой культурой, возникающая привязанность к ним, начинают вызывать почти безотчетное, но безнадёжное раздражение — как неразделённая любовь, как знак невозможности „объять необъятное“ и соединить несоединимое, как напоминание конечности твоего земного опыта и земного пути. Как знак ограниченности и предопределённости твоей жизни, поставленный отнюдь не внешними обстоятельствами (это было бы так просто решить!), а твоим собственным внутренним „табу“…

Италия, воспринятая Горчаковым в момент его трагического разлада с действительностью, не с условиями жизни, а с самой жизнью, которая всегда не соответствует претензиям личности, простирается перед ним величественными, точно из небытия возникшими руинами. Это осколки всечеловеческой и чужой цивилизации — точно надгробие тщете человеческих амбиций, знак пагубности пути, на котором заплутало человечество. Горчаков умирает, неспособный пережить собственный духовный кризис, „соединить“ и для него, очевидно, „распавшуюся связь времен“…

В соотнесённости с этим состоянием главного героя необыкновенно важен, на первый взгляд, довольно странный персонаж фильма, итальянец Доменико. Этот не защищенный своим обществом, напуганный человек находит в себе силы и духовную высоту для сопротивления унижающей человека действительности. Бывший учитель математики, а теперешний „аутсайдер“, попирая „малость“ свою, он решается говорить о катастрофичности сегодняшнего состояния мира, призывая людей к сопротивлению, в глазах так называемых „нормальных“ людей он выглядит просто „сумасшедшим“, но Горчакову бесконечно близка глубоко выстраданная им идея не отдельного, индивидуального, но общего спасения людей от безумия и безжалостности современной цивилизации».

Фильм закончен, что же дальше? Имелся уже подписанный договор на сотрудничество со Шведским киноинститутом, в Риме ждал Николай Двигубский для обсуждения «Бориса Годунова». Собственно, 31 мая режиссёр и художник вылетели в Милан на встречу с Аббадо, поскольку постановка в Ковент-Гардене была вопросом решённым.

Несмотря на то, что режиссёр постоянно жаловался на огромную усталость, начиная с июня они с Двигубским регулярно работали в Риме над сценографией и макетом декораций. Процесс создания оперы выгодно отличался от кинолент уже тем, что на протяжении всего времени Андрей оставался доволен командой (за исключением Николая). Например, про Аббадо после премьеры Тарковский скажет в интервью итальянскому телевидению: «Он очень милый… Милый и умный. Великий маэстро, великий музыкант. Мы не то, что работали, мы просто дружили, делая постановку»[779].

Сценические решения множества эпизодов «Бориса Годунова» режиссёр позаимствует сам у себя, из «Андрея Рублёва». Вероятно, причина тому — близость времени действия. Из фильма придёт и один из ключевых образов оперы — огромный колокол, нависающий над сценой, будто дамоклов меч, символизируя опасность и хрупкость положения царя Бориса, как некогда — Бориски. Удивительное совпадение имён!

Чрезвычайно интересен тот факт, что потом этого исполина уже из «Годунова» Тарковского позаимствует известный оперный режиссёр Герберт Вернике для собственной постановки того же произведения в 1994 году в рамках Зальцбургского фестиваля. У Вернике оркестром будет дирижировать тот же Аббадо, а колокол станет ещё крупнее. И уж совсем нельзя не отметить присутствие аналогичного образа в фильме «Борис Годунов» (1986) Сергея Бондарчука. На плакате картины колокол, внутрь которого помещён царь — главную роль играет сам режиссёр — висит над кроваво алой плоскостью. Вряд ли в данном случае можно говорить о заимствовании, однако возникшая подсознательная параллель имеет зловещий оттенок. Кстати, снимал картину не кто иной, как Вадим Юсов.

Опера в версии Тарковского имела узнаваемую литургическую тональность, свойственную его фильмам. Речь вовсе не о молитвах и церковных образах, возникающих то тут, то там. В своей постановке режиссёр традиционно представил бытие, как таинство. Ходящий по сцене молчаливый мальчик — убиенный Дмитрий Иоаннович — выглядит предтечей Маленького человека из «Жертвоприношения». В оперном спектакле имелось множество простых, но чрезвычайно выразительных идей, как, например, подвижный хор, который не стоял на месте, а временами даже полз.

Сам магнетизм «Бориса Годунова» для Тарковского нетрудно понять. Как уже отмечалось, однажды поставив «Гамлета», он хотел продолжить работу с этим сюжетом и в театре, и в кино. Ещё режиссёр грезил о сценических воплощениях «Макбета»[780] и «Юлия Цезаря». Спектакли по этим произведениям Андрею поставить не довелось, хотя «Макбет» удивительным образом «проник» в «Жертвоприношение». Вопрос, который задаёт Александр, видя подаренный ему макет дома: «Кто из вас содеял это, лорды?» — цитата[781] из этой пьесы Шекспира. Ему же вложены в уста слова Гамлета. Более того, его артистическое прошлое включает роль князя Мышкина. Таким образом, этот персонаж будто становится воплотителем заветных замыслов режиссёра. При этом, чем более критически Александр высказывается о театре, тем театральнее выглядит происходящее на экране. Впрочем, многое ли значит сценическое прошлое для героев «Жертвоприношения»? Вот Марта, например, помнит лишь то, как, играя Гамлета, её отчим уронил вазу с подноса. Аналогично, большинство зрителей картины запоминают кадр, в котором разбивается банка с молоком.

Пушкинский «Борис Годунов» манил Тарковского уже тем, что был близок к упомянутым произведениям по проблематике, связанной с метафизикой власти. Эта тема занимала режиссёра давно: пусть линия Великого и Малого князей далеко не главная в «Андрее Рублёве», но она весьма чётко артикулирована и придаёт, например, сюжетную цельность в том числе и резному оформлению Дмитриевского собора во Владимире, возле которого Тарковский, помимо прочего, снимал сцены, связанные с правителями-близнецами.

Интерес к этой теме разделял кстати и Орсон Уэллс. Андрей однажды сформулировал[782], в чём именно состоит привлекательность и актуальность таких сюжетов о власти, а также уникальность истории датского принца: «В „Гамлете“ речь идёт о современных проблемах. Самый насущный, самый жгучий вопрос, ответ на который ищут, выживет ли человечество или совершит самоубийство». По всей видимости, имеется в виду проблема личной ответственности, которую окажется готовым взять на себя конкретный человек. Сможет ли он совершить поступок для того, чтобы восстановить связь времён? Этот вопрос уже был поднят в «Ностальгии», а вскоре встанет в центр фильма «Жертвоприношение». Насколько успешным окажется действие Гамлета или Александра — отдельная тема.

Добавим, что режиссёр всегда проявлял интерес к юродивым персонажам, которые частенько возникали в его фильмах. Как известно, есть такой и в «Борисе Годунове». Но объяснить значение упомянутого понятия иностранцам непросто. Для этой цели Тарковский включит в оригинальную программку спектакля текст, который, казалось бы, не имеет отношения ни к Пушкину, ни к Борису — историю Марии Юдиной, одной из любимых пианисток Сталина. Юдина была выдающимся музыкантом и истово верующим человеком. Кроме того, имела бурный нрав и зачастую прилюдно критиковала режим. Своей религиозностью и антисталинскими взглядами Мария нажила множество проблем. После того, как однажды она публично продекламировала на концерте стихи Пастернака, ей было запрещено выступать в течение пяти лет. Чуть раньше, по похожим причинам, её уволили из Гнесинского училища. Всю жизнь она пребывала за чертой бедности, но при чём же тут Сталин?

Вождь народов как-то услышал Двадцать третий концерт Моцарта в исполнении Юдиной по радио. Он попросил принести ему её пластинки, но, оказалось, что в эфире шла прямая трансляция. Записей не существовало, поскольку, разумеется, Мария уже была отлучена он фирмы «Мелодия». Виниловый кругляшок выпустили к утру следующего дня. Сталину очень понравилось, и он велел отправить пианистке премию в размере двадцати тысяч рублей. Юдина их приняла и ответила, что передаст деньги церкви, «чтобы в ней молились за вас и ваши грехи перед нашим народом». Как ни парадоксально, но последствий это высказывание не имело, однако желание «молиться за царя Ирода» выглядит фантастически в контексте «Бориса Годунова».

Теперь вспомним, что тёзка главного героя оперы Бориска из «Андрея Рублёва» — один из персонажей, являющихся альтер-эго Тарковского: обоим отец не оставил секрет ремесла, что не помешало им стать мастерами на том же поприще. Заметим: согласно мемуарам[783] работавшей на картине художницы по костюмам Лидии Нови, она сама трактовала этот образ так же и делала одежду сироты-литейщика, будто «на Андрея», хотя внешне Бурляев «мельче».

Так или иначе, здесь возникает своеобразный мостик, который связывает Тарковского с царём Борисом, как персонажем. Впрочем, имелась и ещё одна нить, не в художественной, а в исторической сфере. Согласно наиболее распространённой генеалогической версии, род режиссёра восходит к дагестанским кумыкам. Тарковское шамхальство — небольшое феодальное государство на севере Кавказа — имеет к предкам Андрея самое непосредственное отношение. А его глава, Тарковский шамхал, как известно, лично воевал с Годуновым и, более того, был им разбит. Заметим, что об этой странице своего прошлого режиссёр вряд ли задумывался. Его, в отличие от отца, написавшего стихотворение «Дагестан», а также специально посещавшего землю предков, мало занимали столь давние обстоятельства семейной истории.

Здесь нельзя не отметить удивительное совпадение: в 1970 году Анатолий Солоницын играл Годунова ещё в Новосибирском театре драмы.

Текущая ситуация в жизни Тарковского была уникальна уже потому, что не исчерпывалась работой. Его положение нуждалось в каком-то определении. Режиссёр довольно долго собирался поговорить с Ермашом и Ростроповичем о своём будущем, но дело затягивалось, отчасти, из-за переезда в Сан-Грегорио. В такой период Андрей остро нуждался в спиритуальной поддержке, и 5 июня они с Ларисой поехали к Анжеле. Чтобы подчеркнуть степень доверия Тарковского, приведём слова из дневника: «[Анжела] хочет программировать наши события. У неё сейчас появилось двенадцать молодых людей от 13 до 20 лет — экстрасенсы, которые её разыскали и хотят её помощи. Они же связаны с инопланетянами и загадочным „Союзом 24-х“ — вернее, Советом. Все это чистейшая фантастика, но Анжела говорит, что многое она проверяет и это оказывается правдой».

Отложить неприятный разговор надолго не удалось, поскольку и советская сторона изъявляла желание расставить точки над «i». 6 июня Тарковскому позвонили из посольства — это был Владимир Жиляев, с которым у него сложились добрые отношения. Жиляев пригласил режиссёра на встречу с послом, чего, с одной стороны, следовало ожидать, но с другой, Андрея давно не звали на официальные мероприятия, включая государственные праздники и даже показ «Ностальгии» в дипломатическом представительстве[784]. Последнее можно понять, но то, как Тарковский сетовал, что его не приглашали на торжества, смешно в свете впечатлений режиссёра от застолья по случаю Дня солидарности трудящихся.

Андрей встретился с Луньковым чуть ли не в тот же день. Беседа вышла странной, оба изображали, будто всё в порядке. Главный герой настоящей книги заговорил о предоставлении ему автомобиля с водителем, который был нужен, чтобы добираться из Сан-Грегорио. Луньков — о постановке картины про Достоевского с Карло Понти. Оба прощупывали друг друга. Кроме того, посол торопился. Через несколько дней Тарковский узнал, что кто-то из чиновников интересовался у Лоры Гуэрра, собирается ли он ставить «Бориса Годунова». Самому режиссёру такой вопрос Луньков не задал. Когда Лора рассказала об этом, в дневнике появилась запись: «Очень страшно»[785].

Как отмечалось, с 8 июня Тарковские жили в квартире в Сан-Грегорио. Подчеркнём, что чайный домик на тот момент куплен не был, за него предстояло побороться, и успех становился ещё более принципиальным оттого, что Андрей и Лариса уже переехали. Всё это усиливало стресс. 13 июня вопрос встал ребром: княгиня продаёт дом либо режиссёру, либо другому покупателю, который готов внести деньги завтра же. С налогами и всеми необходимыми отчислениями флигель стоил более ста миллионов лир, а ремонт — ещё около тридцати. Безусловно, не вся сумма требовалась сразу, но даже прикинув[786] свои предполагаемые доходы от оперы и шведского фильма, Тарковский, невзирая на арифметические ошибки, пришёл к выводу: ему не хватает одиннадцати миллионов. Нужно срочно искать дополнительные заработки. Тем не менее первый взнос в пятьдесят миллионов был сделан уже 14 июня. Режиссёр сильно промахнулся в оценках стоимости ремонта. Выкладки, приводящие к большей в шесть раз сумме, появятся в «Мартирологе» через два месяца[787].

В финансовых делах Тарковский оставался предельно наивным и слушал советы решительно всех окружающих. Однако огромной удачей стало то, что в данной сфере ему помогала адвокат Джованна Кау, «курировавшая» едва ли не весь итальянский кинематограф. По крайней мере, наиболее выдающуюся его часть. Знакомство с ней — один из подарков, которые преподнёс Андрею Тонино. Кау посоветовала хранить деньги в швейцарских банках, и он подчинился безоговорочно. За организацию своих финансовых дел режиссёр будет отдавать ей 6 % от суммы[788].

В качестве дополнительного источника дохода имелось предложение сделать набор из десяти полуторачасовых фильмов. В дневнике появляется калькуляция: «Каждые 45 мин., сказал Франко [Терилли], вернее каждый фильм по 45 мин. будет стоить от 10 до 15 млн, т. е. 250 млн. В М. блок будет стоить 75 млн. Значит, заработок 175 млн = Франко — 15, нам 80 и Т. — 80. Не знаю, что-то слишком хорошо… Что-то не верится». Иными словами, в случае реализации этого проекта фильмография режиссёра увеличилась бы вдвое.

Финансовая ситуация подталкивала и к тому, чтобы поскорее выпустить «Книгу сопоставлений». Через Гамбарова начали поиск издателя в Германии. Удивительно, но он ни к чему не привёл, хотя впервые текст будет опубликован именно в этой стране.

Тем временем прокат «Ностальгии» в Италии шёл с оглушительным успехом, компания «RAI» была более чем довольна. Фильм уже купили и многие другие страны, в том числе и США.

Лишь 25 июня Тарковский написал Юри Лине письмо о переменах в своей жизни: «Мы с Ларисой переехали в Сан-Грегорио… Здесь жизнь дешевле и спокойнее. Готовлюсь к осенним репетициям „Бориса Годунова“ в Лондоне и собираюсь начать работу над сценарием будущего фильма, который буду снимать на деньги Шведского киноинститута. Сценарный контракт уже заключён». Заключён он более месяца назад, но в июне шведские газеты начали активно публиковать материалы о том, что прославленный советский режиссёр будет работать в их стране. Андрей страшно переживал, ведь подобные заявления в зарубежной прессе без согласования могли всерьёз рассердить Госкино.

Стоит отметить ещё два примечательных обстоятельства, касающихся содержания упомянутой депеши. Первые слова в ней: «На днях и я начал свою войну: написал Ермашу…» Это документально подтверждает, что «начало» сам Тарковский связывает не с чем иным, как с событиями Каннского кинофестиваля. Кроме того, режиссёр привёл свой обратный адрес для корреспонденции: «Via S. Pio V, villa di Principessa Brancaccio, San Gregorio da Sassola». Иными словами, проживая в крохотной квартире на виа Рома, он давал адрес особняка.

Упомянутое очередное письмо главе Госкино Андрей составлял долго, а закончив 16 июня, некоторое время собирался с силами, чтобы отправить. Думал, как это сделать. Подготовить два экземпляра, один послать почтой, а другой — с кем-нибудь из знакомых? На этот раз Тарковский переживал вовсе не о том, что депешу вскроют — из-за содержания она в любом случае дошла бы до КГБ — требовалось доставить послание адресату, как можно скорее. В результате 20 июня он опустил один конверт в почтовый ящик, а другой попросил Нарымова отправить по дипломатическим каналам. Режиссёр предупредил чиновника, что перлюстрировать письмо не стоит, поскольку это может… скомпрометировать Ермаша: дескать, в депеше поднимаются острые вопросы и глава Госкино наверняка получит нагоняй, если станет известно, что он в курсе таких вещей. Главный герой настоящей книги не сомневался: Нарымов вскрыл конверт незамедлительно. Не знай, о ком идёт речь, можно было бы предположить, будто это умелая провокация. Дескать, Тарковский закинул приманку, чтобы Валерий сам напрямую передал содержание в органы, а те уже сразу свяжутся с главой Госкино. Но Андрей, скорее всего, переживал искренне, а вовсе не затеял умелую игру.

Так или иначе, письмо оказалось в Москве удивительно быстро. Прямо режиссёру никто этого не сообщил, но Нарымов вскоре отказался продолжать обсуждение ситуации, перенаправив Тарковского к упоминавшемуся Жиляеву. Очевидно, дело стало серьёзным и касалось уже не столько кино, сколько политики. Тарковский планировал заручиться поддержкой Пио Де Берти, а также министра обороны Италии Лелио Лагорио. Сама идея знакомства с последним исходила от Де Берти. Он же 1 июля организовал эту важную встречу, имевшую множество последствий для режиссёра.

Лагорио был первым членом Социалистической партии, который занял пост министра обороны, а значит, он являлся существенной фигурой в отношениях страны с СССР. Кроме того, имело значение его прошлое и будущее. Уже стало известно, что через два месяца чиновник станет министром туризма и зрелищ. В Италии несколько министров отвечают за культурную политику, но упомянутая должность — ключевая в данной сфере. Видимо, в этом и состоял интерес главы «RAI»: если Лагорио будет вовлечён в ситуацию с Тарковским, он поможет получать деньги и прочие ресурсы для работы опального режиссёра. Де Берти, в таком случае, претендовал на некую «монополию» в отношении Андрея. Следует также упомянуть, что в прошлом Лелио занимал пост главы региона Тоскана (1970–1978), а также мэра Флоренции (1964–1965) — города, с которым жизнь Тарковского будет связана теснейшим образом.

В тот же день, 1 июля, режиссёр встречался и с Жиляевым в присутствии Нарымова. Недостаточно назвать даже «удивительным совпадением», что их разговор состоялся в номере отеля «Леонардо да Винчи», неоднократно привечавшем главного героя настоящей книги в Италии. В тех же стенах была поставлена точка. Сам Тарковский резюмировал встречу так[789]: «Ушли они злые и понявшие, что я не уступлю, и принял решение твёрдо. Единственное, что неприятно: ожидание их непредвиденных шагов. А что если они решатся на насилие? Хотя секретарь военного министра, у которого я был с Пио Де Берти, сказал, что это вряд ли возможно, вернее, невозможно. Может быть, это просто вечное непонимание Западом нашего безграничного беззакония?» Режиссёр впервые пишет о «твёрдом решении», хотя, конечно, принято оно было раньше. Скажем, если бы глава «RAI» сомневался, что Андрей останется в Италии, он вряд ли повёл бы его к Лагорио. Впрочем, вероятно, на тот момент Де Берти был более уверен в этом, чем сам Тарковский.

Разговор с Жиляевым и Нарымовым оказался крайне тяжёлым. От страха режиссёр попросил Франко Терилли и Николая Двигубского[790] пойти с ним, но всё равно ощущал себя «в меньшинстве». Можно предположить, что присутствие художника, родившегося в семье русских эмигрантов, придавало происходящему дополнительный провокативный оттенок, но все были напряжены до такой степени, что на это никто даже не обратил внимания.

Тарковский рассчитывал на личный, менее официальный разговор с Жиляевым один на один, он даже принёс копию своего письма Ермашу, чтобы показать его Владимиру и посоветоваться, но присутствие Нарымова сделало это затруднительным. Кроме того, похоже, Жиляев получил некие инструкции, и дружеской беседы не вышло. Оба чиновника настаивали, что, как бы там ни было, для принятия решения по поводу будущего Тарковского, необходимо вернуться в Москву. Очевидно, в этом состояла поставленная перед ними задача. Также они настаивали, будто Андрей сгущает краски, и педалировали вопросы о гражданском долге, на что Андрей отвечал в патриотическом духе: мол, он остаётся здесь, чтобы работать в качестве «русского режиссёра» и способствовать налаживанию международных контактов, а если в Москве решат «делать из него диссидента», то он тут ни при чём.

Кинематограф Тарковского невозможно отделить от национальной семантической почвы, но стоит вспомнить процитированное выше письмо Пертини, в котором Андрей утверждал, что его манит западный модус работы — «авторское кино», в том смысле, в каком в СССР оно существовать не могло. И аудитория ему представлялась, в основном, общеевропейской, западной, и признание… Создаётся впечатление, будто чужеродность, отверженность на родине была для него неотторжимым, естественным свойством «русского режиссёра».

Ещё Игнат в «Зеркале» — очередное художественное преломление юной, не «отягощённой» шестью фильмами души Тарковского — зачитывал слова Пушкина из письма Чаадаеву: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал». Об этом тоже не следует забывать при просмотре «Ностальгии».

То, как режиссёр описал встречу в дневнике, выглядит чрезвычайно продуманной и крепкой позицией. Рискнём предположить, что на деле разговор шёл не столь филигранно, поскольку подобного политического совершенства формулировок Андрей не достигнет даже на миланской пресс-конференции в будущем году. Так или иначе, но после этого разговора измученный Тарковский вернулся в Сан-Грегорио, где в очередной раз поссорился с Ларисой.

Необходимо отметить, что с 18-го по 26 июня впервые проходил Мюнхенский кинофестиваль. Ныне Мюнихфест — второй по величине смотр Германии после Берлиналя, и начало его истории могло быть косвенно связано с Андреем. Ещё в мае 1983 года приглашения режиссёру отправили директор форума Эберхард Хауф, а также отборщик Мария Рачева. Столь значимый и привлекающий к себе внимание мировой общественности гость одним своим визитом мог кардинально изменить статус мероприятия навсегда. Однако, получив приглашения, Тарковский написал в дневнике, что, «конечно», в ФРГ не поедет[791]. У этого «конечно» множество причин. Во-первых, режиссёр не любил Германию, в чём неоднократно признавался. Эту страну, заметим, он никогда не рассматривал и в качестве потенциального места жительства, хотя возможности перебраться туда были. Во-вторых, в мае он существенно более робко относился к перспективам согласования подобной поездки.

Немцы просили привезти с собой «Ностальгию», и это вполне можно было сделать. Международная премьера уже состоялась в Каннах, а новоиспечённый кинофестиваль не имел категории «A», и значит показ на нём не мог ничему помешать. Фильм в административном центре Баварии, действительно, показали[792], равно как и работы Брессона, Сауры, а также других участников каннской программы этого сезона. Прибавим сюда множество новинок немецкого кино, ретроспективу бельгийского сценариста, режиссёра и актрисы Шанталь Акерман, программу детских картин, «женских» лент и станет ясно, что дебютный Мюнихфест удался на славу.

10 июля к Тарковским в гости пришёл Кшиштоф Занусси. В последнее время их встречи заметно участились: после обстоятельного знакомства в Варшаве в ноябре 1979 года они виделись в Венеции в августе 1982-го, в Каннах в марте 1983-го, а совсем скоро вместе отправятся в США… Почти наверняка разговор двух режиссёров был отчасти посвящён именно предстоящей поездке. Вероятно, гость убеждал Андрея не бояться возможной реакции посольских. Тарковский, исполненный симпатии к коллеге, сделал интересную запись на следующий день: «Поляки всё надеются отстоять свою независимую линию. Напрасно!» И хоть общий посыл этого утверждения прозрачен, слово «напрасно» кажется не самым ожидаемым в данном контексте. Оно подчёркивает отсутствие надежды на перемены. Удивительно: если режиссёр отказывал в шансе Польше, то как же ему самому удавалось рассчитывать, что удастся вырваться?

Далее следует загадочное предложение: «Нам же он сказал, что у меня не было другого выхода». Очевидно, Тарковский поделился с Занусси принятым решением и, пытаясь зафиксировать его реакцию, вероятно, совершил ошибку. Но путаница в смысле времени придаёт фразе шарм и дополнительное значение.

Параноидальные настроения режиссёра значительно усиливались. Лариса неоднократно рассказывала, что ночами кто-то пытается проникнуть к ним в квартиру. После одного из таких случаев, описанного в дневнике 7 июля, Андрей позвонил Терилли и тот примчался в Сан-Грегорио вместе со знакомым сотрудником итальянских спецслужб. Была ли слежка на самом деле — вопрос дискуссионный. С одной стороны, нельзя исключать, что подобными историями супруга старалась усилить решимость мужа, и есть некие сомнения, что эти средства приводили к желаемому эффекту, поскольку Тарковский был слишком напуган. В то же время существует расхожий английский афоризм: если у вас паранойя, это вовсе не значит, что за вами не следят.

После августовских событий 1991 года президент Борис Ельцин издаст указ о передаче части архивов КГБ на государственное хранение. В сущности, этот процесс так и не будет осуществлён, но в результате неизбежно начавшейся сумятицы отдельные документы просочатся в прессу[793]. Если принять их на веру, то можно утверждать следующее: в 1984 году — надо полагать, после пресс-конференции в Милане — в пятом управлении КГБ на Тарковского заведут дело оперативной разработки. Режиссёру инкриминируют «измену Родине в форме отказа возвратиться из-за границы и оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР». Кодовое название дела, оно же внутриведомственная «кличка» Андрея — «Паяц». Это не подтверждает каждый конкретный эпизод, однако слежка вполне могла вестись.

То, насколько режиссёр оказался неправ относительно Польши, станет проясняться буквально сразу. Менее чем через две недели, 22 июля, будет отменено военное положение, прекратится деятельность Военного совета национального спасения. И хотя Войцех Ярузельский останется главой страны, это ознаменует начало нового витка исторического пути.

А вот что об этих днях вспоминает[794] сам Занусси: «Я видел Андрея несколько раз в Риме, видел, как он обживался в Италии, как со временем, подобно многим другим русским, полюбил эту страну. Полюбил так, как никогда не смог полюбить Францию, несмотря на то, что во Франции его обожали, чтили, уважали. Но картезианский рационализм был для него всегда тягостен, и он бунтовал против него, бунтовал против колючей, если так можно сказать, роли разума, против всеприсутствия его в каждом жесте, поступке, помысле, против его безжалостной прагматичности. Это было ему чуждо, это мешало и рождало искренний рефлекс неприязни».

Разрешение на пребывание в Италии Тарковским всё же продлили, пока — до конца августа. Режиссёру даже выдали номер налогоплательщика, но британских виз так и не было, а ведь пора ехать в Лондон для продолжения работы над оперой. Кроме того, в паспорте почти не осталось свободных страниц. Как быть, если впереди ещё поездки в другие страны… Замена документа — весомый повод заставить Тарковского вернуться в Москву, что, безусловно, пугало.

Эти вопросы приходилось решать второпях, но в данном случае всё удалось. 12 июля режиссёр, наконец, отправился в Великобританию на пять дней, где встречался с Аббадо и смотрел сцену Ковент-Гардена, а также продолжал работу с Двигубским.

Вернувшись в Рим 18 июля, он негодовал по поводу Николая: дескать, пригласить его было огромной ошибкой. Дневниковая запись этого дня то ли рифмуется, то ли спорит с недавней, датированной 2 июля. Тогда Тарковский, воспроизводя разговор с Жиляевым и Нарымовым заметил, что собирается работать в Италии в качестве «русского режиссёра». Теперь же он говорил, что выбрал Двигубского именно из-за того, что они соотечественники, а тот «хочет быть иностранцем». Андрей находил здесь глубокую патологию, связывая с этим профессиональную несостоятельность Николая — художник не мог воплотить то, о чём его просил режиссёр. И это приводит к ключевому выводу: для Тарковского русский — тот, кто его понимает. Возможно, в этом смысле он был единственным русским на земле.

Вернуться в Лондон нужно было в начале сентября, но это произойдёт позже. Пока же все мысли — об отправленном Ермашу письме. Ответа так и не было… и не будет. Об этом предупреждал ещё Жиляев в гостиничном разговоре — никакой официальной бумаги обратно не придёт. Тогда Тарковский решил написать тому, кто нередко выручал и поддерживал его ещё в Москве — Василию Шауро. Опять же было подготовлено и отправлено два конверта.

Путешествия по миру стали обыденными для режиссёра, недаром в паспорте иссякли пустые страницы. Памятуя о том, как он документировал свою прошлую поездку в Швецию, трудно поверить, что теперь подобные события он начал оставлять без внимания. Скажем, 27 июля Андрей находился в Стокгольме, и вывод об этом можно сделать лишь из описания покупки бронзового креста с указанием цены в кронах. Впрочем, чуть раньше[795] Тарковский отмечал, что Анна-Лена Вибум просила срочно приехать, поскольку это требовалось для положительного решения по заявке на их совместную картину. До последнего режиссёр надеялся избежать визита в столицу Швеции. Не удалось. Однако приезд имел важное последствие: Андрею выплатили аванс, что было как нельзя кстати из-за ремонта в Сан-Грегорио.

Внезапно 28 июля раздался телефонный звонок из США, это был прокатчик Марио Де Векки, работавший в компании «Grange Communications», которая купила «Ностальгию» для американских зрителей и теперь приглашала Тарковского в страну. Урождённый итальянец, прежде Де Векки имел весьма скромные успехи на ниве кино. В качестве артиста он снялся в нескольких фильмах, как продюсер поучаствовал ещё в двух. Впрочем, среди них были и «Маменькины сынки» (1953) Федерико Феллини. А вот после эмиграции дела Марио пошли в гору.

Стоит упомянуть и ещё одно лицо, отвечавшее за прокат «Ностальгии» в США — это Мирон Брежник, который Тарковскому чрезвычайно не нравился. Тем не менее именно Брежник будет принимать режиссёра в Нью-Йорке.

Как уже отмечалось, Андрея приглашали в Америку и раньше, особенно настойчив в этом отношении был глава Теллурайдского фестиваля Том Ладди[796], от которого Андрей многие годы регулярно получал письма, но лично они познакомились лишь недавно в Каннах. Внезапно совпало столь многое, что поездка в США стала казаться чрезвычайно своевременной. Тарковский мог побывать на упомянутом фестивале, а также заехать на нью-йоркский. В свою очередь, Де Векки предлагал экскурсионные визиты в крупные города, такие как Сан-Франциско, Лос-Анджелес и Чикаго. Сам того не заметив, режиссёр уже превратился в идеологическое оружие, и почти наверняка кого-то из американских функционеров посетила идея попытаться «переманить» его из Италии к себе.

Однако самое главное, что предложил Де Векки — срочное решение проблемы с паспортом. Консульство США, действительно, обещало взять эти хлопоты на себя, дав Тарковскому возможность продолжить свою одиссею в том числе и по Европе, но в итоге всё устроили не они, а англичане. Упоминавшийся выше Джон Тули, директор Ковент-Гардена, добился того, что режиссёру выдали приложение к паспорту с фотографией. Визы теперь ставились в этот документ.

Здесь следует заметить, что, по воспоминаниям[797] Тома Ладди, проблема имела иную природу. Дескать Тарковский просто старался избежать появления новых и, особенно, американских виз и штампов в действующем паспорте, дабы не накалять конфликт с советскими чиновниками.

Из личных заметок: 28 июля, перечитав Николая Гумилёва, режиссёр пришёл к выводу, что тот — «бездарный и претенциозный субъект». В свете запредельной жары, примечательное наблюдение из окна квартиры: «Сегодня на горах у выезда из Сан Грегорио вспыхнул лес. Кто-нибудь бросил окурок или может быть, ещё что-нибудь… Горит уже несколько часов. С темнотой зрелище стало устрашающим. Слышен треск пожара. Хорошо хоть, что нет ветра. Неприятный какой-то, нечеловеческий, безнравственный спектакль». Нельзя тут не вспомнить соответствующую сцену из «Зеркала».

6 августа, наконец, позвонили из посольства. Пришло время запоздалой реакции по поводу письма Ермашу. На этот раз в телефонной трубке раздался голос Пахомова, и он настаивал на личной встрече. Тарковский пригласил его в студийную монтажную, где до сих пор периодически «улучшал» «Ностальгию». Чиновник явился вместе с дипломатом Владимиром Дорохиным. Официальный ответ, который сообщили Тарковскому устно, состоял в том, что официального письменного ответа не будет, а для решения вопросов нужно ехать в Москву. На конструктивный диалог рассчитывать не приходилось. Согласно дневнику режиссёра, Дорохин даже припугнул его: мол, как бы не стало хуже… Андрей и без того находился в постоянном страхе. После этой встречи он решился написать письмо ещё и Михаилу Зимянину. Эта фамилия всегда приходила в голову следующей, после Шауро.

Тарковскому был нужен именно письменный ответ из Москвы, чтобы от него отталкиваться, ссылаться и цитировать в прессе. Такая стратегия казалась беспроигрышной: достаточно перебрать варианты, как станет ясно, что каким бы не оказалось письмо от Госкино, оно в любом случае наносило бы идеологический урон советский стороне. Что бы там ни было написано, эта депеша наверняка стала бы важным козырем для опального режиссёра. Но в СССР это понимали ничуть не хуже.

Тарковский не был намерен сдаваться, и его настойчивость возымела эффект, хоть и сомнительный. Ответ «как бы» последовал[798], его принёс новый советник посольства по культуре Матисов, но, опять-таки, в свойственной официальным органам «игривой» манере: дескать, пришла телеграмма из министерства иностранных дел, но бумагу он с собой не захватил. Содержание осталось тем же, что и прежде, но с существенной ремаркой: семью режиссёра могут выпустить с ним, но необходимо приехать в Москву для обсуждения деталей. Услышав это, Тарковский вновь принялся настаивать на получении письменного ответа, заявляя прямо, что он нужен для защиты «от нападок руководства перед лицом мировой общественности». Расстались они с чиновником дружелюбно, хотя Лариса напугала супруга, сказав, что их гость наверняка записывал разговор. Паранойя режиссёра приняла эту гипотезу на ура.

В то же самое время послания и официальные запросы итальянских организаций Госкино без реакции не оставляло. Так 4 августа в ответ на упоминавшееся выше ходатайство разрешить Тарковскому задержаться в Риме для чтения лекций в Экспериментальном центре кинематографии, пришла бумага[799], сообщающая, будто у Андрея имеются обязательства перед «Мосфильмом» — он должен написать сценарий «Идиота» — а также перед Высшими курсами сценаристов и режиссёров, где его ждут студенты, потому — просьба отнестись с пониманием — ему надлежит вернуться в Москву. Документ был подписан даже не лично Ермашом, а его заместителем Костиковым. Оба довода звучали смехотворно, поскольку никакого приказа — в условиях советской студии про «договор» речи не шло — о начале официальной работы над экранизацией Достоевского выпущено не было. А студент у Тарковского на Курсах был, по сути, один. Иные официальные ответы Госкино носили примерно такой же характер.

Многие режиссёры в своих мемуарах и дневниках подчёркивают, что их жизнь между фильмами принимает пустой, странный, мучительно выжидательный характер. В случае главного героя настоящей книги в конце лета 1983 года это положение стало гипертрофированным до предела: застыло всё. Что будет дальше? Какие действия предпримет Москва? Что решат в Швеции? Стоит ли уже работать над сценарием задуманного фильма или лучше написать другую историю? Состоится ли путешествие в США? Когда ехать в Великобританию? Ничего не понятно. Какое-то внешнее событие должно было качнуть этот маховик, чтобы запустить движение.

Некоторые «толчки» поступали со стороны посольства и министерства иностранных дел: режиссёру периодически звонили новые сотрудники, поскольку «ресурс» таких персонажей, как Жиляев, Пахомов и прочие был исчерпан. Среди «новичков» появлялись те, кто старался строить душевные отношения, были и, напротив, суровые, жёсткие собеседники. Предугадать, что подействует на Тарковского лучше официальные органы не могли, хотя, очевидно, на первых он реагировал охотнее. Когда один из них дал ему совет заручиться поддержкой членов Итальянской коммунистической партии, режиссёр вновь, как в 1976 году, решил обратиться к национальному секретарю Энрико Берлингуэру, хотя к обсуждаемому моменту положение этого человека относительно Москвы стало принципиально иным.

То, что Берлингуэр осудил ввод советских войск в Афганистан, а также сделал ряд других негативных заявлений, привело к разрыву связей с КПСС. Более того, 15 декабря 1981 года по его инициативе Коммунистическая партия Италии издала манифест об исчерпании идеологического, а главное созидательного ресурса, который имела Великая октябрьская революция, в результате чего местные коммунисты решили переориентироваться на обобщённые социал-демократические идеалы. Это было масштабное политическое поражение СССР в Западной Европе. Впрочем, описанные события делали Берлингуэра даже бо́льшим сторонником Тарковского, чем прежде. Вот только его потенциал влияния на ситуацию стал практически ничтожным. По крайней мере, уж наверняка значительно меньшим, чем, например, у Пертини.

Поскольку итальянская виза режиссёра истекала, теперь, если он отправится в Швецию, США, Великобританию или любую другую страну, внешние советские службы будут иметь основания депортировать его в Москву на одной из границ. Как быть? В дневнике Тарковский записал[800], что беседовал по поводу этого вопроса с «квестором Рима». Упомянутая должность — вовсе не литературная форма, отсылающая к помощнику консула или следователю времён Империи. В Италии XX века квестор — главный полицейский чиновник, начальник квестуры, то есть аппарата, который, помимо прочего, занимается вопросами иммиграции и предоставления видов на жительство. Иными словами, режиссёр уже бывал в этом департаменте многократно, но не называл его таким образом.

Разумеется, далеко не всякий иностранец, решая вопрос о легальности своего статуса, общался с квестором напрямую, но дело Андрея становилось значимым на государственном уровне. И хотя, безусловно, Италия в меньшей степени намеревалась использовать Тарковского во внешнеполитических играх, чем, скажем, США или даже Франция, упомянутый компонент всё же присутствовал и проявлялся всё более явно.

Пост квестора в то время занимал Джованни Поллио. Он объяснил режиссёру, что в Москве сейчас находится без малого двести его соотечественников, и если местные власти поведут себя «неосторожно», советская сторона может, в свою очередь, отыграться на них. По этому поводу Тарковский написал: «Я не совсем понял, в каком контексте он это сказал: в смысле предупредить меня о возможности просить политического убежища или случайно, что было бы похоже на итальянцев. Очень грустно всё и как-то мучительно грустно, то есть тоскливо».

На фоне описанных событий Донателла Бальиво вела свою работу над фильмами о режиссёре. Уставший сопротивляться, а с другой стороны, не занятый собственными картинами Андрей согласился даже поучаствовать в монтаже. Нужно сказать, что студия «Ciak» оказалась важным прибежищем для Тарковского, своего рода «офисом». Именно в её стенах он проводил встречи с теми людьми, кого не мог или опасался приводить к себе в Сан-Грегорио, а также не хотел приглашать в ресторан. Как правило, это были разговоры с московскими и посольскими чиновниками. Встречаться на территории последних режиссёр очень боялся.

Однако многих главный герой настоящей книги звал к себе с радостью. Так 22 августа их с женой посетила чета Де Берти. В разговоре выяснилось, что глава «RAI» не очень-то верит в благополучное развитие событий в деле Тарковского. Он полагал, что семью будут держать в Москве до последнего, поскольку это единственный реальный рычаг влияния на режиссёра. Услышав это, Андрей не очень-то расстроился, поскольку, видимо, не придал сказанному большого значения. Заметим, что Де Берти окажется недалёк от истины.

25 и 26 августа Тарковский вновь был в Римини. О предстоящей поездке он писал ещё месяцем ранее[801]. Поводом послужил выход книги «Андрей Рублёв» — итальянский перевод «романа», лежащего в основе фильма. Да, сам режиссёр многократно называл текст романом как в дневнике, так и в устной речи — на выступлениях — хотя подзаголовок указывает, что это именно сценарий[802].

Как и многие другие рабочие вояжи описываемого периода, этот не вызывал энтузиазма. Тарковский считал, что должен отправиться в Римини, но не хотел «из-за Тонино»[803]. Неужели друзья поссорились? Вовсе нет, но здесь режиссёр и сценарист определённо должны были встретиться, и это могло помешать плану: некоторое время назад в Сан-Грегорио они решили изображать, будто поссорились. Всё дело в том, что начало происходить то, о чём предупреждал квестор. В Москве был очернён чрезвычайно лояльный к советской власти итальянский журналист, друг Гуэрры. Ему инкриминировалось уголовное дело по статье о гомосексуализме. В дневнике Тарковский отметил[804], что в результате его обменяли на Александра Пронина, разоблачённого агента КГБ. Реальный сотрудник органов, по иронии судьбы, оказался однофамильцем ставшего фольклорным майора из романов Льва Овалова. Внимание к произошедшему старались не привлекать, однако агент упоминается в ряде книг, посвящённых деятельности советских спецслужб восьмидесятых годов[805].

В то же самое время Тонино не дали советскую визу, и, значит, ему нельзя было поехать с женой в СССР, а ведь тогда в Москве могла произойти их последняя встреча с очень тяжёло болевшей мамой Лоры. Безжалостная методика работы органов не отличалась разнообразием. Отказ пока был выписан на год и выглядел, как предупреждение. Теперь, когда Андрей уже практически принял решение остаться, нужно было всеми силами демонстрировать, будто Гуэрра к этому не имеет никакого отношения, хотя на самом деле, не было человека, сыгравшего в итальянской истории Тарковского более существенную роль.

Саму идею изображать ссору предложил режиссёр, несколько более искушённый в подобных делах. Кстати, многие близкие люди приняли эту игру за чистую монету и начали обвинять Тонино в трусости, что несправедливо и глупо, ведь если когда-то ему хватило смелости вытащить Андрея в Италию, то сейчас бояться точно было нечего.

В Римини Тарковский встречался и с издателем своей книги Марио Маджоли. Выпуск сценария «Андрея Рублёва» организовал тоже Гуэрра, опубликовавший у Маджоли на тот момент две, а впоследствии — десять собственных книг. Так что ссора друзей была сугубо «декоративной», и сценарист продолжал помогать режиссёру изо всех сил. По словам[806] Тарковского, Марио был «мил и корректен». Это косвенно указывает на то, что прежде, при подготовке издания, возникали какие-то шероховатости. Но основная цель приезда состояла вовсе не в этой встрече.

В Римини режиссёр был приглашён католическим молодёжным обществом «Comunione e Liberazione»[807]. Упомянутая организация была и остаётся во многом политической. Внутри Христианской демократической партии Италии на её базе даже было создано подразделение «Movimento Popolare»[808]. У «Comunione e Liberazione» имелась собственная газета под названием «В субботу», выходившая тиражом в несколько сотен тысяч экземпляров. Организация занимала жёсткую позицию против разводов (легализованных по результатам референдума в 1974 году), против абортов (легализованных в 1981-м), за базовые христианские ценности, а также против коммунизма. Иными словами, выступления режиссёра в рамках мероприятий этого общества значили куда больше суммы сказанных им слов.

Упомянутая организация «Movimento Popolare» и её учредитель Роберто Формигони сыграют в жизни Тарковского чрезвычайно существенную роль. В частности, именно они будут лоббировать предоставление ему жилья во Флоренции. Впрочем, встреча с Андреем стала огромной удачей и для самого «Movimento Popolare». Одним из уставных направлений деятельности общества было способствование сближению католичества и православия. Не так много людей могло быть полезно для этого, но Тарковский, безусловно, подходил.

Формально режиссёра пригласили в рамках ежегодного фестиваля «Встречи во имя дружбы», проходившего с 21-го по 28 августа. Организаторы регулярно звали деятелей культуры, искусств, священнослужителей и других интересных спикеров для публичных лекций по вопросам религии и духовности. Всякий раз фестиваль заявлял ту или иную тему, и в 1983 году она звучала так: «Люди — обезьяны — роботы»[809]. Подобная формулировка изрядно удивляла Тарковского, несмотря на то что, казалось бы, связать её с этикой фильма «Солярис» совсем нетрудно. Тем не менее в своих выступлениях главный герой настоящей книги не сказал об этой картине ничего.

В ходе фестиваля прошла пресс-конференция с участием режиссёра, он дал ещё несколько личных интервью. 25 августа был организован круглый стол на тему «Что будет, если человек перестанет задавать вопросы?», в котором, кроме Тарковского, участвовали французский писатель Андре Фроссар, католический философ Рокко Буттильоне и лаканианский психоаналитик Джакомо Контри. Число слушателей в Римини достигало двадцати тысяч человек. Сам Андрей писал о четырнадцати тысячах, не считая тех, кто слушал трансляцию на улице — мест хватило далеко не всем желающим. Режиссёр отметил, что на встречу пришло около восьмидесяти процентов местной молодёжи.

С одной стороны, дискуссия за круглым столом вышла жаркой — особенно остро публика реагировала на слова Контри — но с другой, она не получилась, поскольку каждый участник говорил о своём. Местная пресса освещала фестиваль и вот что писали[810] о главном герое настоящей книги: «Искушённый Западом русский режиссёр Андрей Тарковский, сохранивший в душе любовь к своей земле, — человек большой известности, но небольшого роста. Ему лет под пятьдесят, у него оливковая кожа и вороного цвета волосы. Он опрокидывает на разномастный зал реплику, которая леденит публику, подобно ветру, что гнёт берёзы[811] поздней осенью: „Друзья, на самом деле человек уже давно перестал спрашивать. Уже давно перестал“. В спор вступает Рокко Бутильоне, пытаясь понять, продиктованы ли слова режиссёра одной лишь меланхолией или за ними стоит безнадежность: „Но, Тарковский, во всех ваших произведениях герои только и делают, что задаются вопросами. А все эти молодые люди? Не убедили ли они вас, что вопросы по-прежнему существуют?“ И режиссёр ему отвечал: „Да, если смотреть на них и на нас с вами, то перспектива не так уж и пессимистична. Но сколько нас?“» Общая меланхолическая тональность позволяет согласиться, что Тарковский примерно так и говорил, но всё же процитированные измышления не слишком содержательны, в отличие от «сольного» выступления Андрея. Заметим, кстати, что в других публикациях акценты были расставлены иначе, но не станем на этом останавливаться.

26 августа прошла встреча с режиссёром, дополнительным поводом для которой послужил выход долгожданной книги (см. фото 137). Модератором-собеседником выступал Джулио Боскальи — физик по образованию, он стал одним из активистов «Comunione e Liberazione», а через несколько лет займёт пост мэра своего родного городка Лекко. Далее его политическая карьера будет идти только вверх. Вспоминает Лора Гуэрра: «Где бы Андрей ни выступал в Италии, к нему приходило огромное количество молодежи, которая его знала. Теперь в Римини есть маленькая площадь перед церковью, которая называется „Борго“, носящая имя Андрея Тарковского».

Слова про площадь требуют пояснений. В городе Федерико Феллини существует небольшой и довольно оживлённый район Борго-Сан-Джулиано, центром которого является церковь XVI века Сан-Джулиано-Мартире. Возле неё, действительно, имеется крохотная площадь, но официально с именем русского режиссёра она не связана. Тем не менее совсем неподалёку, в километре на северо-восток, расположен конференц-холл, носящий имя Тарковского (via Brandolini, 13). И напротив него находится церковь Парроккья-Сан-Джузеппе-Аль-Порто, но это современный храм, не играющий такой роли, как Сан-Джулиано-Мартире, а потому никто не назовёт его «борго»[812].

Спустя двадцать один год после поездки в Сан-Франциско с «Ивановым детством», 28 августа режиссёр вновь вылетел в Америку. На этот раз его сопровождали супруга и Ольга Суркова. Ехать Андрей не хотел совершенно, но не бывавшая за океаном Лариса очень настаивала. В аэропорт их отвёз друг Франко Терилли Кикко, который тоже присоединился к стану помощников Тарковского. Сначала путешественники оказались в Нью-Йорке, где их встретил Мирон Брежник и пересадил на самолёт до Лас-Вегаса с промежуточной остановкой в Фениксе.

Лас-Вегас Тарковскому совершенно не понравился[813]: «…Безумный по безвкусице город игорных домов. Как сказал кто-то, „мечта мирового пролетариата“. Словно декорация, построенная Птушко. Что-то безумное. В диких архитектурных картинах. Копии античных скульптур — Марк Аврелий с Кампидольо, например; какие-то раскрашенные гипсовые манекены, изображающие древних римлян. Кормят в Америке чудовищно». Удивительно, как, рассуждая о капиталистических США, Тарковский наводит параллели со своим, всё ещё советским миром, говоря о пролетариате, о кинематографе фантастического режиссёра-новатора, тонкого и ироничного сказочника Александра Птушко, к которому он, безусловно, вряд ли справедлив. Но такова методология: как и в своём кино, Андрей раскрывает незнакомое, непознанное (а порой и непознаваемое) через хорошо известное и родное. В этом отношении куда более показательно другое его высказывание о капиталистическом мире в целом, записанное ещё в Италии[814]: «Материализм поразил всю западную жизнь и парализует её. Здесь материализм — действительно в действии. В России же не материализм, а антиидеализм. Что — то же, что идеализм, но наизнанку».

После окончания работы над фильмом-мартирологом «Ностальгия», Тарковский находит копию снимавшейся в картине статуи Марка Аврелия в самом гедонистическом городе планеты. Хотя, постойте, в ленте тоже снималась копия… Копия там, копия здесь, мир кино будто смыкался с реальностью в кольцо. Уже не просто судьбы двух Андреев тянулись друг к другу, проявлялся куда более фундаментальный заговор бытия.

В Лас-Вегасе Тарковские и Суркова встретились с Томом Ладди, Кшиштофом Занусси и ещё несколькими гостями и сотрудниками Теллурайдского кинофестиваля. Как уже отмечалось, Ладди настойчиво приглашал режиссёра на смотр уже давно. Он делал это и лично (в Каннах), и письменно, и по телефону, и через других лиц — звонил Занусси, Сурковой[815]… С последней Том был знаком много лет. Более того, он поддерживал отношения с Отаром Иоселиани, Андреем Кончаловским, Николаем Двигубским, был помощником Фрэнсиса Форда Копполы, а по воспоминаниям Ольги, называл себя не меньше, чем его «правой рукой». В действительности, Ладди работал директором студии Копполы по специальным проектам.

Немаловажно, что американцы изъявляли желание издать книгу «Запечатлённое время», и переговоры с ними Суркова вела долго. Тарковский же, как выяснится впоследствии, не был настроен на издание книги в США, видя в этом опасность.

Переночевав в Лас-Вегасе, компания отправилась дальше на двух машинах — для гостей организовали настоящий автопробег. Сначала ту из них, в которой ехали Андрей и Лариса, вёл Ладди, но потом он поменялся местами с Занусси, и в этом автомобиле стали говорить по-русски. 29 августа путешественники пересекли штат Невада, заехали в Юту. Там, пусть издалека, но всё-таки осмотрели деревни мормонов — религиозной группы людей, ведущих необычную жизнь, в которой особое место уделяется духовному. Тарковский совершенно не почувствовал близости с ними, восприняв мормонов, как своего рода американских диковинных чудаков. Далее туристы посетили национальный парк Зайон с его фантастическими каньонами. Потом направились в Аризону. 30 августа пересекли резервацию индейцев хопи (@ 35.911667, –110.615556) и добрались до национального парка Каньон-де-Шей, расположенного в резервации навахо. Тема «коренных американцев» имела особое значение для организаторов фестиваля в Теллурайде. Программа полнилась документальными лентами, посвящёнными вопросам столкновения современной и архаичной цивилизаций. 31 августа группа осмотрела Гранд-Каньон[816], побывала в Долине монументов, а ночевала в легендарной «Goulding’s Lodge» (@ 37.007788, –110.203888).

Гарри Гулдинг с женой Майк перебрались в эти края ещё в двадцатые годы. Он был продавцом овец и вообще изобретательным бизнесменом, что позволило, торгуя с индейцами, преодолеть Великую депрессию. Когда разразился кризис тридцатых, Гарри собрал последние деньги и отправился в Голливуд, где показывал режиссёрам фотографии окрестностей, сопровождая это рассказами о том, что у него имеется кинокомпания прямо на месте. Жанр вестернов был крайне популярен, и многие тогда заинтересовались натурой Долины монументов, но отдельное упоминание в истории кино Гулдингу обеспечило уже одно имя — Джон Форд, который с тех самых пор снимал свои картины здесь. Небольшой отель «Goulding’s Lodge», по слухам, был построен специально для него.

При всём своём не особенно благожелательном отношении к Америке, Тарковский был в полном восторге от увиденного: «Потрясающее путешествие на машине с двумя девушками с фестиваля и режиссёром с Филиппин. Гранд-Каньон, пустыня, резервации и, наконец, великая Monument Valley[817] (Вагнер, Гамлет, Стикс)»[818]. Наверняка в дороге Андрей вспоминал свои автопробеги по Италии, но имелось существенное отличие: в США ему показывали не рукотворные, а естественные памятники. Природные феномены, а не шедевры зодчества. Это обстоятельство сразу нашло отклик в душе. В особенности Долина монументов (см. фото 138) — уникальное геологическое образование, находящееся на территории резервации индейцев навахо. Огромные исполинские изваяния, чей автор — то ли случай, то ли Бог, вызвали удивительный триумвират ассоциаций. В сознании Тарковского рождалось кино: визуальный ряд неподвижных декораций стоял перед глазами. «Вагнер» — это фонограмма. «Гамлет» — действие, сюжет и герои. Река Стикс, в свою очередь, запускала время. Режиссёр рассказывал спутникам, как именно он бы снял здесь встречу датского принца с призраком отца.

Стоя возле одного из «памятников», Андрей заявил упомянутому филлипинцу: «Только американцы могут быть такими тупыми, чтобы снимать исключительно пиф-паф в столь возвышенном окружении!»[819] Собеседником Тарковского оказался один из наиболее влиятельных филиппинских режиссёров Кидлат Тахимик, имя которого переводится как «тихая молния». Русский коллега узнать его не мог, поскольку культ вокруг Тахимика сформируется позже. В число почитателей и пропагандистов творчества Кидлата войдут Сьюзен Зонтаг, Вернер Херцог, Фрэнсис Форд Коппола и многие другие. Куда примечательнее тот факт, что, по словам киноведа Бориса Нелепо, и Тахимик не знал, кто находится рядом с ним. Тарковский даже попал в поле зрения камеры филиппинца и, в конечном итоге, оказался в его документальном фильме «Почему жёлтый — в середине радуги?»[820] (1994). Андрей появляется всего на несколько десятков секунд. В одном эпизоде он гладит лошадь — важное животное в кинематографии режиссёра — в другом смотрит вдаль на нескончаемый «монумент».

Эту картину Тахимик начал снимать ещё в 1980 году, как летопись собственных посещений разных кинофестивалей. Однако «Почему жёлтый — в середине радуги?» — не традиционный травелог, а духовное рассуждение. Не монолог, а беседа. Лента крайне интересная, и особо следует отметить, что это, пожалуй, единственный фильм, в котором Тарковский оказался совершенно случайно.

А вот как упомянутую ситуацию описывает[821] Кшиштоф Занусси: «…Мы сделали… остановку, в Monument Valley…, где Джон Форд снимал свой „Дилижанс“ [1939], мы заключили с Андреем шутливое пари: кто первым из нас использует этот пейзаж. К нам снова подошли американцы и снова спросили, может ли Андрей прокомментировать тот факт, что Форд снимал здесь свой классический фильм. А Андрей ответил, что жаль снимать такой метафизический пейзаж в плохом фильме о деньгах. Американцы восприняли это необычайно болезненно, но ему это было совершенно безразлично, хотя он мог бы, наверно, из вежливости сказать, что „Дилижанс“ был для американского кино событием, что он его очень ценит или что-нибудь ещё в этом роде. И это было бы правдой, как и то, что это действительно вестерн, героем которого являются деньги… К сожалению, наше пари выиграл я, сняв в своем предпоследнем фильме одну сцену в Monument Valley, а Андрей уже не смог вернуться туда со своей камерой». На самом же деле Тарковский начал всерьёз планировать съёмки «Гамлета» в этом месте.

1 сентября путешественники совершили финальный рывок и пересекли Техас, достигнув, наконец, Теллурайда. Весь маршрут составил около тысячи восьмисот километров (см. карту 139).

Упомянутый город также произвёл на воодушевлённого режиссёра «кинематографическое» впечатление, показавшись ему картонными декорациями на фоне монументальной природы. Однако в данном случае это вовсе не оценочное, а довольно реалистичное суждение — так и есть. В сезон Теллурайд становится горнолыжным курортом, но в любое время года он остаётся островком Дикого Запада, напоминающим о временах, когда по этим горам ходили звери и сереброискатели. Целый район состоит из стилизованных соответствующим образом домиков.

Кинофестиваль традиционно захватывал уик-энд перед национальным американским праздником Днём Труда, отмечаемым в первый понедельник сентября. Иными словами, в 1983 году смотр проходил со 2-го по 5-е. Это, кстати, означает, что он пересекался по датам с юбилейной, сороковой Мострой, а потому многие выдающиеся кинематографисты, поставленные перед выбором, куда ехать — в Венецию или в Колорадо — долго не сомневались. Иными словами, организаторам изрядно повезло заполучить Занусси и Тарковского. А ведь на фестивале были ещё Кидлат Тахимик и итальянский мастер Марко Беллоккьо, о картинах которого Андрей так часто и холодно отзывался в дневнике. Приехал выдающийся польский мультипликатор Збигнев Рыбчинский, а также Ханс Альфредсон — шведский актёр и режиссёр, отмеченный многими смотрами, включая Берлинале. Был и один из столпов экспериментального кино Стэн Брэкидж из Америки, а также венгр Андраш Ковач. Наконец, присутствовал и советский режиссёр Борис Фрумин, ученик Герасимова, эмигрировавший в США в 1978 году. Компания собралась разношёрстная и небезынтересная.

Президентом фестиваля являлся Билл Пенс. Лариса сразу посвятила его с супругой, а также Тома Ладди в сферу их проблем. Те обещали подключиться к борьбе за воссоединение семьи Тарковских. Более того, в этом разговоре возник чрезвычайно амбициозный план: поскольку Ладди работал с Фрэнсисом Фордом Копполой, а также с ним, как выяснилось, поддерживала отношения Анна-Лена Вибум, почему бы не попробовать снять «Гамлета» не в Швеции, а в Долине монументов? Тогда, в качестве политической силы можно было бы привлечь самого Рональда Рейгана! С президентом США в союзниках опасений за близких, оставшихся в Москве, было бы гораздо меньше. Хотя и одного Копполы могло оказаться достаточно, поскольку его фильм «Изгои» (1983) только что участвовал в Московским кинофестивале, и вообще живой классик американского кино входил в число режиссёров, в добрых отношениях с которым СССР был крайне заинтересован.

Тарковский сразу стал рассчитывать на своих новых американских знакомых, несмотря на то что некоторые предварительные обещания оказались невыполненными. Скажем, Ладди уверял, будто отправит официальные бумаги в Москву с целью согласования текущего визита Андрея в Теллурайд, но ничего сделано не было. Тем не менее режиссёр верил не напрасно. По крайней мере, Том, действительно, написал множество писем Ермашу, в МИД, в комитет по печати. Он искренне силился помочь Тарковскому. Некоторые из этих депеш опубликованы, и, следует признать, что они наполнены таким дипломатическим политесом, что вряд ли могли сдвинуть дело с мёртвой точки. Единственное, что придавало им особое значение — упоминание о готовности Копполы к сотрудничеству с Андреем.

На фестивале экспериментатор Брэкидж чрезвычайно настойчиво пытался познакомить русского режиссёра со своим новаторским творчеством. Понаблюдав картину, включавшую документальные съёмки родов, возмущённый Тарковский вышел из просмотровой комнаты, отрекомендовав увиденное, как непристойность. Эти сцены нарушали его внутренние табу и вызывали не меньше негодования, чем шлепок, отвешенный Горчаковым Эуджении, у западной прессы и, отчасти, публики. Действительно, во время фестивального показа «Ностальгии» многие зрители уходили из зала.

Это чем-то напоминало легендарную первую американскую постановку пьесы Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо», сделанную в Майами в 1956-м. То был оглушительный провал, поскольку публика, состоящая из местных гедонистов, а также туристов-курортников, не желала заглядывать в глубины беккетовского трагизма. В чрезвычайно похожей ситуации оказался Тарковский. В дневнике он написал: «Очень грустный день…»

Раз уж речь зашла про Беккета, важно отметить, что режиссёр ценил его роман «Моллой» — строго говоря, доабсурдистский текст, в котором ирландский писатель активно прибегает к субъективизации повествования и технике потока сознания. По всей видимости, в Беккете для Андрея имело значение то же, что и в Прусте, а вовсе не «театр абсурда», сделавший Сэмюэля одним из величайших авторов XX века. Заметим также: в «Моллое» имеется своеобразная, крайне важная для Тарковского нить, связывающая героя с матерью.

Чтобы подчеркнуть дистанцию, возникшую между режиссёром и публикой, приведём фрагмент диалога, состоявшегося в ходе встречи гостей фестиваля со зрителями. Молодой мужчина спросил: «Мистер Тарковский, а что я должен делать, чтобы быть счастливым?» Вопрос крайне удивил и обескуражил Андрея. Сначала он шёпотом сказал сидящему рядом с ним Занусси: «Чего этот человек хочет? Зачем он задаёт такие глупые вопросы?.. Разве он сам не знает, для чего живёт?» А потом отвечал[822], будто обращаясь сначала к переводчику, говоря о вопрошавшем в третьем лице: «Пусть он задумается над тем, к чему вызван из небытия, зачем призван к существованию, пусть попытается отгадать роль, которая ему в космосе предназначена, пусть исполняет её, а счастье — оно либо придёт, либо нет… Меня просто смешит заданный вами вопрос. Я считаю, что мы живём для тяжёлой работы. Жизнь дана нам для духовного роста, совершенствования духовного. Для меня нет сомнения в том, что душа человеческая бессмертна. И если бы я в это не верил, я не мог бы прожить и десяти минут, настолько это было бы бессмысленно. Если только эту бессмысленность приравнять к счастью? Но я никогда не смогу согласиться с такой постановкой вопроса — в этом пункте кроется разница между человеком и животным. И, вообще, я не понимаю, кто сказал, что мы должны быть счастливы?» — из речи режиссёра будто бы вырвалась фраза, уже звучавшая в «Ностальгии», слова, которые он многократно произносил своей жене… Тарковский продолжал: «Проблема духовности человека стоит у истоков всего мира и единственно гарантирует его будущее. Во всяком случае для России такого рода миропонимание традиционно. Мы таким образом естественно чувствуем. А ваша ситуация здесь, в Америке, выглядит гораздо сложнее, потому что ваши предки обрубили свои корни в Европе. Но это ещё не означает, что эти корни нельзя отрастить заново, иначе человек погибнет! Человек не может жить только прагматическими целями даже в очень хорошо организованном стаде. Он просто выродится. Духовность вырабатывается человеком как защита, иммунитет против вырождения. А чтобы почувствовать желание восполнить духовную пустоту, нужно почувствовать себя духовно нищим. В моей последней картине мне хотелось передать ощущение беззащитности человека, обнищавшего в духовном смысле».

Занусси так поясняет возникшее непонимание: «Эта душераздирающая дискуссия продолжалась до вечера, а потом у меня был разговор с Андреем, и я пытался объяснить ему, что американское „happiness“ и русское „счастье“ переводятся только через словарь, что они означают нечто совершенно иное. К примеру, есть авиалиния, основанная Онассисом, которая связывает Европу и Америку и содержит в своем рекламном лозунге фразу „каждый, кто счастлив“. Но это вовсе не означает, что у каждого её пассажира счастливая судьба, иначе компании пришлось бы отказывать вдовам и сиротам. Это означает, что тот, кто сидит в удобном кресле, кто пьет свой кофе или чай, кому не слишком холодно или не слишком жарко, — счастлив. Иначе говоря, счастье — это просто элементарный комфорт, и ничего более. И конечно, человеку, воспитанному в этом убеждении, было странно слушать, что счастье — это нечто иное, что за счастьем не надо гнаться, а надо заниматься чем-то более важным, чем поиски собственного благополучия, и что счастье придёт или не придёт, будет дано или не будет дано… Для американца всё это звучало необыкновенно экзотично»[823].

О причинах возникшего непонимания можно рассуждать достаточно долго, но их лучше проиллюстрировать. Скажем, классическим американским фильмом о «личной ответственности» можно назвать картину Фрэнка Капры «Эта замечательная жизнь». Достаточно сопоставить её мир, средства и этику с «Ностальгией» и «Жертвоприношением». И это далеко не предельная дистанция: от фильма Феллини «Сладкая жизнь» картина «Эта замечательная жизнь» отличается ещё сильнее.

Следует сказать, что Занусси оставил несколько воспоминаний о той поездке. В другом их варианте[824], записанном двумя годами ранее, он отметил ряд обстоятельств, о которых не упомянул для «Искусства кино». Например, он ничего не сказал о том, что Тарковский будто уже тогда «чувствовал тень своей смерти». Впрочем, это субъективно и, вероятно, в 1987-м безвременный уход друга острее ощущал сам Занусси. Куда более значимо следующее замечание: «Андрей был особым художником, но художником русским и европейским. Мне кажется, что именно еврейско-христианские корни сближали его с той культурой, что бытовала в Западной Европе, а также — на Востоке». Не обсуждая то, в чём Занусси видит упомянутое сближение, приведённое высказывание будто вторит словам самого Тарковского, произнесённым на встрече.

Завершая рассказ о поездке по США, нельзя не упомянуть и другой важный фрагмент из воспоминаний польского режиссёра: «Всё в том же путешествии по Америке мы говорили о „Жертвоприношении“, которого ещё не было, о котором он только думал, писал сценарий, строил планы. Андрей хотел воспользоваться одним мотивом из моего „Императива“: человек, который как бы постиг метафизическую перспективу мира, а значит, в глазах обычных людей является безумцем, подвергается психиатрическому и психологическому обследованию, которое ни к чему не приводит. И это естественно, ибо такое обследование, даже самое безупречное, не имеет смысла, оно не может объяснить феномен религиозного опыта. И Андрей рассказал мне, что хотел бы снять похожую сцену, в которой авторитетный психолог объяснял бы его герою уже после поджога дома, как тот устал, и какое множество рациональных факторов слилось воедино, чтобы вызвать в нём именно такую реакцию… Этот психиатр должен был сидеть спиной к окну, а за окном неторопливо надвигалась страшная черная туча, но психиатр её не видит, а герой, которого сыграл затем Юзефсон, смотрит на него и говорит: ты просто ничего не видишь… Этой сцены в фильме нет, он заканчивается много раньше — отъездом странной кареты „скорой помощи“…» Уместно ли говорить здесь о цитировании — вопрос дискуссионный, но следует отметить, что варианты финала, идущие дальше госпитализации главного героя, действительно, существовали.

Тем не менее если рассуждать о параллелях и заимствованиях, стоит вспомнить ещё один вопрос, прозвучавший на встрече со зрителями: «Ваше мнение о фильме „Завещание“ [1982]?» Упомянутая картина оскароносного американского режиссёра Линн Литтман с молодым Кевином Костнером в крохотной эпизодической роли тоже участвовала в Теллурайдском кинофестивале. Тарковский видел её и ответил так: «Что я могу сказать? Я только могу порадоваться за автора фильма, что он не может себе представить, что будет означать в действительности будущая атомная война. Я завидую такому наивному и инфантильному неведению. И я поражаюсь, как из материала такого трагедийного смысла можно получить рождественскую сказку…» Эти слова вызвали аплодисменты. Сам вопрос, очевидно, возник из-за того, что в картине удар по США наносит Советский Союз, а реальная политическая ситуация подсказывала, что такой вариант развития событий вполне возможен[825].

Фильм «Завещание» начинается… с прогулки отца с сыном. Правда, в картине Литтман речь идёт о велосипедном променаде, и главная роль отведена не мужчине, а женщине — матери по имени Кэрол. Отец уезжает в командировку, после чего оставшаяся дома семья собирается у телевизора, внезапные помехи сменяются сообщением о том, что по территории страны нанесён ядерный удар…

Сходства с «Жертвоприношением» этим не исчерпываются. Кэрол ведёт дневник, будто разговаривая с неизвестным собеседником. Она многодетна и этим подчёркивается роль материнства в её жизни (роль отцовства Александра у Тарковского подчёркивается вербально). В фильме присутствует персонаж-доктор, есть нездоровый ребёнок по имени Хироши, бытовая техника героев используется для обострения повествования и создания образов (автоответчик — в «Завещании», стереосистема — в «Жертвоприношении», в обеих картинах — телевизор). Кэрол приходит с детьми к дереву. Она занимается театром, ставит детский спектакль. То есть, для неё со сценой связано настоящее, тогда как для Александра — прошлое. В обоех лентах поднимаются проблемы переживания утраты (потенциальной утраты в случае «Жертвоприношения») и измены (Александру нужно лечь с ведьмой, да и Аделаида не верна).

Есть в «Завещании» и другие черты кинематографии Тарковского, не связанные конкретно с последней работой режиссёра. Скажем, маленький герой Скотти внешне похож на молодого Алексея в исполнении Игната Данильцева из «Зеркала». Огонь, сжигающий тела, напоминает о «Ностальгии». Как отмечалось, Андрей нередко черпал сюжетные решения из прессы, а фильм Литтман как раз основан на публикации. Правда, в данном случае речь идёт не о новостях или криминальной хронике, а о журнальном рассказе Кэрол Эймен «Последнее завещание»[826]. Вдобавок, актрису, исполнившую главную роль, зовут Джейн Александер. Александер! Да и само название… Тарковский так будет впоследствии комментировать свою картину: «Жертвоприношение — это то, что каждое поколение должно совершить по отношению к своим детям: принести себя в жертву». Что это, если не завещание?

Разумеется, говорить о заимствовании в данном случае нельзя. Странно рассуждать даже о том, будто имело место некое влияние на подсознательном уровне. Однако если сравнивать эти фильмы, посмотрев их один за другим, то трудно отделаться от мысли, что между ними существует неоспоримая связь. Ситуация напоминает историю близнецов, разлучённых сразу после рождения. Выросшие в совершенно разных условиях, на расстоянии тысяч километров друг от друга, они обрели судьбы, не имеющие ничего общего. Один стал гением, а другой — посредственностью.

Сама по себе картина «Завещание» — это декадентское апокалиптическое полотно без развития и интриги. Её герои оказались в замкнутом мире, не имея связи с кем бы то ни было, потому не обсуждается даже ответный удар, а следовательно, фильм не несёт патриотической нагрузки, что, в свою очередь — огромная редкость для американского кино такого рода.

Примечательно, что на той же встрече со зрителями, в ответ на вопрос о своих творческих планах, Тарковский начал говорить про «Бориса Годунова», картину по «Гамлету» и отдельно, не без намёка, отметил, что «должен сделать всё», чтобы работа у него была. При этом он ничего не сказал о «Жертвоприношении», хотя, напомним, договор со шведами был уже подписан. Впрочем, режиссёр немного порассуждал о «готовности к жертве, как естественном состоянии души», но об этом он говорил всегда, а особенно часто — в контексте «Андрея Рублёва».

Помимо всего изложенного, киносмотр включал мероприятия разной степени официальности — от круглых столов до туристических прогулок по снежным склонам, а завершился он праздничным ужином в горах. Из номера, в который поселили Тарковского, открывался замечательный вид. Фестиваль в Теллурайде с его жизнелюбием и простотой резко контрастировал с суетным, шикарным и чопорным Каннским форумом. Здесь режиссёров одевали в пуховые куртки и треккинговые ботинки, во Франции же не каждый костюм подошёл бы, чтобы выйти за наградой. Для многих кинематографистов именно этот контраст и был притягателен. Но Тарковскому Канны, безусловно, оставались милее и нужнее.

Из Колорадо супруги вернулись в Нью-Йорк, чтобы посмотреть город более детально. Там их вновь принимал и сопровождал Мирон Брежник. Город Андрею совершенно не пришёлся по душе. Также путешественники побывали в Вашингтоне, где встречались с Василием Аксёновым и его женой Майей Кармен. По воспоминаниям Тарковского[827], писатель был не весел или излишне серьёзен. Любопытно замечание режиссёра о том, что типовая американская квартира Аксеновых показалась ему неуютной «после Италии». Так неброско и постепенно он начинает признаваться в любви к приютившей его стране, её образцовой архитектуре, насыщенности ду́хами, покою и красоте.

В США Андрей и Лариса встречались и с Мстиславом Ростроповичем, который был очень рад помочь Тарковскому. Он попросил режиссёра составить краткую биографию для того, чтобы использовать её, привлекая разных людей. Ростропович тоже высказал предположение, что, если эмигрировать не в Италию, а в Америку, дело может разрешиться благополучнее, поскольку тогда более сильное государство станет отстаивать воссоединение семьи. Как понял Андрей, музыкант даже собирался найти для него работу в США, что несколько обескуражило: зачем, если Тарковский «начинает фильм»? Особо интересно, имел ли режиссёр в виду «Гамлета» или «Жертвоприношение». Скорее — первое. Но в любом случае, он не сомневался, что пока работа на Западе у него есть. Кстати сказать, в октябре того же года и сам Ростропович окажется в Теллурайде, в гостях у Тома Ладди. Интересно, как цвет русской эмиграции двигался по одним и тем же маршрутам.

Резюмируя впечатления от поездки в Америку, приведём слова, которые Тарковский скажет в интервью[828] совсем скоро: «…Эта страна удивила меня — страна без корней. Отсутствие корней там так ощутимо! С одной стороны это делает страну динамичной, свободной от предрассудков, а с другой — там ощущается недостаток духовности… Я нашёл в Америке подтверждение моей мысли, которую я развивал в „Ностальгии“: так жить невероятно трудно! Все проблемы начинаются, когда прерывается исторический процесс. Об этом идёт речь в фильме. Как может человек жить полноценно, если он оторван от своих корней?» Предельно вульгаризируя сказанное, возможность не следовать пословице: «Где родился, там и пригодился», — по Тарковскому становилась проблемой, нарушением естественного порядка вещей. Таким образом, он видел препятствие в той судьбе, которую считал желанной для себя. Возникал очередной неразрешимый парадокс.

Вернувшись в Италию, супруги жили в Сан-Грегорио почти безвыездно, и режиссёр полтора месяца не брался за дневник, хотя это и был не рабочий период. Открыв же его, он написал[829]: «Дома в Сан Грегорио тянется волынка с ремонтом дома». В этой фразе, с одной стороны, чувствуется теплота, но с другой проступает оксюморон.

Действительно, была масса хлопот, включая получение муниципальных разрешений. Становилось ясно, что перестроить флигель так, как хочет режиссёр, ему банально не дадут. Следующая содержательная запись на эту тему появится нескоро[830], когда процесс начнёт упираться уже не в финансовые проблемы, а в то, что архитектор не утвердит план реконструкции. «Как же здесь всё сложно», — заключит[831] Тарковский, в очередной раз подчёркивая беспросветность своего положения.

Понять и принять подобное регламентирование было невозможно, ведь он привык многократно перестраивать всё в Мясном без согласования. Дача в деревне — редкий островок свободы советского человека, на котором можно делать что угодно. Впрочем, единого мнения не было даже внутри семьи. По воспоминаниям[832] Ольги Сурковой, Лариса настаивала на том, чтобы рядом с домом непременно был бассейн, тогда как Андрей считал это непозволительной роскошью и абсурдным транжирством.

Осень 1983 года следует признать насыщенным периодом жизни режиссёра. Правда, насыщен он оказался неприятными событиями — давлением со стороны органов, желающих заставить Тарковского вернуться в Москву. Чуть позже в уже упоминавшемся глянцевом «L’Europeo» выйдет скандальная заметка[833] о том, как за Андреем и Ларисой следили агенты КГБ, перерывавшие мусорные баки в поисках того, что выкидывал режиссёр. Растаяло одно из важнейших преимуществ Сан-Грегорио перед Римом, их и здесь не оставят в покое.

Как раз в это время Сизов заехал в столицу Италии по дороге с Венецианского кинофестиваля и изъявил желание встретиться с Тарковским. Андрей пригласил его в студию «Ciak». Глава «Мосфильма» был не в духе, поскольку на Мостре случился инцидент: пропал переводчик и журналист-международник Олег Битов, старший брат писателя Андрея Битова. Олег переводил на русский язык множество фантастов от Клиффорда Саймака до Рэя Брэдбери и Роберта Шекли, однако в Венецию был приглашён в качестве культурного обозревателя. Вообще, на юбилейный фестиваль отправилась довольно внушительная делегация из Москвы, хотя СССР в конкурсе представлял всего один, причём не самый сильный фильм — «Мать Мария» (1983) Сергея Колосова. В жюри же входил Глеб Панфилов. На этом «советское присутствие» в официальной части заканчивалось.

Олег не только занимался переводами, но ещё и работал в «Литературной газете», куда его устроил брат. Иными словами, Битов-старший к кино если и имел отношение, то весьма косвенное. Командировать его в Италию решили внезапно, поскольку несколько других обозревателей поехать не смогли. Так пишет в своих мемуарах[834] первый заместитель главного редактора издания Юрий Изюмов, хотя поверить, будто в восьмидесятые годы кто-то отказывался от оплачиваемой командировки в Венецию довольно трудно.

Так или иначе, Олег прибыл в Италию 1 сентября, разместился в венецианской гостинице «Villa Ada» (via Dandolo, 24) и какое-то время не выходил на связь. А 9-го появилось первое сообщения английской радиостанции о том, что он попросил политического убежища. Также анонсировалось, что вскоре Битов сам выступит с заявлением о причинах.

Можно представить, в каком настроении Сизов вернулся в Рим. На встрече с Тарковским его сопровождал Нарымов. Глава студии «неофициально» настаивал, что есть «положительное решение», но чтобы оно вступило в силу, необходимо появиться в Москве. По всей видимости, такова была коллегиальная стратегия, которой решили придерживаться чиновники, поскольку и сам Ермаш в ходе своей беседы с польской актрисой Беатой Тышкевич, подтвердил: Тарковского отпустят в Европу с семьёй, как только он вернётся в Москву.

Режиссёр отказался. С одной стороны, никакого доверия не было. С другой, за последнее время значительно повысились ставки — начиналась активная работа на Западе, многое было сделано для того, чтобы в Сан-Грегорио возник, наконец, его «дом». С третьей, нарастала внутренняя вера в успех. Своих удастся вытащить из Москвы! В общем, соглашаться было нельзя.

Кроме того, Сизов раскритиковал письмо Тарковского Ермашу, как несправедливое. Иными словами, его получение, наконец, было признано вполне официально, но что значит такая реакция?.. Ведь совсем недавно глава студии соглашался и чуть ли не одобрял отдельные тезисы этого послания… Что изменилось? Или он просто не мог повторить ничего подобного при Нарымове? Или же этим несоответствием он хотел помочь Андрею что-то понять? Впрочем, сам режиссёр уже не верил в какие-то добрые намерения земляка.

Завершая историю про Олега Битова, необходимо сказать, что заявления о причинах его бегства так и не последовало, хотя сообщения в западной прессе продолжали появляться. Советская сторона настаивала, чтобы ей помогли связаться со своим пропавшим гражданином, но он исчез без следа. Мать братьев написала письмо Пертини, которое так же было опубликовано в газетах. Финал истории оказался неожиданным — настоящий шпионский детектив. Примерно через год Битов-старший позвонил своему знакомому советскому корреспонденту в Париже — уже упоминавшемуся Александру Сабову. Ничего конкретного он не сказал, однако подал сигнал, что жив, а через некоторое время позвонил в дверь советского посольства в Лондоне.

На пресс-конференции, созванной по случаю его возвращения в Москву, Олег поведал, как в Венеции, в холле гостиницы его ударили по голове, после чего ввели некие — это выяснилось впоследствии — экспериментальные психотропные препараты, а потом на самолёте увезли в Великобританию. Одним словом, похитили. В Лондоне его допрашивали и едва ли не пытали. Почему это случилось именно с ним? Зачем британским спецслужбам понадобился обозреватель «Литературной газеты»? Битов утверждал, что те ошиблись, приняв его за агента КГБ, прибывшего в Италию под прикрытием. Удивительно, но в дневнике Тарковский сразу заклеймил Олега «кагэбешником», так что, похоже, это была распространённая ошибка.

На родину журналист-переводчик вернулся настоящим героем, таким несломленным патриотом и даже опубликовал книгу[835] о перипетиях своего похищения. Более того, он снова стал работать в «Литературной газете», причём теперь писал, в основном, на идеологические темы в поддержу советского режима. Очевидно, подлинные обстоятельства этого случая остаются загадкой до сих пор. Даже его брат Андрей, в разговоре с автором этих строк, признался, что склонен связывать произошедшее скорее с ментальным расстройством Олега или с тем, что он, подвыпив, сам выдавал себя за высокопоставленного агента КГБ на задании.

События вокруг Битова удивительным образом совпали с одной из важнейших катастроф во внешней политике СССР. В ночь с 31 августа на 1 сентября советские военно-воздушные силы сбили над Охотским морем заблудившийся южнокорейский пассажирский самолёт, выполнявший рейс Сеул — Нью-Йорк. Погибли двести шестьдесят девять человек, среди которых был американский конгрессмен Ларри Макдональд. Трагедия породила массу противоположных гипотез[836]. Разумеется, она значительно обострила отношения СССР с Западом и, главным образом, с США. Вашингтон заявил, что за последнее время советские, в том числе и военные самолёты, несколько сотен раз нарушали границы воздушного пространства Америки, но их ВВС ни разу не открывали огонь на поражение. На это Москва ответила, что тоже многократно наблюдала разведывательные аппараты США над своей территорией и, отчасти, именно потому особо остро отреагировала в этом случае. Примечательно, что Вашингтон вовсе не стал отнекиваться, заявив, что американские разведчики, действительно, летали в том районе, но ближайший из них находился на расстоянии почти в две тысячи километров от сбитого пассажирского «Боинга». Это новая тональность разговора: то, что прежде не было принято признавать, теперь обсуждалось на самом высоком уровне.

Подобных трагических инцидентов не случалось давно. Хотя прошлый был связан с теми же участниками: 20 апреля 1978 года советские ВВС обстреляли заблудившийся южнокорейский пассажирский самолёт и вынудили его приземлиться. Но тогда погибло только несколько человек.

Однако вернёмся к Тарковскому. По всей видимости, в тот же приезд Сизов привёз ему письмо от отца. Приведём текст фрагментарно: «Дорогой Андрей, мой мальчик! Мне очень грустно, что ты не написал нам ни строчки… Я очень встревожен слухами, которые ходят о тебе по Москве. Здесь, у нас, ты режиссёр номер один, в то время как там, за границей… твой талант не сможет развернуться в полную силу… Я себя чувствую очень постаревшим и ослабевшим. Мне будет в июне семьдесят семь лет. Это большой возраст, и я боюсь, что наша разлука будет роковой. Возвращайся поскорее, сынок. Как ты будешь жить без родного языка, без родной природы, без маленького Андрюши, без Сеньки? Так нельзя жить — думая только о себе — это пустое существование… Не забывай, что за границей, в эмиграции самые талантливые люди кончали безумием или петлёй. Мне приходит на память, что я некогда перевёл поэму гениального Махтумкули „Вдали от родины“. Бойся стать „несчастным из несчастных“ — „изгнанником“, как он себя называл. Папа Ас, который тебя очень сильно любит». Разлука, действительно, стала роковой, но упрёк в том, что сын думает лишь о себе, выглядит несправедливым, принимая во внимание их семейное прошлое. Было очевидно, что, как минимум, идея этой депеши пришла поэту не самостоятельно.

Андрей ответит значительно позже, написав отцу то, что потом будет повторять из интервью в интервью: «Мне очень грустно, что у тебя возникло чувство, будто бы я избрал роль „изгнанника“ и чуть ли не собираюсь бросить свою Россию… Может быть, ты не подсчитывал, но ведь я из двадцати с лишним лет работы в советском кино — около семнадцати был безнадёжно безработным». Двойное «без» придёт даже этому посланию поэтический оттенок. Но куда важнее другие слова: «Я всю жизнь любил тебя издалека и относился к тебе как к человеку, рядом с которым я чувствовал себя полноценным… Но вот в чём я тебя упрекну — не сердись за слово „упрекну“, — ты всю жизнь считал меня ребёнком, мальчишкой, а я втайне видел тебя другом». Упомянутое слово «издалека» будто бы отвечало на отцовский укор за эгоизм.

При содействии Джона Тули режиссёру удалось вновь получить британскую визу — на этот раз её поставили в приложение к паспорту — поскольку вскоре после встречи с Сизовым нужно было лететь в Лондон. Перед поездкой Тарковский потерял все документы, включая временный вид на жительство в Италии, а также деньги. Это была настоящая катастрофа! Больше всего Андрей боялся, что паспорт отдадут в советское посольство, и он его уже не получит. В ужасе режиссёр отправился к Анжеле, и та пообещала: всё найдётся. Так и произошло. По её воспоминаниям[837], она сразу «увидела» «похитителя», внушила ему, что найденное необходимо вернуть, а также — это особо важно — передала адрес Франко Терилли. Вскоре последнему подкинули пропавшие документы Тарковского. Деньги «злоумышленники» всё-таки оставили себе.

К произошедшему можно относиться по-разному: оплошность это или воровство… Но факт остаётся фактом: паника режиссёра сменилась эйфорией, поскольку после сотворённого Анжелой чуда не было сомнений, что в Англии всё сложится прекрасно! Так и вышло. Опера «Борис Годунов» стала едва ли не самой лёгкой и радостной работой Тарковского в смысле атмосферы в ходе постановки. С Аббадо они ладили прекрасно. Возможно, имело значение и то, что в детстве, учась в музыкальной школе по классу рояля, Андрей мечтал стать именно дирижёром. Даже вспомогательный персонал радовал. Огорчал только Двигубский, которому, помимо многого другого, режиссёр вменял в вину, что тот не учёл особенностей сцены.

Действительно, имевший опыт театральной работы художник мог предугадать «паразитный свет» и принять во внимание зауженность поля зрения публики. Однако выгнал его Тарковский не за это. Причиной стало то, что Николай позволил себе сказать Джону Тули, будто он не согласен с видением Андрея. Режиссёр был разъярён до такой степени, что потребовал, чтобы Двигубский не выходил на поклон после спектакля. Разумеется, он всё-таки выходил, но более они вместе никогда не работали. Если заглянуть в дневник, то в очень похожих выражениях Тарковский писал о Рерберге и других людях, с которыми рвал навсегда. Тем не менее когда уже после смерти режиссёра, в 1990 году его версию «Бориса Годунова» будут переносить в Мариинский театр, Николай примет в этом участие на правах соавтора спектакля, ведь роль художника-постановщика трудно переоценить. Будут приглашены и многие артисты из лондонского состава, подбор которых, в кои-то веки, Тарковский считал удачным. Так исполнителем главной роли в ленинградской постановке останется Роберт Ллойд (см. фото 140).

Сам ход работы в Ковент-Гардене оказался чрезвычайно стремительным и необычным для всех участников[838]. Не успел режиссёр в достаточной степени скорректировать и «поиграть» с макетом декораций, подготовленным Двигубским, как соответствующие службы театра отстроили всё в натуральную величину. Они привыкли работать быстро, но совершенно не ожидали, что тогда Тарковский начнёт варьировать и менять конструкции прямо на сцене. Возможно, ни от кого другого сотрудники Ковент-Гардена не потерпели бы подобного поведения, но в случае Андрея всё было исполнено.

Финал спектакля казался режиссёру неудачным, особенно его беспокоило освещение. Именно поэтому, в виде исключения, администрация театра разрешила провести репетицию в день премьеры 31 октября. Буквально за несколько часов до того, как публику начали пускать в зал, было найдено удивительное решение с ангелом, поднимающим крылья перед затемнением в конце. В действительности, представить спектакль без этого момента теперь невозможно — это был бы не Тарковский. Найдя его и воплотив задуманную световую картину, режиссёр стал полностью удовлетворён. По воспоминаниям работавшего с Андреем художника по свету Роберта Брайана, то, что было сделано тогда — едва ли не уникальный случай в истории оперы, поскольку на сцене пришлось организовывать освещение по законам кино.

Премьера имела оглушительный успех[839] как у публики, так и в прессе. Более того, к восхвалению спектакля подключились даже итальянские газеты, популяризировавшие новейшую работу «своего» режиссёра. Триумф отмечали на шикарном ужине у Аббадо. Двигубского, кстати, Тарковский на этот праздник не допустил. Главный герой настоящей книги даже не успел уехать из Лондона, а «Бориса Годунова» уже выдвинули на британские национальные премии. Среди первых зрителей был и Тоскан дю Плантье, заявивший, что «Gaumont» готов сделать киноверсию — эта идея была страстно поддержана Аббадо. На самом деле фильм-опера интересовал его даже больше сценической постановки, дирижёр был восхищён «Волшебной флейтой» (1975) Бергмана и хотел сделать что-то подобное.

А вот как сам Клаудио вспоминает[840] работу с Тарковским: «Я любил не только репетиции, но и время между репетициями, может быть, не меньше. Мы ходили с ним на Covent Garden Square, сидели в ресторанчике, смотрели, как люди едят, танцуют: вместе с Андреем все это было увлекательно… У нас с ним были разные планы… Например, поставить „Пиковую даму“: это была его мечта. Или „Война и мир“ Прокофьева — об этом мы тоже говорили. И Моцарт… Для меня он ещё и потому большой режиссёр, что у него было огромное уважение к музыке. Предлагая что-то, он всегда спрашивал, годится ли это для музыки… Ему иногда удавалось каким-то личным воздействием сделать певца большим артистом, а это, поверьте, очень редкое явление на оперной сцене».

На встрече после премьеры оперы дю Плантье сказал также, что «Gaumont» с радостью примет участие в любом проекте Тарковского. Потрясающее и редкое предложение! Впоследствии, оно получит развитие.

В Лондоне произошло ещё несколько событий, о которых следует поговорить отдельно. Например, Тарковский дал интервью[841] швейцарской журналистке словацкого происхождения Ирене Брежне, примечательное по многим причинам. Брежна — человек, с одной стороны, далёкий от кино, но с другой — восхищённый «Солярисом» и «Сталкером», а потому несколько одержимый идеей пообщаться с режиссёром. В результате, она задала Андрею довольно нетипичные вопросы. Беседа пошла неожиданным и, в хорошем смысле, «странным» путём. Несколько раз Тарковский шутил и мило ёрничал, что трудно вообразить в ходе встреч с другими журналистами. Порой вообще теряется понимание, кто у кого берёт интервью, поскольку Ирена начинает отвечать на то, о чём спрашивает режиссёр. Иногда же создаётся впечатление, будто собеседники друг друга не слышат, потому что следующая реплика не связана с предыдущей. Так или иначе, Тарковский предстаёт в этом разговоре не «мраморным» или «золотым» изваянием, стоящим на пьедестале в Храме Искусства, а живым и усталым, но не теряющим надежды человеком. Возможно, именно потому беседа получила широкую известность и была переведена на многие языки[842].

Значение ей прибавляет и то, как сама Брежна описывает[843] непростые обстоятельства их встречи: «Было нелегко выйти на Тарковского… и я пыталась сделать это окольными путями, через его ассистентов… Я вела длительные телефонные переговоры, и, наконец, выяснилось одно условие: Тарковский хотел денег. Он не хотел давать интервью бесплатно. Он потребовал около восьмисот швейцарских франков[844], а у меня такой суммы не было, и я попала в трудное положение, но, наконец, мне помог один друг. И я полетела в Лондон и с некоторым опозданием подошла к одному из этаких стандартных домов в пригороде…»

Андрей и Лариса жили тогда у упоминавшейся Ирины Браун, работавшей на постановке «Бориса Годунова» переводчицей и вторым ассистентом режиссёра. Их новая встреча с главным героем настоящей книги произошла по чистой случайности — руководство театра, узнав, что имеется русская сотрудница, попросило её сопровождать знаменитого мастера и помогать ему.

Тарковских, конечно, разместили в гостинице, но, приехав к ним, чтобы, наконец, познакомиться, Ирина сама предложила перебраться в их с мужем дом, находившийся в южном Лондоне по адресу Wakehurst Road, 4. Андрей и Лариса показались ей растерянными — им нужно было как-то организовывать своё питание и быт — потому, услышав слова Браун, режиссёр сразу ответил: «Неужели ты думаешь, что мы откажемся?» Это было чрезвычайно удобно — всего полчаса езды до Ковент-Гардена — а, кроме того, позволяло сэкономить командировочные и упростить многие повседневные хлопоты.

В дневнике Тарковский называл Ирину «женой валторниста Тимоти», и здесь следует отметить несколько моментов. Начнём с того, что Тимоти Браун — не просто «валторнист», но выдающийся потомственный музыкант, главный духовик симфонического оркестра «BBC». Да и сама Ирина — режиссёр, поставивший множество спектаклей и опер, в том числе на главной британской сцене. Одно время она руководила театром в Шотландии. Тарковский уделяет ей мало внимания в дневнике и воспоминаниях, а ведь именно Браун будет потом, после смерти Андрея, многократно восстанавливать его версию «Бориса Годунова», в том числе на подмостках Ковент-Гардена, Мариинского театра и оперы Монте-Карло. Впрочем, потрясающая карьера Ирины пойдёт в гору несколько позже. Пока же она была рада помочь режиссёру и, помимо прочего, предложила поспособствовать изданию его книг — двухтомника[845], включающего теоретические работы и сценарии. Трудами Тарковского также интересовалось старое английское издательство «Bodley Head», история которого берёт своё начало ещё в XIX веке. Его глава Юан Кэмерон — лучший друг Тимоти Брауна — собирался выпустить «Запечатлённое время» с предисловием Микеланджело Антониони или Фрэнсиса Форда Копполы, но в результате книга вышла[846] с прологом самого Тарковского. Нужно сказать, что Кэмерон сразу отметил: форма диалога не подходит для этого труда и посоветовал переработать его в монолог.

Публикация упомянутого текста в Европе не пугала режиссёра, как в случае Америки. Переговоры с издателями в разных странах шли параллельно и независимо друг от друга. С каждым из них Андрей беседовал, будто с единственным, хотя организовать их взаимодействие было бы значительно разумнее. Тем не менее судьба «Запечатлённого времени» решилась именно в Лондоне, поскольку здесь Тарковский познакомился с Кристианой Бертончини, которая выпустит этот труд первой, причём в Германии.

Бертончини пришла в тот же дом, что и Ирена Брежна, в сопровождении галериста, культуртрегера и продюсера Натана Федоровского, умолявшего Андрея об интервью. Федоровский был человеком авантюрного склада, чему имеется масса подтверждений в воспоминаниях очевидцев. Уговорить Тарковского на беседу не удалось, и с Натаном вместо режиссёра поговорила Ольга Суркова, тем самым невольно поспособствовав сближению главного героя настоящей книги с Бертончини и её спутником. У произошедшего в тот день было множество последствий в широком диапазоне: от того, что Андрей потом выступит в берлинской галерее Натана, а сам Федоровский станет всеми силами набиваться в съёмочную группу «Жертвоприношения», до того, что долгие годы «Запечатлённое время» не будет содержать упоминания Сурковой в качестве соавтора. Заметим тем не менее что со временем Натан, бывший вдобавок близким товарищем проживавшего в Берлине Фридриха Горенштейна, станет одним из любимых собеседников режиссёра, а за долгую работу, верность и инициативу Андрей будет чрезвычайно благодарен Бертончини.

Однако вернёмся к воспоминаниям Брежны: «Звоню, и мне открывает дверь невысокий человек, весьма нелюбезный, кутается в плед и говорит мне, что он совсем меня не ждал. И что он вообще не настроен говорить со мной. Но деньги были, и я положила их на стол. И Тарковскому пришлось говорить». Режиссёр, действительно, болел. Кроме того, он был странно настроен. В ходе разговора Андрей обронил неожиданную фразу о том, что не верил в приезд Ирены. Интервью сначала не клеилось. Мастер сделал традиционный, но вялый выпад в сторону Бондарчука, противоречиво высказался о том, будто популярность его не интересует, но в СССР, Англии и Германии публика к нему «относится с большим вниманием». Присутствие в этом перечне Советского Союза довольно неожиданно. Так или иначе, но на этом беседа вполне могла закончиться, если бы Брежна не нашла провокативную тему: почему в фильмах Тарковского доминирует мужской мир, а женщина не имеет собственной, не связанной с сильным полом жизни.

Режиссёр, очевидно, удивился и начал высказывать свои патриархальные соображения, которые в «Ностальгии» он вложил в уста пономаря. Заметим, в разговоре Андрей ни разу не упомянул Эуджению, согласившись, что «женщины есть» только в двух его фильмах — «Солярисе» и «Зеркале». Очевидно, речь идёт о «самодостаточных и независимых» героинях. В этой связи упоминание Хари, наложившей на себя руки из-за мужчины (вряд ли же режиссёр называл бы женщиной дубликат, порождённый Океаном), выглядит неожиданным. Автору этих строк представляется, что таковой, наряду с матерью из «Зеркала», как раз является переводчица из «Ностальгии», которая, хоть и искала взаимности, но, не найдя, отправилась строить свою жизнь самостоятельно.

Пожалуй, это интервью является наиболее подробным рассуждением Тарковского по вопросам гендера и семьи. Андрей считал необходимым, чтобы женщина растворялась в мужчине, совершая тем самым своё естественное, предписанное природой жертвоприношение. При чтении расшифровки данной беседы, начинает казаться, будто это не столько мнение, сколько заветная мечта. Что у него дома не совсем так.

В ходе рассуждений на эту тему режиссёр здорово разговорился и почувствовал себя крайне мужественно: «Меня всегда злит, когда люди перекладывают на других ответственность за то, что им мешает жить. Когда мне говорят, что мы не свободны, я злюсь. Если хочешь быть свободным, будь свободным». В человеке, произносящем эту фразу со скрытой цитатой из Козьмы Пруткова, нет и капли того ипохондрика, которым Тарковский представал прежде, заявляя о невозможности работать… нигде. Далее в ходе интервью он сказал, что, в сущности, для него нет разницы, снимать в СССР или на Западе, лишь бы фильм рождался в строгом соответствии с замыслом, поскольку компромиссов быть не может. Опять же, как это контрастирует с ситуацией на «Сталкере», где режиссёр поддался хаотичной стихии, и о замысле рассуждать не получится.

В беседе с Брежной Тарковский наводит важные мосты между своей недавно законченной картиной и будущей: «В фильме „Ностальгия“ ставится вопрос: „Как мы должны жить, как мы могли бы найти возможность к единению в не разделённом мире?“ Это было бы возможно только путём взаимного жертвоприношения. Человек, который не способен на жертву, не может ни на что рассчитывать». Подобная интерпретация заставляет задуматься. Если Доменико, очевидно, намеревался пожертвовать собой, то акт Горчакова, скорее — услуга. Отдавал ли себе отчёт русский писатель, что, оказывается, идёт на жертву? Задумывался ли о том, что, в сущности, совершает? Вряд ли, коль скоро в кульминационной сцене герой несколько раз порывается вылезти из бассейна.

Осознанность действия, момент понимания, а точнее непонимания цели и смысла очень важен в творчестве Тарковского. Собственно, в высоком художественном акте автор сплошь и рядом не вполне отдаёт себе отчёт, а точнее, принципиально не может осознать происходящее. На практике это разумно считать одним из критериев подлинности и качества искусства. Вопреки приведённым выше словам режиссёра, этим, в сущности, объясняется и то, что его фильмы не представляли собой экранизации сценариев, но непрерывно флуктуировали, пока не застывали в целлулоиде. Очередным подтверждением тому станут рассуждения Тарковского, произнесённые в Сент-Джеймсской церкви Лондона через год. Там он отметит[847], что не мог бы жить, если бы знал своё собственное будущее… А ведь режиссёр его знал и даже снял в картине.

Рассуждая же с Брежной о планах, главный герой настоящей книги сказал, что собирается работать над постановкой «Гамлета», а потом, «возможно, будет другой фильм», имея в виду, очевидно, «Жертвоприношение». По воспоминаниям Ирины Браун, живя у неё, он работал, в основном, именно над сценарием по пьесе Шекспира. Видимо, для Тарковского ощущение «гения места», связи произведения с регионом имело некое значение, потому он даже отложил разработку шведской картины. В разговоре с Бережной режиссёр подчеркнул, что для завершения сценария «Гамлета» ему понадобится примерно три года и, не закончив этот текст, он в Москву не вернётся. Тянул ли Андрей таким образом время или действительно оценивал текущий уровень разработки замысла, как зачаточный, сказать трудно. Но удивительно, насколько это всё далеко он реального будущего. Угадан лишь срок — примерно три года. Заметим, что такое же количество «отведённого» времени будут называть все, вплоть до советских чиновников.

В Лондоне к Тарковскому приходили и представители «Movimento Popolare». Поразительно, что в дневнике режиссёр не упоминает об одной из важнейших, по его собственному признанию, встреч. Едва ли не в первые дни знакомства он спросил Ирину Браун, есть ли возможность встретиться и поговорить с митрополитом Антонием Сурожским. Известный в миру как Андрей Блум, этот священник родился в Швейцарии, в семье русских эмигрантов, и уже более тридцати лет проживал в столице Великобритании, являясь одним из наиболее влиятельных проповедников XX века. С 1965-го по 1974 год он даже был патриаршим экзархом Западной Европы. Ирина отвела Тарковского в храм Успения Божией Матери и Всех святых (Ennismore Gardens, 67), где митрополит служил настоятелем, и оставила режиссёра там на несколько часов. По воспоминаниям Браун, пока она ждала Андрея, её переполняли чувства от того, что удалось организовать встречу двух гигантов мысли и духа. Тарковский вышел чрезвычайно воодушевлённым. Митрополит Антоний стал для него одним их важнейших духовных авторитетов.

Поездка в Великобританию придала уверенности, укрепила самоощущение, что режиссёр нужен миру, а люди в разных странах слушают его с интересом. Здесь стоит вспомнить запись от 28 февраля 1982 года, сделанную незадолго до последнего отъезда из СССР в Италию: «Я никогда не желал себе преклонения (мне было бы стыдно находиться в роле идола). Я всегда мечтал о том, что буду нужен».

Москва всё молчала, не ответил никто: ни Ермаш, ни Шауро, ни Зимянин, ни Андропов… К кому же ещё обратиться? Кандидатов в СССР практически не осталось… Впрочем, муж Ольги Сурковой художник Дмитрий Шушкалов, которому не так давно тоже удалось перебраться к супруге в Амстердам, сообщил[848], что ему, оказывается, посодействовал министр иностранных дел Андрей Громыко. В то же время до Тарковского дошли слухи, будто Громыко скоро поедет[849] в Швецию и письмо от режиссёра ему готов передать сам премьер-министр страны Улоф Пальме. Далее — обычная для «Мартиролога» история: вскоре Андрей отметил[850], что такой сценарий невозможен, а слухи пусты. Ещё чуть позже[851] — что всё в силе, и Пальме сам поговорит с Громыко. Так повторялось несколько раз.

Андропову Тарковский писал через римское посольство, и поскольку ему там недавно заявили, что никакого послания от режиссёра для генерального секретаря в глаза не видели, он решился действовать несколько более вызывающе. Андрей повторно направил депешу главе государства, на этот раз от британских дипломатов. То есть после итальянского письма органы получили бумагу с указанием другого места и даты: «Лондон, 17 октября 1983». Тарковский будто показывал, что уже существует и свободно перемещается в пространстве Западной Европы, не нуждаясь в позволении. Собственно, терять было нечего, ведь пока он находился в Англии, вышла упоминавшаяся статья с одиозным названием «Политические беженцы. Приют для режиссёра», в которой, помимо прочего, утверждалось, что «этот фильм [„Ностальгия“] — практически повод для запроса убежища — рассказывает о советском путешественнике, который околдован открывшейся ему Италией». Сокровенный смысл картины не открылся полностью даже автору, а подавляющее большинство зрителей были от него бесконечно далеки. Но приведённое утверждение журналиста выходит из ряда вон.

В ходе пребывания в Лондоне Тарковский познакомился и с Эндрю Энгелем, сооснователем дистрибьюторской компании «Curzon Artificial Eye», которая занималась прокатом его фильмов в Великобритании. Формально они уже были представлены, встречались в Каннах в марте, но тогда разговора не получилось. Энгель проявлял большой энтузиазм, но режиссёр на фестивале слишком волновался из-за конфронтаций с Брессоном и Бондарчуком. Теперь же о встрече с этим человеком осталась такая запись в дневнике[852]: Андрей спросил, почему Эндрю занимается показами его фильмов, и тот признался, что Тарковский является для него «священной коровой». Было приятно, но стоит отметить, что подобное отношение на Западе стало чуть ли не обычным делом. Поражённые талантом режиссёра, многие люди начинали ему помогать и даже служить его искусству.

Именно благодаря усилиям Энгеля в Лондоне началась ретроспектива Андрея в арт-центре «Riverside Studios» (Aspenlea Road, 65). Билеты на «Ностальгию» нужно было покупать, как минимум, за день, а то и за два.

В ходе поездки Тарковские также побывали в Кембридже — туда их отвезла Ирина Кириллова, русская по происхождению англичанка, которая до сих пор работает в легендарном университете, ныне — на кафедре славяноведения факультета современных и средневековых языков. Кириллова — выдающийся учёный и один из тех людей, которым удалось не только «прижиться», но и реализоваться за рубежом, причём в сфере, связанной с русской культурой. В своём относительно недавнем интервью[853] на вопрос о том, чувствует ли она ностальгию, Ирина ответила: «Несмотря на фильм Андрея Тарковского с таким названием — нет. Это неконструктивно. Я бы даже сказала, что это сентиментальное чувство носит нездоровый характер. Конечно, надо знать, помнить и хранить, но не сожалеть постоянно о том, чего вернуть просто нельзя».

В конце октября супруги ездили в Солсбери, где располагался загородный дом семьи Браун, доставшийся Тимоти от родителей. Ольга Суркова вспоминает[854], что они также посетили шикарное жилище его сестры Айоны Браун, выдающейся скрипачки и концертмейстера[855]: «Надо сказать, что дом произвел на Ларису с Андреем огромное впечатление, как их мечта, уже воплотившаяся у кого-то». Сам город путешественники осмотрели подробно, включая собор, кладбище и музей Уильяма Голдинга, который здесь жил, а также преподавал философию и английский язык в местной школе епископа Вордсворта. Литературоведы отмечают, что Солсбери проник в его произведения — многие места художественного мира писателя имеют реальные прототипы здесь.

Заметим, что семья Голдингов когда-то дружила с семьёй Браунов. Близком товарищем Уильяма был отец Тимоти и Айоны. Тарковский чувствовал себя чрезвычайно комфортно в этой компании представителей британского аристократического рода и, одновременно, заветного мира классической музыки.

Разумеется, невозможно было не посетить и ключевую окрестную достопримечательность, претендующую на звание главного туристического аттрактора всей страны — легендарный Стоунхендж. Заметим, что режиссёр побывал и в других городах Англии, хоть и не отражал этого в дневнике.

Супруги ходили в гости к Юрию Любимову, который тогда находился в Лондоне. Он приехал несколькими месяцами раньше для постановки «Преступления и наказания» в одном из столичных театров, и с ним тоже работала Ирина Браун. Любимов сразу дал западной прессе ряд интервью, в которых резко критиковал СССР. Самое нашумевшее из них вышло незадолго до упомянутой встречи с Тарковскими, 5 сентября, в газете «Times». По словам[856] Юрия, после этого с ним связались из советского посольства и сообщили, что «преступление налицо, а наказание будет». Творческая работа Любимова тоже проникала в судьбу, вскоре его лишат гражданства, но он получит разностороннюю поддержку на Западе. Впрочем, у Юрия всегда имелся широкий спектр возможностей для работы в Европе. То же «Преступление и наказание» он поставил в Венгрии раньше, чем в Москве, а свою первую оперу в миланском Ла Скала сделал ещё в 1975-м. Работал Любимов и в Ковент-Гардене.

Казалось бы у них с Тарковским была масса тем для обсуждения: эмиграция, Достоевский, опера, Высоцкий… Прибавим к этому и то, что один из первых запрещённых спектаклей Юрия в театре на Таганке — «Борис Годунов». В каком-то смысле, упомянутая работа и стала причиной отъезда режиссёра. Хотя не меньшую роль сыграла и посвящённая легендарному артисту постановка «Высоцкий». Невзирая на кардинальные различия во взглядах и методах, Любимов и Тарковский были в чём-то чрезвычайно близки. Недаром их манили одни и те же произведения «большой литературы», и в результате творческая судьба Юрия включает множество проектов, которые так и останутся неосуществлёнными мечтами Андрея.

Ещё в 1979-м Любимов выпустил «Бориса Годунова» в Ла Скала, и дирижировал всё тот же, едва ли не одержимый этой оперой, Аббадо. О разнице между постановщиками Клаудио скажет удивительные, немного неожиданные слова[857]: «Любимов целиком был привязан к России, к Москве, к Таганке. И это не качество („лучше“, „хуже“), а свойство. Не только Любимова. Возьмите Феллини. Его как режиссёра не только нельзя представить помимо Италии, но даже помимо Средней Италии, Рима. Уже Северная Италия для него чужая. Андрей… был ему противоположен. Он был открыт всем впечатлениям, открыт для мира. Он для меня был человеком европейской ментальности…»

Тарковский писал, что они с Юрием проговорили до ночи, но из всего разговора осталась лишь возмущённая досада по поводу того, что собеседник пародировал генсеков и отпускал сомнительные шутки. «Как будто нет более важных проблем, чем карикатуры на советских вождей. Он всё-таки совершенно советский человек. Что бы он делал без советской власти! И очень уж Актёр Актёрович!»[858] В каком-то смысле, сказанное подтверждает точку зрения Аббадо.

Вообще, состояние коллеги показалось Тарковскому тревожным, Любимов был исполнен сомнений, хотя «издалека» создавалось впечатление, будто каждое интервью он давал специально для того, чтобы не возвращаться в СССР. Такой путь пугал тоскующего без сына Андрея. Недаром он часто повторял близким друзьям одну и ту же мысль, которую Ольга Суркова приводит[859] в следующей формулировке: «Страшны близкие, семья и особенно дети».

Возможно, именно потому Тарковский и отреагировал столь резко на «кривляния» коллеги: он просто очень боялся. Юрий вёл открытую войну, Андрей же — стратегическую, позиционную, партизанскую, в духе «Иванова детства». Если их увидят вместе, если один поддержит другого, это может навредить оставшимся в Москве домочадцам. Главный герой настоящей книги временами даже избегал Любимова и несколько раз высказывался о нём грубо в присутствии общих знакомых. Один из таких — Джон Робертс — передал слова режиссёра Юрию, что, конечно, разгневало Тарковского.

Внимательный читатель вспомнит Робертса — директора общества дружбы Великобритании и СССР, водившего Андрея на спектакль «Самоубийца» во время его прошлого приезда в Лондон 4 февраля 1981 года. Заметим, что оба советских режиссёра станут впоследствии персонажами мемуаров[860] Джона, посвящённых двадцати семи годам отношений двух держав. Книга, кстати сказать, содержит множество подробностей пребывания Тарковского в Великобритании, которые не приводятся в русскоязычных источниках.

В конце своего визита на Альбион Андрей встречался с Анной-Леной Вибум, и между ними состоялся важный для последующих событий разговор, итог которого сводится к тому, что она убедительно просила начать сотрудничество не с «Гамлета», а с «Жертвоприношения». Как уже отмечалось, находить деньги на дорогие костюмные картины ей было трудно даже для Бергмана, но важно обратить внимание: была бы воля Тарковского, после «Ностальгии» он бы снимал фильм по Шекспиру.

Именно из-за «Гамлета» режиссёр всё чаще задумывался об эмиграции в США. В целом ему там не нравилось, но работа была важнее эмоций: в Америке имелись нужные локации, а главное — богатые и готовые к сотрудничеству продюсеры. По возвращении в Италию Тарковский начал готовить плацдарм для переезда за океан, нанёс несколько визитов в консульство США, вместе с женой они сдали необходимые биометрические данные.

В Великобритании режиссёр провёл в общей сложности около двух месяцев и впечатления страна оставила радужные: «Англия — спокойная, достойная и уютная. Не хотелось уезжать нам. Новые знакомые, друзья, новые возможности». Действительно, изучение «Мартиролога» приводит к однозначному выводу: круг общения Тарковского обновился. Старые персонажи в дневнике почти не появляются, зато возникает множество незнакомых имён, и почти все готовы помочь. В душе Тарковского радость по этому поводу соседствовала с тотальной паникой от того, что они с Ларисой потратили в Лондоне слишком много денег.

В ставший почти родным Сан-Грегорио супруги вернулись 19 ноября. Андрей практически не фиксировал британский вояж в дневнике. Почему? «То ли из-за того, что не писалось в чужом доме, то ли из-за чувства временности нашей лондонской жизни», — пояснил он по прибытии. Так что, безусловно, жилище в Сан-Грегорио уже вполне могло претендовать на звание не «чужого», а «своего».

23 ноября 1983 — 10 июля 1984.

Нидерланды (Амстердам, Роттердам), Германия (Франкфурт, Берлин), Сан-Грегорио, Милан.

Ницше как автор философии фильма. Денежные «переводы» в Москву. Война в Берлине. «Запечатлённое время»: последний рывок. «Проблема времени и пространства». Солженицын как прототип.

Тарковский прислушался к просьбе Анны-Лены Вибум подготовить «для начала» камерный сценарий, тем более, что история имелась. Ещё в 1981 году он довёл «Ведьму» до «окончательного» состояния, и при определённом развитии событий даже мог её уже снять. Так или иначе, но теперь сюжет его не вполне устраивал, и 24 ноября в дневнике появилась запись о том, что работа над «Жертвоприношением» началась вчера. Режиссёр отметил, будто пребывает в каком-то возбуждении, а потому его труд пока не очень продуктивен. Важно, что он всё ещё не определился с названием картины, «примеряя» на замысел такие варианты как, например, «Конец света». Тарковский искал у Ницше притчу о карлике из романа «Так говорил Заратустра», думая, что она пригодится, но после прочтения понял: не подойдёт. Режиссёр пишет «карлик» с большой буквы, словно наделяя этот образ дополнительным могуществом, вопреки ницшевскому и ницшеанскому презрению.

Очередной парадокс: «Жертвоприношение», с одной стороны — ницшеанский фильм, но в то же время он представляет собой критику автора наиболее влиятельной философской доктрины новейшего времени. Собственно, ещё одно рабочее название ленты — «Вечное возвращение» — фундаментальное понятие учения немецкого мыслителя. Впрочем, если и уместно говорить о критике, то о крайне избирательной. Многие тезисы мировоззрения Ницше режиссёр принимал и транслировал. Причём всерьёз открыл он его для себя не так давно, осенью 1981 года. Иными словами, «Ведьма» вовсе не была пропитана духом юберменша.

Увлечение Тарковского понять немудрено, афористические формулировки в духе: «Вдвоем бываешь иногда более одинок, чем наедине с собой», — описывали его бытийную ситуацию филигранно. Правда, с другой стороны, подобный фаустовский (не столько в гётевском, сколько в шпенглеровском понимании) взгляд на мир вовсе не был изобретением немецкого философа.

Режиссёр будто бы накладывал мировоззренческую концепцию Ницше на собственную религиозную этику, которой, безусловно, обожествление личности было чуждо. Соответствующие мотивы возникнут в «Жертвоприношении» значительно позже 23 ноября. Вероятно, именно потому, что философский базис фильма ещё не сформировался, Тарковский и отмёл упомянутую легенду. А ведь в конечном итоге упоминание о ней всё же попадёт в картину: в самом начале Отто говорит Александру о карлике, «от которого Заратустра потерял сознание».

Почтальон кажется главным ницшеанцем, «воображающим себе что-то вроде этого нелепого коловращения», но он лишь теоретик, мотиватор, призывающий прекратить бесконечное ожидание. Напомним, герои постоянно подчёркивают, что всё время чего-то ждали и ждут. По Ницще ожидание — это связь времён, разорвать которую под силу лишь сверхчеловеку.

На деле не Отто, а Александр окажется с карликом на плече перед вратами, над которыми начертано «Мгновение». Именно он попытается совершить робкий эволюционный шаг в направлении юберменша, вопреки собственному скептическому настрою по отношению к словам почтальона. А всё потому, что слово было «в начале», до Отто, до Александра, до Ницше…

Сюжет картины имеет черты закольцованности: главный герой просыпается и, казалось бы, это знаменует начало некого нового дня, такого же, как тот, в котором зрители застают персонажей в первые мгновения фильма. Неужели это и есть визуализация вечного возвращения? В таком случае, ключевой вопрос: удаётся ли Александру его разорвать? Ответ: похоже на то. Другое дело, что он вовсе не становится юберменшем, а превращается в совершенно нежизнеспособное существо, которое в финале на скорой помощи увозят санитары. Собственно, это вытекает из решения темы ожидания для случая главного героя: в какой-то момент Александр признаётся, будто всю жизнь ждал именно «вот этого», то есть начала апокалипсиса, эпических событий. Однако, как только он «дождался», его единственное желание становится другим: лишь бы избавиться от страха. Безусловно, такое поведение не похоже на сверхчеловека, но в этом-то отчасти и проявляется критика Ницще Тарковским.

Тем не менее герой рвёт связь времён уже тогда, когда в силу нелепых обстоятельств разбивает своему сынишке нос — после этого Александр теряет сознание, подобно Заратустре. Далее он утверждает, будто «готовился [то есть вновь — ждал] к высшей жизни, изучал философию, историю религии, эстетику, но всё закончилось тем, что… надел на себя оковы. Кстати, совершенно добровольно». Эти оковы, очевидно, он тоже разрывает.

Примечательно, что в «Ведьме» «интеллектуальный разговор» в начале заводили не люди, а птицы. Далее философствования подхватывались не в диалоге, но в монологе главного героя. И темой их было не учение Ницше, а многократно и настойчиво отвергаемый режиссёром танатизм. Иными словами, снимай он «Ведьму», фильм бы ещё скорее принял форму философского диспута.

Предыдущие рассуждения могли смутить тех читателей, кто не видел «Жертвоприношение». Безусловно, в дальнейшем сюжетные коллизии будут прокомментированы значительно подробнее, но всё же мы советуем посмотреть картину прежде, чем двигаться дальше.

Однако вернёмся к Тарковскому в Сан-Грегорио, где он всё пытался добиться хоть какого-то письменного ответа из Москвы. Впрочем, после громких событий в Великобритании и упоминавшихся публикаций, проблемными стали даже устные контакты. Режиссёра зачастую отказывались соединять с посольскими чиновниками даже по телефону, тогда он просил Франко Терилли дозвониться им. Матисов, который совсем недавно сам жаждал разговора, теперь не брал трубку. Все боялись ответственности: имевшиеся инструкции не подходили для столь необычного случая.

Тарковский подробно зафиксировал многие странные обстоятельства этого периода. Например, однажды Нарымов разыскивал его через Гуэрру. Из этого можно сделать два вывода. Первый: несмотря на то, что Ларисе и Андрею всё время мерещилась слежка, о чём они даже рассказывали журналистам, их убежище в Сан-Грегорио оставалось относительно надёжным — там не все могли их найти. Второй: сценарист и режиссёр довольно правдоподобно изображали ссору. Сам Нарымов сначала отрицал, что звонил Тонино, потом признал это. Чиновники заврались окончательно. А ведь повод для поисков был довольно серьёзным — через неделю в Рим должен был прилететь Ермаш, и вероятно, единственной причиной его командировки было «дело Тарковского». Только у главы Госкино хватало полномочий действовать в такой ситуации. Впрочем, для чего конкретно нужен его визит? Это будет финальная попытка уговорить режиссёра вернуться? Но неужели ещё не ясно, что Андрей не поедет в Москву?! А для силовой операции присутствие Ермаша в Италии скорее нежелательно. Зачем же тогда?

Опасливые размышления на эту тему занимали Тарковского долго. Тем временем в Рим прибыла Анна-Лена Вибум, они встречались по поводу предстоящей работы и даже возник временной план: сценарий нужно сделать к концу января и тогда съёмки можно будет начать в июне. В ходе разговора режиссёр впервые заявил, что хотел бы работать с оператором Свеном Нюквистом, а также повторил просьбу по поводу Эрланда Юзефсона. Тарковский будто собирался испробовать бергмановские средства полностью, ведь не только исполнитель главной роли и оператор, но также студия, продюсер и многие члены группы были будто «одолжены» у шведского коллеги.

Работая на «Сталкере», Рерберг часто повторял Андрею, что считает Нюквиста своим учителем и даже порой заимствует у него творческие решения. Так что первые шаги в «скандинавском» направлении были опробованы режиссёром ещё тогда, но, как известно, в окончательный монтаж они почти не вошли.

1 декабря Тарковский выступал перед студентами Римского университета, его педагогическая деятельность набирала обороты. 3-го они с Ларисой были на свадьбе Пио Де Берти, что, казалось бы, свидетельствует о близких, не исчерпывающихся работой отношениях с главой «RAI». Впрочем, так ли это? Де Берти по мере сил помогал Андрею, но всё-таки, когда режиссёр предложил ему купить фильмы о себе — надо полагать, речь шла о картинах Донателлы Бальиво — он отказался, сославшись на нерентабельность. Тарковский не мог этого понять: либо ты поддерживаешь во всём, либо не участвуешь вообще. Для самого́ режиссёра продажа документальных лент имела значение исключительно как форма заработка, средство выживания. Выживание за счёт работы над фильмами о себе самом?.. В свою очередь, это не вполне мог понять Де Берти. Не мог он взять в толк и парадоксальное сочетание метафизического мышления с порой чрезвычайно приземлёнными интересами Тарковского. Однако даже в описанной ситуации глава «RAI» почувствовал, что своим отказом лишает Андрея заработка, а потому сразу предложил ему проект «для денег»[861]. Теперь уже отказался режиссёр, поскольку «не умеет делать для денег». Но, минуточку, ведь чуть раньше речь и шла именно о биографических лентах, снятых исключительно ради гонорара… Подобные загадочные повороты порой ставили друзей Тарковского в тупик.

5 декабря из Лондона звонила Ирина Браун, у неё был Георгий Владимов — писатель, литературный критик и товарищ Андрея, который только что бежал из СССР под угрозой судебного преследования. Режиссёр познакомился с ним после выхода «Зеркала». Тогда, в феврале 1975 года, Владимов прислал ему восхищённое письмо, не лишённое, впрочем, аккуратной критики. С тех пор Тарковский неизменно прислушивался к его мнению и был рад обсудить текущую ситуацию — отсутствие ответов на письма и скорый визит Ермаша в Рим.

Ещё раньше, в 1967-м, Владимов обратился к съезду Союза писателей, требуя свободы творчества, так что они с Тарковским всегда были единомышленниками. С тех пор Георгий всё чаще оказывался вынужденным публиковаться за рубежом. Интерес к нему со стороны европейских русскоязычных изданий начал стремительно расти как раз с 1975-го, что удивительно совпало с первым письмом Андрею. Ну а в 1983-м других вариантов не осталось, и он эмигрировал в ФРГ, оказавшись в Лондоне проездом.

Среди свежих новостей, привезённых им из СССР была и такая: многие писатели интересуются, что происходит с режиссёром, ведь пресса об этом молчит. Он будто без вести пропал на чужбине. Начальство на это отвечало, что с ним всё в порядке, что он начал новую работу и пробудет за границей ещё три года. Об этом Владимову рассказал Андрей Битов. Удивительно, но официальной версией в Москве стало то, что даже для режиссёра было пока лишь приблизительным планом.

Психологическое напряжение расло. С одной стороны, Тарковский убеждал себя, что единственная причина визита Ермаша — необходимая и формальная напутственная беседа с ним прежде, чем разрешить работать. Но с другой, почему же тогда он не появляется? Каждый телефонный разговор с родными заканчивался слезами Андрюши. Это было невыносимо. Позже[862] стало известно, что по рассказам отца сын рисовал дворец принцессы Бранкаччо — неведомый дом его семьи, который сам он никогда не видел. 9 декабря режиссёр писал, что терпеть более невозможно и он потребует политического убежища, если глава Госкино не появится в течение двух дней. Но не произошло ни того, ни другого.

Встреча с Ермашом состоялась 15-го. Из Москвы с ним приехали заместители: Суриков и Шкаликов. В Риме к ним присоединился Нарымов. В результате с Тарковским встречалась внушительная делегация. Глава Госкино сообщил, что письма были получены адресатами, в том числе и Андроповым. Более того, разрешение на трёхлетнюю работу за рубежом «имеется», причём совершенно не обязательно даже, чтобы новый проект режиссёра был копродукцией с «Мосфильмом» или Госкино — даже в этом Андрею предоставлялся карт-бланш. Условия рисовались фантастическими. Однако для оформления паспортов и прочих документов необходимо приехать в Москву. Тарковский настаивал, что визы можно проставить и без них. Ермаш говорил, что нет. Режиссёр иронично возражал, что для великой страны нет ничего невозможного.

Не было сомнений: договориться не получится. В дневнике[863] Андрей подробно проанализировал состоявшуюся встречу, но как обычно, в излишне параноидальной манере. Глава Госкино утверждал, будто его слова имеют официальный статус, а значит, в них можно не сомневаться. Искажать решение Андропова при свидетелях, даже… точнее, особенно если они его собственные заместители, он бы не стал. Но Тарковский был уверен, что генеральному секретарю незачем требовать его приезда в Москву для проформы, что это личная инициатива Ермаша. Хотя, если вдуматься, для чего на новом (безусловно новом!) этапе подобное отклонение от маршрута могло понадобиться главе Госкино? Режиссёр будто не воспринимал советскую бюрократическую машину единым монолитом, а рассматривал каждого человека в отдельности, как наделённого собственной волей. В действительности же, если Тарковский верил, будто генеральный секретарь дал ему «зелёный свет», то Ермаш, безусловно, уже не был бы в силах удерживать его в Москве.

Это вновь выдаёт в главном герое настоящей книги советского человека: он парадоксальным образом не сомневался в положительном решении Андропова. Наивное чувство иллюстрируется содержанием письма, в котором режиссёр немного по-детски, чистосердечно рассказывает, что является признанным и значимым кинематографистом, что в каннских событиях виноват Бондарчук, что «Ностальгия» — картина глубоко патриотическая и просоветская, посвящённая невозможности для рождённого в СССР человека жить за рубежом. Вновь парадокс: Тарковскому, с одной стороны, представлялся тотальный заговор с участием КГБ, но с другой, он полагал, что Андропов может не иметь к этому отношения и даже не знать об описываемых событиях.

В завершение встречи режиссёр заявил, что в Москву не поедет, и если к новому году вопрос не будет решён, он отдаст (Андрей использовал глагол «вернёт», и сколько в нём смысла!) их с Ларисой советские паспорта в посольство. Чиновники перепугались, но и сам Тарковский нервничал невероятно. Успокоила его как всегда Анжела, подтвердившая, что «зелёный свет» был дан ещё два месяца назад. Быть может, на этом и зиждилась его вера в Андропова. После визита к «колдунье» режиссёр успокоился настолько, что до конца года ничего не писал в дневнике про свои перипетии.

От родных продолжали поступать тревожные вести, они остро нуждались. Единственным стабильным источником их дохода оставалась пенсия Ларисиной мамы Анны Семёновны. Московские «друзья» всё чаще отказывали в помощи — кто-то не верил, что Тарковские вернут долг, а кто-то боялся. В то же время у самого режиссёра деньги имелись, Ковент-Гарден заплатил внушительный гонорар, но в свете последних событий передать их стало ещё труднее. Несколько лондонских оказий сорвалось, и выручил вновь Юри Лина. «Операция» вышла захватывающей и не вполне благополучной. Лина вспоминает: «Речь шла о нескольких тысячах рублей. Андрей прислал мне деньги из Лондона [в Швецию]. Финские друзья теоретически могли провезти в Союз западную валюту, но не слишком много, не тысячи финских марок. Кроме того, КГБ следил за моими эстонскими друзьями, что исключало возможность тайком обменять валюту на рубли — если бы их поймали, у них были бы большие неприятности, вплоть до тюремного заключения. Единственным вариантом оставалось купить модную одежду, переправить её в Эстонию, продать там, а вырученные деньги поездом доставить в Москву. Чтобы избежать чрезвычайно высоких таможенных пошлин, пришлось отправить одежду контрабандой с одним моряком. Это удалось. В Таллинне он передал вещи другому человеку, Яну Кырбу, который должен был отвезти их в Тарту, где его ждал мой друг Яан Ваадерпасс. Кырб оказался нечистым на руку и украл часть одежды, примерно на две тысячи рублей. Как позднее выяснилось, он сотрудничал с КГБ, но, к счастью, не знал, что деньги предназначались для семьи Тарковского. Таким образом, мой друг Яан Ваадерпасс получил лишь часть вещей, продал их, передал средства своей знакомой, а та уже отправилась поездом в Москву, где лично вручила их Анне Семёновне. Такая вот сложная операция для достижения простой цели». Деньги добрались до домочадцев только к середине января. Заметим, что Кырб — сотрудничал он с органами или нет — уже в мае 1984 года был арестован и приговорён к четырём годам лагерей. Ваадерпасса же знал и сам Тарковский, Яану принадлежит авторство нескольких фотографий режиссёра и членов его семьи.

Нужно сказать, что это вовсе не единственный случай, когда средства, с трудом отправляемые Андреем, пропадали в пути. Так оказия, найденная Георгием Владимовым, тоже даст сбой буквально через несколько месяцев[864]. Посланник станет утверждать, будто приходил по указанному адресу, но никого не застал дома, что было исключено.

В передачу денег семье режиссёра при посредничестве Владимира Максимова был вовлечён даже Булат Окуджава. Впрочем, этот вариант тоже оказался бесперспективным[865]. Однако регулярно и стабильно выручала Ольга Суркова, периодически ездившая в Москву.

Католическое рождество Андрей и Лариса отмечали у Франко Терилли и его жены Джулии. Хозяева даже уступили им свою спальню. А новый год — у Пачифико Мартуччи. Удивительно, но такие «домашние», семейные праздники Тарковский неизменно справлял в гостях.

От чиновников новостей так и не было, а значит настало время «возвращать паспорта». Режиссёр уже изрядно сожалел о сказанных сгоряча словах, а к середине января попросту сменил план, решив отправить запрос «в правительство СССР» с требованием письменного ответа на предыдущие депеши. В сущности, этот шаг тождественен бездействию, поскольку заранее было очевидно, что он ни к чему не приведёт. Конвульсивный оттенок ему придавало то, что Тарковский собирался дать обещание приехать в Москву для оформления документов, но ни в коем случае этого не делать, прибегнув к защите своих друзей по всему миру. 11 января он даже составил их «опись» по странам, и здесь важны не только те, кого режиссёр назвал, но и те, о ком он не упомянул. Из американцев Андрей отметил Тома Ладди, но умолчал о Билле Пенсе, Аксёнове и Ростроповиче. Последний пока находился в Швейцарии, но вряд ли причина в этом. Из итальянцев Тарковский видел подспорье, главным образом, в лице Рози и Берлингуэра, хотя тут уж, казалось бы, можно назвать десятки имён. Не упомянут даже Антонелло Тромбадори, который мог помочь очень значительно. Вероятно, режиссёр забыл о нём лишь потому, что давно не виделся. Совсем скоро[866] Рози напомнит ему об этом знакомстве. В Швеции названа лишь Анна-Лена Вибум, речь не идёт ни о Юзефсоне, ни о Бергмане. Впрочем, Вибум — полномочный представитель всего шведского кино. Во Франции — только Владимир Максимов. В ФРГ — исключительно Георгий Владимов, но ни в коем случае не Фридрих Горенштейн. Удивительно, ведь последний будет очень рад помочь своему другу и соавтору. Добавим, что Тарковского поддерживала, например, и Корнелия Герстенмайер — публицист и общественный деятель, дочь лютеранского богослова и бывшего председателя бундестага Ойгена Герстенмайера, происходившего из обрусевших немцев. С ней режиссёр познакомился через Максимова, ведь она участвовала в жизни журнала «Континент». Нужно сказать, что Герстенмайер довольно серьёзно помогала[867] Андрею, используя собственные связи для поиска поддержки в среде крупных промышленников, так или иначе связанных с Москвой. Более того, Корнелия настойчиво советовала Тарковскому занять выжидательную позицию и не предпринимать резких действий в духе возвращения паспортов или скандалов в прессе, которые неоднократно порывалась[868] устроить Лариса.

В Великобритании режиссёр видел поддержку в лице Ирины Кирилловой, а также Владимира и Ирины фон Шлиппе. Владимир был физиком, преподавателем Лондонского университета, а происходил из аристократического рода — отец участвовал в Белом движении. Ещё его родители эмигрировали из России в Германию, равно как прапрадед приехал из Германии в Россию. Сам Владимир родился под Берлином, всю жизнь оставаясь русским человеком. То же следует сказать и о его супруге — лингвистке, переводчице UNESCO, журналистке «BBC». Дом фон Шлиппе стал важным форпостом в жизни русского зарубежья. Здесь привечали многих. Кроме того, через эту семью осуществлялось распространение запрещённой в СССР религиозной и философской литературы. Многие интересовавшие режиссёра книги он получил именно через них. С обеими упомянутыми Иринами Тарковского познакомила Ирина Браун, которую, заметим, он не упоминул в этом списке. Всё дело в том, что отношения с последней стали близкими до такой степени, что её участие в судьбе Андрея разумелось само собой.

На фоне описанных переживаний режиссёр работал над сценарием «Жертвоприношения». В дневнике о ходе процесса он не писал ничего, кроме сетований, что дело идёт «трудно»[869]. И это несмотря на уже готовую «Ведьму», а также обдуманный и, казалось бы, выверенный ещё в 1982 году план «Двое видели лису»… Нет, наследование старым замыслам здесь сугубо формальное, ограничивающееся сюжетными заимствованиями. Кропотливый труд над новой картиной начался с чистого листа уже хотя бы потому, что её делал новый Тарковский, сильно изменившийся в ходе недавних событий жизни.

Сценарий «Жертвоприношения» едва ли не самый сложный в фильмографии мастера. При этом, написать его нужно было в чрезвычайно короткий срок. А главное, режиссёр впервые работал над историей один, без Кончаловского, Горенштейна, Мишарина, Стругацких, Гуэрры… Не было даже такого «негодного» соавтора, идеи которого бы он неизменно отвергал, отталкиваясь от них. Отсутствовала и литературная основа, даже такая, какую он бы использовал в качестве костыля. Примерно в это время Тарковский признался[870], что вдвоём работается гораздо легче, но одному писать «важнее»: «Я не люблю писать сценарии о деятельности. Это мне кажется скучно. Не то, что утомительно, а, действительно, скучно, занудно самому по себе писать [такой] сценарий. Гораздо проще работать с соавтором… По существу, я два сценария только сам написал, „Гофманиану“ и вот последний, „Жертвоприношение“… И мне стало ясно, насколько всё-таки важнее писать самому сценарий. Насколько, в общем-то, ты ближе к истине». Удивительно, что такой мнительный и суеверный человек, как Тарковский, смело произносит слово «последний». И важно отметить: его шведский фильм как раз относится к историям «о деятельности», в отличие, скажем, от «Ностальгии», где основные события происходят в духовной сфере, а причинно-следственные связи существуют на уровне домыслов. Александр выполняет заранее озвученный план, тогда как запланированная «деятельность» Горчакова — поиски материалов о Березовском — не состоялась и была подменена ритуальным жестом, задачи которого довольно таинственны. Впрочем, несмотря на упомянутую разницу, Гуэрра небезосновательно заметил в своих воспоминаниях[871], что тема обоих снятых на Западе фильмов Андрея «одна и та же».

Работа шла неожиданно тяжело, и Тарковский понял[872], что не успеет. Через Вибум ему удалось пролонгировать начальный период: теперь нужно было закончить сценарий в феврале, чтобы снимать в августе.

Режиссёра звали в Германию на премьеру «Ностальгии», которая состоится 27 января во Франкфурте (видимо, к организации имела отношение Корнелия Герстенмайер), а также уже второй год подряд приглашали в Нидерланды на Роттердамский кинофестиваль. Несколько обстоятельств мешали этим поездкам. Во-первых, работа над сценарием шла слишком медленно. А во-вторых, в текущем положении любое пересечение государственных границ — это всё-таки риск. У Тарковского заканчивался вид на жительство, продлить который быстро не удавалось, потому для возвращения в Италию откуда бы то ни было гражданину СССР пришлось бы получать итальянскую визу. Конечно, её выдавали не советские чиновники, но всё равно — тревожно.

Кстати, с видом на жительство косвенно и внезапно помогла Анжела Флорис, познакомившая[873] Андрея с неким специалистом по пранотерапии — лечебной дыхательной практике, координирующей энергетические потоки как в физическом, так и в «тонком» теле человека. Пранотерапия режиссёра интересовала чрезвычайно и, более того, по свидетельствам близких друзей — той же Анжелы и Нормана Моццато — в ней он достиг огромных успехов и даже активно целительствовал самостоятельно.

Упомянутый специалист, помимо прочего, был профессором университета в Милане. Он сам тоже очень заинтересовался своим новым знакомым. Более того, ему уже доводилось видеть фильмы Андрея. Впоследствии пранотерапевт станет утверждать, будто эти картины привлекли его внимание с профессиональной точки зрения. По его словам, Тарковский — единственный режиссёр, в работах которого присутствует духовная энергия, доступная зрителям. Её можно даже зафиксировать приборами. Эти суждения, в свою очередь, Андрея крайне заинтересовали, хотя и насторожили. Лариса же вспоминает[874], как профессор демонстрировал фотографии, подтверждающие, что фильмы её мужа обладают светящейся аурой.

Пранотерапевт водил знакомства и в высших церковных кругах, пообещав свести Тарковского с Иоанном Павлом II. Как неоднократно отмечалось, режиссёр давно думал о папе в качестве соратника, а теперь он был нужен как никогда. Однако трудно не заметить, насколько стёрты границы между нетрадиционной медициной (Анжела), наукой (профессор) и церковью. Впрочем, возможно, даже чисто терминологически это деление ошибочно. Напомним, что, вообще говоря, Флорис работала в медицинском центре и, более того, у них с Тарковским имелись и совместные «околонаучные» затеи. По её собственным воспоминаниям[875], они планировали изучать возможности измерения энергетического поля людей посредством съёмочной аппаратуры. Анжела утверждает, будто один из разработанных ими с Андреем приборов сейчас используется при исследовании СПИДа в неком римском госпитале. Трудно сказать, соответствует ли это действительности, но режиссёр ничего не писал о подобных изысканиях в дневнике. Так или иначе, видимо, упомянутые ею планы вовлекали и миланского профессора.

Собственно, этот человек имел необходимые связи в политических кругах и мог помочь с видом на жительство. А помощь была нужна, ведь в Италии режиссёр временно находился в статусе безработного, поскольку контракт с «RAI» был завершён. Тарковский часто увлекался новыми знакомыми и о профессоре он рассказывал всем, кому доверял, сравнивая его с Эдуардом Наумовым — одним из ведущих советских специалистов по телепатии, телекинезу и ясновидению, которого при этом не относили к колдунам, а всё-таки, скрепя сердце, считали учёным во многом из-за того, что благодаря международным конференциям он стал известен и уважаем на Западе. Наумовым режиссёр также был увлечён всерьёз после того, как в 1966 году вышла его «мифическая»[876] и поворотная статья «Что такое парапсихология?» в газете «Правда». Вдобавок, Эдуард являлся хорошим другом Лейлы Александер-Гарретт и знакомым Джуны, так что круг был довольно узок.

Вскоре[877] возникла идея заручиться документом от Пио Де Берти, в котором бы сообщалось, что режиссёр разрабатывает новую картину для итальянской студии. Речь шла именно о формальной бумаге, сотрудничать с «RAI» Тарковский больше не собирался. Впрочем, со временем у телекомпании возникнет идея подключиться к работе над «Жертвоприношением», но этого так и не произойдёт. Тем не менее документ был подготовлен 13 марта.

Премьеры «Ностальгии» шли по всей Европе и Америке, в Рим приехал немецкий издатель Карло Крюгер, тоже желавший выпустить книги режиссёра: одну — по теории, а другую — со сценариями. Немца особенно заинтересовала всё ещё лежавшая мёртвым грузом на «Таллинфильме» «Гофманиана». Это даже вызвало некое раздражение Тарковского, который будто сожалел, что «Жертвоприношение» отвлекает его от такой замечательной работы. В дневнике Андрей сделал важную ремарку[878]: непонятно «в каком соотношении с Ольгой [Сурковой] должно происходить издание». Очевидно, речь шла о том, как делить гонорар. Наверное, Андрея злило, что вообще придётся его делить… Выводило из себя и то, что представился шанс хорошо издать сценарии, а тексты не готовы и заниматься ими некогда, потому что туго идёт шведский фильм. Кроме того, нет названия для книги… Тем не менее договор с Крюгером всё-таки будет подписан, когда Тарковские окажутся в Германии в конце марта. Правда, его предметом станет лишь одно издание — сборник сценариев — и этот документ будет иметь далеко идущие последствия. Вскоре[879] подготовят переводы «Гофманианы» и «Светлого ветра». Их Крюгер даже предложит немецкому телевидению.

Что же до «теоретической» книги, то её Карло так и не получит, поскольку в историю вмешается Кристиана Бертончини из старого берлинского издательства «Ullstein», берущего своё начало в XIX веке. Удивительно, но впервые Тарковский упомянет об этой женщине в дневнике лишь 11 января 1985 года, назвав её «размазнёй» и «болтушкой», хотя, как отмечалось, она уже возникла в его судьбе. Заручившись дружбой с Ларисой, Бертончини будет оказывать на режиссёра влияние, желая впервые опубликовать эксклюзивные материалы. Роль Кристианы в судьбе наследия Тарковского весьма значительна, хоть и имеет «дурной запах». Подробно её в своей книге[880] описала непосредственная участница этих событий Ольга Суркова, судившаяся впоследствии с издательством «Ullstein», а также с супругой режиссёра из-за попранных авторских прав. Более того, именно дружба Бертончини с Ларисой, по всей видимости, сыграет роль и в том, что впервые «Мартиролог» будет опубликован в 1989 году именно на немецком языке. По-немецки впервые выйдет и «Запечатлённое время».

Пока же Тарковские всё-таки решились отправиться в Нидерланды. Андрей ехать очень не хотел, но поддался настойчивости Ларисы, желавшей посмотреть Голландию. Они побывали в Амстердаме, совершили короткое автомобильное путешествие по окрестностям, но главной целью стал Роттердам, где в конце января — начале февраля проходил упомянутый кинофестиваль. Нужно сказать, что ранее советских гостей на этом смотре не было. Вскоре в стране начнётся прокат «Ностальгии», и в этом смысле Нидерланды поставят рекорд, поскольку фильм много месяцев будет регулярно идти в кинотеатрах.

Настроение режиссёра соответствовало напряжённости ситуации. На просьбы журналистов об интервью он несколько раз повторил, что бесплатно с прессой не разговаривает, чем изрядно удивил газетчиков. В результате, лишь редкие издания упомянули о его визите, и эти материалы начисто лишены прямой речи. К чести нидерландцев следует отметить, что местная пресса совершенно не гналась за политическим скандалом. Впрочем, это объясняется тем, что страна пренебрежимо мало взаимодействовала с СССР по сравнению, например, с Италией или Францией.

Состояние Тарковского было столь скверным, что он поссорился даже со своим переводчиком Арьеном Аутерлинде, другом Ольги Сурковой, который часто готовил её статьи об Андрее для местных газет, а также переводил их книгу для голландского издательства. К режиссёру приставили другого толмача, Мартина Левендыха, но дело не пошло на лад…

По возвращении 6 февраля Тарковский отзывался о поездке крайне плохо, ему ничего не понравилось: ни страна, ни города, ни мероприятия, ни встреча со зрителями, ни круглый стол о Брессоне — в свете конфронтации на Каннском фестивале это была горячая тема. Подвели и организаторы: не заплатили гонорар, дали билеты второго класса, хотя обещали первого. На деле их можно понять… Удивительно, но сам фестиваль режиссёр будто не заметил, хотя Роттердамский киносмотр традиционно представлял собой необычное мероприятие, отличаясь авангардной ориентацией. С 1983 года в его рамках начал функционировать рынок копродукции «CineMart», возникновение которого будет иметь огромные последствия для кино Восточной Европы и Азии. В частности, одноимённый фонд сыграет важную роль в творческой судьбе режиссёра Александра Кайдановского, но это совсем другая история.

Понять, почему Тарковский сердился и не обращал внимания на происходящее вокруг, нетрудно. Дневниковую запись, сделанную по возвращении, он резюмировал словами: «Теперь только бы успеть кончить сценарий». Ясно, что все мысли были лишь об этом. Тем не менее к последним числам февраля Андрей в Сан-Грегорио допишет текст и даже назовёт его «окончательным», хоть метаморфоз ему будет предстоять ещё много. В любом случае, именно там, возле своего итальянского дома, режиссёр то ли придумает, то ли увидит дерево, которое Александр с сыном будут сажать на берегу в «Жертвоприношении».

Единственное событие, произошедшее в Нидерландах, о котором Тарковский упомянул — встреча с Отаром Иоселиани, переживавшим удивительно сходные перипетии судьбы. Уже обосновавшийся в Париже грузинский режиссёр заканчивал картину «Фавориты луны» и собирался работать в Европе дальше, хотя, как и в случае Андрея, Госкино настойчиво требовало его возвращения в Москву для переоформления документов. Тарковский был поражён тем, что коллега совершенно не боялся этой поездки, будучи уверенным: в случае чего, его защитит Эдуард Шеварднадзе. Впрочем, в итоге Иоселиани в Москву так и не отправится.

Кстати сказать, помимо прочего, грузинский режиссёр привёз слухи о том, что некоторое время назад, когда ситуация ещё не зашла так далеко — то есть до Каннского фестиваля, а также до встреч с Сизовым и Ермашом — Тарковского собирались лишить гражданства. Иными словами, не он бы «возвращал» паспорт, а государство аннулировало его документ. Впрочем, это выглядит весьма сомнительным, поскольку, если московские чиновники рассматривали подобный вариант, как рабочий, вряд ли они прикладывали бы столько усилий, чтобы Андрей официально оставался советским режиссёром.

Тарковский и Иоселиани вместе посмотрели документальную работу последнего — фильм «Эускади, 1982» (1983). Сам Отар так рассказывает о нём: «Эускади — название страны басков. Баски — народ трудолюбивый, гордый, мужественный. Говорят они на одном из самых древних языков в Европе. Песни их мелодичны, сложны, а народные представления грандиозны и поучительны». Это большая удача, когда режиссёр-документалист очарован тем, что попадает в объектив его камеры, но Тарковскому картина не понравилась. Он написал, что фильм унылый и скучный.

Заметим, кстати, что 6 февраля в Италию Андрей вернулся один, супруга осталась погостить в Нидерландах и приедет только через десять дней. Кто от кого больше хотел отдохнуть?.. Очередной парадокс — впрочем, на этот раз довольно распространённый и ясный — состоит в том, что невзирая на сложность отношений, разлука была тяжела для Тарковского.

Сразу по приезду, устав от бездействия и бессилия, режиссёр отправил ещё одно письмо Андропову. Для чего? Рассчитывать на ответ не приходилось, но смириться с этим было невозможно. Глубокая молчаливая стагнация неожиданно усугубилась смертью генерального секретаря буквально через три дня. То, что его преемником станет Константин Черненко, в данном случае было очевидно. Ему, напомним, Тарковский письма уже посылал…

На фоне всего этого 14 февраля режиссёр записал, что сценарий «Жертвоприношения» вчерне готов. Предстояла перепечатка и, вероятно, неизбежная правка, но, так или иначе, это едва ли не самая стремительная его работа. Текст с небольшими изменениями был воспроизведён на машинке 20 февраля.

Ситуация в отношении семьи не менялась, и вскоре Тарковский начал готовить новое письмо Черненко. Эту затею всячески поддерживала Анжела. Депеша была отправлена через Стокгольм вместе со сценарием 22 февраля. Ответа и новостей из Швеции не поступало долго. В какой-то момент[881] режиссёр даже начал волноваться о том, что подумают продюсеры.

Внезапно позвонил Андрей Яблонский — переводчик, с которым Тарковский прошлый раз виделся двадцать два года назад в Сан-Франциско. Яблонский узнал о перипетиях судьбы своего давнего знакомого из прессы. Этот звонок, кстати, показывает, что разыскать режиссёра в Италии было немудрено, и упоминавшееся затруднение Нарымова, как минимум, удивительно. Переводчик жил теперь в Париже, работал в UNESCO и сразу выразил готовность помочь Тарковскому в привлечении международного внимания.

Постоянно подключались всё новые соратники. Например, мастер художественного перевода Серджо Рапетти, знаток советской диссидентской литературы и лагерной прозы, работавший с текстами столь ценимого режиссёром Варлама Шаламова, а также Александра Солженицына и многих других. Встреча с Рапетти произошла благодаря Владимиру Максимову. Вообще, Максимов сыграл роль коммуникационного узла в судьбе Тарковского, познакомив его с огромным количеством нужных людей. Впрочем, и сам он активно помогал, например, в ситуации с паспортом, но не только.

В свою очередь Рапетти привлёк к делу знакомых политиков — председателя совета министров[882] Беттино Кракси и члена парламента Дженнаро Аквавиву. С последним общался также Де Берти, давно подключившийся к процессу с другой стороны. Через Сержо Андрей тоже надеялся найти путь к папе. Видимо, вариант с миланским профессором оказался несостоятельным. Более того, Рапетти имел связи и с «Movimento Popolare», которое вскоре вновь возникнет в жизни Тарковского.

Друзья режиссёра посвятили в происходящее и уже упоминавшегося Джулио Андреотти, который на тот момент занимал пост министра иностранных дел Италии. Максимов настаивал[883], что именно этот человек может помочь, как никто другой. Уж точно, он сделает больше, чем Энрико Берлингуэр. Но Тарковский был склонен задействовать все возможные средства, и 6 марта он встречался с Джулианой Берлингуэр — женой брата Энрико Джованни Берлингуэра. Джулиана, помимо прочего, была писательницей, автором популярных в Италии романов, а также сценаристом и режиссёром. Нужно сказать, что в 1966 году она поставила фильм «Борис Годунов», что, вероятно, они тоже обсуждали. Возможно, речь шла даже о совместной работе.

Что касается положения Андрея, Джулиана посоветовала ему поговорить с её мужем — тоже политиком и коммунистом. Честно говоря, Тарковский сомневался, что встреча с этой женщиной к чему-то приведёт, однако именно она оказалась наиболее «коротким» путём к генеральному секретарю коммунистической партии Италии. Уже 13 марта режиссёр обедал у Джулианы и Джованни. Последний обещал поддержку, сказав, что многие члены партии готовы помогать Тарковскому, а Энрико обязательно поднимет его вопрос во время следующего визита в СССР. «Они надеются, что Берлингуэр в течение месяца уедет в Москву для встречи с нашим, советским (партийным, вернее) начальством», — писал Андрей. Сколь примечателен этот выбор эпитета из трёх вариантов.

Кто-то сообщил режиссёру свежие новости из жизни диссидентов. 8 марта в дневнике появилась запись о том, что у Андрея Сахарова несчастье, его супруга Елена Боннэр пережила второй инфаркт. Тарковский описывает их положение странно и мрачно: дескать, дом академика и его жены окружен КГБ, у них нет еды и медикаментов… На самом деле Сахаров и Боннэр находились тогда в Горьком, куда опального учёного сослали без суда ещё в начале 1980-го. В то время нынешний Нижний Новгород был закрытым городом, а потому общение диссидента с иностранцами исключалось полностью, а значит узнать реальные свежие новости режиссёр попросту не мог. Действительно, всё, что он записал, относилось скорее к первому инфаркту Боннэр, случившемуся 25 апреля 1983-го. Это неплохо иллюстрирует механику и принципы международного распространения слухов.

Заметим, что упомянутый приступ отчасти имел кинематографическую природу, поскольку произошёл после того, как Сахаров и его жена посмотрели[884] новый фильм Динары Асановой «Пацаны» (1983), чрезвычайно взволновавший обоих. Елена расчувствовалась, даже заплакала, после чего закололо сердце. В 1983 году супруги сами не вызывали скорую помощь и даже не обращались к горьковским врачам, поскольку Сахаров не сомневался, что они подконтрольны КГБ. Комитет, по мнению академика, желал им с женой только смерти. При этом гибель от инфаркта стала бы едва ли не наиболее «выгодной», поскольку вызвала бы минимум подозрений и пересудов мировой общественности. В прошлом году учёный обращался с письмами к руководству, чтобы их лечили в больнице Академии наук, которая, как он считал, не была подвластна КГБ.

Во время второго инфаркта, случившегося в 1984-м, ситуация будет иной: скорую вызовут, поскольку ставки слишком высоки. Горьковские врачи приедут и скажут, что никакого приступа нет, а имеет место лишь некое ухудшение состояния миокарда. Везти Боннэр в больницу даже не предложат, но, будучи медиком, она сама поймёт, что её обманывают, что это именно инфаркт.

Уже не первый раз, переживая из-за ухудшающегося здоровья супруги, Сахаров повторит, что покончит с собой, если она умрёт раньше него. Мудрая жена попросит об одном: выждать полгода прежде, чем совершать непоправимое, надеясь, что за это время боль утихнет или что-то иное удержит вдовца от подобного непоправимого шага. История фантастической, «лебединой» любви и преданности этих двух людей описана во множестве книг. Отметим ещё лишь, что совсем скоро, в мае, Сахаров начнёт свою вторую (из трёх) голодовку, в знак протеста против уголовного преследования супруги. Это обстоятельство станет известно Тарковскому, и он тоже будет рассматривать подобный шаг.

Кроме того, 8 марта режиссёр узнал, что у Юрия Любимова отняли театр. Принявшего «Таганку» Николая Губенко Андрей назвал «трупоедом», а отказы Анатолия Эфроса и Марка Захарова хоть и упомянул без-оценочно, но явно одобрял. Примечательно другое: обильные заявления Любимова о том, что и за границей его преследует КГБ, Тарковский отнёс к безосновательной паранойе. Дескать, зачем? Почему? Не будут же они его увозить силой?! Режиссёр будто забыл о собственных страхах в их многообразии. Возможно, дело в том, что путь, который выбрал Юрий, точно был не для него, а потому всё происходящее с ним казалось чуждым и странным. Андрей неоднократно оставлял в дневнике записи с критикой и сожалением по поводу того, что происходило с Любимовым.

15 марта Тарковскому позвонил Мстислав Ростропович, чтобы узнать о новостях и предложить помощь, в том числе и денежную. Помимо прочего, музыкант объяснил режиссёру, что надежды на итальянских политиков любого уровня смехотворны. Ростропович знал о чём говорит, поскольку хорошо представлял себе ситуацию и был знаком со многими чиновниками. Русский виолончелист стал своего рода любимцем западного мира. Особенно его ценили в Европе, а более всего — именно в Италии после недавнего триумфального выступления с Цюрихским оркестром во Дворце конгрессов в райском городке Стреза. «Под его пальцами Боккерини и Гайдн вновь обретают лёгкость и галантность…» — кричала в один голос итальянская пресса. В этом заключалось исполнительское мастерство Ростроповича: слушая его, порой создавалось впечатление, что Гайдн и Боккерини, действительно, когда-то теряли «лёгкость и галантность».

К подобной точке зрения постепенно склонялся и сам режиссёр, периодически в дневнике появлялись записи вроде: «Что-то мало надежды на них на всех…» Мстислав убеждал: нужно снова писать Черненко! Нужно устраивать международный скандал в прессе! И если первая рекомендация вряд ли была конструктивной, то вторая имела далеко идущие последствия.

Тарковского всё более настойчиво приглашали в Германию. Он хотел, но считал, что никак не может поехать из-за нехватки страниц в паспорте и отсутствия вида на жительство. Удивительная ирония судьбы: советский режиссёр будто оказался «невыездным» даже в Италии, где и слова-то такого не существовало. Настроение по этому поводу у Андрея было упадническое, он словно пытался сглазить сам себя, повторяя, что поездка, видимо, не состоится. Тем не менее они с Ларисой всё-таки отправились во Франкфурт, где показы «Ностальгии» уже закончились, но супругов ждали Корнелия Герстенмайер, Георгий Владимов с женой Натальей, Натан Федоровский и другие.

Согласно ряду источников, режиссёр приезжал в ФРГ с лекциями в конце 1983 года. Это очередная растиражированная ошибка, поездка состоялась только в марте 1984-го. Вид на жительство Тарковский так и не получил, но всё же решился отправиться, поскольку кто-то убедил его, что опасность перехвата в нейтральной зоне аэропорта была довольно надуманной.

Упомянутые лекции проходили под эгидой Берлинской академии искусств и ряда других культурных институций. Академия, кроме того, присудила режиссёру свою стипендию для выдающихся художников. На самом деле, существенную часть хлопот по организации этого гранта для Тарковского взял на себя Фридрих Горенштейн.

Годичная стипендия полагалась, начиная с весны будущего года, и составляла около тысячи долларов в месяц. Также режиссёр мог рассчитывать на квартиру от Германской службы академических обменов (DAAD) для проживания в Берлине, если он решит работать здесь. В наше время это называлось бы арт-резиденцией. Обращает на себя внимание тот факт, что, осуществляя в дневнике денежные калькуляции, связанные с этим пособием, Тарковский приводил суммы не в рублях и не в немецких марках, а в итальянских лирах, ставших для него наиболее привычной валютой.

Помимо лекций, он участвовал в семинарах и дискуссиях, организуемых Академией, что сделало пребывание в Германии крайне продуктивным — ряд идей был подхвачен и «додуман». Это имело особое значение в свете приближающегося очередного витка редактуры «Запечатлённого времени» перед немецким изданием.

Большую часть времени пребывания в ФРГ Тарковские жили в Глинике, на самой границе Берлина, что, пожалуй, было скорее хорошо для режиссёра. Страна, как и прежде, ему совершенно не нравилась, и в первую очередь — разрушенная столица. Андрей находил в этом городе квинтэссенцию общества потребления. Невосстановленные после войны районы напоминали разворошённые гнезда. Вместо того, чтобы приводить их в порядок, люди создавали свои собственные маленькие гнёздышки со свежими обоями и мягкими пуфиками в коробках новостроек. Подобная образность всколыхнула размышления о Гофмане и своём сценарии. Располагая временем, Тарковский даже принялся искать натуру для «Гофманианы» в районе дворца Шарлоттенбург (@ 52.52093, 13.29561) — одного из наиболее важных памятников эпохи барокко. Зеркальный зал этой шикарной резиденции курфюрстов известен на весь мир. Вновь «гений места» начинает довлеть над режиссёром, и в Германии он забывает о «Гамлете», а «Гофманиану» собирается снимать в самое ближайшее время.

Тем не менее за пределами исторического округа Шарлоттенбург или зажиточного, наполненного низкорослыми виллами столичного района Далем, где Тарковский тоже проводил свободное время, ему казалось, будто война в Берлине не закончилась. Особенно раздражала стена. Лариса прекрасно поясняет это в интервью[885]: «Он просто не мог вынести эту стену. Эмоционально для него это было очень трудно. И всё это связывалось с нашими личными проблемами. Эта стена была между нами. Впечатления — это, вообще, всегда нечто очень личное. Всё зависит от настроения, в котором находишься, когда приезжаешь в какой-либо город. И это, как мне кажется, относилось прямо к нему. Это была типично эмоциональная реакция на город. Кроме того, хочу сказать, он всегда утверждал, что Берлин имеет очень тяжелое биополе, что он чувствует всю послевоенную нищету, всю ущербность. Он всегда говорил, что ощущает там всё буквально собственной кожей и это мешает ему работать. Он говорил, что никогда не сможет постоянно жить в Берлине, что жизнь здесь не для него. Ему здесь было трудно работать, что-то писать. Он был в напряженном, нервном состоянии». Действительно, казалось, будто родные буквально за стеной.

Так что квартирой, предложенной Академией искусств, режиссёр почти не воспользуется. Следующий приезд в Германию, который состоится следующей зимой, окажется наполненным ещё более тяжёлыми и мрачными переживаниями, но об этом позже.

В силу сказанного, Глинике оказался более приятным местом, да и многие лекции проходили тут же. По крайней мере, Тарковский остался доволен[886] приёмом и своими выступлениями. Однако имелся и негативный момент: «Мне недостаточно этой публики», — писал он, имея в виду вовсе не количество, а юный возраст слушателей.

В Берлине режиссёр, разумеется, виделся с Горенштейном. Встреча оказалась на удивление неприятной и усугубила немецкие впечатления. Андрей отметил, что бывший соавтор «всех оскорбляет и требует поклонения».

Для очередных рабочих переговоров с режиссёром в ФРГ прилетела и Анна-Лена Вибум, причём на этот раз с директором[887] будущей картины Катинкой Фараго. Видимо, именно здесь был получен долгожданный ответ продюсеров. О знакомстве с последней режиссёр не упомянул, хотя, безусловно, понимал, какая удача, что Фараго подключилась к картине. Она работала с Бергманом над «Седьмой печатью», «Дикой земляникой», «Лицом», «Молчанием» (1963), «Шёпотами и криками»… Впрочем, на этих и других лентах Ингмара она выступала в качестве ассистента и редактора сценария. Продюсировать Бергмана Катинка начала позже — они сделали картины «Осенняя соната» (1978), «Фанни и Александр» (1982), потом она будет работать с Аки Каурисмяки над его первыми лентами «Ленинградские ковбои едут в Америку» (1989) и «Девушка со спичечной фабрики» (1990). Фараго оказалась причастной ко многим важнейшим фильмам скандинавского кино и, конечно, она тоже, наряду с Нюквистом, Юзефсоном и другими сыграет огромную роль в том, что «Жертвоприношение» впишется в эту эстетику.

Так или иначе, первые конкретные производственные переговоры по поводу «Жертвоприношения» состоялись в Берлине и имели множество итогов. Сразу стало ясно, что бюджет превосходит возможности Шведского киноинститута, а значит требовалось искать партнёров. Тарковский отметил в дневнике, что, вероятно, присоединится некая британская студия. Он даже не указал её названия, упоминув лишь, что она выпустила фильм «Ганди» (1982). Почему режиссёр обратил внимание именно на это? Не потому ли, что идеолог движения на независимость Индии фигурирует в сценарии и в фильме «Жертвоприношение»? Быть может, соответствующий момент возник как раз тогда или незадолго до того.

Забегая вперёд скажем, что это партнёрство не сложится. Почему-то разговор не зашёл о «Gaumont», а ведь дю Плантье был готов подключиться к любой затее. Вряд ли Тарковский об этом забыл, скорее решил придержать вариант «в рукаве», приберечь для другой картины. Например, для той же «Гофманианы», хотя до неё были охочи немецкие студии, инициативу уже проявили даже потенциальные прокатчики. Впрочем, немцы выражали согласие вложиться и в «Жертвоприношение», этот «козырь» режиссёр «бросил на стол». Участие ФРГ тоже не состоится. «Gaumont» всё-таки впоследствии привлекут, но студия неожиданно откажется[888].

Так или иначе, но даже если бы упомянутые англичане согласились, это бы не помогло — дефицит бюджета составлял более двух миллионов долларов. Заметим: это ещё до того, как Тарковский запросит[889] довольно крупный гонорар в триста тысяч. Удивительно, как это сочеталось в нём: желание побольше заработать и переживания, что проект может вообще не состояться из-за нехватки финансирования. Договорённости удастся достигнуть лишь к середине июня, гонорар придётся немного сократить, примерно до двухсот тридцати тысяч долларов за весь съёмочный период, монтаж и озвучивание[890]. Правда, режиссёр не учтёт огромные налоги, которые ему придётся платить, как иностранцу[891].

Второй важный вопрос переговоров — оператор. Свен Нюквист оказался так занят, что мог приступить к работе непосредственно перед съёмками, полностью пренебрегая подготовительным периодом. Тарковского это категорически не устраивало, ему нужен был оператор-единомышленник. Кстати, помимо прочего, Нюквиста задерживало участие в картине «Любовь Свана» (1984) — экранизации столь важного для Андрея Марселя Пруста. Ставил упомянутый фильм Фолькер Шлёндорф, сценарий писал Питер Брук сотоварищи и вообще для работы над этой лентой собралась настоящая «команда мечты», потому результат несколько обескураживает. Возвращаясь к Нюквисту, заметим, что съёмки будут отложены и оператор присоединится к работе без проблем.

В-третьих, Тарковский договорился с Вибум и Фараго, чтобы Терилли занимался озвучиванием и дубляжом. Итальянский друг был страшно рад, поскольку хотел участвовать в творческой работе режиссёра. К сожалению, в титры он так и не попадёт.

Андрей встречался и с упоминавшейся Тиной. О его работе на телевидении речи уже не шло, поскольку Тарковский был занят, но он порекомендовал ей Александра Сокурова, чтобы тот делал фильм о нём. На этот раз основной задачей проекта был не заработок для главного героя, а помощь младшему коллеге, ведь для такой цели Сокурову могли разрешить выезд за границу. План кажется немного безумным: представить, как в 1983 году Александр обсуждает с советскими киночиновниками зарубежную картину об опальном режиссёре практически невозможно. Важно отметить, что Сокуров действительно снимет фильм о Тарковском — «Московская элегия» (1987) — но только четыре года спустя.

Виделся Андрей и с Владимовым. Это была приятная встреча. Георгий обещал подключить к спасению семьи режиссёра литературоведа-диссидента Льва Копелева, проживавшего тогда в сказочном Вуппертале, где, как известно из фильма Вима Вендерса «Алиса в городах» (1974), трамваи ездят по небу. Копелев, в свою очередь, заверил, что будет всячески содействовать.

В этот же приезд Тарковский выступал в галерее Натана Федоровского, а главное, официально подписал контракт с Кристианой Бертончини на немецкое издание книги «Запечатлённое время», хотя уже имел договорённости с англичанами и голландцами. Бертончини предложила наибольший гонорар и впоследствии проявила расторопность, чтобы книга вышла в Германии раньше, чем в других странах. Контракт с ней режиссёр заключил единолично, без Сурковой. Своё отношение к произошедшему Ольга подробно излагает в собственной книге[892]. Так или иначе, но впоследствии она сама предложит Тарковскому снять её фамилию с обложки для большего коммерческого успеха.

4 апреля Андрей и Лариса вернулись в Италию, где их ждали трагические новости: у Тонино Гуэрры обнаружили опухоль мозга, и они с Лорой отправились в Москву, чтобы сценаристу сделал операцию Александр Коновалов — крупнейший нейрохирург, ныне — главный врач министерства здравоохранения по этой специальности. Гуэрра неоднократно будет вспоминать впоследствии, как он сопротивлялся, отнекивался и даже говорил, что ему легче стать гомосексуалистом, чем положить свою голову на операционный стол. В Италии он бы точно на это не решился, но, воспользовавшись знакомством с Коноваловым, которого Тонино считал «лучшим нейрохирургом всех времен и народов», он попросил о консультации. Уже в Москве, когда Александр молча и внимательно изучал его снимки, сценарист надеялся, что тот сейчас повернется и скажет: дескать, операция не нужна, всё в порядке… Однако хирургическое вмешательство было необходимо. «Тонино, если ты мне поможешь, то я помогу тебе», — произнёс мудрый врач, после чего Гуэрра согласился.

Из посольства сообщали, что с Тарковским «хочет поговорить» Вадим Абдрашитов. Видимо, они рассчитывали повлиять на Андрея через коллегу и товарища… Пообщаться режиссёрам тогда не удалось, ведь никто не брал трубку по тому «номеру Абдрашитова», который передала Терилли секретарша Нарымова.

В Италию собирались приехать Алла Демидова и Тамара Огородникова. Последняя запечатлена в фильмах «Андрей Рублёв», «Солярис» и «Зеркало», в каждом из которых она сыграла роли второго плана. Однако её участие в жизни Тарковского отнюдь не эпизодическое. Начнём с того, что Огородникова работала директором на «Рублёве», а вскоре в аналогичной должности возглавила экспериментальное творческое объединение писателей и киноработников при студии «Мосфильм». По сути все три упомянутых картины созданы на базе или при участии этой организации[893]. Тамара оказалась важнейшим соратником режиссёра, помогавшим в преодолении многочисленных препон. Иметь такого человека в группе и не снимать её Андрей не мог, очень уж ему нравилась благородная, потусторонняя лепка лица Огородниковой. Тарковский даже называл[894] эту женщину, наряду с Гринько, своим «талисманом». Заметим, что режиссёр вовсе не находил в ней сходства с Анной Ахматовой, которое так любят обсуждать аналитики фильма «Зеркало».

Алла и Тамара, безусловно, намеревались повидаться с ним в Риме. «Какие они смелые, ей-богу!» — писал Тарковский в дневнике, но, как и в случае с Абдрашитовым, подозревал некий, если не заговор, то подвох. Удивительно, но со слов жены, режиссёр легко уверился, что, относительно Огородниковой, это были не пустые опасения. Лариса рассказала[895], будто Тамара приходила к ним и в отсутствие главы семьи настойчиво объясняла, что ей необходимо уговорить мужа вернуться в Москву.

Заметим, что хоть договор на «Запечатлённое время» Тарковский уже подписал, текст всё ещё не был полностью готов и, кроме того, нуждался в существенных дополнениях. Потому в середине апреля по приглашению режиссёра к супругам приехала Ольга Суркова, чтобы срочно заканчивать работу. Основная задача, с одной стороны, состояла в приведении имевшегося материала в порядок — режиссёр называл это «сделать общий фарш». С другой стороны, нужно было написать две новые главы — посвящённую «Ностальгии», а также заключительную.

18 апреля Андрей и Ольга беседовали под диктофон об итальянском фильме. Важно, что этот разговор состоялся уже после написания следующего сценария, потому речь Тарковского имела определённую окраску: он рассуждал неохотно, нарочито вынужденно. «Когда картина уже сделана, очень скучно и неинтересно говорить на эту тему», — признавался режиссёр, выступавший инициатором беседы. Более того, он и правда забыл многие вещи. Например, рассуждая про «единство времени действия», буквально через год после съёмок Андрей уже затруднялся вспомнить, сколько именно последних дней из жизни Горчакова охватывала «Ностальгия».

Разумеется, Ольга вовсе не заставляла его говорить, напротив, это он попросил её о помощи. Заставляла скорее книга, ощущение долга, поскольку «Запечатлённое время» Тарковский рассматривал, как чрезвычайно важный труд. Следует отметить, что в описываемый период он всё чаще заговаривал о долге и миссии. Например, в ходе упомянутой беседы: «Фильм, вообще любое произведение [иными словами, книга тоже] — это в каком-то смысле, поступок человеческий. То есть это часть его жизни, и к нему человек должен относиться ответственно — не как к профессии, а как к своему человеческому долгу. С этой точки зрения, конечно, в общем-то, становится ясно, что „Ностальгия“ — фильм, в котором я более всего ответственно относился…» Крайне многозначителен этот предлог, отчётливо артикулированный на записи: «в котором», а не «к которому».

Тарковский контролировал беседу полностью, и когда вопрос Сурковой его не очень интересовал, то сразу переключал разговор на то, что, по его замыслу, непременно должно было попасть в книгу. Это напоминало интервью с самим собой. Заметим, несмотря на правовые перипетии, именно в ходе данной сессии работы Ольга стала называть Андрея на «ты». Примечательно и то, что по ходу беседы режиссёр говорил «у них», имея в виду как советскую, так и итальянскую стороны, будто подчёркивая собственную чуждость обеим.

Ещё одна обращающая на себя внимание мысль из разговора посвящена тому, что все его фильмы — суть одно, словно творческого пути нет: «Всё от картины к картине, вроде, и меняется, а с другой стороны, работаешь, чего-то делаешь, тебе кажется, что ты куда-то двигаешься, а на самом деле… Как бы ты делаешь, это же всё забывается». Даже о Горчакове режиссёр сказал, что его «условия жизни не меняются». Чуть позже в ходе выступлений он станет неожиданно заявлять, будто не видит большой разницы между работой на Западе и в СССР (кроме того, что слово «деньги» в Италии он слышит гораздо чаще, чем «здравствуйте»[896]). Казалось бы, парадоксальная точка зрения, но на деле — лишь черта мировоззрения Тарковского. Он не нарушал принцип Гераклита, гласящий, что нельзя войти в одну реку дважды. Андрей просто никогда не выходил из воды.

21 апреля они с Сурковой беседовали на более общие темы и, в частности, о природе кино. В ходе этого разговора Ольга предложила проекты названий будущего издания, в духе: «Андрей Тарковский. „Зачем нужен кинематограф?“» или «Что такое кинематограф?» Такие идеи были навеяны рассказами режиссёра о дискуссиях в ходе недавних выступлений в Германии, где обсуждался генезис кино, как вида искусства. Следует отметить, что главный герой настоящей книги имел довольно оригинальное мнение по этому вопросу, стоящее не на позициях исторического представления о техническом прогрессе, а на модернистском предположении, что перед человечеством имелась некая «загадка» — чаще режиссёр называл её «проблемой времени и пространства» — которую было невозможно разрешить с помощью «прежних» средств. Возникновение кино он рассматривал в отрыве от технического аспекта, поскольку появление нового искусства, по Тарковскому, было путём спасения, тогда как прогресс — дорога в бездну: «Наша личность, наша, так сказать, personnalite вступила в конфликт с обществом. Мы не развиваемся гармонически, наше духовное развитие настолько отстало, что мы уже являемся жертвами лавинного процесса технологического роста»[897]. Прогресс способствует потере свободы выбора, режиссёр называл эту ситуацию «ошибкой цивилизации». Наверняка именно здесь и коренится его тяга к жизни вне крупных городов. Александр в «Жертвоприношении» произнесёт довольно обширный монолог на тему упомянутой ошибки. Грядущее скорое выступление Тарковского в Лондоне станет, таким образом, его наброском, а более ранними «черновиками» можно считать монологи Доменико, Сталкера и Хари.

Новый вид искусства требовал нового художника, и в этой роли Андрей видел в первую очередь себя. Подобные мысли режиссёр высказывал и прежде, однако в разговоре с Сурковой они прозвучали несколько более оформившимися, поскольку в «окончательном» виде пришли именно в Германии. Это была важная сторона преподавательской и вообще, публичной деятельности Тарковского: выступая и формулируя, он оттачивал собственную «школу» и даже, пожалуй, мировоззрение.

Следует отметить, что хотя на словах режиссёр яростно отрицал модернизм, в его доктринах прослеживаются тенденции этого эстетического течения. А уж если рассмотреть, например, живопись Андрея, то она уж совсем модернистская, без оговорок и экивоков.

Предложенные Ольгой варианты названия Тарковский резко отверг, сказав, что освещение этих вопросов включать в текст не собирается. Тем не менее название «Запечатлённое время», видимо, было окончательно утверждено как раз в обсуждаемые дни. Следующий раз режиссёр и Суркова работали над книгой лишь 24 апреля, хотя Ольга была рядом ежедневно. Она высказывала Андрею недовольство по этому поводу, ведь в Амстердаме её ждали муж и дети, но вместо того, чтобы заниматься тем, ради чего Тарковский пригласил помощницу, он решил прочитать ей «готовый» сценарий «Жертвоприношения».

Казалось, режиссёр избегает работы, хотя изначально инициатива исходила от него. В чём тут дело? Ещё 18 апреля режиссёр писал, будто готов на решительный шаг: угрожать советскому послу тем, что будет просить политического убежища в США. Нарастающая неопределённость становилась нестерпимой, но всё-таки это был бы жест в духе Любимова, методологические расхождения с которым проступали всё явственнее.

Удивительно, но в то же самое время Тарковский попросил Суркову, которая собиралась нанести визит в столицу СССР, привлечь отца к лоббированию его новых картин на «Мосфильме», словно Андрей намеревался возвращаться. Разумеется, Ольге также было поручено передать посылку домочадцам, но самая сложная часть возложенной на неё миссии была связана с отцом режиссёра. Сурковой надлежало навестить Арсения Тарковского и рассказать ему, что сын собирается остаться за границей. По воспоминаниям Ольги, Андрей не преминул обвинить её в том, что она едет в Москву не вовремя, поскольку книгу нужно срочно заканчивать. Противоречивость и нервозность его поведения всё нарастали. Заметим, что, будучи в СССР в конце мая, Суркова не решится ехать к поэту с подобными новостями в одиночку. Компанию ей составят Нея Зоркая и Алла Демидова.

В ходе апрельских разговоров с Ольгой Тарковский высказал ещё одну парадоксальную точку зрения: «У меня такое впечатление, что вот им [Госкино] нужно мне сейчас за эту картину [„Ностальгию“] дать Ленинскую премию. Но получилось это не потому, что я хотел сделать такую картину». А ведь, действительно, у режиссёра вышел фильм о том, что русский человек чахнет на чужбине. При этом лента лишена топорной идеологии. В каком-то смысле эта работа являлась осуществлённой мечтой советских киночиновников. Для самого же Тарковского подобный итог стал полнейшей неожиданностью, материал будто сам управлял автором. Возникала интересная ситуация: естественная или, если угодно, божественная траектория вывела Андрея к тому, что он снял картину чрезвычайно устраивающую и даже угождающую Госкино. Впрочем, это было лишь его мнением, хотя, действительно, оказавшись «на свободе» Тарковский не принялся снимать антисоветские фильмы, чего ожидали и опасались в Москве. На самом деле, отечественных чиновников «Ностальгия» не столько возмутила, сколько озадачила. При этом, по иронии судьбы картина неожиданно была воспринята в штыки особенно рьяными слоями западной публики. Режиссёру неоднократно ставили на вид, что на экране мужчина поднял руку на женщину. Кстати сказать, подобных шлепков было множество в постановке оперы «Борис Годунов», но они не привлекли такого внимания критиков и общества, видимо, из-за времени и места действия.

Рассуждая о Горчакове, Тарковский называл его «советским… русским», но ведь, если вдуматься, советского в нём не было ничего. Совсем. И это всерьёз отличало двух Андреев. Собирался ли режиссёр, действительно, возвращаться в СССР или нет, он всегда силился сохранить максимум возможностей. А готовить запасной вариант, в целом, было разумно. Ведь если «Ностальгия» и правда получилась «мечтой» Госкино, то итальянцам она нравилась значительно меньше. Тарковскому ставили на вид «идеологическое звучание» фильма, которого, надо сказать, не было и в помине, а также малое присутствие узнаваемой и конкретной Италии. Да, есть «Мадонна дель Парто» и бассейн святой Екатерины, но этого недостаточно. Кроме того, главный герой ими вовсе не восхищается, а делает какие-то странные веши. Плюс — болезненная тема безумцев, выпущенных из клиник. Добавим, что в ходе своих публичных заявлений режиссёр неизменно произносил что-то вроде: «Сейчас кино находится, я бы сказал, в ужасном положении. Во всяком случае, здесь, в Италии, в которой я сейчас работаю, кино находится просто в тяжелейшем кризисе, на мой взгляд. Мои итальянские коллеги говорят, что итальянское кино перестало существовать»[898], — тем самым как бы «подписывая» свои слова ещё и такими фамилиями, как Феллини, Антониони, Гуэрра… Казалось, назревает конфликт и «RAI» вряд ли присоединится к следующему проекту, а потому режиссёр всё серьёзнее думал о работе в других странах и внимательно слушал Ростроповича по поводу США. На самом деле, один лишь факт участия виолончелиста в «деле Тарковского» убеждал общественность, что тот собирается именно в Америку, о чём трубила пресса по всей Европе, в том числе и итальянская. Это, в свою очередь, снова увеличивало напряжённость в отношениях не только с «RAI», но и с местными политиками, поддерживавшими режиссёра в гостеприимно принявшей его стране. Впрочем то, что на телекомпанию рассчитывать не следует, стало ясно совсем скоро. Выяснилось, что ни при каких обстоятельствах «RAI» не пойдёт на конфликт с Москвой. Дальнейшие международные проекты оказались важнее Тарковского. Понять их нетрудно, но Андрей был огорчён и воспринимал это как предательство.

В связи со всем сказанным необходимо привести слова Лоры Гуэрра: «Андрей не собирался оставаться навсегда. Он хотел добиться того, чтобы ему разрешили официально и свободно выбирать место на Земле, где он будет работать в данный момент». В своих консультациях с юристами, дипломатами и другими людьми, желающими помочь, Тарковский интересовался, есть ли какой-то вариант не рвать с СССР окончательно, а иметь двойное гражданство или что-то в этом роде. Ростроповича он спрашивал[899], нельзя ли кому-то в Москве платить процент со своих заработков, чтобы сделать это реальным. Нетрудно представить, как музыкант отреагировал на такой вопрос. Однако, в действительности, дело в том, что как «гражданин мира» режиссёр был не очень нужен ни советской, ни западной стороне, поскольку такой исход не означал бы победу одной из них.

Суркова уехала из Сан-Грегорио в конце апреля, причём в изрядном раздражении. Время прошло впустую, было сделано слишком мало. Досада усиливалась тем, что её имени не будет на обложке, что она не получает, а лишь тратит собственные средства на эту книгу. 28 апреля Тарковский записал: «Ольга повела себя очень странно. Какие-то разговоры насчет денег, насчет того, что не она, а я должен был ехать к ней работать…» Более всего в этой записи нас интересует многоточие. Выше мы уже говорили, что разные издания «Мартиролога» сокращены в разной степени и в разных местах. То, что было исключено из публикации в данном случае, Суркова приводит в своей книге. Точки скрывают фразу: «Во всяком случае, так сказала Лариса, и здесь следует быть осторожным». Понятны мотивы, почему подобные слова могли быть убраны супругой режиссёра при публикации. Другое дело, откуда о них известно Ольге? По её словам, Тарковская сама прислала ей копии отдельных листов «Мартиролога», имевшие к ней отношение. Случайно, по недосмотру, попал и этот. В то же время почему-то, приводя иные цитаты из заметок Андрея, Суркова использовала вовсе не копии оригинала, а переводы по изданиям на других языках. С другой стороны, русскоязычный «Мартиролог» увидел свет позже, чем книга Ольги.

После этого Тарковский больше месяца не брал дневник в руки. 30 мая он отметил, что ничего радостного за отчётный период не происходило, но между делом упомянул: деньги на «Жертвоприношение» удалось найти. Никакого ликования, всё омрачено ситуацией с семьёй. За это время режиссёр отправил депеши советским послам во Франции и Швеции с просьбой передать письма министрам иностранных дел этих стран, причём, по возможности, одновременно. Такую тонкую дипломатическую игру, в результате которой могло возникнуть мотивирующее столкновение интересов двух европейских держав, вероятно, Тарковскому кто-то подсказал.

Поскольку всё организовывала Анна-Лена Вибум, видимо, это была она. Передача писем заняла некоторое время[900].

Кадровые перестановки в советских инстанциях происходили всё чаще. Это было связано в том числе и со сменами генеральных секретарей. Находящийся у власти Константин Черненко с самого начала выглядел промежуточной фигурой, поскольку сразу был тяжело больным. Однако в дипломатических аппаратах пертурбации бушевали особенно яростно, ведь эти организации требовали спешного укрепления. Внешнеполитическая ситуация обострилась множеством событий от недавнего инцидента с южнокорейским самолётом до усугубляющегося положения в Афганистане.

Так или иначе, с каждым новым появляющимся в советских посольствах персонажем режиссёр связывал надежды на то, что ситуация сдвинется с мёртвой точки. Что кто-нибудь из них, наконец, решится начать свою работу на новом месте «громкими» мерами по делу Тарковского. Но этого не происходило.

Съёмки «Жертвоприношения» были перенесены на следующую весну, и опять в том числе из-за Свена Нюквиста, который собирался ставить собственный фильм в качестве режиссёра, а потому никто, даже сам Нюквист, не был уверен, сможет ли он участвовать в картине Тарковского. На самом деле у Свена целых пять режиссёрских работ, хотя большинство из них в соавторстве. Со своей новой лентой он в 1984-м так и не запустится из-за проблем с финансированием. В результате, единственная его постановка после 1978 года — это фильм «Бык» (1991) со Стелланом Скарсгардом. В ленте также снимались Эрланд Юзефсон, Макс фон Сюдов и Лив Ульман. Эта картина тоже станет продолжением бергмановского кинематографа ещё при жизни мастера.

30 мая Тарковский оставил в дневнике несколько слов: «Надо решаться на последний шаг». Эту ремарку можно считать началом процесса, кульминацией которого станет пресс-конференция в Милане через полтора месяца.

Теперь читателю стоит оценить совпадение: именно в это время выходит уже упоминавшаяся статья Александра Солженицына «Фильм о Рублёве». Андрей прочитает её только 3 июля и сразу отрекомендует как «слабую и невежественную». Текст, действительно, довольно однобокий. Кажется, будто писатель обвиняет Тарковского в том, что тот использовал образы древней Руси для критики современности и даже шире: «Да был ли Рублёв для режиссёра действительно центром внимания, целью раскрытия? — или только назвать собою эпоху и время, предлогом протянуть вереницу картин о мрачности вневременной России — такой, как она представляется современной образованщине?» Подобная интерпретация имеет право на существование, хоть и кажется надуманной. Не столько Тарковский использует Рублёва, сколько Солженицын использует Тарковского для пропаганды собственного мировоззрения. А ведь режиссёр был очень далёк от диссидентского пафоса. Заметим, что писатель входил в число важных для него людей по довольно неожиданной причине: для Андрея особое значение имело то обстоятельство, что в пятидесятые годы литератор излечился от раковой опухоли. Тарковский неоднократно упоминал об этом в разговорах с друзьями и коллегами. Почти наверняка исцелившийся главный герой «Ведьмы» и «Жертвоприношения» был назван Александром в честь Солженицына. Потому упомянутая статья стала чрезвычайно болезненным ударом.

Первый раз режиссёр «ответит» писателю в своём интервью Марио Корти для радио «Свобода» совсем скоро, 13 июля. Но куда более обстоятельный комментарий появится в печатной прессе лишь годом спустя в беседе[901] с Игорем Померанцевым для русскоязычного мюнхенского журнала «Форум», выходившего с 1982-го по 1990 год. Тогда Тарковский скажет: «Видите ли, дело в том, что я никогда не делал картины на злобу дня [хотя о „Ностальгии“ так всё-таки можно сказать]. Кое-кто [фамилию Солженицына он не называет] считает, например, что мои картины, в частности „Рублёв“, сделаны с позиций человека, который хочет критиковать советскую власть, ну и делает это таким эзоповым языком — рассказывает какую-то историю XIV века из жизни иконописца. Сразу должен сказать, что я отметаю совершенно это объяснение моей картины. Потому что, во-первых, никогда не стремился быть актуальным, говорить о каких-то вещах, которые вокруг меня происходят. С другой стороны, я никогда бы не посмел русскую историю использовать таким образом. Хотя должен сказать, что художник имеет право обращаться с материалом, даже историческим, как ему вздумается, на мой взгляд».

Режиссёр резюмировал в «Мартирологе»: «Очень трудное время». Впрочем, это связано не столько с Солженицыным, сколько с общим состоянием. Через одну запись в дневнике он отмечал: «Как здесь всё сложно». Ещё через одну: «Ужасное время». А 4 июля более развёрнуто: «Не приспособлен я как-то к этой жизни: она для меня страдание».

При этом следует подчеркнуть, что всё-таки между Тарковским и Солженицыным было и осталось взаимное уважение. Как мы говорили выше, в поездку за границу Андрей взял с собой портрет писателя. Александр же включил режиссёра в достаточно короткий список приглашённых на празднование вручения ему Нобелевской премии. Это было в 1972 году, том самом, когда, будучи в Тамбове, он впервые увидел фильм о Рублёве. Иными словами, для литератора впечатления от картины никак не влияли на приглашение.

Следует сказать, что Тарковский внёс большую смуту в ряды диссидентов уже тем, что вовсе не горел желанием в них вступить. Слишком многие — и друзья, и враги — ждали от него подобного шага. Да ещё эта злосчастная статья Солженицына… Для одних инакомыслящих он являлся настолько непререкаемым авторитетом, что они приняли высказанную писателем оценку «Андрея Рублёва», будто собственную. Другие, напротив, поднялись на защиту Тарковского. Среди них были такие знаковые фигуры диссидентского движения, как Георгий Владимов.

Идея организовать пресс-конференцию и даже её окончательная дата — 10 июля — появилась в записях режиссёра 16 июня, после консультации с Максимовым. Идею сразу активно поддержал Ростропович. Формальным организатором выступало общество «Movimento Popolare», они и предоставили площадку — миланский пресс-клуб «Circolo della Stampa», находившийся, как уже отмечалось в палаццо Сербеллони, по адресу корсо Венеция, 16. Впрочем, формально запись с прямым указанием места появится лишь 3 июля. По совету друзей было решено пригласить Феллини и Рози. Тарковский с самого начала сомневался, что они придут — так и произошло. Однако, приехал Антониони, но не выступал, а просто побеседовал с русским коллегой перед мероприятием, потом сидел в зале, а по завершении дал несколько комментариев прессе.

Руководитель «Movimento Popolare» Роберто Формигони в прошлом был монахом, и такая биографическая деталь чрезвычайно импонировала Тарковскому. Этот человек вообще был симпатичен режиссёру. В миру политическая карьера Формигони пошла на зависть многим. До 1975 года он являлся активистом «Comunione e Liberazione», а потом создал на базе этой организации «Movimento Popolare». В 1995 году Роберто уже станет президентом Ломбардии от Христианской демократической партии Италии. Опыт и возможности Формигони имели огромное значение для пресс-конференции. Впоследствии он же будет поднимать вопрос о семье Тарковских в Европейском парламенте.

С одной стороны то, что вскоре нужно будет официально заявить о невозвращении, казалось шагом чуть ли не предопределённым. С другой, Андрей сомневался и боялся как никогда. В середине июня режиссёр склонялся к тому, чтобы остаться… в Америке. Просить политического убежища в США было гораздо выгоднее и действеннее. Вероятно, в этом его небезосновательно убеждал Ростропович. Вот только как американцы отнесутся потом к тому, что работать он будет больше в Европе, ведь в Швеции фильм уже готов к запуску? Об этом Тарковский беспокоился всерьёз, но напрасно. Журналистка и общественная деятельница Ирина Иловайская-Альберти, тоже подключившаяся к делу режиссёра, объяснила, что США пойдут на это из-за исключительности случая. Такая формулировка чрезвычайно важна! Советские инстанции обращались с Андреем, как с докучливым мальчишкой, тогда как на Западе он чувствовал себя Художником. То, что Тарковский — случай исключительный, за границей не нужно было никому объяснять.

Сам факт участия Иловайской-Альберти имел большое статусное значение, и этим Андрей тоже был обязан Владимиру Максимову, ведь Ирина входила в редколлегию «Континента». Кстати сказать, по одной из гипотез именно она впервые ввела понятие «новый русский». В свете недавно вышедшей статьи о «Рублёве», нельзя не отметить, что с 1976-го по 1979 год, находясь в американском Вермонте, Иловайская-Альберти была секретарём и ближайшим соратником Солженицына. Многолетняя дружба связывала её с Андреем Сахаровым и Еленой Боннэр, о которых режиссёр так беспокоился. Становится ясно, насколько, в сущности, был узок тот круг, в котором находился Тарковский.

С 1979 года и до конца жизни Ирина занимала пост главного редактора газеты «Русская мысль». И то, что издание стало играть столь заметную роль в отечественной культуре, безусловно, во многом является её личной заслугой. Так вот, если открыть любой номер «Русской мысли» за восьмидесятые годы, то там трудно не наткнуться на статьи о Ростроповиче, Аксёнове, Солженицыне, Сахарове, Любимове, Максимове и других людях, встречающихся на страницах настоящей книги. Тарковский тоже возникал едва ли не в каждом выпуске. По сути, если вынести за скобки новости, то обсуждение перечисленных деятелей культуры и составляло содержание газеты, поскольку именно они являлись носителями и проводниками русской мысли.

Больше всего режиссёр волновался о том, не ухудшит ли пресс-конференция судьбу домочадцев. 3 июля он написал: «Боюсь, что Ольгу выгонят из института, как только мы закончим пресс-конференцию». В прошлый раз отчим переживал по этому поводу три года назад[902]. За день до назначенной даты Тарковский позвонил домой сыну, чтобы рассказать о намерениях и посоветоваться. Андрюша ответил, что поддержит любое решение отца. Удивительно, но в тот момент режиссёр будто не думал о прослушке, в которой обычно не сомневался.

Примечательно, что за день до пресс-конференции он поговорил по телефону и с Сизовым. Темой стала льготная покупка кирпича для строительства в Мясном. Что это было? Момент сомнения? Желание как обычно оставить себе все варианты? Тонкий блеф? Так или иначе, но когда до главы «Мосфильма» дойдёт новость о заявлении Тарковского, он не сможет поверить своим ушам. «Как же так? Андрей что, специально хотел ввести меня в заблуждение?» — будет спрашивать Сизов общих знакомых.

После записи от 3 июня в «Мартирологе» наступает тишина. Режиссёр вновь откроет тетрадь лишь 8 августа, а меж тем пресс-конференция, состоявшаяся 10 июля, стала поворотным моментом в истории, лежащей в центре настоящей книги. Прежде мы обсуждали, когда сам Тарковский принял «окончательное» решение, если этот эпитет вообще употребим по отношению к его планам. Говорили о слухах, ходивших по Москве, об опасениях чиновников. Но именно после миланского выступления всё это из гипотетической плоскости перешло в категорию свершившегося.

Как всегда бывает с главным героем настоящей книги, загадок больше, чем разгадок. Стенограмма пресс-конференции опубликована в нескольких источниках, однако в них обнаруживаются необъяснимые различия. Более того, зачастую тексты расшифровок противоречат даже известным фрагментам записей мероприятия. Но попробуем составить цельную картину, привлекая воспоминания участников, в числе которых были Ростропович, Любимов, Максимов, а также Иловайская-Альберти, выступавшая в качестве переводчика (см. фото 141).

Появление Любимова стало для Андрея неожиданностью, он его не приглашал и не был рад видеть. В дневнике Тарковский отметил[903], что Юрий напросился сам, когда узнал, что приедет Ростропович. Дело в том, что музыкант играл роль центра того движения, частью которого страстно хотел стать бывший глава «Таганки».

Началась пресс-конференция с горячей речи Ларисы Тарковской. Супруга режиссёра говорила о том, что разлучать родителей с сыном бесчеловечно, и вообще, рассуждала заметно решительнее мужа, в результате чего некоторые журналисты написали, будто это её пресс-конференция. «Двадцать лет передо мной стояла проблема просто физической выживаемости. Семнадцать лет без работы!.. Сейчас вопрос стоит так: смерть или работа здесь!..»[904] — и это слова не Тарковского, а его жены. Потом она добавила: «Андрей больший патриот, чем все те, кто окружают Ермаша и приближены к нему», — это хорошо согласовывалось с мыслью режиссёра про Ленинскую премию.

Лариса затронула крайне важную тему, которой почему-то на пресс-конференции не коснулся сам главный герой настоящей книги, хотя озвучивал подобные соображения в ходе других выступлений: каждый подлинный художник движим в своём труде чувством долга. А значит, долг Тарковского состоит в том, чтобы не возвращаться сейчас в СССР, ведь там он не сможет работать. Это довольно сильная формулировка, к которой режиссёр не прибегнул, вероятно, исключительно из страха. Хотя, объективно, бояться было уже поздно.

Не менее пламенно рассуждал Ростропович: «…[Тарковский] выбирает Италию, страну величайших традиций. Я желаю своему великому другу успехов и знаю, что этот человек ценою своих страданий ещё раз обессмертит свой народ». Отметим, что музыкант говорил об одном Андрее, будто не включая в рассуждения его жену, а также слишком много раз использовал собственническое местоимение «свой». Вообще, местоимения в этих речах крайне показательны. Ростропович, например, говорил о Советском Союзе «у нас» или «мы», а Любимов — «у них» или «они». Максимов же именовал родину, как далёкое «там», не подчёркивая принадлежность.

На фоне вступительных слов супруги и виолончелиста, сам режиссёр заявлял что-то вроде: «Планов очень много. Что касается страны, то это мы ещё с Ларисой Павловной не решили. Для нас самое главное — принять это решение. Всё остальное уже не имеет никакого значения… Главное для нас сейчас, это то, что мы поняли, что обратно не вернемся… Мне кажется, что на Западе всем всё равно, соблюдаются ли Хельсинские соглашения…»[905] На деле, если Тарковский и выбрал Италию «окончательно», то это произошло не раньше, чем утром того же дня. Его реально волновало, действует ли в стране так называемый «Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе» — упомянутые Хельсинкские соглашения. В этом документе, подписанном 1 августа 1975 года главами тридцати пяти стран, в число которых входили Италия и СССР, имелся пункт о воссоединении семьи.

С другой стороны, уже один тот факт, что пресс-конференция проходила не в Нью-Йорке или Лондоне, а в Милане однозначно указывал на выбор режиссёра. Сам же он сформулировал это несколько двусмысленно: «Это не я избрал Милан, а Милан избрал меня!» Сказанное контрастирует с утверждением Кончаловского, будто Максимов чуть ли не «насильно привёз»[906] Тарковского на мероприятие. Впрочем, контрастирует, но не противоречит. Податливость и доверчивость режиссёра многократно играла с ним злую шутку. Вот и теперь он мог сколько угодно повторять, что чужд диссидентству, но в одночасье не просто оказался в самом сердце этого движения, а стал одним из его флагманов. Андрей сознавал это и, конечно, страдал как от идеологического неприятия статуса, так и от вытекающего отсюда страха расправы КГБ.

В ходе своего выступления Тарковский озвучил краткий конспект мартиролога: обвинил во всём лично Ермаша, который «вычеркнул» его «из списка трудоспособных кинематографистов». Здесь стоит вспомнить, что выходу «Зеркала» и «Сталкера» глава Госкино тоже, мягко говоря не способствовал. Андрей жаловался на невозможность преподавать (видимо, в этом смысле его особенно воодушевила недавняя поездка в Германию), обиженно говорил, что советские его не поздравили с пятидесятилетием и, наконец, сослался на саботаж в Каннах: «Сегодня все знают, как вёл себя Бондарчук в отношении моей картины — он дрался как лев, чтобы я ничего не получил. То, что я всё-таки получил, было не благодаря, а вопреки его стараниям». Также режиссёр упомянул Андропова, который игнорировал его письма, а если бы тот ответил, то Тарковский никогда бы не решил остаться на Западе. Иными словами, он обвинил и покойного генерального секретаря, бывшего главу КГБ, что было поразительно тонким стратегическим решением.

Всё выстроилось крайне логично: если Бондарчук и стоявшие за ним люди не поддерживают Андрея, значит, они не считают его своим. Если бы он был нужен в СССР, то генеральный секретарь или глава Госкино ответили бы на его письма. А если нет, то зачем возвращаться?

Вдобавок Тарковский рассказал, как тепло его принимают на Западе, какими замечательными были выступления в Римини — необходимый реверанс в сторону «Movimento Popolare» и лично Роберто Формигони. И, наконец, одна из заключительных фраз, которая лишний раз подчёркивает, что режиссёр очень волновался: «Я убеждён, что здесь я успею сделать больше, чем дома, но драма состоит в том, что советский зритель не сможет увидеть того, что я буду здесь делать, кроме гениальных виолончелистов, которые, поехав в Париж, сумеют посмотреть мои фильмы».

Заявления, сделанные на пресс-конференции, разлетелись по миру во множестве статей, радиопередач и телерепортажей. Надо сказать, это всколыхнуло заметную волну дополнительного интереса к Тарковскому, потому вскоре начнутся и ретроспективы. Все последующие дни Ларисы и Андрея были посвящены разговорам с журналистами, что очень утомило режиссёра.

В череде последовавших за миланскими событиями интервью стоит упомянуть беседу супругов с Марио Корти на радио «Свобода», которая вышла в эфир 13 и 14 июля, а записана была на следующий день после пресс-конференции прямо в Милане. До сих пор стенограммы выступлений в палаццо Сербеллони более труднодоступны, чем упомянутый материал, а говорит в нём Тарковский примерно то же самое, только лаконичнее и без волнения, поскольку заявления были уже многократно «отрепетированы». Так, Андрей очень чётко и назидательно подчеркнул, что западным странам следует тщательнее контролировать выполнение Хельсинкских соглашений всеми странами, подписавшими акт. Это был открытый политический удар.

Но всё-таки акценты в интервью были несколько смещены относительно пресс-конференции. На радио режиссёр больше внимания уделил прокату своих картин в СССР, низкой оплате труда, а также тому, что его не наградили никакими призами советских фестивалей: «Я не получил ни одной, даже самой средней, или маленькой какой-то, премии в кинематографической области, которых у нас очень и очень много в Советском Союзе. И их уже получали все, абсолютно, кто работал в кино. Я не знаю, кто не получал эти премии. Я их не получал»[907].

На осторожный вопрос Корти о том, не слишком ли оптимистично Тарковский смотрит на перспективы работы на Западе — тут тоже есть трудности, хоть и другие — режиссёр ответил, что это, безусловно, так, но местные проблемы преодолимы. В конце концов, у него уже имеется опыт работы в Италии: «Я надеюсь не терять столько времени на постановку своего фильма… я не думаю, что я буду тратить четыре года на каждый фильм». А ведь эпопея с «Рублёвым» растянулась на все девять[908]. Однако и работа над «Жертвоприношением» займёт почти три года.

В противовес историям об СССР, Тарковский отметил замечательный прокат своих картин в Европе. Действительно, сборы «Ностальгии» в Италии превзошли ожидания «RAI». Вдобавок Андрей обратил внимание на отличную прессу. В эфире он не стал говорить, что думает о западной критике, но нам это известно из апрельского разговора с Сурковой.

Режиссёр обратился к своим в Москве: «Нам совершенно ясно, что мы сделаем всё для того, чтобы как можно скорее увидеться. Я не вижу причин, по которым это [бы] не могло произойти. В любом случае мы сделаем всё и даже невозможное, для того чтобы это произошло как можно скорее. И надеемся на то, что это будет очень скоро. Потому что, насколько нам известно, существует огромное количество людей, которые совершенно не понимают эту чудовищную, совершенно нелепую ситуацию с необходимостью нашей, с Ларисой Павловной, остаться здесь, и которые готовы помочь нам в этой проблеме, и надеемся, что это произойдет довольно скоро. То есть, короче говоря, я хотел бы сказать, чтобы они [родственники в Москве] не беспокоились, чтобы они верили в то, что мы скоро увидимся, хотя сейчас очень и очень тяжелое время». Слова о том, что нет причин не встретиться, режиссёр повторил несколько раз, словно мантру. Комитеты по воссоединению семьи Тарковских были на грани возникновения. Один из первых появится в Великобритании менее чем через месяц. В его организации примет участие Марина Вайховская — врач-психиатр, эмигрировавшая из Ленинграда, отказываясь практиковать карательную медицину.

Корти спросил: «Андрей Арсеньевич, вы вчера на пресс-конференции заявили, что готовы на всё, на любой, даже самый крайний шаг. Что вы имели в виду?» Удивительно точный вопрос. Многие журналисты, в особенности те, кто смотрел «Ностальгию», обратили внимание на эти слова. Невозможно было не подумать про Доменико. Чего достигает или достигнет единство режиссёра с этим его героем?

Тарковский ответил: «Я имею в виду буквально любой шаг. Если в какой-то момент, если что-то потребуется от меня для кого-то кажущееся невозможным, то я совершу даже это. Есть много способов… То есть, я в буквальном смысле верю в то, что я способен сделать… Именно совершить любой шаг в связи с этим, буквально. Поэтому, воспринимайте это в самом буквальном смысле этого слова. Конечно, я не убью человека ради этого. Это противоречило бы моей философии, моей сущности, но я многим могу пожертвовать ради этого». Эти слова мало что проясняют. Понятно, что речь идёт о некой жертве, но суть её энигматична. И самоубийство, аутодафе вполне ложится в сказанное. Если не ответом, то комментарием к заданному вопросу Корти станет следующий фильм режиссёра, о котором Тарковский пока говорил крайне общо: «Это будет „копродакшн“ с англичанами, с японцами, с французами и с итальянцами [шведов Андрей не упоминает, поскольку их участие разумеется само собой]… Это история человека, который ощущает свою личную, персональную ответственность перед тем, что совершается в мире и, в определённом смысле, это моя внутренняя какая-то позиция, которая заставляет меня сделать эту картину… Но, в общем, тема, и я бы сказал концепция, вот такова: о личной ответственности, о нежелании прятаться за общественное мнение, за других, за деятельность каких-то организаций, обществ, человеческих институтов, которые, как правило, всегда заменяют персональное, совесть, в наше время. Тогда как без совести, без личного отношения к явлениям ничего невозможно конструктивно создать нового». Здесь следует добавить несколько слов по тому же поводу, произнесённых днём ранее, на пресс-конференции: «Я уверен, что пережитое ляжет краеугольным камнем на мою следующую картину… Так же случилось с „Ностальгией“… Проблема личной, персональной ответственности за всё, что происходит на наших глазах, это для меня, может быть, самый главный вопрос. Все прячутся за политиков, но мало кто решается задать вопрос самому себе: каков смысл моей жизни, что я делаю или делал…» Всё-таки два последних фильма режиссёра будут взаимодействовать с судьбой своего автора совершенно по-разному, но некая связь между героями — Александром и… не Горчаковым, а Доменико начинала проступать всё яснее.

Вопреки всему сказанному, появилось немало статей, заявляющих, будто Тарковский остался за рубежом исключительно из-за более высоких заработков. Особо следует упомянуть о сюжете французского телевидения, в котором переврали вообще всё. Журналистка сообщила, что режиссёр живёт в Швеции, в Милан он приехал из Стокгольма, а также назвала Тарковского Александром. И хотя отголоски упомянутого казуса периодически всплывают во франкоязычной прессе до сих пор, это трудно назвать ошибкой. Ведь именно в Милане 10 июля режиссёр перестал быть Андреем Горчаковым из «Ностальгии» и начал превращаться в Александра из «Жертвоприношения». По большому счёту, именно в тот момент Тарковский сжёг свой дом.

18 июля — 8 ноября 1984.

Великобритания (Лондон, Уимблдон), Сан-Грегорио, Швеция (Стокгольм, Готланд), Великобритания (Лондон, Стратфорд-на-Эйвоне), Милан.

Реакция в Москве. Апокалипсис в Лондоне. Встреча с Бродским. «Запечатлённое время»: конец истории. Подготовительный период в Швеции. Первая «встреча» с Бергманом. Ужины. Советско-японская дружба. Новая «Голгофа». Планы на далёкое будущее.

Может возникнуть вопрос: а как на миланские события отреагировали в Москве? Пресса, разумеется, молчала. Режиссёр начал сильно переживать о том, что его заявление может сказаться и на судьбе отца. Сын боялся, что поэта, столь поздно получившего признание, совсем перестанут печатать. Неожиданно 18 июля в «Литературной газете» вышла статья[909], в которой Арсений Тарковский фигурировал. Он упоминался невпопад, походя, поскольку главной героиней материала была поэтесса Мария Петровых. Что это значит? Можно ли трактовать произошедшее, как сигнал, будто всё в порядке? Или это вообще не имело никакого отношения?..

Одной из непосредственных реакций на пресс-конференцию стало то, что Ермаш направил в Центральный комитет докладную записку следующего содержания[910]: «Рассмотрев обращение Тарковского А. А., Госкино СССР считает, что его решение остаться за рубежом едва ли является только следствием эмоциональной неуравновешенности и определенной неудачи на Каннском фестивале, откуда Тарковский А. А. рассчитывал вернуться с главным призом. Сосредоточившись на собственном эгоцентрическом понимании нравственного долга художника, Тарковский А. А. видимо надеется, что на Западе он будет свободен от классового воздействия буржуазного общества и получит возможность творить, не считаясь с его законами. Однако поскольку кино является не только искусством, но производством, требующим значительных трат, можно предполагать, что дальнейшее существование Тарковского А. А. за рубежом будет связано либо с утратой декларируемых им патриотических чувств со всеми вытекающими отсюда последствиями, либо оно станет невыносимым, и режиссёр обратится с просьбой о возвращении в СССР… В любом случае, Госкино СССР не считает возможным принимать условия Тарковского А. А., имея при этом в виду, что удовлетворение его просьбы создаст нежелательный прецедент». Упрёк в эгоцентризме недвусмысленно указывал на то, что Ермаш читал письмо отца Андрею, которое привёз режиссёру Сизов.

Колоссальное психологическое напряжение требовало передышки, и как нельзя кстати пришлось очередное приглашение в Великобританию. 18 июля Андрей с Ларисой и Ольгой Сурковой отправились в Лондон. Жили они снова у Ирины и Тимоти Браунов. Тарковский был на взводе и говорил, что в любой момент ожидает попытки похищения со стороны КГБ. По настоянию гостя к нему даже на какое-то время приставили полисмена.

Однако иногда удавалось расслабиться. Режиссёр с женой побывали в гостях у Владимира и Ирины фон Шлиппе. Ходили в Альберт-Холл на концерт Айоны Браун, музыка которой Андрею очень нравилась. Несколько раз он побывал в храме Успения Божьей Матери и Всех святых, где встречался с Антонием Сурожским.

Официально приглашающей стороной выступал Фестиваль Пикадилли[911], организуемый Сент-Джеймсской церковью (не путать с одноимённым дворцом), ежегодно представлявший вниманию публики интересные театральные, музыкальные, поэтические или кинематографические события. Программа мероприятий с участием Тарковского была насыщенной: несколько встреч с журналистами и зрителями, выступления в киношколе и кинотеатрах, но главное — ретроспектива картин, а также три публичные лекции с ответами на вопросы — две в самой Сент-Джеймсской церкви (Piccadilly, 197) и одна в упоминавшемся арт-центре «Riverside Studios», где базировалось множество современных художников, занимавшихся живописью, экспериментальным искусством, театром и кино. Последнее выступление положило начало дружбе с директором центра Дэвидом Готхардом, который станет важным соратником и помощником Тарковского в Великобритании. В частности, Готхард тоже будет заниматься лондонским комитетом по воссоединению семьи режиссёра, а также передаст письмо Андрея президенту Франции Франсуа Миттерану.

Стенограммы упомянутых мероприятий опубликованы[912] и показывают интересную картину мировоззрения «нового», сделавшего выбор режиссёра. Произошедшие за времени отъезда из СССР перемены лежали на поверхности, их отмечали и зрители. В ходе одной из лондонских встреч некто спросил: «Я знал Тарковского, каким он выступает в своих фильмах — в „Сталкере“ говорится о беспомощном, как ребенок… Такого Тарковского я знаю хорошо. А другой Тарковский — жертва, мученичество, вера, молитва. Для меня это два человека, совершенно отличные друг от друга». Андрей ответил: «Меня гораздо больше. Но в любом случае, как сказал наш друг Борхес, — я никто». Аргентинский писатель, очевидно, повторил приведённые слова за своим любимым Одиссеем. Странствие режиссёра началось уже давно, но только теперь он победил Полифема и убежал из пещеры. Именно потому в произнесённых в Лондоне речах впервые столь отчётливо проступает что-то новое. И хоть темы трёх британских лекций были разные, их не стоит рассматривать по отдельности, ведь Тарковский рассуждал будто бы об одном. Триумвират стенограмм создаёт очень комплексный и полноцветный портрет художника по состоянию на июль 1984 года.

Первое выступление было посвящено Апокалипсису — заключительной книге Нового завета, которую Андрей считал величайшим «поэтическим произведением, созданным на земле». Важно отметить, что откровение Иоанна Богослова режиссёр относил к поэтическому искусству в том же самом смысле, что и собственный кинематограф. Ещё Тарковский называл упомянутое сочинение «феноменом, который по существу выражает все законы, поставленные перед человеком свыше». Ясно, что это чрезвычайно значимый для режиссёра текст в свете «Ностальгии» (в частности, напомним про сцену, которую автор именовал «Fine del mondo») и «Жертвоприношения». Саму лекцию, работая с источниками из домашней библиотеки, Тарковский готовил у Браунов. «Условность времени настолько очевидна, что мы не можем с точностью определить, когда настанет то, о чём пишет Иоанн. Это может случиться завтра, это может случиться через тысячелетие». По большому счёту, в своей следующей картине режиссёр будет «моделировать» именно поведение человека перед подобным событием. «Апокалипсис страшен каждому в отдельности, но для всех вместе в нём есть надежда», — заявлял режиссёр, будто имея в виду зрителей будущего фильма, в котором появится «сцена апокалипсиса» — так он назовёт кадры с бегущей толпой. Стоит вспомнить и главного героя «Иванова детства», рассматривающего гравюры Дюрера, среди которых и «Четыре всадника Апокалипсиса».

Что же до «эгоцентричного понимания долга», о котором писал Ермаш, то Тарковский скажет так: «Художник стал относиться к таланту, который ему дан, как к своей собственности, а отсюда появилось право считать, что талант ни к чему его не обязывает. Этим объясняется та бездуховность, которая царит в современном искусстве». Конкретно о собственной работе он заявит следующее: «Искусство, которым я занимаюсь, возможно только в том смысле, если оно не выражает меня самого, а аккумулирует в себе то, что я могу уловить, общаясь с людьми… Я бы, например, совершенно не мог бы жить, если бы знал пророчество о собственной жизни. То есть, видимо, жизнь теряет всякий смысл, если я знаю, как она кончится». Приведённые слова особенно примечательны в свете провидческих свойств прошлого фильма. Вероятно, подобная тема возникла в лекции режиссёра как раз потому, что он начал это осознавать.

Рассуждая не столько о «Жертвоприношении», сколько о методе, Тарковский отметит: «И, скажем, собираясь делать свою новую картину, собираясь делать новый шаг…, мне совершенно ясно, что я должен относиться к нему не как к свободному творчеству, а как к поступку, как к вынужденному акту, когда уже работа не может приносить удовлетворение, а является каким-то тяжёлым и даже гнетущим долгом. По правде говоря, я никогда не понимал, что художник может быть счастлив в процессе своего творчества. Или слово это неточное? Счастлив? Нет, никогда. Человек живет не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи гораздо более важные, чем счастье». Эти слова, которые в той или иной форме мы уже приводили не раз, подчёркивают, что главный герой «Ностальгии» — это он сам.

Вторая и третья лекции были посвящены свободе и ответственности художника — проблематике чрезвычайно близкой фильму «Андрей Рублёв». Многое из произнесённого в рамках этих выступлений можно прочитать в соответствующей главе книги «Запечатлённое время». Находясь на Западе, «на воле», Тарковский рассуждал о недостатках: «Мне пришлось целый год работать в Италии — там свобода выражается в том, что стреляют в людей; стрелявшие попадают в тюрьму, но очень скоро оттуда выходят, потому что есть миллион способов защитить их и только один — наказать». Странно, что Андрей считает, будто работал в Италии всего лишь год. Примечательно и использование глагола «пришлось». Так или иначе, здесь он говорит о свободе в социальном понимании слова, не имеющем отношения к свободе художника. Тем не менее ясно, что это рассуждает уже совсем «новый» Тарковский, вырвавшийся из СССР окончательно.

В ходе второго выступления он высказал несколько не просто спорных, а даже противоречивых суждений о природе современного фильма. Так, например, Андрей заявил, что картина получается у режиссёра, только если зритель нуждается в подобном произведении. Чуть позже он сказал, что около восьмидесяти процентов публики ждут от кино лишь развлечения. Не обсуждая корректность оценки, отметим, что в конце шестидесятых Тарковский настойчиво убеждал советских киночиновников, что зритель развит и умён, а значит, обязательно поймёт «Андрея Рублёва». Что изменилось за эти пятнадцать лет: публика, страна или мировоззрение режиссёра?

Однако по важнейшему вопросу о назначении искусства он придерживался весьма классического взгляда, находя его в том, чтобы объяснить себе и другим, для чего живёт человек. В ответ на вопрос об источнике творческой работы Тарковский сказал: «Мои корни в том, что я себе очень не нравлюсь… Я в этом черпаю те духовные силы, которые заставляют меня обратить внимание на другое. Это помогает мне уходить от самого себя. Искать силы не столько в самом себе, сколько в том, что меня окружает. Я не могу сказать, что я черпаю силы в самом себе». Вот уж, действительно, «эгоцентричное понимание»…

После событий Каннского фестиваля и миланской пресс-конференции режиссёр так пояснял, является ли «Ностальгия» итало-советской копродукцией: «Это фильм итальянский, снятый на деньги Итальянского радио и телевидения [„RAI“]. Но оттого, что я его ставил, а в главной роли у нас снимался советский актер Олег Янковский (кстати, вы его сможете увидеть на этом фестивале в Лондоне в двух фильмах — в „Ностальгии“ и в „Полётах во сне и наяву“), что на картине в качестве ассистента работала моя жена Лариса Павловна, которая делала вместе со мной все мои картины[913] — этого было достаточно для того, чтобы постановка была названа совместной». Безусловно, копродукцией она была не только по названным причинам. После выхода фильма СССР получил права на его прокат во всех странах социалистического лагеря, при том что бюджет ленты — около полутора миллиардов лир[914], то есть порядка миллиона долларов — был полностью оплачен итальянской стороной.

Заметим, что упомянутые «Полёты во сне и наяву» были прекрасно приняты во всём мире. Сам Тарковский, например, посмотрит картину в Стокгольме 31 марта 1985 года.

Конечно, в Великобритании режиссёр не мог умолчать о своих планах по поводу «Гамлета». Он удивил слушателей заявлением, будто эту пьесу ещё не удалось поставить никому, а смысл и проблематику произведения охарактеризовал так: «…Человек высокого духовного уровня вынужден жить среди людей, находящихся на уровне гораздо более низком… И драма Гамлета заключается не в том, что он обречен на смерть и гибнет, трагедия в том, что ему угрожает нравственная, духовная смерть… Он вынужден отказаться от своих духовных притязаний и стать обыкновенным убийцей… То есть не выполнить своего долга… Самое страшное для человека, который ощутил себя на каком-то духовном уровне, — потерять его». Удивительно, но, сколько бы Тарковский ни заявлял обратное, даже в экспозиции положения датского принца проступает чёткий автобиографический мотив. Кстати, в контексте Апокалипсиса Андрей ничего не рассказал о своём «апокалиптическом»[915] прочтении пьесы, а также о двух финалах.

В то же время он отметил, что профессия режиссёра похожа на ремесло поэта, будто публично педалируя цеховое родство с отцом. Важно, что в данном случае трактовка Тарковского отличалась от той, которую мы обсуждали выше, поскольку теперь она была заимствованной: Андрей сослался на слова Блока, утверждавшего, будто поэт из хаоса создаёт гармонию. Но ведь это основной космогонический процесс, а вовсе не исключительная прерогатива поэзии. Однако высшие проявления гармонии — качества высокого искусства, потому к поэтам режиссёр традиционно относил Леонардо, Баха, Шекспира, Толстого. Оттого он и тянулся именно к этим авторам, использовал их произведения в фильмах, силился экранизировать. «Кино по сути своей, по своему образному составу является преимущественно искусством поэтическим. Потому что способно обойтись без буквальности. Без бытовой последовательности. Даже без того, что мы называем драматургией». Это пояснение приводит к выводу, что сам упомянутый эпитет стал для режиссёра «термином в себе», критерием. «Поэтический», значит принадлежащий тому пространству в искусстве, которое устраивает и интересует Тарковского. Оставив, наконец, попытки формализовать художественные принципы, этим словом Андрей очерчивает свой круг. И впервые он делает это именно в Лондоне.

Вообще, обильные выступления, которые внезапно возникли в жизни режиссёра, привели к тому, что многое неожиданно пришлось озвучивать и формулировать. В результате наметилась тенденция, которую — говори мы о художнике-модернисте — можно было бы назвать «кризисом языка». Если изучить стенограммы и конспекты, становится ясно, что отдельные положения мировоззрения «нового Тарковского» практически не выразить вербально, потому он изъяснялся порой оксюморонами, парадоксами или броскими афоризмами, отвлекающими внимание от смысла. Например, на вопрос: «Вы сказали, что у женщины недостаточно духа, чтобы быть кинорежиссёром…» — Андрей отвечал, что у неё достаточно духа, чтобы им не быть. Когда спрашивали о том, какова его методика работы с артистами, говорил: «Я готов дать абсолютную свободу актёру, если перед началом работы он продемонстрирует полную зависимость от замысла». Это всё трудно назвать объяснениями. Скорее, приведённые фразы — обрывки разговора о чём-то цельном и загадочном… Равно как, по мнению существенной части публики, и фильмы Тарковского. В Лондоне один из зрителей заявил: «Раньше вы сказали, что искусство интересуется смыслом жизни, хочет объяснить мир, однако в ваших фильмах я не чувствую объяснения. В них есть глубина и тайна». Режиссёр ответил на это: «Если у вас возникает впечатление тайны, то это для меня огромный комплимент. Мне кажется, если зритель вынесет такую мысль, что жизнь — это тайна, я буду счастлив». На этом постулате и стоит церковь Тарковского.

В третьей английской лекции он уделил внимание вопросам соотнесения культур Востока и Запада, а также много рассуждал о художниках. Иными словами, если в прошлый раз режиссёр излагал мировоззрение через призму поэзии, то на этот раз чаще апеллировал к живописи. Рассуждая о жертвенности, нестяжательстве и бескорыстности творцов, Андрей, с одной стороны, приводил в пример древнерусских иконописцев, которые никогда не оставляли свои авторские знаки на произведениях. С другой, вспоминал древнеяпонских мастеров, которые, снискав славу на службе у одного феодала, уходили в другое место и сменяли имена. Тарковский говорил об этом будто бы с ноткой зависти, ведь в каком-то смысле сам поступил примерно так же и предопределил что-то похожее для главного героя будущего фильма.

По всей видимости, в день третьего выступления режиссёр был раздражённее и даже злее, чем прежде. В частности, он обрадовал студентов, что каждый из них по окончании киношколы обязательно «будет проституткой».

Спрашивали его о Параджанове, а также о Солженицыне, вдвоём с которым Тарковский представлялся безусловным символом побеждающей русской культуры и диссидентства. Режиссёр даже был вынужден публично согласиться с писателем в оценке славянофильства, слишком уж ненавистным стало это слово после многочисленных упрёков в адрес «Андрея Рублёва». Впрочем, напомним, наряду со славянофильством картине вменяли и русофобию. Противоречия локализовывались не только в душе и сознании Тарковского, они окружали его, смыкали кольцо.

О будущем режиссёр рассуждал неопределённо, а, оценивая настоящее, обращался к прошлому: «Вы говорите о моей реакции на то, что я вижу на Западе… Так как я воспитывался в Советском Союзе, моя реакция не может не зависеть от моего воспитания. В общем, всё вполне естественно: я тот, которым я являюсь», — это словно цитата из «Ностальгии», похожие слова произносит Доменико в эпизоде у бассейна, но по контексту принадлежат они Богу. Андрей продолжал: «И моя реакция определяется моим внутренним содержанием. Вопрос для меня в другом. Оставаясь долго на Западе, смирюсь ли я с этой точкой зрения, смирюсь ли с этим положением или это моё ощущение станет ещё более глубоким и драматическим? На это сейчас ответить очень трудно. Но… посмотрим… Вы, наверное, заметили, что я не очень склонен критиковать и ту страну, в которой прожил до пятидесяти с лишним лет. Я не принадлежу к людям, которые сразу начинают стричь купоны, что-то ретиво критикуя, что-то восхваляя». Вероятно, произнося последнюю фразу режиссёр вспоминал о Любимове.

Возвращаясь к заявленному Ермашом эгоцентризму, приведём ещё один вопрос из зала: «Вы утверждали, что западное искусство сосредоточено на себе… Но если вас спросить, кто тот режиссёр, который больше всего думает о собственной душе, о собственных проблемах, о собственном детстве — это Тарковский». Андрей ответил: «Вы разве не поняли, что я отношу себя к западной культуре, как всякий русский, как Достоевский себя относил, как вся русская культура? Это западная культура. Я далек от мысли поставить себя где-то на уровень средневекового японского живописца и с этих позиций оценивать то, что происходит в западном искусстве. Вы хотите обвинить меня в эгоцентризме, а я от него никогда не отказывался».

Помимо трёх упомянутых выступлений в Англии произошло ещё одно крайне примечательное событие. Как-то Тарковский прогуливался по Уимблдону в компании жены, Ирины Браун, а также Виктора Боровского. Последний — выдающийся театровед, специалист по оперному театру, эмигрировавший из Ленинграда в Лондон в конце 1970-х и живший там не очень благополучно. Основной сферой приложения его высокого мастерства и фантастической эрудиции стало консультирование при постановке русских опер, что было востребовано вовсе не постоянно. Тем не менее именно он работал с Робертом Ллойдом над фонетикой в партии Бориса Годунова. Тарковский проникся большой симпатией к Виктору не только как к соотечественнику, но и как к профессионалу, однако сейчас речь не о том.

Боровский давно дружил с Иосифом Бродским, а также Михаилом Барышниковым, которые в эти дни как раз тоже оказались в Лондоне и, по словам Виктора, хотели познакомиться с режиссёром. Пребывая в скверном настроении, Тарковский не желал новых встреч, но Ирине Браун удалось его уговорить. Она вспоминает: «Мы пригласили их, наготовили еды. Они пришли вечером. Мы устроили фейерверки в саду. Это был невероятный обед… Это был ужасный обед. Андрей не хотел ни с кем разговаривать. Бродский учил Тарковского, как делать кино. Лариса учила Барышникова, как танцевать… Боже мой!.. Я была в ужасе, что я вообще уговорила Андрея. Он сидел мрачный, а я умирала от ужаса… Обед был очень долгий, пока Андрей не сказал: „Я пошел спать!“… Я думаю, что это всё происходило от неловкости».

Супруги вернулись в Италию, но размышляя о своём будущем режиссёр всё больше склонялся к вовлечению американской стороны. Он собирался в августе съездить в Вашингтон для оформления своего статуса, хотя жить при этом хотел в Сан-Грегорио. Тарковский всё ещё безуспешно старался протолкнуть проект реконструкции исторической недвижимости княгини Бранкаччо.

Встретившись с американским послом в Риме, он записал: «Странное впечатление, что-то от советских есть в нём. Дубоват. Но любезен». Везде одно и то же, эта мысль не покидала. В Вашингтон режиссёр так и не поедет.

Через итальянского министра иностранных дел Андрей настойчиво требовал воссоединения семьи, решив, что если за три недели не будет ответа, то, помимо стихийного комитета в Великобритании, он попытается инициировать появление подобных организаций в других странах. В первую очередь — в Америке и Италии.

Ольга Суркова улетела из Лондона раньше Тарковских, условившись с режиссёром, что вскоре она приедет в Сан-Грегорио, причём надолго, чуть ли не на шесть недель, чтобы довести до конца работу над книгой, издание которой стало теперь вопросом времени. Суркова, действительно, приехала, причём вместе с мужем и детьми, так как расставаться с семьёй длительный срок не хотелось. Режиссёр поселил их в соседнем монастыре, с настоятелем которого у него сложились дружеские отношения.

Тем не менее работа над текстом пошла даже хуже, чем прежде. Как пишет Ольга в своей книге[916], Тарковский постоянно был смурным, неприветливым и уклонялся от разговоров про «Запечатлённое время». За несколько недель ей удалось лишь показать ему расшифровку одной из апрельских записей. При этом ни приезд Сурковой, ни день рождения сына Андрюши, который отмечали все вместе 7 августа, ни последовавшие визиты Кристианы Бертончини с мужем, а также недавнего голландского знакомого Мартина Левендыха режиссёр не отразил в дневнике. Что стало причиной молчания? Работа ли над новым фильмом захватывала всё сильнее? Или он был поглощён переживаниями собственного положения, вынужденной разлуки? Быть может, расстраивался из-за странных отношений с Ларисой? А ведь, действительно, ситуация между супругами становилась всё сложнее. Они давно закрывали глаза на измены друг друга. Уже после смерти режиссёра Александр Мишарин отметит[917], что Тарковский «любил одних и жил с другими». Бытует мнение, будто на описываемом этапе Андрей сохранял брак исключительно из-за ребёнка. Как ему сейчас сообщить, что родители расстались? Лейла Александер-Гарретт и другие очевидцы отмечают, будто Лариса угрожала не дать отцу видеть сына в случае развода. В это трудно поверить, хотя чего не скажешь сгоряча… Важно иное: в этике режиссёра особая роль отводилась страданию и жертве. Именно подобные вещи, по его мнению, инициируют и питают работу души. Сколь филигранно сказанное воплощается в фильме «Сталкер». В «Ностальгии» это произносится прямым текстом. В «Жертвоприношении» же становится лейттемой.

Тут проступает ещё один парадокс бытия Тарковского: получается, все те, кто ему помогал, кто делал его жизнь легче, уменьшая страдания и позволяя избегать жертв, по сути, мешали работе души и противодействовали творчеству. Быть может, именно потому режиссёру была не просто нужна, а предначертана Лариса.

Так или иначе, к серьёзной работе над книгой он более не вернётся. Впоследствии текст увидит свет примерно в том виде, в каком он существовал в описываемый момент. Суркова рассказывает, что её «терпение лопнуло», и она тоже перестала заниматься «Запечатлённым временем» вскоре после этой встречи.

Минимальные изменения режиссёр внесёт в ходе предстоящей поездки в Швецию, но вдумчиво редактировать явно будет некогда, а ведь в Берлин он повезёт рукопись прямо из Стокгольма. 10 ноября Тарковский пожалуется в дневнике по этому поводу, а также отметит плохую работу человека, которого отказывался считать соавтором: дескать Суркова «просто переписывала» его слова. Более того, режиссёр предположит, что киноведческие работы за неё сочинял отец.

Уже после смерти главного героя настоящей книги в прессе[918] появится глава о «Жертвоприношении», которая не войдёт в ранние издания. Подзаголовок будет утверждать, будто Андрей закончил её за неделю до смерти. Это вряд ли правда. Ольга, разумеется, участия в её создании не принимала. Более того, она предполагает, что в написании текста не участвовал и Тарковский, что кто-то сделал это вместо него. На деле же, работа над главой пройдёт в том же порядке, что и раньше, только место Сурковой займёт Бертончини. Однако всё случится вовсе не за неделю, а за девять месяцев до смерти — Кристиана приедет к Андрею 16 марта 1986 года, когда он захочет выпустить второе издание книги, расширенное главой о «Жертвоприношении», к Каннскому кинофестивалю[919], на котором планировалась мировая премьера. Разумеется, Тарковский вновь будет рассчитывать на безоговорочную победу. Пока же эту картину предстояло ещё снять.

Договор о съёмках — не о разработке фильма, а именно о начале производства — со шведами так и не был заключён. Всё время кого-то не устраивали условия. Режиссёр сильно раздражался из-за того, что Вибум с ним торговалась. Впрочем, её можно понять, ведь Андрей планомерно увеличивал требуемые суммы. Иными словами, торговался сам. Для собственного проживания в ходе работы сначала он просил загородную виллу, а потом склонялся к тому, чтобы отказаться от неё в пользу суточных. Кстати сказать, тут Анна-Лена не пойдёт на компромиссы и более пятидесяти долларов платить режиссёру не станет.

Деньги были нужны как всегда или как никогда. Стало ясно, что отремонтировать и обустроить дом в Сан-Грегорио по проекту Тарковского не удастся. А значит, вероятно, придётся покупать другое жильё. Андреем внезапно начала владеть идея вернуться из пригорода в город и, продав недвижимость, купить квартиру в Риме. По всей видимости, такая перемена в желаниях произошла под влиянием супруги, настаивавшей, что так лучше для сына и вообще удобнее. Только в связи с этими размышлениями режиссёр упомянул в дневнике[920] о недавнем визите Бертончини. Издательница сказала, что у неё в Вечном городе имеется квартира, в которой она не живёт, и если ей удастся выселить оттуда арендаторов, Кристиана будет рада предложить её Тарковским.

1 сентября Андрей отправился в Стокгольм один, без Ларисы. Супруги расстались довольно надолго. Кстати, из даты отъезда следует, что если на совместную работу с Сурковой действительно было запланировано шесть недель, то режиссёр прервал её до срока.

В столице Швеции Тарковский поселился в престижном районе Юргорден — на одноимённом острове стокгольмского архипелага. Его разместила в своей личной квартире директор картины Катинка Фараго, таков был один из способов сэкономить бюджет. Иными словами «скупились» продюсеры не случайно. Жилище располагалось по адресу Nordenskiöldsgatan, 74[921], а рабочие помещения для группы, где проходил подготовительный период, находились по адресу Strindbergsgatan, 26 — в трёх километрах на север.

Последнее упомянутое здание заслуживает отдельного разговора. Во-первых, это памятник архитектуры (см. фото 142), его истории посвящена часть шведского документального фильма «Под грифом „культура“»[922] (1992). Сначала здесь были королевские конюшни, потом павильоны телестудии, в наши дни — фитнес-клуб. Нынешним хозяевам подобный статус создаёт немало проблем, поскольку нельзя делать никакой серьёзный ремонт, менять окна и так далее.

Во-вторых, в наше время строения с таким адресом не найти. Чётная сторона Strindbergsgatan начинается с дома 30. В девяностые годы район был перестроен, и у улицы купировали начало. Актуальный адрес этого здания — Valhallavägen, 117, но всё равно разыскать его нелегко (@ 59.343253, 18.085463), поскольку оно расположено не совсем на названной улице.

К переговорам с Вибум Тарковский подключил адвоката, и они, наконец, смогли прийти к согласованному решению. Речь идёт не о Джованне Кау — интересы режиссёра в данном случае представлял мужчина. Однако он тоже предложил Андрею открыть юридическое лицо в Швейцарии и далее вести дела через него. Тарковского такая идея воодушевила, и не смущало даже то, что это бы обходилось ему в два миллиона лир[923] в год. «Всего-навсего», — писал он в дневнике. А ведь на эту сумму можно было бы арендовать квартиру в Сан-Грегорио восемь месяцев.

В Швеции, несмотря на то что режиссёр разболелся, сразу началась активная подготовка к съёмкам. На данном этапе, главным образом, она состояла во встречах и знакомстве с членами группы. Познакомимся и мы, перечислив бо́льшую часть людей, работавших над фильмом, чтобы далее эти имена и фамилии не вызывали недоумения: оператор Свен Нюквист, художник-постановщик Анна Асп, художник по костюмам Ингер Перссон, гримёр Шель Густавссон, ассистенты режиссёра Керстин Эриксдоттер и Анн фон Сюдов, руководитель группы Геран Линдберг, ответственный по реквизиту Ян Андерссон, технический руководитель строительства на натуре Кай Ларсен, костюмер Ингер Перссон, один из дублёров Александра Матиас Хендриксон, осветители Хассе Валин и Оки Хансон, переводчики сценария Хокан Лёвгрен и Ларс-Эрик Бломквист, шофёр Туре Люнгрен. В качестве помощника по реквизиту в группе работала Кики Иландер — впоследствии она станет крупным художником по костюмам. Ассистент оператора Лассе[924] Карлссон сделает на «Жертвоприношении» первые шаги в профессии, а через много лет получит приз Ингмара Бергмана за операторское мастерство. Другим помощником Нюквиста станет Дан Мюрман. Операторскую тележку будет катать Даниэль Бергман — сын шведского маэстро, который впоследствии сам станет режиссёром, а работу у Тарковского неоднократно вспомнит, как важнейший урок. По слухам, изначально Андрей даже не подозревал, что этот юноша — отпрыск его коллеги. Всего же у Ингмара восемь детей, шестеро из которых связали жизнь с кинематографом.

Чтобы настроить оператора, Андрей показал ему «Зеркало», то есть работу Георгия Рерберга, а вовсе не «Сталкер» Княжинского, которым Тарковский недавно так восхищался в Италии. Заметим, что копию фильма режиссёр счёл плохой настолько, что ему даже стало стыдно[925] перед Свеном. Впрочем, в данном случае плёнка, действительно, была старой и заезженной. Кстати, именно при этом просмотре Андрей решил, что из картины следовало бы убрать сцену с мальчиком, плавающим в реке. После статического чёрно-белого кадра, где ребёнок держит кувшин, этот — цветной и динамичный, в котором голова того же персонажа показана с нарочито другого ракурса — и правда несколько выбивается из темпа финала. Однако, конечно, «Зеркало» Тарковский редактировать уже не станет.

Позже он покажет Нюквисту и «Ностальгию», Свен очень высоко оценит работу Ланчи. Интересно, что сам Андрей тоже искал контакта с оператором, пересматривая снятые им фильмы Бергмана. Об этом режиссёр не упомянул в дневнике, а значит, ему всё очень нравилось.

На «Жертвоприношении», воистину, работал обновлённый Тарковский. Вскоре приступили к выбору натуры. 3, 5 и 18 сентября летали на остров Готланд, и главное место — локацию, где возведут дом Александра, а также снимут большинство натурных сцен — окончательно выбрали сразу, в первый же приезд. Подобная ситуация ранее была бы непредставима.

Эта точка находится в птичьем заповеднике на маленьком полуострове Нерсхольмен (Närsholmen) (@ 57.219637, 18.683717). Не стоит путать[926] последний с другой орнитологической резервацией под названием Норсхольмен (Norsholmen) — северной оконечностью соседнего острова Форё, где расположен легендарный дом Ингмара Бергмана. Тоже ведь, не столько совпадение, сколько незаурядный орнамент судеб…

Форё входит в архипелаг Готланда. Норсхольмен до XVII века был оторван от него, существуя, как отдельный клочок суши. Есть расхожая гипотеза, будто Андрей собирался снимать «Жертвоприношение» именно на «острове Бергмана», однако его не пустили туда местные власти. Въезд иностранцев на Форё, действительно, был существенно ограничен, поскольку там располагалось множество военных баз для обороны Швеции от СССР. Останки этих сооружений можно видеть и сейчас. Но гипотеза вряд ли правдива. Во-первых, при желании режиссёра, ему почти наверняка пошли бы на встречу. Во-вторых, возле Нерсхольмена, прямо в зоне видимости, также располагалась крупная военная база.

Через несколько дней из Исландии на пробы приехала актриса Гудрун Гисладоттир, претендующая на роль ведьмы Марии. И вновь сразу — прямое попадание. Тарковский выбрал её ещё по фотографии, которую, в числе других, передал ему исландский режиссёр Лаурус Имир Оускарссон, работавший в то время в Швеции. Вот как сама Гисладоттир описывает[927] свои странные пробы: «Он [Андрей] стоял рядом, словно ничем не выдавая своего присутствия, и изучал меня. Не лез в душу, как это бывает с другими режиссёрами. Не пытался активными действиями нащупать внутреннюю органику. Наверное, это и поразило меня сильнее всего. Несколько минут он молча смотрел на меня и вдруг спросил: „А брови вы готовы сбрить для роли?“ Я ответила: „Да“. Так меня и утвердили». Брови сбривать не пришлось.

В этом фильме на многие роли актёров удалось найти поразительно быстро. С самого начала работы, включая создание сценария, всё стало происходить в феноменальном темпе. Ни один его прежний фильм не рождался с такой скоростью и уверенностью. Будто Тарковский нашёл творческий модус и подходящую среду.

Безусловно, в эти шведские дни режиссёр переживал подъём. То, что финальную сцену с горящим домом стоит снять единым кадром, причём так, чтобы все персонажи попали в поле зрения камеры, Андрей тоже придумал уже 13 сентября.

Легко и быстро был найден один из важнейших артистов — Аллан Эдваль, сыгравший почтальона Отто. Эдваль — крупная фигура в шведском кино, актёр и режиссёр, чей фильм «Аке и его мир» (1984) триумфально шёл по фестивалям как раз в то же время. Тарковский присутствовал на премьере. Кандидатура Аллана не обсуждалась вообще, на роль почтальона не рассматривался более никто. Интересно, что когда в начале 1985 года Эдваль отправится со своей картиной на смотр в Лос-Анджелес, Тарковский предупредит его: «Только не загорай!» Конечно, ведь для съёмок «Жертвоприношения» он будет нужен бледным.

Аллан подходил Андрею чрезвычайно: и по темпераменту, и по уму. Вероятно, если бы не смерть, они ещё не раз поработали бы вместе. После кончины Эдваля в 1997-м, его друг Эрланд Юзефсон скажет о нём: «Он был странным… Странным, как Вселенная».

Тарковский успел прослушать большое количество пластинок и уже к 16 сентября окончательно решил, что в фильме будет звучать местная этническая музыка, а точнее — пастушечьи полевые записи, выпущенные Шведским радио[928]. Фонограммы, на которых он остановил свой выбор, были довольно старыми. Их сделали в районе Даларны в 1949-м и 1954 годах. Трудно не обратить внимание, что они поразительно напоминают пение Ольги Сергеевой, использованное в «Ностальгии». Эти народные голоса станут в «Жертвоприношении» своеобразным звуковым признаком метафизического перемещения. «Предметным», «вещественным» признаком, в свою очередь, будет велосипед, но об этом речь пойдёт позже.

Именно пастушьи песни звучат и в сценах сновидческих полётов, и когда Отто падает от «прикосновения ангела», и когда Александр собирает монеты во сне, и когда они с почтальоном беседуют о Марии. Более того, в том эпизоде, где главный герой сваливается с велосипеда по дороге к ведьме, его внимание привлекает вовсе не «крик совы», как пишут многие исследователи. Это возглас упомянутых архаичных песен, которыми с ним говорит древний мир, сосуществующий с богом по неким правилам. Наконец, под эти записи Александра увозят на карете скорой помощи.

9 сентября Тарковский писал: «Ещё не решил, как и где снимать Сны. Знаю только, что не хочу снимать никакую толпу. Не найден ещё Дом Марии. Я хочу деревянные некрашеные дома, двор с брошенным посреди сельскохозяйственным агрегатом, заросшим крапивой, и возвышающееся (посреди?) двора черемуховое дерево в цвету». Эпизод с толпой — сцена апокалипсиса — всё-таки будет снят в Стокгольме возле входа в пешеходный тоннель под холмом Брункеберг. Он станет одним из самых характерных и узнаваемых в фильме, подобно аутодафе Доменико на статуе Марка Аврелия в «Ностальгии». Следует отметить, что параллели между этими эпизодами небезосновательны, они связаны по происхождению куда теснее, чем можно предположить. Дело в том, что изначально сцену с толпой режиссёр собирался снимать возле стокгольмской конной статуи Георгия Победоносца (@ 59.325138, 18.073745), что сделало бы упомянутые эпизоды буквально дуплетом (см. фото 143, 144), сшивающим два фильма воедино, наряду с образом Доменико-Александра в исполнении одного артиста, а также темой дисбаланса между духовным и материальным. Это родство ещё более примечательно, поскольку в относительно поздней[929] редакции сценария «Ведьма» присутствовал эпизод, который так и назывался… Нет, не «апокалипсис», а «аутодафе».

Вообще говоря, памятников Георгию, торжествующему над драконом, в столице Швеции много, но упомянутый выходит из ряда вон. Отлитый в 1913 году, он является копией деревянной скульптурной группы, изготовленной мастером Бернтом Нотке в 1489-м и ставшей одним из символов Стокгольма. В древнюю композицию ещё входит девушка, принцесса, на которую посягнул дракон, но в бронзе она не воспроизведена. Изваяние имело аллегорическое значение, символизируя торжество Швеции в войне с Данией, закончившейся в 1471 году. Деревянный оригинал можно увидеть в церкви святого Николая, в трёхстах метрах от бронзовой копии. Принцесса стоит, сложив руки то ли для молитвы, то ли для того, чтобы вознаградить победителя. В любом случае, этот жест удивительно рифмуется с образом Марии в фильме. Сопоставление же деревянного и бронзового изваяний позволяет многое понять о пластике этих материалов.

Так или иначе, предстояло ещё найти множество локаций, потому режиссёр продолжал странствия по стране. Тарковский ездил на дачу Вибум в пригороде Стокгольма — небольшой дом на берегу залива в пустынном месте ему очень понравился. И именно в таком, с точностью до размера, будет жить Александр.

15 сентября[930] Тарковский в Упсале, в гостях у профессора искусствоведения Орьяна[931] Рот-Линдберга. С режиссёром поехали переводчик Мартин, а также давняя приятельница и ученица Рот-Линдберга Лейла Александер-Гарретт. Несмотря на то, что сейчас последняя известна именно как переводчица на «Жертвоприношении», изначально вовсе не она была назначена в группу фильма в этом качестве. Более того, Тарковский настаивал, чтобы его слова транслировал мужчина. Он будто с усилием отталкивал от себя сходства с Горчаковым, не желая, чтобы рядом с ним возникла влюблённая Эуджения. Администраторам группы пришлось сменить множество толмачей сильного пола, поскольку ни с кем Андрею не удавалось найти общий язык. И тогда, наконец, работу решили предложить Лейле. Она приступила к ней в двадцатых числах сентября.

Александер-Гаррет и Тарковский познакомились ещё в Москве[932] в 1981 году и с тех пор изредка общались. Несколько раз они виделись и в Италии. Рот-Линдберг Тарковскому в высшей степени понравился. Режиссёр написал о нём: «Замечательный, удивительно чистый и тонкий человек. Угощал нас потрясающим обедом, который готовил сам. Очаровательный сын по имени Давид… Обязательно поеду к нему с Ларисой».

«Так можно жить», — неоднократно произносил Андрей после посещения знакомых в Италии, а также других странах. Вот и теперь, будучи очарованным семейной идиллией и уютом, он будто собирался показать жене на примере Рот-Линдбергов, какой хотел бы видеть их жизнь. Тарковский приедет сюда ещё не раз (следующий — 30 сентября) не только потому, что ему был симпатичен хозяин дома, но и из-за Давида, которого режиссёр сразу решил снимать в роли Маленького человека. Требований к этому образу было множество, в своём блокноте режиссёр отмечал: «Это одинокий мальчик. Он излучает одиночество и взрослость. Он привык и должен быть один. У него нет друзей, он в них не нуждается. Редко улыбается. Часто уединяется и смотрит куда-то — то ли вдаль, то ли в себя. Несчастен, но не задумывается над этим. В нём чувствуется внутренняя драма. Если его увидеть одного, можно подумать, что это не ребёнок. С таким ребёнком нельзя шутить. Когда в фильме он прыгает или бегает, это оттого, что он хочет прервать бесконечные разговоры отца, которые его ранят. Это не брошенный ребёнок, наоборот, в семье его очень любят. Мать обожает его, но не понимает внутреннего мира сына. Отец требует от него слишком многого, он не считает его ребенком. Своими нравственными проблемами он обременяет мальчика. Мальчик должен быть худ. Его поедают мысли. Внутренний мир его перегружен. Он не знает, как освободиться от этого бремени».

Тема непонимания неоднократно возникает и ярко раскрывается в «Жертвоприношении». Скажем, из разговора Александра и Виктора о театре становится очевидно, до какой степени эти «друзья» далеки и не могут найти контакт. Мать совершенно не понимает дочь и, рассуждая о том, что Отто её поклонник, делает ей больно. Впрочем, Марте куда больнее из-за того, что её возлюбленный — любовник матери. Кстати, тут становится ясно, почему так важно, что девушка всё-таки падчерица, а не родной ребёнок главного героя. Дело не только в том, что это отражает «устройство» семьи режиссёра. Просто в противном случае интрижка Аделаиды и Виктора била бы по дочерним чувствам, и вряд ли уместно было бы говорить о влюблённости. И вообще, о каком понимании можно говорить, если сам Александр утверждает, будто современные географические карты не имеют ничего общего с действительностью?

Работа Тарковского скорее коренится в культуре, чем в судьбе. Источники, сплавившиеся в тигле «Жертвоприношения» — это Чехов, а также средства, образы и типичные герои шведского кино. Доктор, которому хозяйка предлагает обед и себя — непременный участник и той, и другой эстетики.

Найти подходящего ребёнка так быстро — огромная удача. И режиссёр непременно занял бы Давида в фильме, если бы мальчик не находился в том самом возрасте, когда дети чрезвычайно стремительно растут. К моменту начала съёмок сын Орьяна вымахал до такой степени, что на роль уже никак не годился. Поиски начались заново. Тарковский со свойственной ему бескомпромиссностью настаивал, что подбирать исполнителя следует исключительно в детских домах, однако в Швеции такие заведения отсутствовали. В конечном итоге за три дня до начала съёмочного периода, когда режиссёр уже практически утратит всякую надежду, будет найден шестилетний Томми Челльквист, для которого эта роль станет единственной работой в кино[933]. И всё-таки в результате Маленький человек не производит впечатления сироты в привычном русском понимании.

16 сентября[934], наконец, состоялось то, что Андрей, вероятно, рисовал в своём воображении всю жизнь: он впервые увиделся с Ингмаром Бергманом. Впрочем, увиделся ли? Шведский режиссёр проводил встречу со студентами, в рамках которой демонстрировалась картина «Фанни и Александр. Хроника создания фильма» (1986)[935] — документальная лента о работе маэстро над одним из наиболее известных произведений. Примечательно, что автором сценария значился сам Бергман, а снимал картину Арне Карлссон — технический специалист, помощник оператора, а также фотограф на площадке. Именно Арне сделал многие снимки, которые сейчас позволяют представить, как работал Ингмар. Важно, что Карлссон будет снимать и Тарковского во время производства «Жертвоприношения», а также выступит оператором в документальном фильме Михала Лещиловского «Режиссёр Андрей Тарковский» (1988).

После встречи с тем единственным человеком, которого главный герой настоящей книги уважал безоговорочно, в дневнике появилась запись: «Странное впечатление он произвел на меня. Самоуверенный, холодноватый, поверхностный, как с детьми, с аудиторией». Режиссёр умолчал о том, что произошло на самом деле, но об этом рассказывает[936] Лейла Александер-Гарретт: «В вестибюле нас встретили Анна-Лена Вибум и Катинка Фараго. Обменявшись любезностями, Андрей попросил представить его Бергману… Андрей хотел обсудить с ним проект совместной работы, в которую надеялся подключить Куросаву, Антониони и Феллини (на заданную тему каждый из режиссёров должен был снять свой фильм). Бергман стоял в нескольких шагах от нас и оживленно беседовал с группой молодых людей. Андрей сразу же узнал его и заранее радовался встрече. Обменявшись словами с Анной-Леной, Катинка Фараго, директор картины „Фанни и Александр“, направилась к Бергману и что-то зашептала ему на ухо. Бергман выслушал её, но не обернулся в нашу сторону. Побагровев от смущения, Катинка подошла к Андрею и стала объяснять, что Ингмар перед премьерой чрезмерно волнуется, что он вообще патологически боится встреч с новыми людьми». Можно представить себе, как чувствовал себя главный герой настоящей книги, ждавший этого знакомства много лет. Описанный эпизод он, безусловно, предпочёл бы забыть, а потому не включил в «Мартиролог», будто лишая места в истории. Никогда не говорил об этом и Бергман, хотя он неоднократно заявлял что-то в таком духе: «Открытие первых фильмов Тарковского было для меня чудом. Я вдруг очутился перед дверью в комнату, от которой до тех пор не имел ключа. Комнату, в которую я лишь мечтал проникнуть, а он двигался там совершенно легко. Я почувствовал поддержку и одобрение: кто-то уже смог выразить то, о чём я всегда мечтал говорить, но не знал как. Тарковский для меня самый великий, ибо он принес в кино новый, особый язык, который позволяет ему схватывать жизнь как видимость, жизнь как сновидение»[937].

Осадок от странной встречи оставался с Андреем до конца дней. В ходе съёмок на Готланде Юзефсон и Нюквист будут время от времени навещать своего друга Бергмана на Форё, Тарковский же его так и не посетит. Более того, сын актёра Людвиг Юзефсон вспоминает: как-то Ингмар позвал его отца в гости. Казалось, съёмки «Жертвоприношения» в тот день уже закончились, и Эрланд мог ехать спокойно. Но стоило ему добраться до особняка режиссёра и сесть пить чай со свежеиспечёнными булочками, как позвонила ассистентка Тарковского и сказала, что Андрей срочно требует вернуться на площадку, потому что какую-то сцену нужно снять по-другому. Буквально с булочкой в руке Юзефсон отправился в обратный путь, но когда он приехал в Нерсхольмен, оказалась, что переснимать ничего не нужно. Просто Тарковский с Бергманом, гоняя артиста, хотели друг другу что-то доказать.

Хронологию работы над «Жертвоприношением» и связанных с этим событий восстановить нетрудно, сопоставляя дневники режиссёра и Лейлы Александер-Гарретт. Последний лёг в основу её книги.

17 сентября Тарковскому приснился сон, в котором голос его жены говорил: «Андрей, у нас не хватает времени!» Он очень испугался. 19-го делали пробы плёнки с обработкой, чтобы не возникло никаких технических проблем, как на «Сталкере». 24-го прошло важнейшее совещание с Нюквистом, на котором решали, будет ли фильм чёрно-белым или цветным. Именно тогда возникла идея компромисса — не монохромной, но изрядно десатурированной картины, аскетичной палитры, которая кажется зрителю нарочито «скандинавской».

Вообще, режиссёр находился под сильнейшим впечатлением от оператора. 21 сентября состоялся ужин у Катинки Фараго, который режиссёру очень понравился во многом из-за присутствия и контакта с Нюквистом. Единственное, что Тарковский записал по итогам трапезы: «Почувствовал, что Свен очень одинок, он не может пережить, я думаю, того ужаса, который случился с ним, когда его шестнадцатилетний сын перерезал себе вены и умер. Он очень одинок, и у него нет друзей». И, наконец, детская, предельно трогательная фраза: «Я бы очень хотел иметь такого друга, как он». Они, действительно, были во многом схожи, эти два неразговорчивых художника.

Заметим: в Швеции Тарковский отдавал предпочтение восточной — японской и корейской — кухне. И 23 сентября в одном японском ресторане состоялся другой ужин, на котором, кроме режиссёра, присутствовали известный американский астролог, архитектор и художник Алден Тейлор Манн, более известный под именем Тэд, а также Лейла с мужем и подругой-балериной Берит Хемминхютт. О последней нельзя здесь не упомянуть, поскольку у них с Андреем сложились отношения, а 4 сентября 1986 года она родила от него сына Александра[938]. В упомянутый день Тарковский внесёт в «Мартиролог» лишь фразу: «Переписать в дневник из блокнота», — из чего можно сделать вывод, что он узнал о рождении третьего сына сразу. А ресторан, в котором они ужинали, ныне не существует.

Широко известный в определённых кругах автор множества книг Тэд Манн оказался в Стокгольме по приглашению Лейлы и её мужа. Супруги организовывали его лекции. Собственно, ужин был приурочен к их завершению. Сами выступления Андрей не посещал из-за работы, но во время трапезы они с астрологом разговорились, и режиссёр даже попросил разложить Таро для него. Манн сделал вывод, что в ближайшее время они с сыном не увидятся. При этом Анжела через Ларису настойчиво передавала, будто воссоединение семьи произойдёт уже совсем скоро. Это сбивало с толку.

Незадолго до того[939] Тарковскому стало известно, что предполагаемые японские партнёры отказываются заключать договор о копродукции. Это делало ситуацию тяжёлой для Шведского киноинститута, которому было не потянуть финансирование в одиночку. Привыкший подозревать подвох, режиссёр не исключал, что Вибум специально водит его за нос, желая снизить гонорар. Конечно, это было не так. Японцы медлили, поскольку, поддержав Тарковского, боялись испортить отношения с СССР. Оскароносная картина Акиры Куросавы «Дерсу Узала» обозначила некий ренессанс их национального кино на мировой арене, потому в Токио очень хотели продолжения отношений с Москвой. Лично Куросава, получив вторую после фильма «Расёмон» (1950) статуэтку Американской киноакадемии, будто «вернул» себе знамя лидера. Хотя заметим, Тарковский был убеждён[940], что советская сторона «подсовывала» японцу в группу самых скверных членов. Такой точки зрения он придерживался в том числе и в отношении Анатолия Кузнецова, которого предлагали в качестве кандидата на роль Арсеньева. Судя по результатам, Андрей, как обычно, сгущал краски. Да и выбор Кузнецова для создания образа героя, которого в итоге сыграл Юрий Соломин, был более чем резонным, как с позиций «народного типажа», так и потому, что прежде артист принимал участие в озвучивании фильмов Куросавы для советского проката. Это придало бы персонажу Анатолия дополнительный колорит и обеспечило узнаваемость.

Так или иначе, японцы, действительно, не согласятся официально участвовать в производстве «Жертвоприношения», хоть и окажут множество мелких услуг, важнейшие из которых — предоставление плёнки, а также средств для пересъёмки пожара в финале картины. Впрочем, этим их помощь не ограничится, недаром Фараго будет частенько наведываться в Токио в ходе работы. Однако ради чего они отказали?! Следующим совместным советско-японским проектом станет мультипликационная трилогия «Приключения пингвинёнка Лоло» (1986), потом — фильм «Шаг» (1988) Александра Митты, но заметных картин не будет, как минимум, до девяностых.

Первая пришедшая мысль — привлечь французские деньги. 6 октября состоялся ужин у атташе по культуре Жана-Пьера Арменгана, на котором присутствовал месье Пилло — директор парижского экспериментального киноцентра, организации-побратима Шведского киноинститута. Упомянутый человек, помимо прочего, являлся советником министра культуры. Скорее всего, если бы французы согласились, то пришлось бы разбивать уже собранный Тарковским гармоничный актёрский ансамбль, чтобы включить какую-то их знаменитость. Режиссёр заранее чрезвычайно расстроился. Он совершенно не вспоминал свои восторги по поводу Фанни Ардан и Жана-Луи Трентиньяна. Только по прошествии времени возникнет мысль, что последний мог бы подойти на роль доктора. Впрочем, французы выразили готовность помочь, ничего не требуя взамен. Неожиданно к производству подключился даже не «Gaumont», переживавший не лучшие времена, а само Министерство культуры Франции. Так что Вибум срочно вылетела в Париж для переговоров.

Родные Тарковских в Москве бедствовали, как и прежде, но к сказанному на эту тему выше важно добавить, что переправка денег им становилась всё более накладной и затруднительной. Анна-Лена предлагала варианты[941], при которых за доставку тысячи рублей режиссёр должен был дать пятьсот сверху. Очень дорого! Андрей Яблонский позже будет переводить с комиссией двести восемьдесят пять за тысячу, но это — потом, а средства в Москве нужны прямо сейчас! Обращаться более было не к кому, старые знакомые давно избегали встреч с Тарковским за границей, поскольку, с одной стороны, это могло их скомпрометировать, а с другой, он всякий раз просил что-то отвезти или передать. Никто не хотел связываться, все и так ехали не с пустыми руками.

Выход «Ностальгии» в каждой европейской стране приносил определённый доход, но, например, прокатчик во Франции никак не мог заплатить, а в Швеции вообще не было дистрибьютора. Режиссёр рассчитывал хоть немного улучшить своё финансовое положение, съездив в Великобританию, чтобы провести дополнительные рабочие репетиции «Бориса Годунова». С Джоном Тули удалось договориться на гонорар в тысячу фунтов за факультативные, в сущности, вовсе не необходимые прогоны. Более того, Андрей вновь был настроен торговаться, дабы увеличить сумму. Примечательно, что конвертируя её в другие валюты на страницах дневника, Тарковский допускает арифметические ошибки и завышает гонорар вдвое.

Стартовавшая стремительно и легко работа над новой картиной постепенно начала спотыкаться, сталкиваясь с проблемами, которые загадочным образом обнаруживали связи с прошлым режиссёра. Место, выбранное для съёмок в Нерсхольмене, находилось в заповеднике неподалёку от птичьих гнездовищ, что сразу вызвало протесты орнитологов. Однако творческий вопрос, в отличие от того, где жить — в Риме или за городом — являлся для Тарковского принципиальным, и на компромиссы он не шёл. Тогда в шведской прессе всплыла нашумевшая советская статья[942], автор которой яростно критиковал фильмы 1966 года. Создателям картин «Лунные ночи» и «Дикий мёд» вменялось плохое планирование съёмочного процесса, а автор «Андрея Рублёва» обвинялся в том, что при производстве ленты погибли корова и лошадь. Отдельно порицались кадры, в которых обнажённая девушка прыгала через костёр. Поскольку публикация была озаглавлена «…И запылала корова», нетрудно догадаться, что вовсе не первые два фильма стали причиной её написания.

Тарковский не сомневался, что повторное появление этой, уже попортившей ему много крови более пятнадцать лет назад статьи, было организовано Москвой. На деле это маловероятно. Почти наверняка её откопал кто-то из шведских экологических активистов. Разумеется, сцена с девушкой тут никого не смущала, а вот животные… Когда-то данный текст послужил одним из поводов — сугубо формальных, вовсе не настоящих — для того, чтобы работа режиссёра легла на полку. И вот теперь она могла помешать ещё и «Жертвоприношению». В шестидесятые Андрей закидывал письмами Алексея Романова, потом по собственной инициативе[943] убрал из картины сцену убийства лошади в эпизоде «Набег». Также была вырезана смерть собаки, о которой в статье речи не шло, и сокращены показы гибели людей. Ломающая ноги лошадь осталась, но ведь для съёмок её взяли со скотобойни и тем самым продлили ей жизнь.

В СССР цензуру беспокоила не смерть животных, а показ этого на экране. В Швеции же, наоборот, можно было сколько угодно изображать подобные вещи с помощью специальных средств, но только не нанося вреда здоровью зверей. При этом ни тех, ни других не занимала та масса драматических ситуаций с угрозой для людей и произведений искусства, которая имела место на «Андрее Рублёве». Например, в руках пиротехника взорвалась дымовая шашка, тот был госпитализирован. Другой раз заполыхала крыша Успенского собора[944]. Позже загорелись перекрытия и при тушении пожарные чуть не залили фрески.

7 октября режиссёр писал, что ему срочно нужно готовить опровержение, но ничего такого опубликовано не будет. Съёмки в Нерсхольмене удастся отстоять силами киноинститута. Пусть опосредованно, но существенную роль здесь сыграет Бергман и его авторитет.

Ещё одна проблема — выдающаяся шведская актриса Пернилла Аугуст, работавшая в театре и кино, в частности, с Ингмаром и выбранная Тарковским на роль служанки Юлии, оказалась на сносях. Роды выпадали как раз на съёмочный период. Нужно искать замену.

Андрей не сомневался, что его будущая картина, о содержании которой в Москве могли пока лишь догадываться, изрядно беспокоила Госкино. В Стокгольм приезжал директор «Ленфильма» Виталий Аксёнов и, как записал режиссёр со слов Вибум, интересовался у неё, над чем работает опальный соотечественник. Сам же Аксёнов вспоминает, что это была едва ли не туристическая, неофициальная поездка международной дружбы. Из Ленинграда прилетел не только он, но и, например, артист БДТ Кирилл Лавров. Тем не менее в столице Швеции проводились мероприятия с приехавшими представителями советского театра, литературы и кино. В частности, Аксёнов, действительно, встречался с сотрудниками киноинститута, где, по его словам, сама Анна-Лена упомянула о «притеснениях» Тарковского в СССР.

Режиссёр всерьёз размышлял над тем, чтобы пригласить Олега Янковского, который, по всей видимости, на тот момент уже принадлежал к числу «его» актёров. Андрей представлял Олега в роли доктора. Действительно, чрезвычайно подходящий для Янковского образ, ведь одним из ключевых качеств этого героя, по задумке автора, должна была являться мужская красота. Так же Тарковский рассматривал британского артиста Роджера Риса, подлинного разнопланового мастера классического театра, сыгравшего множество фундаментальных ролей от Гамлета до Владимира из «В ожидании Годо». Самого Риса режиссёр впервые увидел 4 февраля 1981 года в упоминавшемся выше спектакле «Самоубийца» по пьесе Эрдмана. В тот день, согласно русскоязычному изданию «Мартиролога», он записал в дневнике: «Замечательный актёр — Роджер Финс». На самом деле, составители не разобрали почерк, это был Рис. Удивительно, но, например, в англоязычном издании такой ошибки нет.

Следует сказать, что, работая над новым фильмом, когда позволяло время, Тарковский возвращался к «Гамлету». Если бы ему довелось работать над этой лентой, Эдваль почти наверняка сыграл бы в ней тень отца. Да и приглашение Риса на заметную, но всё же второстепенную роль в «Жертвоприношение» связано с тем, что режиссёр хотел понять, можно ли его будет задействовать в образе датского принца. В ходе предстоящей поездки в Великобританию, Тарковский побывает в Стратфорде-на-Эйвоне, родине Шекспира, чтобы посмотреть на Роджера в роли Гамлета. Кстати, по воспоминаниям Фридриха Горенштейна, он должен был выступать соавтором этого сценария. Режиссёр об этом не упоминал.

12 октября — весьма примечательная запись, в которой Тарковский приводит ответ отечественных дипломатов итальянцам: дескать, вопрос о воссоединении его семьи — «внутренние дела советского государства». Послу Италии в Москве, вообще, сообщили, будто сын и тёща не хотят уезжать. Все эти сведения стали известны режиссёру со слов супруги. Насколько это правда, судить трудно. Отметим лишь, что через две недели[945] жена скажет мужу, что ей обещали «вытащить» их домочадцев из Москвы до Нового года.

Так или иначе, но последний итальянский политик, на которого режиссёр всё ещё рассчитывал — это Джулио Андреотти, как и многие другие, тоже собиравшийся поднять вопрос о судьбе семьи Тарковских в парламенте.

13 октября Андрей полетел в Лондон на уминавшиеся репетиции. Однако его сопровождали Фараго и Александер-Гарретт, поскольку в столице Великобритании имелись и дела, касающиеся «Жертвоприношения». Во-первых, из-за нерешительных японцев нужно было попытаться привлечь английских партнёров. А во-вторых, режиссёр собирался посмотреть местных артистов для фильма. На роль доктора претендовали Роджер Рис, а также Майкл Пеннингтон и Джон Шрапнел. На роль Аделаиды — Хелен Миррен и Сьюзан Флитвуд.

Пробы проходили у Дэвида Готхарда в «Riverside Studios». Несмотря на высокое мастерство, огромный опыт и русские корни Миррен, режиссёру значительно больше понравилась Флитвуд, которая прежде если и снималась, то для телевидения. Сьюзан совершенно очаровала Тарковского своей королевской грацией и статью. Заметим, что в её послужном списке имелась и роль Офелии.

С доктором вышло сложнее: хоть кандидаты и были почти ровесниками, Рис выглядел слишком молодо и очаровательно. Андрей практически остановился на Шрапнеле и даже провёл его совместные пробы с Флитвуд.

По воспоминаниям Александр-Гарретт, на роль Аделаиды режиссёр также рассматривал норвежку Лив Ульман, немку Ханну Шигуллу и американку Джил Клейберг, которую, напомним, прежде намеревался занять в «Ностальгии». Но в результате снялась Флитвуд.

Оказавшись в Европе, Тарковский начал собирать ансамбль по всему миру, ему стал доступен удивительный актёрский арсенал. По слухам, Ульман он не взял лишь, чтобы фильм не становился «слишком шведским» и «слишком бергмановским».

Сам образ жены героя, по словам[946] Александр-Гарретт, Тарковский видел так: «Аделаида — существо, прожившее всю жизнь во лжи, сама того не желавшая и не отдававшая себе в этом отчёта. Возможно, она никогда не изменяла мужу, но постоянно давала повод к ревности. Своей ложью она опутывала всех домочадцев, парализуя их волю, манипулируя их действиями и поступками. Аделаида — личность, в общем-то, трагическая. Мучая других, она мучает себя, унижая других, страдает сама».

В Лондоне делегация «Жертвоприношения» жила в отелях, названных в честь известных столичных улиц. Первые дни — в «Strand» (Strand, 372), потом, с 15-го по 23 октября, в «Drury Lane Hotel», расположенном неподалеку от Ковент-Гардена и обслуживавшем, главным образом, гостей окрестных театров. Побывал режиссёр в галерее Тейта, где смотрел выставку классика английской анималистической живописи Джорджа Стаббса.

22 октября Тарковский спешно вернулся в Швецию, поскольку на следующий день была назначена пресс-конференция по поводу съёмок будущего фильма. Мероприятие отложили[947], но Вибум забыла поставить Андрея в известность. Получилось, что он прилетел напрасно, а ведь в Лондоне ещё оставались дела. Это был первый случай, когда режиссёр всерьёз рассердился на Анну-Лену. Есть несколько фотографий, сделанных возле Киноинститута (см. фото 145, 146), выражение лица на которых будто бы связано с описанными событиями. Упомянутая пресс-конференция состоится лишь через полгода, 23 апреля 1985-го, когда съёмки уже начнутся.

Как ни парадоксально, но 26 октября, подводя итоги поездки на Альбион, Тарковский отметил, что никаких актёров они с «cust director»[948] не нашли. Упомянутую помощницу звали Присцилла Джон, именно она предложила большинство артистов, которых режиссёр смотрел в Лондоне. Тем не менее Андрей не считал это проблемой, оставаясь спокойным, благодушным и даже довольным группой. Такое состояние мастера вообще отличает производство «Жертвоприношения», в том числе и в съёмочный период. Убедиться в этом можно, посмотрев хронику, снятую Крисом Маркером в ходе работы над фильмом. Этот материал известен под названием «Тарковский 85» (1985).

Маркер — один из ближайших друзей Марины Влади — снимал работу режиссёра для своей видео-инсталляции, но потом этот материал частично вошёл в его документальную картину «Один день Андрея Арсеньевича» (2000). Нужно сказать, что упомянутый фильм — едва ли не наиболее тонкая и точная аналитическая лента, проникающая в поэтику Тарковского. Хроникального материала у Маркера не так много, но он делает важные выводы, монтируя кадры работ своего героя.

Более того, вместе с упоминавшейся картиной Михала Лещиловского, напротив, полностью состоящей из хроники, эти два фильма создают чёткий, полифонический образ того, как режиссёр трудился над «Жертвоприношением». Можно с уверенностью утверждать, что за исключением одной чрезвычайной ситуации Тарковский был на съёмках довольно уравновешен и спокоен. Возможно, впервые.

Даже в ходе подготовительного периода он умиротворён, хотя по возвращении в Стокгольм началась настоящая нервотрёпка. У Андрея очень болели зубы, приходилось многократно посещать стоматолога. Он отправил письма Маргарет Тэтчер, Рональду Рейгану, Франсуа Миттерану и другим политикам, но ситуация оставалась прежней. Министерство иностранных дел Швеции готовило официальное приглашение для семьи.

Кроме того, поездка в Лондон ничего не дала в плане привлечения английских денег для картины. Но хорошая идея пришла потом: режиссёр начал переговоры с Джереми Айзексом — директором четвёртого канала британского телевидения, признанным светилом в своей области, многократным лауреатом премии BAFTA. Силами Готхарда Айзекс стал ещё и членом комитета по воссоединению семьи Тарковских.

По поводу того, кому пришла в голову идея подключить этого человека, консенсуса нет. Из дневника режиссёра следует, будто его имя впервые прозвучало в ходе разговора с Ларисой[949], тогда как Александер-Гарретт приводит другую историю. В любом случае, моментальное согласие Айзекса принципиально изменило ситуацию. Примерно в это же время подписали документы и французы, так что «Жертвоприношение» стало шведско-франко-британской картиной. Забегая вперёд, отметим, что лондонские инвесторы предоставят в полтора раза большую сумму, чем просили шведы — порядка трёхсот двадцати тысяч долларов.

У кого ещё не было подписанного рабочего договора, так это у режиссёра. 6 ноября он сказал о таком упущении директору Киноинститута Класу Олофссону, и 15-го, наконец, с Тарковским заключили настоящий контракт, а главное, были определены даты съёмок — с 1 марта по 31 июля 1985 года. Заметим, что сам институт располагается по адресу Borgvägen, 1–5 в одном здании со стокгольмским Домом кино. Во время пребывания в столице Швеции режиссёр будет находиться здесь очень часто.

Зафиксированные в договоре даты были выбраны с учётом графика Нюквиста — в начале марта он как раз планировал закончить работу над картиной Нормана Джуисона «Агнец божий» (1986). Кстати сказать, начиная с описанного момента оператор сам стал отклонять предложения других режиссёров о сотрудничестве в 1985 году. Одним из тех, кто получил отказ скандинавского мастера был Сидни Поллак, звавший его снимать ленту «Из Африки» (1985).

Следующая причина для нервотрёпки — артисты, с которыми нужно было определиться прежде, чем возвращаться в Италию. Роль доктора оказалась, пожалуй, самой проблемной. Вскоре выяснилось, что Шрапнел сниматься не сможет, и режиссёр возобновил кастинги в Швеции. Пробовался в том числе и Стеллан Скарсгард — ныне икона скандинавского кино и любимый актёр одного из самых больших поклонников Тарковского Ларса фон Триера. Скарсгарда не отпустили в театре. Примечательно, что Андрей даже пробовался на эту роль сам, но, в конце концов, нашёл Свена Вольтера. Важно отметить, что выбор этого исполнителя оказал существенное влияние на образ доктора, как такового, ведь Вольтер, как минимум, на десять лет старше, чем большинство кандидатов.

Свена Тарковский заметил в фильме «Человек с Майорки» (1984), где артист, как обычно, играл сурового, даже грубого персонажа. По воспоминаниям[950] самого Вольтера, режиссёр сказал ему: «А почему вы скрываете свою мягкую, человечную сторону?» Казалось, за брутальностью Андрей разглядел то, что ему нужно.

Всё ещё не было и служанки Юлии, а также Маленького человека — Челльквист пока не нашёлся. На роль падчерицы главного героя Марты исполнительницу отыскали совершенно случайно: на упоминавшейся ранее премьере фильма «Аке и его мир» Тарковский заметил дочь одной из снимавшихся актрис и пригласил на пробы. Это была Филиппа Франзен, которая ни до, ни после в кино не работала. Как и в случае с Ларисой-Аделаидой напрашивается предположение, будто в этом выборе имело значение сходство девушки с падчерицей режиссёра Ольгой Кизиловой, и здесь странная штука: похожесть кажется сомнительной, эфемерной, но отрицать её нельзя (см. фото 147–149).

Томми Челльквист тоже сыграл в «Жертвоприношении» свою единственную роль на экране. Не снималась прежде и Гудрун Гисладоттир, хотя с тех пор играет в кино. У Домицианы Джордано перед «Ностальгией» имелась лишь одна работа в фильме. Удивительно, но Тарковский часто выбирал дебютантов. Киноманы заметят, что так поступали многие крупные мастера. Сергей Параджанов, Пьер Паоло Пазолини и другие предпочитали иметь дело с непрофессиональными артистами. Но всё же случай Андрея особый: неопытных исполнителей он брал именно на женские (и детские) роли. Это связано всё с той же патриархальной позицией: женщин режиссёр выбирал по внешности, осанке, поведению. Мастерство отходило на второй план.

Что касается шведского комитета по воссоединению семьи, то им занимался Юри Лина. Страсть, инициативность и самоотдача, с которыми он относился к этому делу, чрезвычайно импонировали Тарковскому. Режиссёр даже писал в дневнике[951], что, вероятно, именно этот комитет, усилиями Лины, будет самым лучшим в мире. Юри вспоминает: «Это была идея Андрея. Я к ней относился скептически, поскольку знал, как красные умеют манипулировать общественным мнением. Многие шведские деятели культуры приняли эту кампанию за антисоветскую и отказались участвовать… У нас были трудности с привлечением людей. Актёр-коммунист Свен Вольтер говорил, что не понимает, как человек в здравом уме может покинуть коммунистический рай и предпочесть ему адскую капиталистическую систему. Андрей с сожалением признавался мне, что так и не смог переубедить его. Свен не хотел слушать ни аргументы, ни факты. Зато те немногие, кто был солидарен с Тарковским, работали с большим воодушевлением. Мы направили письма протеста советским властям, организовали демонстрации перед посольством и так далее». После этого с Вольтером режиссёру сотрудничать стало непросто, но искать другого артиста было некогда.

Деятельность Лины быстро распространилась и на Финляндию. В этой связи он говорит: «В Финляндии очень многие боялись Советского Союза. Деятели культуры опасались, что если поддержат Тарковского, то больше не получат визу в СССР. Было действительно трудно».

Из-за неожиданно охотной — вопреки тяжёлому положению студии «Gaumont» — поддержки французов Андрей собрался ехать в Париж. Его пригласил на встречу министр культуры Жак Ланг, чтобы Франция тоже могла подключиться к борьбе за семью Тарковских. Всё происходящее, несмотря на тяжесть разлуки, внушало режиссёру оптимизм.

Дневниковая запись от 8 ноября примечательна уже тем, что в ней в кои-то веки формулируется чёткий план, причём на достаточно большой срок. 14-го Андрей собирался проводить пробы на роль Маленького человека. Выбор нужно было осуществлять тщательно, ещё свежи были воспоминания о мальчике, исполнившим роль сына Доменико в «Ностальгии» — его строптивый характер запомнили все члены группы.

16 ноября Тарковский планировал лететь в Париж, а оттуда 22-го — в Милан, где на следующий день состоится их с Ларисой пресс-конференция, вновь организованная «Movimento Popolare». Поскольку перемен в ситуации не было, то на фоне июльской встречи с журналистами, эту никто даже не заметит. А вот на что общественность обратит внимание, так это на ретроспективу режиссёра, которая пройдёт там же. Во время одного из сеансов раздастся телефонный звонок, и некто сообщит, будто здание заминировано. Показ будет сорван, бомбу не найдут, но случай показательный. Вероятнее всего, устроитель — кто-то из итальянских коммунистов.

Затем Тарковский собирался в Берлин по упоминавшемуся выше приглашению Академии искусств. Там накопилось много дел, главные из которых были связанны с готовящейся книгой. Кроме того он намеревался заняться сценарием и переговорами по поводу «Гофманианы», а также обсудить совместный фильм с Александром Клуге. Очень жаль, что на последнюю затею попросту не хватит времени. Видимо, речь шла о картине по мотивам сочинений или судьбы австрийского теософа, эзотерика, мистика и основоположника антропософии Рудольфа Штайнера.

Штайнер интересовал Андрея давно, ещё 6 сентября 1978 года режиссёр упоминал в дневнике его труды «Наука духа» и «Как достигнуть познаний высших миров?» Последний многократно цитировал. Открыв для себя этого человека, Тарковский был поражён тем, насколько мировоззрение австрийского мыслителя оказалось близким для него. В своих сочинениях Штайнер пытался, если не примирить, то сблизить научный и мистический взгляды на бытие. По сути, Андрей делал то же и в «Солярисе» и в «Сталкере». При этом в центре мировоззрения Рудольфа находилась столь важная для режиссёра фигура Гёте. Собственно, австриец начал свою деятельность как исследователь творчества немецкого поэта и в основу собственного учения положил его теорию познания. Впоследствии Штайнер даже назвал главное здание своего антропософского общёства Гётеанумом.

Тем не менее имелись и пункты, по которым они с Тарковским не сошлись бы никогда. Например, Андрей вряд ли согласился бы с одним из основных тезисов Штайнера, будто человеческое познание не имеет границ, поскольку безумец, с точки зрения режиссёра, значительно ближе к истине, чем учёный. Впрочем, наследие австрийского мыслителя столь огромно — более трёхсот пятидесяти томов — что каждый найдёт, с чем согласиться и с чем поспорить.

Однако общая доктрина антропософии Тарковского интересовала чрезвычайно, в том числе и в творческом отношении. Позже замысел связанного с ней фильма режиссёр назовёт «Евангелие по Штайнеру» — в дневнике такое именование впервые появится 3 августа 1985 года. Ясно, что речь идёт о тексте мыслителя «Пятое Евангелие». В дальнейшем на страницах «Мартиролога» Андрей станет нередко обдумывать, стоит ли снимать картину, но разговора про участие Клуге более не зайдёт. Затяжные сомнения выведут эту затею в число трёх-четырёх работ, создание которых Тарковский будет всерьёз рассматривать, находясь на смертном одре.

Со временем, а точнее — с 28 января 1986 года гипотетическая постановка по Штайнеру получит название «Голгофа». Напомним, что ранее режиссёр собирался так именовать фильм о Достоевском. В упомянутый же день он отметит: «Живописцы во все времена писали „Голгофу“, используя родной фон. И это нисколько не уменьшало значения произведения, не искажало его. Подумать о материале, фоне, эпохе». Чуть позже, 31 января: «Евангелие по Штайнеру — насколько оно моё? Если бы моё! Но смогу ли? А что, если не Евангелие, а эпизод из Евангелия? Слишком лояльно. Ясно только, что если снимать, даст Бог, то самое главное, на что способен. Я обещал». Вспоминаются слова Марины Цветаевой о том, что есть антропософия, есть мистицизм, есть эзотерика — таких течений очень много, и каждое имеет свои недостатки. Однако все они лучше, чем социализм.

В обсуждаемом плане от 8 ноября Тарковский неожиданно вспоминает и про давнюю идею фильма о святом Антонии, думая заняться им. В более позднем интервью[952] он расскажет, что именно интересует его в этой затее особо: «Сейчас, мне кажется, очень важно задуматься над тем противоречием, которое всегда существовало в сердце человека: что есть святость и что есть грех? Хорошо ли вообще быть святым?.. Это мог бы быть и кто-либо другой [не обязательно Антоний]… В данном случае меня больше всего интересует, какой ценой достигается равновесие между материальным и духовным. Боюсь, что те, кто считает, что нашли выход, не договаривают всей правды». В том же интервью режиссёр сообщит о намерениях затронуть в картине и тему сходства между святыми и художниками, оказавшимися перед выбором из двух вариантов: спасение собственной души или возможность приумножить духовное содержание мира.

Придуманную Тарковским кульминационную сцену фильма об Антонии пересказывает[953] в своей книге Александер-Гарретт: «Объяснение в любви монаха и женщины: они будут находиться по обе стороны плавно текущей реки. Вода — их единственный физический контакт. Монах будет омывать в воде израненные от ходьбы ноги, а она, словно „крылья“, свои нежные белые руки. Она будет гладить волны, набирать в пригоршню воду, погружать в неё лицо и целовать — свою недосягаемую любовь».

Интерес к старому замыслу не случаен. Вопрос о том, что есть святость и что есть грех поднимается уже в «Жертвоприношении». Точнее, эти два понятия меняются местами, ведь поступок Александра — это и измена, и спасение для всех.

В начале следующего года сам Тарковский запишет[954] конкретную сюжетную идею фильма: «Разговор св. Антония с женщиной (В. Н.) через речку. Тихая, медленная и глубокая вода. Она начинает говорить громко (расстояние), затем вторит ему — тихо. Голоса далеко раздаются по воде. Хочет ребёнка от него. Он объясняет невозможность. Она — необходимость. Идея заселить землю людьми, рожденными от святых. Он смеётся. Пытается разглядеть её лицо. Но далеко, плохо видно. Св. Антоний: Финал. Сон св. Антония с приходом В. Н. Любовь, рассвет. Св. Антоний плачет».

Согласно плану от 8 ноября, в ближайшее время предстояло снимать «Жертвоприношение» в Швеции, в августе — вернуться в Италию, но ненадолго, поскольку до конца 1985 года нужно доделать картину. В феврале 1986-го режиссёр собирался поставить ещё одну оперу в Ковент-Гардене. На этот раз речь идёт о «Летучем голландце» Вагнера. Далее Тарковский намеревался снимать «Гофманиану» в Германии. Как видно, «Гамлет» бесследно исчез из списка первоочередных проектов. Возможно, сыграло роль то, что немцы высказали полнейшую готовность выделить деньги в любой момент.

Тем не менее ответ на вопрос о том, где именно Андрей собирался жить, не столь очевиден. В тот же день от лица Киноинститута режиссёр отправил в советское посольство нотариально заверенное приглашение для своей семьи… в Швецию (см. фото 150).

Беспрецедентный по масштабу план от 8 ноября Тарковский закончил пересказом видения: «Сегодня приснился ужасно грустный сон. Опять я видел северное (как мне кажется) озеро где-то в России, рассвет. На его противоположном берегу два православных русских монастыря с соборами и стенами необыкновенной красоты. И мне стало так грустно! Так больно!» Что это? Ностальгия? Или Андрей будто почувствовал, что записанный порядок действий охватывает практически всю отмеренную ему жизнь?..

8 ноября 1984 — 5 апреля 1985.

Швеция (Стокгольм), Франция (Париж), Милан, Рим, Сан-Грегорио, Флоренция, Анседония, Роккальбенья, Франция (Париж), Германия (Берлин), Швеция (Стокгольм), Германия (Берлин), Исландия (Рейкьявик), Франция (Париж).

Живопись в «Жертвоприношении». Дом во Флоренции. Александр и Доменико. Пьеса о фильме. Поездка в Исландию. Эпитафия на устах. Метаморфозы сценария: «Ведьма» — «Двое видели лису» — «Жертвоприношение».

Ключевые перемещения режиссёра более или менее соответствовали намеченному 8 ноября плану, но всё же не вполне. Восстановить последующие события не так просто, поскольку Тарковский не брался за дневник до января.

Перед вылетом в Париж режиссёр посетил в Стокгольме лекцию тибетского ламы, а также посмотрел картину Андрея Кончаловского «Возлюбленные Марии» (1984), поставленную по повести Платонова «Река Потудань». Напомним, что по тому же произведению Александр Сокуров снял фильм «Одинокий голос человека» (1978), о котором Тарковский отзывался очень хорошо, утверждая, что в нём целых четыре гениальных кадра. Работа же Кончаловского ему резко не понравилась.

В Париже Андрей занимался финансовыми делами будущей ленты, а также вопросами воссоединения своей семьи. Заодно он приглядел актрису Валери Мересс, которая сыграет в «Жертвоприношении» служанку Юлию. Из Франции режиссёр, наконец, вернулся в Италию. Сначала — Милан с ретроспективой и бомбой, потом — Рим, вероятно, с заездом в Сан-Грегорио, а затем — Флоренция.

В колыбели Возрождения режиссёр был уже с женой и вновь посетил галерею Уфицци. Их с Ларисой пустили пройтись по пустому музею в те часы, когда не было посетителей. Удивительно, но, как и в прошлый раз — 21 августа 1979 года — Тарковского восхитила лишь одна картиной, причём та же самая — незаконченное полотно Леонардо да Винчи «Поклонение волхвов». Согласно официальной версии, в 1481 году эта работа была заказана монахами-августинцами для флорентийской церкви Сан-Донато в Скопето, но художник уехал из города, так и не дописав её. Тогда заказчики обратились к Филиппино Липпи с просьбой завершить начатое, но тот предпочёл сделать свою версию «Поклонения волхвов», которая широко известна и тоже теперь находится в Уфицци.

Работа Липпи куда более традиционна с точки зрения иконографии и не похожа на полотно Леонардо совсем. Отметим, что на ней Мадонна с младенцем сидят возле деревянного, едва не разрушенного жилища, пристроенного к каменной стене. У Леонардо же Богоматерь расположилась под деревом, которое будто бы стоит на неком «берегу». Как уже отмечалось, дерево на берегу — это то, что объемлет творчество Тарковского: с подобного образа начинается «Иваново детство», им заканчивается «Жертвоприношение» — фильм, в котором «Поклонению волхвов», наконец, нашлось место. Впрочем, согласно воспоминаниям Александер-Гарретт, режиссёр задумывался об использовании и картины Леонардо «Святой Иероним», которую видел в Ватикане.

Заметим, что возле бассейна в Баньо-Виньони Андрей тоже посадил дерево. При просмотре «Ностальгии» это заметить непросто, поскольку оно стоит вдоль дальнего бортика. Однако на полароидных снимках с площадки его можно прекрасно разглядеть.

«Поклонение волхвов» висит в комнате главного героя «Жертвоприношения», большого любителя искусств Александра, но картина патологически не нравится одному из его гостей — мистическому почтальону Отто, который, по его собственному признанию, «всегда очень боялся Леонардо» и предпочитал Пьеро Делла Франческу. Очередной реверанс в сторону «Ностальгии».

У другого, не менее таинственного персонажа — ведьмы Марии, работавшей служанкой в доме главного героя — на стенах висят литургические полотна попроще. Например, икона с цитатой из молитвенника: «Я нашёл самую прекрасную розу, которая когда-либо произрастала, хотя и средь шипов». Под упомянутым цветком имеется в виду Иисус Христос, поскольку продолжение молитвы таково: «Мой Иисус — коронованный среди всех, кто хочет называть себя другом грешников». В этом удивительная природа ведьмы, которая, как и весь обсуждаемый фильм, балансирует на грани между христианством и язычеством. При этом Мария бесспорно дистанцируется от высокой культуры и полотен в духе Леонардо.

Во Флоренции Тарковские были приглашены к мэру города Ландо Конти. Чуть раньше их с Андреем познакомил Тонино Гуэрра. Конти приветствовал прославленного режиссёра и его жену в качестве гостей культурной столицы Италии и выделил им двухэтажную квартиру в центре на улице святого Николая (via di San Niccolo, 91). Прежде в этом старом здании располагался сквот, здесь разместились небогатые художники, ничего не платившие за жильё. Ясно, что такую проблему муниципалитет собирался решать уже давно. Появление на горизонте Тарковского в каком-то смысле подсказало решение.

Состояние дома было таково, что мэрия начала капитальный ремонт, включавший даже перенос стен. Как ни удивительно, в ходе реконструкции учитывались пожелания будущих жильцов. Андрей сам спланировал помещение так, чтобы на втором этаже можно было разместить небольшую монтажную.

То, как это всё устроилось, пока режиссёр был в Швеции, представляется чудом. Конечно, основные усилия приложила чета Гуэрра, а также Лариса, всё более и более обживавшаяся в Италии. С точки зрения культурной политики, шаг градоправителей был крайне дальновидным. После ряда совещаний, узнав, что Тарковский отказывается от флигеля в Сан-Грегорио, а значит не имеет собственной недвижимости в их стране, они предложили условия, на которые режиссёр не мог не согласиться. Пусть Флоренция не участвовала в прошлой, полной борьбы «итальянской» судьбе Андрея, если у него где-то и был дом на Апеннинском полуострове, то теперь именно здесь. В то же время таким образом мэрия решила давнюю проблему с заброшенным зданием. Так Тарковский оказался вписанным в историю города после Данте Алигьери и Леонардо да Винчи, Джотто и Микеланджело Буонарроти, Джованни Боккаччо и Карло Коллоди. На мемориальной плите, появившейся на здании в 2008 году, сделана надпись: «Андрей Тарковский. Величайший режиссёр духовного кино в изгнании во Флоренции в этом доме провёл последние годы своей жизни. Гость и почетный гражданин Флоренции». Однако тут нельзя не отметить, что упомянутая реконструкция чрезвычайно затянулась, потому, на самом деле, Тарковский переедет в квартиру лишь в следующем году и почти не успеет в ней пожить.

Следует отметить, что изначально всё-таки речь шла о временном выделении помещения до тех пор, пока режиссёр не обзаведётся собственным жильём. Но потом, вероятно, из-за болезни, квартира была оформлена на Андрея и его наследников навсегда.

Как верно сообщает мемориальная доска, главному герою настоящей книги присвоили и звание почётного гражданина. Нужно сказать, что это вызвало пусть и не очень заметную, но всё же существенную волну протестов. Негативно отреагировали некоторые итальянские деятели искусств, которым решение показалось несправедливым. Но больше всего возмущались те, кто потерял возможность бесплатно жить в центре колыбели Возрождения, обвиняя в этом Тарковского лично.

Примечательно: сам режиссёр нигде и никогда не упоминал о том, что было в доме прежде, будто желая вычеркнуть это из истории. Остальные квартиры в здании распродали на общих основаниях, а теперь нижние этажи снимает университет архитектуры и дизайна.

Во флорентийском палаццо Веккьо «Movimento Popolare» устроило встречу со зрителями и ретроспективу. Тарковский был в восторге как от того убранства, в котором проходили показы, так и от энтузиазма публики. Один из посетителей спросил[955], что он думает об итальянском «демократичном» социализме по сравнению с советским? режиссёр ответил, что никакого другого социализма, кроме того, что строит СССР, быть не может, чем многих удивил, а кого-то даже разозлил. На Западе всё больше людей ожидало, что уж теперь Андрей наверняка станет резко критиковать режим на родине, но этого не происходило. В дневнике он ещё позволял себе безапелляционные суждения, однако публично высказывался всё осторожнее, а порой даже на удивление позитивно. Почему? В первую очередь, безусловно, из боязни навредить домочадцам. Но кроме того, на страницах «Мартиролога» Тарковский нет-нет да признавался в том, что до сих пор ощущает себя советским человеком. Встречая проблемы на Западе и со щемящим сердцем вспоминая бытность в Москве, он не мог разобраться, какая жизнь лучше, какая «его». Обе казались хуже. В этом смысле показательна история со стокгольмским издательством «Arbetarkultur», предложившим режиссёру напечатать «Запечатлённое время». Эта организация была тесно связанна с коммунистической партией Швеции. Тарковский совершенно не мог взять в толк, как так: в Москве коммунисты воспринимали его, как чуждый элемент, а в Стокгольме предлагали издать книгу.

Особо примечательно, что интерес у «Arbetarkultur» возник после того, как они выпустили томик Арсения Тарковского. В конце пути режиссёра вновь возник некий завораживающий параллелизм с отцом, как в 1962 году, когда они практически одновременно «дебютировали» в большом искусстве. Интересно и другое: сотрудник издательства Магнус Берг написал Андрею, что их интересует не только «Запечатлённое время», но ещё и книга сценариев. Заметим, что с выпуском первой возникнут неожиданные правовые проблемы. Дело вовсе не в Сурковой, а в договоре с издательством «Искусство». Добросовестная шведская печатная организация собиралась заключать договор через Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП), что, в свою очередь, было неприемлемо для режиссёра.

Пока местом жительства Тарковских оставалась квартира в Сан-Грегорио, где 23 ноября Андрей приступил к работе над финальной редакцией сценария «Жертвоприношения». Сколь бы «международной» ни была эта картина, окончательную версию режиссёр создал именно в Италии. Кстати сказать, многих, включая Эрланда Юзефсона, крайне удивляло, что в тексте он называл Александра «наш герой». Подобное обращение представлялось непривычным и как бы «извлекало» читателя из истории, помещая его в позицию демиурга.

Супруги съездили в Анседонию — весьма респектабельную деревушку, расположенную на берегу Тирренского моря. Её население менее ста человек, но люди, как правило, непростые — артисты, певцы, писатели… Наполняют посёлок не обычные дома, а виллы. Это рай для богатых аскетов-индивидуалистов — строения скрываются за непроницаемыми живыми изгородями из туи и тростника, потому приводить фотографии отсюда довольно бессмысленно. Если взглянуть с холма, то в одну сторону раскинулось море, в другую — бескрайний лес, а все жилища закрыты от чужих глаз полностью.

Вероятно, Андрей и Лариса приехали сюда по приглашению Пио Де Берти, у которого неподалёку — в местечке Кала-Пиккола — имелся особняк. Впоследствии Тарковские будут жить в нём. Своей виллой директор «RAI» гордился не меньше, чем фактом, что в его венах текла кровь Габсбургов. Режиссёр ничего не записал о впечатлениях от первого посещения, о развалинах древнеримского города Ко́за, находящихся практически на территории деревни и напоминающих маленькие Помпеи.

Похоже, сначала Анседония не понравилась Андрею, а вот городок Роккальбенья поразил его в самое сердце, из-за чего дневник начал в очередной раз заполняться подсчётами гектаров и лир. «Место очень красивое», — и в этом с Тарковским трудно спорить. Удивительно, но его показала режиссёру жена, которая, напомним, во время поездки мужа в Швецию оставалась в Италии и, надо полагать, путешествовала по стране, открыв для себя немало фантастических уголков. Неожиданно настал её черёд выступать проводником.

Роккальбенья — сказочный городок, находящийся не на горе, но в горах, под скалой (см. фото 151, 152). Издали он выглядит будто множество жизнерадостных пятен на сером фоне. Однако исторически ему крайне не повезло с расположением. Стратегического значения не имеет, важные транспортные артерии далеко, ближайший крупный город — Флоренция, но до него сто десять километров — на работу не наездишься, потому население Роккальбеньи с каждым годом всё сокращается. Именно труднодоступность определила её судьбу: фортификационных сооружений здесь было возведено множество, но, как правило, владелец города сменялся не в результате войны, а из-за купли-продажи. Сначала это был феод семьи Альдобрандеши, затем Медичи, потом Сфорца. Далее Роккальбенья вошла в Сиенскую республику и, наконец, в Великое герцогство Тосканское. Но во все времена и при любых правителях город отличался удивительной умиротворённостью, неожиданно разнообразной архитектурой, а также потрясающими видами.

Каждая его улочка — достопримечательность. Самая большая скала, возвышающаяся над домами, имеет человеческое имя — Пьетра. Даже если молчат ружья, камень может прилететь с неё и унести жизнь. Роккальбенья с момента основания в XIII веке несёт печать едва ли не античного рока, а также является примером симбиоза природы и цивилизации. Видимо, именно потому традиционный крест, водружённый на вершину скалы, склонился в благодарном поклоне.

Тарковский полюбил этот город с первого взгляда. Идеей переехать сюда, стать одним из тысячи местных счастливчиков он «заболел» сразу. Пока Андрей будет на Готланде, одновременно с обустройством флорентийского жилища Лариса начнёт ремонт и в квартире, купленной здесь. Осуществляться это будет силами некого Гаэтано — очередного прораба супруги режиссёра. Подобную роль некогда играл Араик Агаронян в случае реконструкции дома в Мясном.

В этот период немало времени супруги проводили в Риме, где встречались, например, с Джулио Андреотти. Последний, заметим, подтвердил свою готовность оказывать всестороннюю поддержку, и к январю он, действительно, добьётся для Тарковского итальянских документов, позволяющих беспрепятственно путешествовать внутри Европы. Это будет не совсем вид на жительство или гражданство. Для получения последнего потребовалось бы находиться в стране ещё несколько лет. Однако, всё глубже осознавая своё положение, вскоре[956] режиссёр сделает в дневнике запись о том, что им с Ларисой «удобно» жить без подданства.

Вскоре супруги вновь отправились в Париж, где 16 декабря состоялась пресс-конференции, приуроченная к созданию местного комитета по воссоединению семьи Тарковских, который организовал тёзка Ермаша Филиппо Кампюс из «Gaumont». Состоялся в столице Франции и показ «Ностальгии». Подчеркнём, что в регулярный прокат картина здесь так и не вышла, потому сеанс имел оглушительный успех.

По следам выступления на волнах парижского радио «Свобода» вышло примечательное интервью режиссёра Семёну Мирскому. Основными темами разговора стали невозвращение Тарковского и «Ностальгия». В кавычках и без. Примечательно, что на этот раз Андрей рассуждал о произошедшем уже довольно спокойно. Без лишних переживаний он воспроизвёл уже отточенные и обдуманные формулировки ответов на хорошо известные и даже набившие оскомину вопросы. Режиссёр заявил, что случившееся было для него «неожиданно и ужасно»: «То, что произошло, не является результатом моего выбора, а единственно возможным логическим шагом после того конфликта, который произошёл у меня с московским кинематографическим руководством». Слова достаточно общие, но по многим репликам складывается впечатление, будто Тарковский обвиняет в большей степени Ермаша, чем Бондарчука. Далее — как обычно: дескать, Андрей с удивлением обнаружил, что на родине его не считают «советским режиссёром», в то время как он продолжает работу именно в таком качестве, о чём свидетельствует фильм «Ностальгия», ведь «цель картины — рассказать, что советский человек не сможет жить на Западе».

Говоря об итальянском фильме, Мирский подчеркнул, что, по мнению многих, это лучшая работа Тарковского. В европейской прессе подобная точка зрения высказывалась довольно часто, и хотя автор этих строк склонен её разделять, следует отметить, что имелись в том числе и политические основания для таких настойчивых утверждений. Безусловно, помимо прочего, их целью была поддержка выбора режиссёра.

При этом Андрей отказался обсуждать в интервью сюжет «Жертвоприношения». Сказал лишь, что его новый фильм «о личной ответственности человека перед лицом событий, которые надвигаются на него стремительно и неизбежно… [Картина] посвящается способу и желанию участвовать в тех событиях, которые мы почему-то перепоручаем тем, кого называем политиками». Формулировка интересная и важная. Но ещё большее значение имеют слова о том, что будущая лента вышла, «вытекла логическим образом» из «Ностальгии», из личности персонажа Доменико — провинциального учителя математики. А значит, выбор Юзефсона на главную роль имел принципиальное значение. Более того, аутодафе «безумца» сам режиссёр неоднократно называл именно «жертвоприношением». Кстати, это не поможет быстро и легко определиться с названием шведского фильма, о чём речь пойдёт далее.

Александр и Доменико оба безумны, что отмечал сам Тарковский, но это вовсе не единственная общая их черта. Скажем, на обоих можно положиться. В интервью[957] 1982 года Андрей признавался: «Больше всего в людях я люблю надежность в сочетании с безумием и упрямством в попытках достичь ещё большей ясности. Это упрямство следовало бы назвать надеждой». В таких героях ему виделось спасение человечества, потому они занимали режиссёра большее всего. Сталкер, кстати сказать, попадает в ту же категорию.

Но ключевое сходство двух персонажей Юзефсона лежит в иной сфере. Приведём слова из другого интервью[958]: «По-моему, Александр, несмотря на испытываемые муки, счастливый человек, так как в страданиях он обретает веру. После всего, что ему довелось прожить, вряд ли можно говорить, что он находится на пороге чего-то. Самый важный и трудный аспект религиозной проблемы — это сама вера». Иными словами, герой «Жертвоприношения» обретает веру по ходу фильма, тогда как Доменико появляется с ней и сохраняет до самого конца. В этом смысле «траектория» Александра похожа на ту, которую проходит Андрей Рублёв (напомним, что Кирилл упрекает его в отсутствии веры), а путь Доменико — на маршрут Сталкера.

Есть ещё одна общая деталь: они отцы. И к тому, и к другому в фильмах обращаются сыновья. «В начале было Слово… Почему, папа?» — спрашивает Малыш, верящий, будто родитель его слышит. «Папа, это и есть конец света?» — интересуется ребёнок Доменико. Оба героя — проводники своих детей в этом мире. И сколь бы спорны, трудны или даже ущербны не были их представления о жизни, именно они лягут в основу мировоззрения их детей.

Чуть позже, рассуждая о «Жертвоприношении» в свете большой политической истории, Тарковский скажет так: «В фильме будет идти речь о следующем: если мы не хотим жить как паразиты на теле общества, питаясь плодами демократии, если мы не хотим стать конформистами и идиотами потребления, то мы должны от многого отказаться. И начать мы должны с самих себя. Мы охотно возлагаем вину на других, на общество, на друзей, только не на себя. Напротив: особенно охотно мы учим других, зачитываем доклады о том, как нужно действовать, хотим стать пророками, не имея на это никакого права, ибо меньше всего мы заботимся о себе и не следуем собственным советам. Звучит драматическим недоразумением, когда говорят: это хороший человек. Ибо что есть сегодня хороший человек? Лишь когда знаешь, что готов пожертвовать собой, можно добиться воздействия на общий процесс жизни, по-другому не выйдет. Цена — это, как правило, наше материальное благосостояние. Нужно жить так, как говоришь, дабы принципы перестали быть болтовнёй и демагогией». Сказанное кардинально отличает Александра от главного героя «Ведьмы» Максима, лишённого чувства ответственности и заявлявшего прямо: «Чихал я на человечество».

На самом деле, нетрудно проследить или надумать взаимосвязи между любой парой фильмов Тарковского, но особенно важны нити, соединяющие картины, снятые одна за другой. Так, по меткому замечанию Славоя Жижека, «Сталкер» с предшествовавшим ему «Солярисом» роднит концепция «машины желаний»[959]. Но если в ленте по роману Лема Океан сам способен к исполнению сокровенного чаяния, то комната в Зоне требовала от пришедшего формулировки. Мост между «Сталкером» и «Ностальгией» перебрасывает, по словам самого режиссёра, тема «маленького человека». Он поясняет: «Доменико, подобно Сталкеру, выдумывает свою собственную концепцию, избирает свой собственный мученический путь, только бы не поддаться всеобщему цинизму погони за своими личными материальными привилегиями и ещё раз личным усилием, примером личной жертвы попытаться перекрыть тот путь».

Сообщение же «Ностальгии» с «Жертвоприношением» тотально. Да и упомянутая тема из «Сталкера» через итальянский фильм проросла в шведскую картину. В «Запечатлённом времени» Тарковский пишет: «Человек интересен мне своей готовностью служения высшему, своим нежеланием, а то и неспособностью воспринять обыденную и обывательскую жизненную „мораль“. Мне интересен человек, который осознает, что смысл существования в первую очередь в борьбе со злом, которое внутри нас, чтобы в течение своей жизни подняться хоть на ступенечку выше в духовном смысле. Ибо пути духовного совершенствования противостоит, увы, единственная альтернатива — путь духовной деградации, к которой обыденное существование и процесс приспособляемости к этой жизни так располагает!..»

Совокупление с Марией для центрального персонажа «Жертвоприношения» не является аморальным поступком. Трудно отделаться от мысли, будто и этот момент имеет автобиографическую природу. Режиссёр продолжает: «[Александр] тоже слабый человек в вульгарном, обыденном понимании этого слова. Он не герой, но он мыслитель и честный человек, как оказывается, способный на жертву ради высших соображений. Когда того требует ситуация, он не увиливает от ответственности, не пытается переложить её на плечи другого. А, рискуя остаться непонятым, он поступает не столько решительно, сколько вопиюще разрушительно с точки зрения своих близких — в этом особая острота драматизма его поступка. Но он всё же совершает этот шаг, переступает черту допустимого и нормального человеческого поведения, не опасаясь быть квалифицированным попросту сумасшедшим, ощущая свою причастность к целому, к мировой судьбе, если угодно. При этом он всего лишь покорный исполнитель своего призвания, каким он ощутил его в своем сердце, — он не хозяин своей судьбы, а её слуга, индивидуальными усилиями которого, может быть, никому незаметными и непонятными, поддерживается мировая гармония». Сказанное проявляет все сходства и различия Александра и Доменико.

Пришло время Тарковскому воспользоваться приглашением Берлинской академии искусств, потому в конце декабря они с женой отправились в Германию. Здесь Андрей чувствовал себя прескверно. Уж точно гораздо хуже, чем в Швеции, где, напомним, он был один, без супруги. Режиссёру предоставили меблированную трёхкомнатную квартиру на Hektorstraße, жилище довольно скромное и совершенно не соответствовавшее их с Ларисой ожиданиям. Более того, вестибюль был общий с соседями, что Тарковского категорически не устраивало. Он многократно пытался требовать переезда, но немцы затею не поддержали, и супругам пришлось довольствоваться тем, что есть.

Шли дни, Андрей привык и стал проводить в квартире больше времени. Вообще, на этот раз режиссёр мало гулял. Чуть позже он напишет[960] в дневнике: «[Берлин] ужасный город. Надо отсюда уезжать как можно скорее». По воспоминаниям Ирины Браун, которая вскоре приедет в гости, Тарковский был очень напуган. Он отказывался подходить к Стене или Бранденбургским воротам, поскольку считал, что его может похитить КГБ, агенты которого наверняка сидят в припаркованных рефрижераторах. Похоже, что органы госбезопасности, действительно наводили справки о режиссёре через чиновников «Совэкспортфильма», а также знакомых, однако активных шагов не предпринимали. Тем не менее Тарковский пытался даже найти себе телохранителя. Платить за него он не был готов, потому попросил директора Академии искусств Шмидта обеспечить его безопасность. Принимающая сторона вновь не помогла.

Именно в Берлине у главного героя настоящей книги начался странный и подозрительный кашель, это тоже не придавало оптимизма, хотя о том, предвестником чего он является, никто не догадывался. Нельзя исключать, что на самоощущение режиссёра повлияло и такое метафизическое совпадение: как раз в эти дни в Амстердаме Ольга Суркова строчила ему довольно решительное и малоприятное письмо, в котором хотела расставить точки над «i» относительно книги «Запечатлённое время», уже почти вышедшей в Германии. Ольга отправит послание 28 февраля, а Андрей получит его лишь 8 марта. В своём дневнике он назовёт[961] депешу «ужасной» и «полной хамства». Последнее вряд ли справедливо, но в любом случае восстановление отношений теперь потребует усилий, которые Тарковский не будет готов приложить. Режиссёр напишет, что «надо ответить», но так и не сделает этого. Их общение с Сурковой прекратится навсегда.

Завсегдатаем Андрей стал разве что в кафе «Париж» (Kantstraße, 152), которое он облюбовал в качестве места встреч и иного досуга. В этом есть какая-то удивительная символика: русский, живущий в Италии и работающий в Швеции, сидит в берлинском кафе «Париж». Отчего он выбрал именно это заведение, находившееся не так уж близко к дому — около трёх километров? Тарковский будто чувствовал, что именно столица Франции станет его последним пристанищем. Тут стоит вспомнить и о Рудольфе Штайнере, фильм о котором он обдумывал в эти дни. Замыслу не суждено будет осуществиться, но, сообразно потаённой механике мироздания, клиника имени Штайнера станет последним медицинским учреждением, в котором будут пытаться спасти жизнь режиссёра.

Поездка в Германию не принесла никаких творческих плодов: сотрудничество с Клуге не завязалось, затея с «Гофманианой» буксовала, поскольку Тарковский не успевал подготовить постановочный сценарий, смету и прочие документы, необходимые для перехода от слов к делу. Продюсеры нашлись во Франкфурте, они даже приезжали в Берлин, но несколько встреч так и не привели к тому, что можно было бы назвать договорённостью. Важным условием немцев стало то, чтобы режиссёр уже сейчас дал согласие снимать «Гофманиану» сразу после «Жертвоприношения», а он не был готов на это, хотя свободное время посвящал активной работе именно над данным проектом. С другой стороны, тогда же Тарковский встретился с Джоном Тули, и они вполне конкретно условились ставить «Летучего голландца» в Ковент-Гардене.

Поначалу от хандры в Берлине отвлекали дела, а также множественные встречи. 27 декабря в гости к Тарковским, будто с ответным визитом, приехали Ирина и Тимоти Брауны. Семейные праздники — Новый год и Рождество — хотелось отметить всем вместе, что лишний раз подчёркивает их близость.

Режиссёр также встречался с Изей, Серджио Гамбаровым, Андреем Яблонским, Максимилианом Шеллом. Последний очень помогал родным Тарковского, навещал их в Москве, возил передачи, одалживал деньги. Однажды актёр отдал Анне Семёновне десять тысяч рублей[962]. Кроме того, Шелл постоянно рассказывал о ситуации Андрея в прессе, а также в ходе встреч с советскими и зарубежными чиновниками, которые в описываемое время случались особенно часто, поскольку он снимался в историческом многосерийном советско-американском[963] фильме «Пётр Великий» (1986). Максимилиан даже вывозил детей Тарковских — Андрюшу и Ольгу — на съёмки в Суздаль, а ещё хлопотал по поводу замужества падчерицы главного героя настоящей книги. Примечательно, что упомянутая поездка закончилась внушительным скандалом, когда выяснилось, что на площадке дети опального режиссёра.

В дневнике Андрей отметил[964], будто оператором на упомянутой ленте выступал Джузеппе Ротунно, которого он чуть было не пригласил в «Ностальгию». На деле фильм «Пётр Великий» снимал другой итальянский мастер — Витторио Стораро.

В Берлине Тарковский познакомился с выдающимся китайским специалистом по биоэнергетике, способным видеть ауру человека. Эта встреча много значила для режиссёра, хотя он даже не упомянул о ней в дневнике. Возможно, именно этот персонаж всколыхнул интерес Андрея к китайской народной музыке, о которой в последующие месяцы Тарковский много говорил.

12 января Владимир Максимов организовал встречу супругов с Ириной Пабст. Родившаяся в Берлине в семье русских эмигрантов, Пабст тоже была одним из важных фигурантов русского зарубежья. Она начала карьеру артистки, в пятидесятые годы снималась в кино, но известность и национальное признание в Германии снискала как общественный деятель, занимающийся проблемами больных СПИДом. Впрочем, это случится потом. А пока режиссёр в дневнике рекомендует её, как «подругу Шпрингера». Очевидно, имеется в виду Аксель Шпрингер, медиамагнат, а также основатель и глава одного из самых известных печатных домов в истории издательского дела. Супруг Ирины работал у Акселя, а она дружила с его женой.

Позже при содействии Пабст Тарковскому удастся познакомиться с самим Шпрингером, и это событие Андрей назовёт[965] едва ли не важнейшим итогом нескольких поездок в Германию. При этом режиссёр вовсе не станет говорить с ним по поводу издания книг — медиамагнат был слишком крупной фигурой для этого — но заручится его поддержкой в деле воссоединения семьи. Будучи чрезвычайно влиятельным человеком, Аксель мог оказать значительную помощь. Собственно, он пообещает сделать так, чтобы вопрос Тарковского стал одним из пунктов повестки предстоящей исторической встречи Михаила Горбачёва и Рональда Рейгана в Женеве, запланированной на 19–21 ноября 1985 года, но Шпрингера не станет уже в сентябре.

Историческое значение упомянутого саммита трудно переоценить, он положит конец холодной войне, но дела́ режиссёра президенты обсуждать не будут. Поняв это, Андрей напишет[966] в «Мартирологе»: «Кончились переговоры Горбачева и Рейгана. Есть надежды на следующий год», — имея в виду, что, быть может, вопрос о воссоединении семьи поднимут на второй запланированной встрече. Нельзя было терять надежду, но никто не мог себе представить, сколь трагически изменится ситуация к моменту саммита 1986-го.

Кроме того, Пабст помогла Тарковскому решить полиграфические проблемы с издательством «Ullstein». Мнение режиссёра о Кристиане Бертончини постепенно ухудшалось. Во время пребывания в Берлине оно испортилось окончательно за счёт того, что Натан Федоровский познакомил его с людьми, которых чрезвычайно подозрительный мастер принял за агентов КГБ. Разочаровавшись в «Ullstein», по возвращении в Стокгольм Тарковский незамедлительно попытается начать сотрудничество со шведским издательским домом «Hugo Gebers».

Из Москвы пришли неожиданные новости: Андрюше и Анне Семёновне выдали в ОВИРе анкеты для выезда за рубеж. Казалось, будто борьба начинает приносить плоды. Впрочем, Федоровский сразу разубедил Андрея в этом: дескать, его маме тоже давали анкету в ленинградском ОВИРе, но потом так и не выпустили к сыну в Берлин. Натан будто в воду глядел: 1 февраля станет известно о формальном отказе из-за неверно составленного приглашения.

17 января Тарковский пишет, что из Флоренции поступило предложение поставить «Игроков». Именно так, во множественном числе. Вероятнее всего, это описка. Вряд ли речь идёт о комедии Гоголя, скорее — о театральной версии романа Достоевского.

18 января важная запись: «Уже два дня снятся какие-то странные сны. Снова: озеро с монастырем. Сизов, подписавший мне моё заявление об увольнении. Россия, церкви, Костин… Но не в деталях дело. Всё вообще очень многозначительно». Евгений Костин и его жена Светлана — близкие московские друзья Тарковских. Он был директором известного в столице комиссионного магазина антикварной мебели, находившегося на Фрунзенской набережной. Кстати сказать, место расположения примечательно само по себе, поскольку имеет отношение к тайной истории столицы. Здесь от века располагалась слобода мебельных мастеров, и недаром сейчас на относительно небольшом расстоянии не меньше шестидесяти магазинов этой специализации. По воспоминаниям Евгения Цымбала, именно Костин устроил режиссёру по дешевке знаменитые готические стулья, запечатлённые на многих фотографиях, сделанных в квартире главного героя настоящей книги. Видимо, через него же Андрей купил едва ли не всю свою антикварную мебель. Связи и возможности директора такого магазина по тем временам были почти фантастическими, и именно потому он, в частности, смог даже организовать ряд выступлений Тарковского[967]. Режиссёр же в благодарность снял его в «Сталкере» в роли бармена.

Иными словами, Костин — близкий человек, воспоминания о котором связаны с домом (он «участвовал» в обустройстве квартиры), с Москвой и с безвозвратным отъездом, ведь Евгений и Светлана также дружили с четой Гуэрра, имеются фотографии совместных застолий, на которых присутствуют все три пары.

Фигура Сизова, очевидно, тоже имеет отношение к дому. Увольнение — перерезание пуповины, утрата последней связи. Озеро, в отличие от реки — застывшее время. Всё тревожно и «очень многозначительно». Подобным образом многие комментируют картины Тарковского, он же так говорил о своей жизни, пусть не в повседневной, а в сновидческой части. И как раз через три дня Андрей напишет в дневнике о том, что им с женой было бы «удобно» жить без гражданства.

Напомним, что режиссёр был уволен с «Мосфильма» между 28 мая 1983-го и 18 октября 1985 года. Так может, переломным днём стало именно 18 января 1985-го?

22-го произошло забавное событие. Из Нью-Йорка позвонил Эрнст Неизвестный, которого с Тарковским связывали давние приятельские отношения. В Москве они нередко встречались и беседовали об искусстве. Потом судьба их развела. Неизвестный эмигрировал в 1976 году через Израиль и Швейцарию в США. Сейчас же он просил режиссёра снять фильм… о нём самом. Скульптор нашёл (или ему нашли) продюсеров, готовых выпустить картину по биографической книге, которая вот-вот должна была увидеть свет в Америке. Эрнст сказал, что в качестве постановщика никого другого представить себе не может! Тарковский неловко согласился для начала прочитать текст. Заметим, что Неизвестный будет довольно настойчивым, а в августе попросту приедет в Швецию, чтобы искать встречи с Андреем.

2 февраля режиссёр вернулся в Стокгольм, хотя его ждали ещё 1-го. Он задержался, сославшись на день рождения жены. Этот пустяковый, казалось бы, момент наметил трещину между ним и Катинкой Фараго, которая в дальнейшем будет только разрастаться. Сложную психологическую ситуацию на площадке, полную влюблённостей и конфликтов, описал Эрланд Юзефсон в своей пьесе «Летняя ночь. Швеция»[968]. Вообще, художественное осмысление процесса создания некого крупного произведения — довольно распространённый на западе жанр, куда менее востребованный в России.

В этой пьесе под вымышленными именами представлены ключевые члены съёмочной группы «Жертвоприношения» — Тарковский (героя зовут «Русский»), Юзефсон («Я»), Флитвуд («Лотти»), Вольтер («Виктор»), Фараго («Директор картины») и Александер-Гарретт («Переводчица» по имени Соня). Трудно сказать, можно ли относиться к художественному тексту, как к мемуарам, но из пьесы следует, будто Фараго называла Тарковского за глаза «маленьким русским». Ещё из неё вытекает, будто многие члены группы относились к директору скептически: «Некрасиво зарабатывать деньги искусством, если ты сам не художник». Режиссёр в дневнике частенько будет не без раздражения называть её «Катенькой», а позже — «нашим чудовищем»[969]. Отношения с остальными участниками процесса были в диапазоне от нормальных до прекрасных. В день приезда Андрей отправился в гости к Анне-Лене Вибум в сопровождении Александер-Гарретт. Все они соскучились друг по другу и находились в предвкушении начала съёмок.

Пьеса Юзефсона, безусловно, стоит более подробного разговора. Автор раскрывается в ней не как артист, но как серьёзный и тонкий литератор, глубоко понимающий ту «загадку», которую представлял собой этот непостижимый Русский для западного мировоззрения. Одним предложением Эрланд формулирует его противоречивое естество: «Он изображает разочарование, чтобы создать себе почву для радости». Или выражает творческие принципы режиссёра: «Русский: Вы вашей игрой не должны раскрывать секреты. Вы должны показывать, что человек полон тайн… Виктор: Он прав… Единственное, что мы можем сыграть, это то, что у нас много тайн». Сколько смысла в одном лишь слове «единственное»! Или причины эмиграции: «Он в самом деле хочет быть здесь? Тоскует ли он по дому? А может, он хочет быть здесь, чтобы тосковать по нему?» Казалось бы, это понимание близкого друга, но Юзефсон с Тарковским не успели стать таковыми. Об отличии западных людей от русских Эрланд пишет так: «У нас нет таланта ждать. У нас всё оговорено в контрактах… В них же это заложено самой природой». Или ещё о том же: «В нашей стране мы не играем, мы гримасничаем… (Русскому) Значит, [тебе] нужно приспосабливаться к нашим условиям». Эти нюансы широко проявляли себя в разных аспектах мировоззрения. Например, Юзефсон не мог согласиться с мнением режиссёра по поводу перевода, исповедуя противоположный взгляд: «…Мы изнашиваем слова, они ускользают…, мы отделяем их от их же содержания. Мы просто звучим. Перевод возвращает слову его вес и значение. Поощряет заботу». Тема межъязыкового взаимопонимания проходит сквозной нитью через всю пьесу.

Заметим, что Вольтер-Виктор — единственный персонаж, представленный под настоящим именем своего героя из «Жертвоприношения». Свену не удалось наладить контакт с Тарковским, и дело не только в его социалистических взглядах, так претивших режиссёру. Вольтер оказался не совсем подходящим ни для этого фильма, ни для партнёров. Это, кстати, отразилось даже на образе доктора: в картине он довольно пустой и неприятный, хотя в сценарии у Виктора имелось несколько фраз, важных для развития метафизики сюжета и понимания философии происходящего. Прямо на площадке Тарковский «передал» их Отто, Александру и другим персонажам. В свою очередь Вольтер, секс-символ и востребованный артист, был удивлён и уязвлён тем, что режиссёр не проявляет к нему интереса до такой степени, что даже не объясняет, как именно нужно играть.

В пьесе другие герои пеняют ему за то, что в театре он исполнял роль Адольфа Эйхмана — одного из руководителей гестапо. На самом деле такого прецедента в жизни Вольтера не было, напротив, Юзефсон позаимствовал его из собственной биографии. Однако тёплых чувств к Свену на площадке, действительно, не питал никто. Виктор оказался в компании Я, Лотти, Русского и других чуть ли не случайно. Из-за этого ощущения отщепенства он пил, вызывая недовольство режиссёра как в реальности, так и в пьесе. Наверное, героя Вольтера иначе звать не могли: в сочинение Юзефсона, а быть может, и в «Жертвоприношение» имя пришло вслед за артистом из драмы «Последняя игра» (она же «Прошлым летом») (1984), в которой его персонаж также был Виктором. Тогда победоносное имя принесло Вольтеру удачу: за работу в «Последней игре» он получил международное признание. Но, вероятно, именно этот герой и был проассоциирован с Эйхманом, поскольку упомянутый фильм — лолитообразная история в скандинавском преломлении: антиквар влюбляется в девушку и, ведомый страстью, убивает её отца.

Пьеса Юзефсона пропитана восхищением Тарковским, страстным желанием понять его. Автор, очевидно, отдаёт себе отчёт, какой уникальный шанс поработать с ним представился ему и коллегам. Многие важные слова об Андрее Эрланд помещает в реплики Лотти: «Он с тревогой копается в моей изголодавшейся душе». Изголодавшейся именно без работы такого уровня. И снова Лотти: «Русский говорит: „La vita è molto strana“[970]… Это правда. Но в его устах правда звучит поразительно. Как вновь открытая истина. А если ты говоришь, что жизнь странная штука, это воспринимается, как пустой звук. Изношенный. Претенциозный». Заметим, Русский говорит по-итальянски.

Пьеса Юзефсона — литература высокой пробы, адекватная тому уникальному историческому материалу, на основании которого она создана. Несомненно, Эрланд был больше, чем просто артистом. Мало кому удавалось высказываться о загадке Андрея столь точно — это уже из его воспоминаний[971]: «Он так же ясен, как и его картины. Даже оказавшись далеко, в другой стране, Тарковский сразу покорил её, и стал её частью… В своих фильмах он выражает себя через всё человечество, и все тянутся к нему, поскольку от него исходит нечто такое, что кажется одновременно и тайной, и её разгадкой». Юзефсон не уточняет, «далеко» от чего. В «другой» стране, но не в «чужой». В 1986 году он прямо заявляет, что Андрей — явление планетарного масштаба.

В Стокгольме на этот раз Тарковский поселился по адресу — Sibyllegatan[972], 77. Номер дома, определённо, казался ему удачным. Тут была приятная квартира, которая сдавалась вместе с антикварной мебелью из красного дерева. Режиссёру здесь очень нравилось, потому он будет снимать её для каждого своего приезда вплоть до декабря.

Кстати сказать, Андрей уделял огромное внимание обстановке интерьеров в «Жертвоприношении». Старинная мебель была нужна для того, чтобы создать «ностальгическое» — именно такой эпитет использовал сам Тарковский — впечатление.

Непосредственная работа возобновилась с понедельника 4 февраля. Как обычно, всё это время мастер ничего не записывал в дневнике, зато рабочие тетради полнились заметками. Что беспокоило режиссёра в первый рабочий день, когда состоялась встреча с художником Анной Асп, можно восстановить по книге Александер-Гарретт: «Сколько метров в гостиной — восемь с половиной на восемнадцать или на пятнадцать плюс метр в запасе; будет ли возможность вращать пол; в комнате Марии — четырнадцать метров на четырнадцать плюс метр в запасе; камере нужно будет двигаться назад; объектив сорок с отходом в четырнадцать метров, 40В — ширина объектива; свет на стены ни в коем случае не прямой; где будет центральный угол?; зеркало нужно обыграть как-то интересно; какого цвета наличники — светлые или тёмные?; стены не такие зелёные, мягче поверхность и никакой филёнки; весь дом будет использоваться в экстерьере; вообще надо понять, что есть дом; дом разваливается, он должен быть похож на птицу; надо подумать о силуэте дома; всё должно быть построено на контрастах; не красить дерево, поверхность должна быть мокрой, оттого чёрной; будет проезд вдоль дома; проверить, как будет выглядеть поверхность при освещении; перед домом неглубокий слой воды, „мне нравятся блестящие поверхности“; пусть сделают эскиз, а потом посмотрим, что и как; надо поскорее выбрать натуру; особенно обратить внимание на фасад веранды; цветная плёнка построена на нюансах, черно-белая — на контрастах; использовать будем объектив zoom, с фокусом от 25 до 250; лучше всего залить поле перед домом водой, тогда получим тёмный эффект; пожар будет снят одним кадром; запомнить — никаких косых панорам; задача изменять свет без монтажа».

Тарковскому совершенно не нравились первые проекты дома главного героя. Он никак не мог решить, хочет ли видеть его светлым или тёмным. Кроме того, сооружение казалось ему излишне простым, не соответствующим статусу семьи Александра.

На самом деле, выбор между светлыми и тёмными наличниками был обусловлен комплексными эстетическими принципами: во многих сценах режиссёр добивался того, чтобы мрачные и не мрачные предметы чередовались, будто полосы жизни.

Финансовые трудности одолевали. Франция принимала всё более активное участие в жизни Тарковского, однако возможности парижских партнёров по поддержке «Жертвоприношения» существенно купировались. Тогда к созданию картины неожиданно присоединилась ещё одна компания — «Josephson & Nykvist HB». Артист и оператор организовали её в 1978 году для воплощения своих совместных проектов. Всё началось с фильма «Один на один» (1978), в котором они оба выступали режиссёрами, а Юзефсон — не только исполнителем роли, но ещё и автором сценария. С тех пор были и другие работы, но «Жертвоприношение» стало крупнейшей картиной небольшой продюсерской компании двух друзей. И без её помощи справиться бы не удалось.

Неожиданно в Стокгольм приехал Андрей Яблонский, ставший для Тарковского важным другом в этот период жизни. Вскоре они вновь увидятся, на этот раз в Берлине, куда режиссёр отбыл 12 февраля. 13-го и 14-го там прошли показы и встречи с публикой, а на следующий день стартовал XXXV Международный кинофестиваль, проходивший с 15-го по 26-е. Ни в конкурсе, ни в жюри Андрей не участвовал, он приехал в качестве гостя. 27 февраля Тарковский писал в дневнике: «Де Хадельн меня обхамил как это можно было бы ожидать где-нибудь в Москве». Мориц де Хадельн — тот самый, который возглавлял фестиваль в Локарно в 1972-м, стал директором Берлиналя и управлял им более двадцати лет — с 1980-го по 2001-й. Впоследствии он два года будет руководить венецианской Мострой. Трудно сказать, в чём заключалось хамство. Быть может, режиссёр ощутил недостаток внимания к своей персоне, узнав о невозможности участия в официальной программе и отсутствии суточных. Так или иначе, по воспоминаниям де Хадельна, они с Тарковским тогда вообще не встречались, однако за русским мастером была отправлена машина и оказаны все соответствующие статусу почести. Мориц признаётся, что не исключает, будто упомянутая запись появилась вследствие редактирования дневника супругой Андрея.

Тёмная история. Тарковский улетел из Германии в гневе 4 марта, а его жена задержалась в Берлине. Очевидно, она осталась, в частности, с Кристианой Бертончини. Здесь Лариса приболела, что заставляло мужа беспокоиться. Супруга режиссёра лечилась у упоминавшегося китайского целителя, а также занималась покупками: приобрела автомобиль и антикварную мебель для квартиры во Флоренции. Возникла проблема: как переправить новое имущество в Италию, если у неё, как и у Андрея, не было водительских прав? Тарковский же очень скучал и ждал жену в Швеции с нетерпением[973] зависимого человека.

Примечательно, что несмотря на скандал, визит в Германию положил начало традиции, которая сохраняется по сей день: с тех пор каждый год в подземном берлинском кинотеатре «Arsenal» проходят ретроспективы фильмов режиссёра.

Однако имелся ещё один важный итог поездки. Он нематериален и эфемерен, поскольку представляет собой сон. В состоянии эмоционального дискомфорта Тарковский лицезрел себя мёртвым. Вот как в своей книге[974] описывает это Александер-Гарретт: «В комнату входили люди и вставали на колени. Он видел в зеркале свою мать, одетую в белое, как ангел. Она говорила ему что-то важное, о чём-то предупреждала, но он не мог разобрать её слов и очень из-за этого страдал. Потом ему приснилась какая-то „фрейдистская сцена“ — голая девчонка, гоняющаяся за петухами. Все это было „как в кино“ — в рапиде. Ещё он видел сидящую у его ног женщину. Сначала он подумал, что это его жена, но когда та обернулась, то он увидел лицо другой женщины[975]».

Эпитет «фрейдистская» не совсем уместен, поскольку к учению основателя психоанализа Тарковский, как ни удивительно, относился весьма скептически, что делает семантику видения ещё более таинственной и сложной. Значение своего сна Андрей не понял, но безошибочно счёл его главным сокровищем, привезённым из Германии в Швецию. То, что было «как в кино», стало кино. Сцену «петушиный» сон[976] режиссёр вставит в фильм, хоть её и не было в сценарии. Воздушная Франзен обнаженной сниматься не согласится — на ней стринги телесного цвета — но неопытная актриса стеснялась появиться в кадре даже в них. Сидящая у ног женщина в картине окажется ведьмой, а не женой. Вот как дистанцию между героинями поясняет в «Запечатлённом времени» сам Тарковский: «Мария — антипод Аделаиды: скромная, робкая, вечно неуверенная в себе. В начале фильма даже вообразить нельзя, что её и хозяина дома могут связывать какие-либо отношения, — разница положения, которая их разделяет, слишком велика. Но ночью они встречаются, и эта ночь — поворотный момент в жизни Александра. Перед лицом неминуемой катастрофы он воспринимает любовь простой женщины как Божий дар, как оправдание всей его жизни».

По воспоминаниям Александер-Гарретт, приезд Тарковского в Швецию отмечали в ресторане-вилле «Godthem»[977], расположенном по адресу Rosendalsvägen, 9. Русскую речь, неожиданно зазвучавшую за соседним столиком, он принял за слежку КГБ, что довольно наивно: настоящие агенты уж точно не заговорили бы на родном языке в зоне слышимости объекта наблюдения. «Godthem» — хорошее место в респектабельном районе столицы, но всё-таки любимым рестораном режиссёра стал «Glada laxen»[978], показанный ему Свеном Нюквистом, располагавшийся в районе площади Карлаплан. Ныне заведение не существует.

В Швеции Тарковский слёг с бронхитом, но работу не прерывал. Да и как можно было бездействовать хоть один день, если до сих пор не был найден актёр на роль Малыша! В то же время и Нюквист слёг из-за прострела позвоночника. Съёмки фильма стартовали с трудом. Кто мог тогда предположить, что болезнь, одолевавшая Андрея — вовсе не бронхит?..

10 марта Тарковский не без злой иронии писал, что Евгению Евтушенко предложили в качестве режиссёра снимать в Голливуде «Трёх мушкетёров», а заодно и сыграть в этой картине главную роль. С дополнительной злорадной интонацией Андрей отметил, что у Юрия Любимова «отнимают театр» в Болонье. Всё это слухи, многократно искажённые неточностью и завистью. Догадаться о поводе для последней нетрудно: в период с 1983-го по 1985 год в болонских театрах Коммунале и Арена-дель-Соле Любимов сделал четыре постановки, три из которых были мечтой Тарковского: Юрий поставил «Тристана и Изольду» Вагнера, «Преступление и наказание», а также «Бесов» Достоевского. Вдобавок он выпустил ещё и спектакль «Пир во время чумы» по Пушкину. Андрею казалось, что многим (и Любимову — в первую очередь) всё удаётся значительно легче.

Упомянутую запись режиссёр увенчал следующими словами: «Да, а жизнь хоть и можно изменить, — вернее, её облик, — карма остается кармой. То есть независимой от нашего желания». Это несколько более умиротворённая версия мысли о том, что ему «всюду клин».

В начале года Тарковский намечал ещё один визит в Берлин во второй половине марта, но после предыдущей поездки отказался от такого плана, хотя имелись и доводы «за». Во-первых, там всё ещё оставалась Лариса. А во-вторых, 26 марта туда приезжал Максимилиан Шелл, и ему можно было бы отдать очередные посылки и деньги для московских домочадцев.

Именно по телефону от супруги, а вовсе не из прессы погружённый в работу режиссёр двумя днями позже узнал о смерти Константина Черненко, а также о том, что на посту его сменит Михаил Горбачёв. Тарковский сразу отметил[979], что хотя бы в силу возраста новый генеральный секретарь займёт пост надолго, и если он «имеет тенденцию к сволочизму», то дела его семьи плохи. По всей видимости, режиссёр при этом вспоминал о тех требовательных, отнюдь не степенных письмах, которые он отправлял Горбачёву ранее. Следующей ночью после подобных известий ему приснился Брежнев.

10 марта Андрей побывал в музее шведского писателя Августа Стриндберга. Он называется «Синяя башня»[980] и располагается по адресу Drottninggatan, 85. Этот визит да и самого Стриндберга Тарковский никогда не упоминал в дневнике, хотя параллелизм их творческих траекторий поразителен. Крупнейший шведский литератор — любимый писатель Бергмана — начинал как апологет эстетики натурализма (сравните с фильмами «Иваново детство» и «Андрей Рублёв»), но в определённый момент пережил чрезвычайно драматичные личные события, после чего его почерк изменился. С 1897 года произведения Августа пропитаны символизмом, мистикой, даже оккультизмом, а главное — восточной философией, которой Стриндберг увлёкся всерьёз. «Туда же» с годами направился и Тарковский. Добавим сюда патриархальный настрой писателя — он был автором статьи «о вторичности женщин» — а также сходство супруги режиссёра с типичными женскими персонажами шведского драматурга. Аналогий более чем достаточно.

Весьма вероятно, что Юлия — имя горничной из «Жертвоприношения» — не что иное, как реверанс в сторону наиболее известной пьесы Стриндберга «Фрёкен Юлия», действие которой происходит бессонной белой ночью 24 июня. Иными словами, ночью Ивана Купалы, как и новелла «Праздник» из фильма «Андрей Рублёв».

В «Мартирологе» Тарковский не упомянул и о том, что подумывает начать голодовку возле советского посольства, дабы освободить семью. Об этом вспоминает Александер-Гарретт. «Что же тогда будет с фильмом?» — спросила его она. Согласно книге Лейлы, режиссёр ничего не ответил, но возможно, жертвоприношение было совершено им как раз в тот момент.

11 марта провели полный прогон сценария с группой и артистами. Эта работа продолжилась и в последующие дни уже с отдельными участниками процесса.

Шведский прокатчик «Ностальгии» Ульф Берггрен давно хотел устроить встречу Тарковского со зрителями в кинотеатре «Fågel Blå» — «Синяя птица» — расположенном по адресу Skeppargatan, 60. Он уговаривал режиссёра ещё в феврале, но тот не проявлял энтузиазма, поскольку гонорар за это выступление не полагался. Позже Андрей согласился, и 12 марта мероприятие прошло на славу. В качестве гостей присутствовали многие видные деятели шведской культуры: упоминавшийся искусствовед Орьян Рот-Линдберг, писатель и литературный критик Биргит Мункхаммар, режиссёр Ингела Ромаре, радиоведущий Карл-Йохан Мальмберг, критик Андерс Олофссон, а также кинорежиссёр Вильгот Шёман — давний знакомый Тарковского, приезжавший в Москву ещё в шестидесятые годы, во время работы над «Рублёвым». Мемуары Шёмана — автора скандальной дилогии «Я любопытна — фильм в жёлтом» (1967) и «Я любопытна — фильм в синем» (1968), ставшей в США предметом судебного разбирательства о понятии «пристойности» — опубликованы[981] на русском языке. Отметим также, что Вильгот был ассистентом и близким товарищем Бергмана.

В кинотеатре завязалась интересная дискуссия, отчасти напоминавшая британские выступления режиссёра. Стоит отметить заданный вопрос о том, правда ли, что русским легко понимать западное искусство, а европейцы русское понять не могут. Первое подтверждалось тем, как Тарковский оперирует живописью Ренессанса, а последнее — энигматичностью фильмов Андрея. Ответ приводит Александер-Гарретт: «Любить — не значит знать. Более того, чем меньше мы знаем, тем больше любим. В знании есть что-то очень разрушительное, порочное. Знать ничего нельзя. Все наши усилия в этом смысле бессмысленны. Я люблю музыку Баха, люблю „Дон Кихота“, но я не могу поставить знак равенства между Пушкиным и Сервантесом. Мне давно не даёт покоя мысль: разница между моим пониманием „Божественной комедии“ и её пониманием итальянским интеллигентом. Я уверен, что разница колоссальная, а это важнее, чем то, что сближает». Безусловно, озвученные мысли отражают иной взгляд на проблему перевода, столь значительную в контексте «Ностальгии». Но здесь важно не забывать, что большинство произведений, которые хотел поставить Тарковский, были ему известны в переложениях с других языков. В целом же встреча в «Синей птице», а также последовавшие отзывы о ней в прессе оставили у Андрея тяжёлое впечатление.

13 марта состоялся ужин с режиссёром Этторе Сколой в ресторане «Helan och Halvan»[982], находившемся в здании киноинститута. Здесь главный герой настоящей книги станет завсегдатаем, обедая с членами группы и проводя переговоры. До наших дней заведение не дожило.

Внимательный читатель заметит, что почти все рестораны, которые Тарковский посещал в Италии, существуют и сегодня, тогда как бо́льшая часть таковых в Швеции давно закрыта. Нередко даже снесены здания, где они находились. Это одно из проявлений фундаментальных отличий между традиционным и модернистским обществами. А вот что в Стокгольме осталось на своём месте, так это старейший универмаг «Nordiska Kompaniet», который с 1902 года располагается по адресу Hamngatan, 18–20. Андрей с Лейлой побывали здесь 14 марта, чтобы купить режиссёру сумку для будущего путешествия в Исландию, но вместо этого приобрели обувь Тяпе.

Приглашение в «страну льдов» Тарковский получил уже давно, и даты этой поездки были зафиксированы заранее. Переносить или отменять её не представлялось возможным, поскольку письмо Андрею пришло лично от президента Вигдис Финнбогадоуттир. Итак, в Рейкьявике режиссёр находился с 15-го по 18 марта. Глава государства предложила всестороннюю помощь. Оказывается, здесь уже давно, без какого-то участия со стороны Тарковского, был создан комитет по воссоединению его семьи. Исландцы подключились к борьбе самостоятельно. Общество феминисток, а также единственный местный лауреат Нобелевской премии по литературе Халлдор Кильян Лакснесс написали письма Горбачёву.

Следует подчеркнуть, что политическая и практическая заинтересованность Исландии в этом деле была минимальной. Гораздо меньшей не только, чем у ФРГ или США, но даже чем у Италии или Франции. В то же время надежды на итальянскую поддержку таяли на глазах: много обещаний и никаких результативных действий. Вероятно, причина в том, что надвигались выборы, и политики предпочитали воздержаться от резких шагов. А вот гражданское общество Исландии и прежде неоднократно изъявляло готовность принимать у себя изгоев или несправедливо осуждённых людей. Напомним, что в 2005 году именно в Рейкьявике нашёл пристанище преследуемый Америкой одиннадцатый чемпион мира по шахматам Бобби Фишер. Кроме того, именно здесь — на полпути между Москвой и Вашингтоном — 11–12 октября 1986 года состоится вторая историческая встреча между Горбачёвым и Рейганом.

Для визита в Исландию к Тарковскому присоединилась жена. Более того, в Рейкьявике она тоже осталась после отъезда мужа, продолжая публичные выступления. Сам же режиссёр отправился в Париж, где встречался с министром культуры Жаком Лангом, а также вновь с Андреем Яблонским, который тогда переживал личную драму. Во Франции, кстати, выяснилось, что президент Франсуа Миттеран не получал от режиссёра никаких писем, однако, со слов министра, узнав о ситуации, обещал помочь.

Важнейшая задача, делающая поездку в Париж безотлагательной, состояла в том, чтобы найти актрису на роль служанки Юлии вместо беременной Перниллы Аугуст, которая, заметим, работала когда-то и у Шёмана. Тарковский собирался занять Валери Мересс, снискавшую славу, сыграв одну из главных женских ролей в картине «Укол зонтиком» (1980) с Пьером Ришаром, которая в СССР была едва ли не популярнее, чем во Франции. Примечательно, что Мересс и Аугуст — абсолютно разные типажи.

Обращает на себя внимание та тщательность, с которой Тарковский выбирал артистов даже на непервостепенные роли. Чем запоминается Юлия? Пожалуй, в первую очередь, эпизодом, в котором Аделаида просит разбудить Малыша, а служанка отказывается, отвечая: «Если вам нужно мучить кого-нибудь, возьмите герра Александра или, на худой конец, меня». Кстати сказать, по сценарию она должна была сказать: «…на худой конец Марту», — режиссёр заменил слова непосредственно на площадке, из чего можно косвенно заключить, что актрисой он был доволен. Представить в этой сцене Аугуст довольно трудно. Это важный момент не только для горничной, но и для Аделаиды, ведь, по словам режиссёра, «человеческие отношения — это что-то совершенно новое» для неё.

Выбор исполнительницы на роль Юлии имел стратегическое значение ещё и потому, что её очень хотела сыграть Лариса Тарковская. Она просила мужа об этом, потому следовало найти действительно сильную актрису, чтобы обосновать отказ её профессионализмом. На самом деле, в этом образе было что играть. Задачу для Мересс режиссёр формулировал коротко: «Отчуждённость». Служанка старается не обращать внимания на происходящее в доме и вовлекается лишь при острой необходимости.

Заметим, что, в отличии от работы в Италии, шведские продюсеры вовсе не требовали задействовать побольше соотечественников. Напротив, они одобряли формирование яркой интернациональной команды. Сам же Тарковский будто подчёркивает это разнообразие в фильме. Так, об Аделаиде зрители узнают, что она из Лондона, как и исполнявшая её Сьюзан Флитвуд. Мария приехала из Исландии, как Гудрун Гисладоттир. Кстати, обеим актрисам в ходе съёмок режиссёр разрешит играть их ключевые эмоциональные сцены на родных языках. В дублированной картине заметить это невозможно, но на площадке возникала феноменальная ситуация: герои вели сложные, полные слёз и криков разговоры «друг с другом», не понимая произносимых партнёрами слов.

Так было, например, в эпизоде нервного срыва Аделаиды после сообщения о войне. Перфекционизм Тарковского привёл к тому, что через адские переживания актрисе пришлось пройти более десяти раз. Тем, как мастер объясняет участникам тончайшую хореографию движений в этой сцене, можно насладиться в фильме Михала Лещиловского «Режиссёр Андрей Тарковский».

Широко растиражирована гипотеза о том, будто идея подобной истерики восходит к случаю, произошедшему в Казани в 1979 году, когда, согласно воспоминаниям[983] художника Рашита Сафиуллина, режиссёр стал свидетелем аналогичного припадка. По мнению автора этих строк, связь тут довольно эфемерна. С уверенностью можно утверждать лишь одно: что такое истерика Тарковский знал не понаслышке. Да и эмоциональный взрыв Аделаиды полностью логически мотивирован.

А вот сговорчивость продюсеров была феноменальна. Когда Андрей сказал, что «Жертвоприношение» он будет монтировать по Флоренции — недаром в выделенной ему квартире был установлен монтажный стол — скрепя сердце шведы пошли даже на это. Кстати, помимо прочего, режиссёр убеждал их тем, что обещал своему другу Франко Терилли «собирать» фильм с ним, хотя, как отмечалось выше, на деле он обещал ему работу над озвучиванием.

Из Франции в Швецию Тарковский вернулся 21 марта довольным и радостным от предвкушения съёмок. 26-го он дал интервью историкам литературы Ежи Иллгу и Леонарду Нойгеру, хотя следует признать, что большинство вопросов задавал Иллг, да и сама идея встречи принадлежала ему. Беседа не увидит свет при жизни режиссёра. В Польше — а Ежи приехал с дружеским визитом из Катовице — она будет опубликована в 1987-м[984], а по-русски — лишь в 1989 году[985]. Это интервью переведут ещё на немецкий язык, но широкого внимания оно не привлечёт. Возможно, это связано с отсутствием структуры, а также тем, что по большинству заданных вопросов Тарковский высказывался ранее. Однако отточенные формулировки в этой беседе порой филигранны.

Отдельного внимания заслуживает мысль о том, что трудно адекватно оценить произведение искусства сразу после того, как оно появилось. Только по прошествии лет можно рассуждать об авторе в терминах «пророк» или «не пророк». Но для кино это оказывается недопустимым, ведь дорогостоящее искусство требует успеха здесь и сейчас. Режиссёр просто не получит деньги на следующую работу. Вдобавок, Тарковский заметил, что, как показывает практика, его основная аудитория — шестнадцати-семнадцатилетние зрители. Это довольно удивительно и, честно говоря, вызывает сомнения.

Иллг и Нойгер расспрашивали о советских фильмах Андрея. Главным образом, их интересовало «Зеркало». Поразительно, что будущей картины и «Ностальгии» они не касались совсем. Отдельной темой стало приписываемое интервьюерами режиссёру «романтическое» начало в его творчестве. Тарковский всячески отнекивался, но главное, стало ясно, что он понимает термин «романтизм» куда ближе к его подлинному культурологическому значению, чем литературоведы.

Ещё одна удивительная мысль состоит в том, что, по словам главного героя настоящей книги, как раз «Зеркало» доказало ему существование связи между ним, как художником и народом, «ради которого» он работал. Это чрезвычайно интересно, ведь многих советских зрителей оттолкнул от режиссёра именно этот фильм.

Но особенно примечательно, что в обсуждаемой беседе Тарковский произнёс слова, которые потом станут его эпитафией: «В своё время очень хорошо сказал в отношении меня Довженко: в луже грязной он видит отражённые звёзды. Этот образ мне понятен. А если мы будем видеть звёздное небо и летящего в нём ангела, то это уже какая-то очищенная аллегорическая форма». По решению Ларисы Тарковской, на надгробии режиссёра будет написано: «Человеку, который увидел ангела».

Ещё Андрей рассказал Иллгу и Нойгеру о несостоявшемся сиквеле «Сталкера»: «Я хотел делать продолжение фильма, но это могло быть только в России, в Советском Союзе, сейчас это уже невозможно, потому что необходимо, чтобы играли одни и те же актёры. Сталкер должен был перерождаться… Он не верит, что люди сами могут идти к этому счастью, к счастью собственного преображения и изменения. И он начинает применять силу. Он начинает их насильно, обманом уводить в Зону для того, чтобы они пришли к лучшей жизни, то есть превращается в фашиста. Когда уже цель якобы оправдывает средства». Солоницына не было в живых, потому такой фильм не удалось бы снять даже в СССР. Однако может показаться, будто в беседе возникает нота едва ли не сожаления по поводу эмиграции. Вообще, вторая половина интервью исключительно интересна. Судя по ней, режиссёр словно почувствовал в собеседнике-поляке «своего» (ещё одно доказательство, что именно Иллг сыграл ключевую роль) и расположился особо. В результате разговор стал поразительно личным и доверительным.

Противоречивость — это общее свойство откровенных интервью Тарковского. Вот и на этот раз: «Без идеалов художник не существует. А идеал, как известно, недосягаем. Поэтому в практическом смысле художник бесполезен, ведь он заботится всё время об идеале», — сказал Андрей, подчёркивая при этом, что самому автору губительно воспринимать себя «аристократом духа». Дескать, его собственные измышления касаются других, а о себе самом он так не думает. Далее режиссёр добавил: «Мне очень трудно об этом судить, но я предполагаю, что такое самосознание художника в смысле аристократизма своего духа возникает одновременно с отсутствием какой-то гордыни». Скорее с наличием, нежели с отсутствием. Наконец, вскоре Тарковский приходит к выводу, что художник вообще не должен рассуждать на эту тему, хотя разговорам о ней посвящена существенная часть беседы.

Режиссёр жаловался на непонимание со стороны западных журналистов и публики, имея в виду, в частности, недавнюю встречу в стокгольмской «Синей птице». Видно было, что его гложет ностальгия: «Для русских даже теперь и сама культура, и явления искусства всегда носят какой-то духовный смысл, пророческий, мистический». О миссии Андрей высказался довольно неоднозначно, но вновь в ностальгическом дискурсе: «Художник никогда не может противостоять собственному обществу, собственной культуре. Даже если он выражает какие-то противоположные для современного общества идеи, то это вовсе не значит, что они не родились внутри общества. Просто общество ещё не успело осознать эти проблемы, и художник, как правило, их не осознаёт, он их чувствует… Долг художника заключается в том, чтобы делать своё дело. Если ты голос народа, то говори то, что народ от тебя требует. Хотя в том-то всё и дело, что народ от тебя ничего не требует».

В ходе разговора о невозвращении, Тарковский сказал, что «русские никогда не умели быть эмигрантами». А в конце интервью он внезапно озадачил Иллга: «Если вы можете, не уезжайте из Польши… Как-то приехал из России один мой коллега. Неважно кто. И мы с ним разговорились. „Ну как, я не знаю, уезжать, не уезжать? Как быть? Как жить теперь?“ и так далее. Я говорю: „Постарайся не уезжать“. Нельзя поляку, русскому уезжать. Нельзя. Конечно, дело не в славянстве каком-то. В нас всё-таки есть что-то такое…» Комментарии излишни.

В последующие дни режиссёр работал с костюмером Ингер Перссон, а также ассистентами. Видимо, он был недоволен, поскольку 27 марта в дневнике появилась запись о том, что шведы «красивые и глупые». Кстати в тот же день Тарковский звонил Василию Аксёнову, хлопотал по поводу Виктора Боровского, дальнейшая судьба которого вызывала беспокойство. Трудно сказать, что именно дал разговор с Аксёновым, но впоследствии Боровский начнёт преподавать в Лондонском университете и публиковать критику на английском языке. В девяностые по приглашению Валерия Гергиева он вернётся в СССР и до конца жизни будет работать в Мариинском театре.

Отношения Тарковского с самим Василием, очевидно, разладились, как со многими друзьями юности. Заметим, однако, что главного героя романа Аксёнова «Остров Крым» зовут Андреем Арсеньевичем — не самое распространённое сочетание. Вдобавок, вся мужская часть семьи имеет имена на «А». Что это? Совпадение или подтверждение важности их отношений для писателя?

31 марта режиссёр и компания посетили ресторан «Arirang», до сих пор находящийся по адресу Luntmakargatan, 65. Это событие не имело бы большого значения, если бы маршрут к заведению не пролегал мимо входа в пешеходный тоннель под холмом Брункеберг (см. фото 153, 154) (@ 59.337012, 18.064287). Именно в тот вечер Тарковский решил снимать сцену апокалиптического сна здесь. Съёмки состоятся в июне.

То, как в этом эпизоде камера движется над толпой, а потом проплывает над Малышом, безмятежно спящим среди обгоревших бумаг, наталкивает на мысль, будто таков новый вид «натюрмортов» режиссёра. Действительно, изначально сцена должна была выглядеть иначе и включать как раз пролёт над макетом, скалистым берегом и рекой… Александр в этом сне будто обнаруживает себя в неизвестном ему месте и удивляется. Это принципиально важно, поскольку обычно подобные видения сотканы из лоскутов памяти. Герой же оказывается там, где не бывал наяву. Это бы колоссально усилило гипотезу о том, будто всё происходящее на экране — сон центрального персонажа. Но в результате сцена получила совсем другой вид.

Удивительно, но в Стокгольме подобных порталов несколько и, в сущности, Брункебергский тоннель не лучше и не хуже других. Но случаю было угодно, чтобы именно его местные жители стали называть «тоннелем Тарковского». Не мешает этому даже то, что в 1987 году на выходе у правой стены был установлен крошечный памятник шведскому журналисту и писателю Эрнсту Герману Торнбергу. Сейчас здесь чуть ли не ежедневно снимают студенты-кинематографисты для своих учебных работ. Попадает он и в телевизионные фильмы, и даже в рекламу.

Вероятно, в выборе этой локации сыграли роль две симметричные лестницы по бокам портала, поскольку похожие присутствуют на картине Леонардо «Поклонение волхвов», ставшей живописной темой «Жертвоприношения».

Сцену сняли за пять дублей, но в финальном варианте монтажа не видно Александра, стоящего на ступенях — в данном случае на плёнке был запечатлён не Юзефсон, а его дублёр. Да и машина не того цвета — следуя принципу чередования, Тарковский хотел тёмную. В фильме портал выглядит значительно выше, чем на самом деле. Так получилось потому, что режиссёр расположил камеру сверху. Кроме того, кажется, будто пространства перед ним куда больше.

Тоннель был построен в 1886 году инженером Кнутом Линдмарком, о чём напоминает щиток над входом. Однако в контексте Тарковского металлические цифры «1886» выглядят вековым предвестьем его смерти.

Внутреннее убранство фантастически контрастирует с внешним: «труба» подземного хода отделана пластиком и металлом. В шведском стиле впечатления от прогулки усиливаются с помощью музыки. Стоит посмотреть с вершины холма вниз, как вспоминаются карды из финальной части «Ностальгии» — люди на лестнице, Эуджения, прибежавшая к месту аутодафе Доменико. В каком-то смысле, вся сновидческая сцена с порталом тоннеля становится своего рода антитезой к упомянутым кадрам из предыдущего фильма.

Трагическое и фантастическое сплетение судеб: недалеко от этого места будет убит премьер-министр Швеции Улоф Пальме. Это произойдёт совсем скоро, 28 февраля 1986 года, и тоже таинственный образом окажется связано с кино: на политика нападут по пути домой с премьеры фильма Сюзанны Остен «Братья Моцарт» (1986). Пальме помогал Тарковскому. Его возможности были ограничены, но пытался Улоф многократно. Подспудно он возникает в «Жертвоприношении», ведь именно премьер-министр делает заявление о необходимости порядком противостоять хаосу во время начавшейся войны. Лица говорящего в картине не видно, хотя в сценарии указано, что он носит очки, будто режиссёр умышленно силился избежать напрашивающихся ассоциаций с Пальме. Исполнил упомянутую сугубо голосовую роль Ян-Улоф Страндберг.

По воспоминаниям Юзефсона, убийца помчится с места преступления как раз по одной их тех лестниц, по которым в фильме бежит толпа. Люди — массовку из нескольких сотен человек набирали по объявлению в Киноинституте — стремятся вниз, как бы «от» апокалипсиса. Убийца же будет двигаться в противоположном направлении, словно «к» нему. Саму улицу впоследствии переименуют в честь Пальме. Подобные случаи заставляют задуматься, что у определённых точек пространства может быть не просто энергетика, но конкретный посыл, чёткий смысл. Чувствовал ли его убийца? Ощущал ли Тарковский? И, вообще говоря, не «зарядил» ли невольно сам режиссёр эту точку? Кстати сказать, виновного в данном случае нельзя назвать по имени, поскольку преступление так и не было раскрыто. Главного подозреваемого, Кристера Петтерссона, оправдали.

Возвращаясь к «Жертвоприношению», во время съёмок этой сцены большая проблема состояла в том, чтобы создать бегущим соответствующее настроение. Анна-Лена Вибум повторяла в мегафон, что улыбаться и смеяться нельзя, следует бежать с «серьёзным» лицом — про ужас и шок говорить даже не пытались. Артисты массовки не представляли, что спасаются от апокалипсиса. И, к сожалению, несколько легкомысленных гримас можно увидеть на экране.

Лучшим подарком на день рождения для Андрея стал бы приезд Ларисы. Он ждал её ещё 1 апреля, но не сложилось. Тогда договорились, что она прилетит 4-го. Муж встречал жену в аэропорту, а в квартире приготовил целое море алых роз, которые купил на столичном рынке в довольно дорогом районе Эстермальм. Его щедрость поразила знакомых шведов, здесь так было не принято. Фантастическая трата! Чтобы принести цветы к автомобилю было привлечено четыре человека. Тем не менее по воспоминаниям Александер-Гарретт, в сам день рождения Лариса тоже не прилетела. Она появилась только 5-го, и Тарковский, изрядно расстроенный, снова встречал её в аэропорту.

Прежде чем двинуться дальше, необходимо расставить точки над «i» в том, как формировалась история Александра и его семьи. Многие идеи-предтечи уже обсуждались выше. Главные из них — это «Ведьма» и «Двое видели лису». Следовало бы упомянуть также сценарий «Антихрист» (или «Нож»), но проще рассматривать его как ранний этап формирования «Ведьмы». Лариса Тарковская отдельно выделяет замысел под названием «Жертва».

Канва упомянутого протосюжета сильно менялась в процессе написания. Самой проблемной стала идея о спасительном совокуплении с ведьмой. Она не находила отклика у соавтора — Аркадия Стругацкого. Он недоумевал: в чём, собственно, здесь жертва? Со своей стороны писатель представлял себе историю, в которой героиня не была способной на какое-либо волшебство, однако совершала его благодаря энергии веры людей в её дар. Это абсолютно другой сюжет, который, в свою очередь, совсем не интересовал режиссёра. Как известно, Тарковский всегда оставался непоколебимым, Стругацкий-старший же, напротив, легко шёл на компромиссы. В конечном итоге «Ведьма» стала соответствовать замыслу Андрея.

Если сравнить этот сценарий с «Жертвоприношением», то станет ясно, что он едва угадывается в итоговом фильме. Назовём особо существенные метаморфозы и параллели. Во-первых, режиссёр будто уже на том этапе предвидел некую «шведскую природу» картины: из всех возможных национальностей в «Ведьме» упоминается именно швед Стремберг. Кроме того, многие сюжетные детали заставляют вспомнить ленту Бергмана «Седьмая печать», на которой помощником режиссёра выступала и Катинка Фараго. Герои поднимают тост «за красотку Танатос», и вообще, в сюжете «Ведьмы» ощущается присутствие Ангела Смерти. Только кто он? Человек в чёрном костюме с перламутровыми пуговицами? Или, быть может, Оскар?

Сама по себе картина «Седьмая печать» имеет множество параллелей с «Жертвоприношением» и с «Ностальгией». В первую очередь следует отметить молитву главного героя и тот факт, что на создание фильма Бергмана вдохновило произведение живописи — фреска «Смерть и шахматы», написанная на стене церкви Тёбю. Череда персонажей — иконописец, монах, ведьма — принадлежит арсеналу героев как Ингмара, так и Андрея. Отдельно стоит обратить внимание на нетрадиционное «камео»: иконописца сыграл вовсе не сам Бергман, а тщательно загримированный под него артист Гуннар Олссон, который в жизни был не очень-то похож на режиссёра. Однако сколько дополнительного смысла в этом сходстве! Художник нарисовал пляску смерти, и оруженосец главного героя отмечает: «Это не прибавит людям радости». Тогда живописец спрашивает: «А кто сказал, что их надо всё время радовать?» Очень в духе Тарковского.

Возвращаясь к «Ведьме», заметим, что в отличие от «Жертвоприношения», действие происходит не в прекрасном уединённом доме на берегу моря, а в типовой многоэтажке. Сама главная героиня проживает по адресу улица Сапожников, дом 16, квартира 23, и он, определённо, тоже является точкой в маршруте режиссёра. Её телефон — 221301. Такое обилие цифр от нуля до трёх, безусловно, не случайно.

В «Ведьме» под другими именами появляются предтечи всех персонажей «Жертвоприношения», кроме Марты. В первоначальном сценарии у супругов Лизы и Максима — будущих Аделаиды и Александра — лишь один ребёнок, вполне разговорчивый мальчик Петер. Лиза — полная женщина с минимумом реплик, нет никаких оснований проводить параллели между ней и супругой режиссёра. Максим — профессор, будто зашедший из «Сталкера». При чтении «Ведьмы» очень легко представить в этой роли Николая Гринько. Только специальность у него не техническая, он философ и в ряде высказываний чрезвычайно отдалённо напоминает Рудольфа Штайнера.

Дома у Максима имеется Евангелие на японском языке, будто символ слияния Востока и Запада, а на стене висит репродукция полотна «Рожь» Шишкина. Именно русского живописца можно считать автором художественной темы неснятого фильма «Ведьма», хотя в сценарии Тарковский описывает некий кадр так: «Словно на картине Брейгеля».

Герой по имени Оскар — будущий Отто — вовсе не почтальон. Его роль таинственна, он — «посредник». В каком-то смысле посредник между миром обыденного и чудесного. Напрашивается предположение, будто именно этот персонаж рассказал больному раком печени Максиму, что для спасения ему необходимо вступить в половую близость с ведьмой. Впрочем в тексте есть момент, указывающий, что профессору поведал о ней вовсе не Оскар. Человеку не дано узнать некоторые вещи, ведь по Тарковскому, в отличие от Штайнера, познание жёстко и даже жестоко ограничено.

При чтении каждая реплика посредника буквально слышится голосом Солоницына. Очевидно, что герой был переименован в его честь. Хотя позже Тарковский признавался в интервью[986], что роли Александра и почтальона писались специально для Юзефсона и Эдваля. Но это скорее реверанс в пользу шведов.

Заметим в очередной раз: режиссёр был увлечён Штайнером до такой степени, что передал своё увлечение Александру. Из фильма это не следует, однако в том же интервью он заявит, будто легко может себе представить «возню» героя с антропософскими идеями. Впрочем там же он выскажется об учении Штайнера, равно как и о теософии Бердяева, с ноткой скепсиса. Тем не менее идея поставить фильм «Голгофа» останется актуальной и желанной.

В картине Отто ещё таинственнее Оскара. Выясняется, что он приезжий и когда-то в этих местах жила его сестра. Почтальоном этот человек работает не на постоянной основе, а лишь в «свободное время». Возникает вопрос: свободное от чего? Выходит, доставка корреспонденции — его форма праздности. Поскольку Отто оказывается возле Александра в самые нужные и важные моменты — словно Гермес с велосипедом вместо крылатых сандалий — видимо, в этом и состоит его основное занятие. Своё двухколёсное средство передвижения почтальон предоставляет главному герою для ночного путешествия к ведьме, он же ставит лестницу к балкону, то есть является полноценным «режиссёром» происходящего. Кстати сказать, хотя Мария сообщает Александру, что у неё «тоже есть велосипед», она будет разъезжать на железном коне Отто, который, как уже отмечалось, выполняет функции метафизического транспорта. Добавим, что, по словам почтальона, ведьма — его «соседка». Безусловно, здесь подчёркивается мистический, а не пространственный аспект соседства.

На примере этого персонажа особенно чётко проступает не «неопределённость», но семантическое многообразие, постоянно возникающее у Тарковского. Когда Отто падает в гостиной из-за того, что его «коснулся злой ангел», он делает это крайне неловко и странно. Закрадывается мысль: наверняка этот человек безумец или лжец. Своими повадками он вообще напоминает Доменико. С другой стороны, вскоре начинает звучать рёв самолётов, а когда по телевизору сообщают, что началась война, становится ясно: ангел и правда пролетал как её предвестник. С третьей стороны, а была ли война? Настраивая артистов, в более поздних сценах режиссёр просил их вести себя так, словно ничего не случилось. Словно война — галлюцинация Александра. При этом в ранних сценах говорил реагировать на трагедию остро. Актёров это смущало и запутывало. Возможно, именно потому Андрей и настаивал, чтобы группе не показывали отснятый материал в ходе съёмок. Хотя упомянутое изменение отношения героев можно легко объяснить: после акта, совершённого Александром, всё будто стало миражом, помутнением его рассудка постфактум.

Доктор Эрнст из «Ведьмы» получит имя Виктор. Впрочем в раннем сценарии это совсем другой персонаж. Нет и никакого намёка на адюльтер с Лизой. Роль же врача в «Жертвоприношении» куда сложнее: он значительно более близкий друг главного героя, чем Эрнст, но несмотря на это спит с его женой и наслаждается влюблённостью падчерицы. Виктор становится предметом ревности между матерью и дочерью. Есть очень элегантная сцена, в которой последняя, словно Ева, приносит возлюбленному грушу.

Заметим, что доктор тоже становится носителем некой тайны. Обращают на себя внимание его слова о том, что у него «сегодня будет трудный день. Вернее день, над которым он потерял контроль». Разве Виктор контролировал другие дни? В таком случае, не предвидел ли он надвигающийся апокалипсис?

В «Ведьме» Мартой зовут вовсе не падчерицу, а саму заглавную героиню. Женщина будто не ведает, кто она такая и какими способностями обладает. Не вполне понятно, отдаёт ли она себе отчёт, когда превращается в лисицу. Но это имя впоследствии достаётся дочери Аделаиды. И как тут не вспомнить, что ребёнка Сталкера тоже звали Мартой — прозвище Мартышка образовано от этого имени.

Образ лисицы имеет огромное значение в свете биографических историй, рассказанных выше. Кроме того, Тарковский неоднократно говорил, что человек, который не постигает подлинную религиозность, похож на этого зверя. Ведьма, безусловно, далека от её постижения. Кстати сказать, по воспоминаниям Евгения Цымбала, лиса должна была появиться ещё в «Сталкере», но найти дрессированное животное было непросто, и в самом проблемном фильме режиссёра по стечению обстоятельств снялась собака, которая теперь неизменно трактуется, как «символ дома».

Как уже отмечалось, задолго до возникновения идеи «Ведьмы», начиная с 1970 года, в дневнике упоминается другой сценарий — «Двое видели лису». Однако если «окончательная» версия истории про Максима, Лизу, Оскара и компанию оформилась к 21 марта 1981 года, то про вторую идею режиссёр писал и позже. Например, 5 сентября 1982-го, находясь в Венеции: «Оформился план „Двое видели лису“: I. Прогулка. II. Объявление войны. III. Молитва. Обет. Разговор с Богом (Монолог). IV. Снова мир. V. Пожар. (Он сжигает свой дом.) VI. В больнице. (Я сошёл с ума или не сошёл?) Была же объявлена война?» В процессе съёмок «Жертвоприношения», а именно в апреле 1985 года, эта шестичастная структура примет вид: «1. Прогулка. 2. Война. 3. Молитва. 4. Ведьма. 5. Утро. 6. Скорая помощь», — то есть практически сохранится. Последний пункт тогда уже включал и поджог дома.

Становится ясно, что шведская картина — это сплав «Ведьмы» и «Двое видели лису». Сам же Тарковский пишет о генезисе замысла в «Запечатлённом времени»: «Идея „Жертвоприношения“ пришла ко мне задолго до того, как я задумался о „Ностальгии“. Первые заметки и наброски относятся к тому времени, когда я ещё жил в Советском Союзе. В основе своей это должна была быть история о том, как герой, Александр, вылечился от смертельной болезни, проведя ночь в постели с ведьмой. С тех пор я работал над сценарием, периодически возвращаясь к нему. Меня особенно волновала идея равновесия, жертвы, жертвоприношения, Инь и Ян — любви и человеческой личности. Замысел стал частью меня, и весь мой западный опыт лишь обострял его. Я должен сказать, что мои основные убеждения не изменились с тех пор, как я приехал сюда: они в большей степени развились, углубились, стали прочнее; изменения касались лишь временных или композиционных деталей. То же можно сказать и о замысле фильма: он постепенно эволюционировал, менял форму, но мне кажется, что центральная идея осталась неизменной». Заметим, что тема болезни Александра в итоговом фильме ушла. Она и не могла остаться, ведь в «Ведьме» заглавная героиня спасает несчастного, а в «Жертвоприношении» и спасение, и сила, которая за ним стоит, имеют куда более глобальный характер.

Однако если бы тема диагноза героя сохранилась, это дало бы основания считать шведскую работу режиссёра ещё одной картиной «о собственном будущем», тогда как в итоге, напротив, этот фильм, отчасти, перерабатывает прошлое.

Многие отмечают, что Аделаида очень похожа на Ларису Тарковскую, вплоть до подбора костюмов. Суркова в своих книгах вспоминает о разного рода колдовских практиках, к которым прибегала супруга мастера. Кроме того, в сценарии имелись куда более явные указания на неё: героиня покупала то же, что и жена режиссёра, а Александра это угнетало, как и Андрея. В фильм эти эпизоды не вошли. Интересно, что сама Лариса никогда не комментировала своё сходство с Аделаидой, будто не обращая на него внимание. Но, судя по воспоминаниям Александер-Гарретт, она его заметила и даже задавала вопросы Сьюзан Флитвуд. Также следует вспомнить, что сценарий Тарковский писал в Сан-Грегорио, где они были вместе с женой. Хотя заметную часть периода окончательной подготовки текста Лариса провела в Нидерландах.

И всё же не стоит ограничиваться поисками сугубо автобиографической подоплёки, сколь настойчиво и авторитетно бы ни звучали утверждения, будто Аделаида — вылитая супруга режиссёра. Она ничуть не меньше похожа, например, на Марию из «Шёпотов и криков» Бергмана (см. фото 155–157).

Но вот как Тарковский характеризует героиню в книге «Запечатлённое время»: «В течение почти всего фильма её роль совершенно трагична: она подавляет вокруг себя всё, что имеет хотя бы малейшее стремление к индивидуальности, к проявлению самостоятельности в поступках, она подавляет всё и вся, в том числе и мужа, однако, совершенно не стремясь к этому… Она страдает от своей бездуховности, но в то же время именно её страдания дают ей разрушительную силу, сравнимую по мощи с ядерным взрывом. Она одна из причин трагедии Александра. Её интерес к другим людям обратно пропорционален её агрессивным инстинктам, страсти к самоутверждению. Её способность понять истину слишком ограниченна, чтобы позволить ей узнать мир, узнать других людей. Более того, даже если бы ей было суждено увидеть этот мир, она бы не смогла и не захотела жить в нём».

На самом деле то, насколько образ Аделаиды был связан для режиссёра с женой, имеет определённое значение. Вот что ещё он пишет в книге: «Особенно волновала меня тема гармонии, которая рождается только из жертвы, из обоюдной зависимости от любви. Речь не идёт о взаимной любви: кажется, никто не понимает, что любовь может быть только односторонней, что никакая другая любовь не существует… Если нет полной самоотдачи, то это не любовь». И для чувств главного героя должен был иметься визави, чтобы это подчёркивать. Заметим, точно такое же понимание любви исповедовал Марсель Пруст.

Впрочем, «Жертвоприношение» представляет собой горнило, в котором сплавилось слишком многое. Например, финальная сцена с машиной, уезжающей по побережью, будто попала в последнюю работу Тарковского прямо из фильма «Персона» Бергмана[987]. Рёв реактивных двигателей напоминает стрекот вертолёта из «Ночи» Антониони. Но больше всего в этот сплав режиссёр поместит собственных работ: левитация — как в «Зеркале» и «Солярисе»[988], многочисленные натюрморты — как в «Сталкере»[989], статические комнатные сцены и сны — как в «Ностальгии». К «Солярису» отсылает ещё один любопытный словесный момент: в «Жертвоприношении» Виктор призывает не ругаться в день рождения Александра, равно как Снаут в библиотеке просил не ссориться в его собственный день рождения[990]. Или то, что Мария моет руки главному герою, подобно тому, как мать мыла их Крису в его болезненном видении. Вспоминается и грязная рука во сне Горчакова[991].

Именно потому, что картина будто собрана из мелких осколков, вопрос о том, как будет называться будущий фильм стоял довольно остро. Вероятно, никогда прежде режиссёр не перебирал такого множества вариантов. Начнём с того, что лент «Ведьма» на тот момент уже было снято без счёта. В шведском прокате картина получит имя «Жертва» — слово «offret» допускает в том числе и значение «потерпевший». Дабы избежать подобной двойственности, Тарковский думал озаглавить фильм «Жертвенный обряд». Другие варианты: «Танатос», уже упоминавшееся «Вечное возвращение», «Обет», чеховское «Предложение», набоковский «Дар». Заметим, что разные названия ставят в центр сюжета разных героев. Скажем, «Дар» возвращает фокус на ведьму, а «Предложение» педалирует роль почтальона, равно как и «Коллекционер» — напомним, что в его собрании особых случаев двести восемьдесят четыре прецедента. Чётное число из чётных цифр, очевидно, имело для Тарковского зловещий подтекст и как бы активно желало прирасти следующим. Вариант «Лесная ведьма», вообще, потребовал бы изменить множество решений и декораций, а уж если бы режиссёр остановился на названиях «Подарок» или «Подношение», то фильм, вероятно, стал бы совсем другим. Рассматривалась даже библейская фраза «Время разбрасывать камни, и время собирать камни»[992], которая больше под стать итальянским пеплумам. Эрланд Юзефсон предлагал варианты «Огонь» и «Агония» — очевидно, он не видел фильма Элема Климова.

Отметим, что слово «offret» режиссёру не нравилось чисто фонетически. Судя по дневнику, а также по интервью, даже находясь в Швеции, он называл фильм по-итальянски — «Sacrificio»[993].

Что же касается «пророческих» свойств картины, то каждый член группы вспоминает о том, как однажды Андрей поднял с земли косу — есть фотография, запечатлевшая этот момент, также соответствующие кадры вошли в ленту Михала Лещиловского «Режиссёр Андрей Тарковский» — и встал с ней, сказав, улыбаясь, что так он похож на Смерть.

14 апреля — 20 июля 1985.

Швеция (Стокгольм, Нерсхольмен, Висбю, Льюгарн, Упсала).

Мозаика снов. Работа с актёрами. Ясность против истины. Тема ритуалов. Разговоры героев. Проблема названия. Изменения относительно сценария. Чехов как фундамент.

Троицы. Дважды сгоревший дом. Литургическое кино.

14 апреля съёмки начались в «замке» Хага (@ 59.604167, 17.049727) в Энчёпинге. Слово «замок» приходится брать в кавычки по двум причинам. Во-первых, чтобы подчеркнуть: это строение не следует путать с «дворцом» Хага, расположенном близ Стокгольма. Во-вторых, по русским меркам что один, что другой производят весьма скромное впечатление, походя на небольшие двухэтажные флигели иных усадеб отечественных аристократов средней руки. Дворец довольно молод — он построен в начале XIX века, тогда как история замка — того, где снимал Тарковский — длинна и удивительна.

Имение возникло в XIV столетии и принадлежало шведскому рыцарю Стену Бенгтссону. Здание тех времён не сохранилось, но можно предположить, что тогда это, действительно, было серьёзное сооружение с бойницами и башней. Впрочем, довольно недорогое, малопредставительное и ассиметричное. Здание в том виде, в каком оно существует сейчас, было возведено в 1670 году по проекту выдающегося шведского зодчего Никодемуса Тессина-старшего и являлось уже довольно дорогостоящим по тем временам. В конце XIX — начале XX века оно неоднократно перепродавалось, пока не оказалось частично государственным. Далее судьба замка развивалась фантасмагорически. В 1924 году он стал санаторием Шведского профсоюза работников гостиниц и ресторанов. Во время Второй мировой войны и вплоть до 1962 года (заметим, года полнометражного дебюта Тарковского) служил домом для душевнобольных. И режиссёр приехал сюда чрезвычайно вовремя, поскольку совсем скоро — в 1990 году — он превратится в отель.

«Жертвоприношение» будто бы соткано из сновидений. Мастер даже рассматривал название «Любитель снов», но ясно, что этот вариант не очень удачен, поскольку не отражает сути происходящего, фокусируя внимание на форме. Если попытаться пересчитать вошедшие и невошедшие в картину сны, то всего их получится шесть. Первый из них — «рыбный» сон, отсутствует и в тексте, и в фильме. Тарковский придумал его после того, как «окончательный» сценарий был закончен. Интересно, что в нём тоже присутствовал пожар, как и в финале картины. В своей книге[994] Александер-Гарретт описывает этот сон так: «Мы видим небольшой водоём, примерно в один квадратный метр, напоминающий лесное озеро. Коричнево-зелёный мох обрамляет его берега, дно тёмное и мрачное. В водоёме плавает отвратительная рыба. Внезапно вода в водоёме начинает закипать. Камера делает панораму вверх и на расстоянии (примерно 500 метров) обнаруживает дом в роще, охваченный ярким пламенем. Сцена снимается с крана[995] после сцены пожара, когда часть дома будет стоять в руинах». Иными словами, снимать «рыбный» сон следовало сразу после финального эпизода, но на это, как вскоре станет ясно, совершенно не осталось времени, да и сам Тарковский разочаровался в идее.

Второй — «апрельский» сон, который Александр видит после молитвы — он засыпает, уходит свет, и висящая над его диваном картина «Поклонение волхвов» Леонардо превращается едва ли не в «Чёрный квадрат» Малевича. Само видение состоит из двух частей. В первой[996] отчиму снится обнажённая падчерица в интерьере очень похожем на гостиничный номер Горчакова, а также ностальгические грёзы последнего. Данный фрагмент будет сниматься значительно позже. Через связку, в которой Александр будто видит себя в окно, ходящим по грязи, сон переходит во вторую часть. И именно она стала первым эпизодом, с которого началась съёмочная работа группы.

Главный герой поднимает монеты с земли. По воспоминаниями Лейлы, Тарковский повторял, что деньги снятся к слезам, и сам он часто видел подобные сны. Сцена должна была подчёркивать тотальное бессилие, неуверенность и «внутренний распад».

Монеты Александр собирает как раз возле замка Хага. Созданная апрельская снежная слякоть была такой, что члены группы стали называть локацию «виллой на болоте». Деньги и обрывки газет режиссёр раскладывал своими руками. Здесь при нём не было такого понимающего ассистента, как Евгений Цымбал, а объяснить помощникам через переводчика, что требуется создать не удавалось.

Кстати сказать, согласно первоначальному замыслу в описываемой сцене Александр должен был произносить монолог, но эту идею Тарковский отмёл уже на площадке, поскольку молчание создавало большее напряжение, которое разрешалось в момент, когда герой видел босые ноги своего сынишки на снегу. Отцу не удаётся поднять взгляд и посмотреть на его лицо.

Заметим, что и дом Марии нашёлся здесь же, им стал один из флигелей замка, который мелькает в кадре во время сна. В этом тонкий, но неизбежно ускользающий от зрителя образ: ведьма является как бы обитательницей снов Александра.

Третий сон — апокалиптический. Мы уже говорили о том, что в нём сновидец летит над улицей у входа в Брункебергский тоннель — это наваждение фрагментарно возникает дважды: сначала без людей[997], но со следом крови Малыша на лежбище, а потом — с бегущей толпой[998] и спящим на месте мрачного пятна мальчиком. В последнем случае сцена сливается с чередой фрагментов других грёз, которые изначально задумывались Тарковским как отдельные. После пролёта над бегущими людьми сновидец созерцает себя, лежащим на кровати под деревом, а в ногах у него сидит женщина, похожая на жену, но, когда она оборачивается, становится ясно, что это Мария[999]. Последний отрывок, как уже отмечалось, основывается на реальном сне режиссёра, который тот увидел ещё в 1978 году. В то же время эпизод несколько напоминает латентный мотив, возникавший в «Андрее Рублёве» — внешнее сходство Марфы-язычницы, спасающей иконописца, и дурочки. По замыслу далее должен был пройти Малыш, ведущий лошадь под уздцы. Это было снято, но не вошло в фильм, поскольку, по мнению режиссёра, кадр оказался… «слишком красивым». Знакомая формулировка. Кстати, Юзефсону, когда тот ходил с излишне многозначительным лицом, Тарковский несколько раз иронично пенял, что тот играет «слишком гениально».

Заметим, что фрагмент с лошадью значительно усиливал бы апокалиптическую образность эпизода. Однако сама идея возникла, как некий отдельный (четвёртый) «лошадиный» сон, который полностью снят так и не был. О нём можно узнать из книги Александер-Гарретт: «Она [сцена] состояла из двух частей. Предполагалось сделать её черно-белой и цветной и снимать с крана: сначала толпу людей; раскалённую землю; макет на фоне ландшафта; лужи; отражённые в тёмной воде белые облака; огромную свалку, валяющееся повсюду тряпьё, мокрую бумагу; четыреста человек статистов, теснящихся на маленьком пятачке; среди них Мария с ребёнком; крупный план — отражение Марии в воде; модель дома на хаотичном ландшафте, как бы через ткань, разрывающуюся на две части; наезд и панорама на четыреста обнаженных статистов; на неровную поверхность; вырытые ямы, заполненные водой; огонь от паяльной лампы, плавящий металл; воду, заливающую пламя, — горячую, шипящую, брызгающую во все стороны. Затем цветной кадр. Панорама вдоль раскаленного металла; горящие предметы — всё крайне натуралистично; руины; остановившиеся часы; земля с птичьего полёта; какой-то узнаваемый предмет или вещь; крупный и общий план лежащего без движения Эрланда, внезапно исчезающего; опалённая земля; женщина с лошадью подходит к Эрланду, уводит его с собой; крупный план Эрланда; панорама вверх на ландшафт; вдали — женщина с лошадью». Тарковский разрабатывал этот сон вплоть до съёмок, но в конечном итоге решил ограничиться идеей с проходящим мальчиком.

После фрагмента под деревом следует кусочек так называемого «петушиного» (пятого) сна — одной из самых сложных сцен в картине, о которой речь далее пойдёт отдельно. Интересно, что колористическое решение этого эпизода такое яркое, будто он запечатлел не сон, а явь. На деле герой уже просыпается. И последний, кого он видит в своей дрёме — Аделаида, она словно будит его своим появлением. С другой стороны, его будят звуки японской флейты, запись которой почему-то оказалась включённой на домашней аудиосистеме… Кто бы мог её включить? Потом зрители узнают, что это была Марта. Но важно, что границы между сном и бодрствованием в данном случае нет. Александр будто «просыпается» внутри сна, а значит все дальнейшие его действия — часть грёзы. Если так, то, в действительности, он не поджигает свой дом, а значит, никого не спасёт.

Шестой сон — сон Марии, присутствует в сценарии, но в фильме его нет совсем.

Как водится, начало съёмок следовало отметить. Тарковский ударил бутылкой шампанского о рельсы съёмочной тележки. По воспоминаниям Александер-Гарретт, с первого раза она не разбилась. В мире кино это дурной знак. Удивительно, но в других мемуарах[1000] шампанское тоже упоминается, хотя речи о проблемах с ним нет. Было, впрочем, и то, что трактовалось режиссёром как доброе предзнаменование: Лейла пишет, что во время съёмок на Готланде они нашли в траве бутылку из-под русской водки и флакон из-под советских чернил. Как эти предметы могли оказаться в 1985 году на острове именно в том месте, где снимал Тарковский?!.. Это слишком удивительно для того, чтобы считаться случайностью.

Здесь проступает удивительное, но традиционное для режиссёр противоречие: порой на съёмках ему феноменально везло, скажем, с погодой или тем, как работали люди. Но с другой стороны, проблемы постоянно сопровождали процесс. Например, с первого дня начала барахлить одна из камер, из-за чего многое приходилось переснимать. Подобные сложности отлично иллюстрируются тем, что произойдёт 7 мая, но об этом речь впереди.

Итак, основным местом съёмок фильма стал остров Готланд. Тарковский, а также сопровождавшие его Нюквист и Александер-Гарретт 24 апреля вылетели в город Висбю — административный центр Готланда. Из воспоминаний[1001] Лейлы: «Андрей восхищается „намоленностью“ этой земли, говорит: „Не зря выбрал!“ На острове девяносто две церкви раннего Средневековья, XII–XIV веков. Он долго искал православную церковь — с уцелевшими фресками, построенную русскими купцами в XII веке. О ней рассказал ему в Москве его друг-искусствовед, работавший на „Андрее Рублёве“ — Савелий Ямщиков». Это напоминает то, что Тарковский говорил о площади в Сан-Лео, а также историю с Богоматерью в Портоново.

27 апреля они улетели назад в Стокгольм, чтобы 2 мая вернуться уже со всей группой. Из Висбю огромная команда с оборудованием (которое подвозили ещё несколько дней) отправилась к месту непосредственной работы — в Нерсхольмен. Поселились они в пятнадцати километрах к северу, в Льюгарне, небольшом городке на востоке острова, численность населения которого с приездом кинематографистов временно увеличилась чуть ли не на треть. Группа заняла существенную часть двух пансионатов: «Ljugarns badpension»[1002] и «Lövängen»[1003]. Последний до сих пор располагается по адресу Storvägen, 64. Сам режиссёр разместился в отдельном частном коттедже совсем рядом. Его адрес — Louis Sparres väg, 7. Что-то в этом коричневом строении (см. фото 158) неумолимо напоминало о даче в Мясном или доме Горчакова в «Ностальгии». Нельзя сказать, что они похожи. Скорее, все эти сооружения воплощали одну и ту же мечту.

Ужинать Тарковский, Нюквист и артисты нередко ходили в ресторан «Bruna Dörren»[1004], расположенный по адресу Claudelins väg, 5. Особенно он полюбился Юзефсону, но и режиссёр здесь бывал неоднократно. Владелец этого заведения в девяностые годы купил и пансионат «Lövängen».

Дом семьи Александра уже был возведён к моменту приезда Андрея и группы. На месте строительством руководил Карл Олоф Арне Олссон, будущий видный местный политик-центрист. По его воспоминаниям, съёмки «Жертвоприношения», без преувеличения, остаются едва ли не крупнейшим событием в регионе до сих пор.

Как отмечалось выше, добиться разрешения на работу в птичьем заповеднике было непросто. Птиц там много и сейчас. С середины марта по середину июля из-за обилия гнездовищ посетителям запрещено даже ходить по береговой линии. Не говоря уж о том, что в этот период сами пернатые крайне агрессивны и нападают на людей, нанося серьёзные травмы. Тем не менее ради кинематографистов пошли на исключение, которое оказалось более чем серьёзным: бутафорский домик, который виден на заднем плане в сценах с деревом, был установлен менее чем в метре от гнёзд.

Общепринятый элемент мифологии кино заключается в историях о тщательном и скрупулёзном выборе локаций, но всё же в этом деле слишком существенную роль играет случай. Вот как Александер-Гарретт описывает пожелания режиссёра относительно места съёмок: «Когда искали натуру, то искали открытую, бесконечную, „безвременную“ местность. Она могла быть расположена в любой точке мира до и после атомной катастрофы». Казалось бы, это не слова самого Тарковского, но сомнений они не вызывают. В памяти сразу возникают начальные кадры прибытия Горчакова и Эуджении из «Ностальгии», множественные ландшафты «Сталкера», земные сцены «Соляриса»… Это общее описание местности, которую использовал режиссёр в своих картинах. Натуры совершенно разной визуально, но обладающей единым эстетическим характером.

Советская кинематографическая школа давала навыки изменения локации до неузнаваемости, и Тарковский владел этим филигранно. Трудно поверить, но все готландские сцены сняты на одном пятачке диаметром в двести метров. Александр с сыном сажают дерево здесь (@ 57.225439, 18.692027). Сейчас эта точка выглядит так (см. фото 159, 160). Уровень воды стал значительно ниже, потому узнать локацию непросто. Разумеется, в фильме использовался не саженец, однако теперь на том самом месте вырос живой куст можжевельника. Что это, если не очередное кинематографическое чудо?!

Буквально тут же, с другой стороны дороги происходит действие первой сцены, в которой к отцу и сыну присоединяется почтальон Отто. По той же широкой тропе, фактически, мимо точки, где сажали дерево, Александр едет ночью на велосипеде. Это не бросается в глаза исключительно из-за освещения и магии операторского ракурса: съёмка проходила с высоты помоста, потому рельеф кажется иным. Кроме того в кадр не попадает вода.

Если вернуться к месту, где сажали дерево, то стоит лишь чуть-чуть повернуть камеру вправо, как в поле зрения окажется расположенный менее чем в ста метрах дом Александра (@ 57.224933, 18.689985). Его снимали с холма, находящегося тоже примерно в сотне метров к северу. Нужно сказать, что земля здесь крайне неровная, множество кочек и ям, потому передвижения велосипедов и автомобилей были затруднены. До сих пор тут валяются старые гнилые доски, и есть соблазн предположить, будто они остались со времен Тарковского. Конечно, это не так.

В нескольких шагах за домом, среди запечатлённых на фотографии деревьев (см. фото 161, 162), снимались «лесные беседы» с участием Виктора и Аделаиды, побег Александра, сцена с макетом и отдельные кадры снов. Дальше поворачивать камеру направо было нельзя, потому что тогда в поле зрения попадёт местный маяк — достопримечательность, которая главным образом и притягивает туристов в Нерсхольмен.

Первый съёмочный день на Готланде состоялся 6 мая. Точнее, это была съёмочная ночь, поскольку начать решили со сцен в тёмное время суток. Сразу вышел казус: Катинка Фараго посоветовала назначить подъём на три часа ночи, но Андрей перенёс его на пять, из-за чего не успели сделать запланированное, да и вообще вышло не то, что нужно. В фильме можно видеть[1005], как Александр слезает по приставной лестнице со второго этажа уже в утреннем свете. Именно этот простейший эпизод без диалогов и с одним артистом снимался первым для пробы. По сценарию герой должен был спускаться впотьмах. И хотя винить здесь Тарковскому было некого, в дневнике он записал: «Шведы инертные, ленивые, ни в чём не заинтересованные, кроме выполнения формальностей: полагается работать восемь часов — и всё, ни минутой больше. Это на натуре-то! Наверное, это единственная страна, где в кино работают как в учреждении чиновники — от и до, не думая о том, что создаётся фильм. А где творчество, там нет места регламенту, и наоборот. Они плохо, действительно плохо работают». Да, невзирая на возникшую проблему, никто не стал сразу проявлять трудовой героизм. А когда полагался перерыв на кофе, все отправлялись его пить, несмотря на всё ещё подходящие условия для съёмки. Можно ли винить иностранцев за это? Заметим, что когда требовалось вставать в три часа ночи, они делали это без жалоб и осечек.

Интересно, что хотя на площадке «Жертвоприношения» Тарковский частенько сердился и бушевал, многие участники съёмок впоследствии отмечали его терпение и нераздражительность. Дескать, когда он был недоволен, то лишь нервно кашлял.

Только в первый день на острове режиссёр сделал запись в дневнике и более до конца съёмочного периода в руки его не брал: «Сведения от Саши Сокурова: он говорит, что, когда я о нём говорю здесь, на Западе, ему становится легче: не так допекают… Ходят слухи, что Ермаш сделал доклад, в котором заявил, что нам не нужны никакие авторские фильмы, а только „для народа“. А потом, будто кто-то из ЦК, из отдела культуры, в своём докладе где-то сказал, что нам наоборот нужны не только фильмы „для народа“, но и авторские кинопроизведения. И очень плохо, что в результате ошибочной политики мы лишаемся хороших режиссёров. Не знаю, насколько это правда».

Когда речь пошла о конкретной работе, выяснилось, что контакт с Нюквистом вовсе не так безоговорочно прекрасен, как рисовалось Андрею ранее. Свена раздражало, что Тарковский постоянно просил дать посмотреть в видоискатель камеры, будто не доверяя его мастерству. Заметим, это же выводило из себя и Рерберга на «Сталкере». Но когда Нюквист воспринял происходящее, как элемент творческого метода режиссёра, всё встало на свои места. Всё-таки они были единомышленниками от природы. Для обоих имела значение простота кадра — Свен неоднократно подчёркивал свою тягу к ней в воспоминаниях. Он вовсе не был мягким оператором, из которого бескомпромиссный Тарковский мог вылепить, что ему нужно. Нюквист — художник по свету со своим эстетическим мировоззрением. По счастью, оно совпало с видением режиссёра.

7 мая все выехали уже на два часа раньше. Известно, что Бергман поговаривал, будто готов променять целый день жизни на то, чтобы во время съёмок установилась нужная ему погода. У Андрея, как обычно, всё было куда сложнее. В этот день ему требовался утренний туман — не самое простое желание. Каковы шансы? И вот, Тарковскому повезло: прекрасной пеленой затянуто пространство вокруг дома Александра. Казалось бы… Вдруг порыв ветра разрывает защитные стропы, которые натянули специально, чтобы бутафорское жилище не снесло. Значит, снимать нельзя, поскольку актёров может убить любой упавшей доской. 8 мая в очередной раз сломалась камера. 9-го отказала батарея уже в запасном киноаппарате, потому день полностью посвятили репетициям. 10-го на острове отключили электричество. То есть благоволение погоды становилось, пожалуй, третьестепенной проблемой. Шедевральные кадры рождались после множества репетиций и десятков дублей. Количество последних умножалось на два, поскольку многие сцены на натуре снимали и на цветную, и чёрно-белую плёнки. Это происходило не одновременно, а последовательно. Как обычно у Тарковского, фильм складывался не благодаря, а вопреки.

Многое на съёмках шло не так: природа и обстоятельства вмешивались, изменяя будущую картину. Больше всего режиссёра огорчало небо. В сценарии он писал, что действие происходит во время белых ночей, но когда после проявки первых кадров увидел сияющий свод, расстроился. Ему нужно было куда более тёмное небо, но о том, чтобы переснимать, и речи идти не могло. Тарковский очень переживал, хотя зрителям сейчас вряд ли удалось бы представить картину иной. «Нам необходимо вступить в тайный сговор с природой. Мы должны заставить её помогать на съёмках», — говорил Андрей на площадке[1006]. Она, действительно, помогала, но только сам режиссёр не всегда отдавал себе в этом отчёт. Скажем, островной ветер мешал снять, как Аделаида сжигает записку своего мужа, после чего проглатывает пепел, бросив его в бокал вина[1007]. Подобный ритуал совершают обычно с собственными желаниями. Есть также традиция сжигать письма, написанные тем, кого хочешь забыть. Но, опять-таки, это должны быть свои письма. Природа будто «спасла» картину от достаточно странного эпизода. Тарковский отказывался объяснять таинственный жест, несмотря на настойчивые просьбы растерянной Флитвуд, которой предстояло совершать всё это. Так родился вопрос Марты, для чего нужно глотать пепел, и ответ Аделаиды: «Не знаю. Просто кто-то так сказал. А ты запоминаешь это на всю жизнь». Здесь заключена суть необъяснимых обрядовых традиций.

Заметим, что в советский период многие отмечали следующий приём работы Тарковского с артистами: он делал так, чтобы они очень долго ждали выхода на площадку. Часы ожидания волей-неволей заставляли исполнителей ролей погружаться в свои мысли, а главное — алчно «нырять» в работу, когда, наконец, представлялась такая возможность. Особенно много воспоминаний об этом методе связано со «Сталкером». В своих западных фильмах режиссёр подобный подход не практиковал совсем, а также окончательно перестал пояснять артистам роли. В советских работах он тоже комментировал немногое, но, например, мог дать Кайдановскому и Солоницыну книги для чтения.

Актёры «Жертвоприношения» не подозревали, что и Маргарита Терехова, игравшая в «Зеркале» мать, до последнего не догадывалась, вернётся ли отец в семью. Дело не только и не столько в том, что посвящённый артист будет «играть собственный замысел», как нередко повторял режиссёр. В методе Тарковского антонимом к «понятному» было не «непонятное» или «таинственное», а «правдивое». Это создавало совершенно иной семантический базис.

Особенно много вопросов на площадке задавал совершенно чуждый происходящему Свен Вольтер. Флитвуд потом неоднократно говорила, что Андрей специально не давал актёрам информации. По прошествии лет Эрланд Юзефсон излагал[1008] похожую точку зрения: если у Бергмана артист должен был поведенчески описать своего героя, сделать его поступки ясными для зрителя, то у Тарковского нужно было играть так, чтобы мотивы и действия зрителю оставались непонятными. Казалось бы, Юзефсон рассуждает о двух главных режиссёрах своей жизни, но сказанное про Бергмана вовсе не является характерной чертой шведского мастера, ведь большинство кинематографистов исходит из аналогичных принципов. Далее Эрланд добавляет: «Пожалуй, Андрей создал большее таинство на фоне шведского пейзажа, чем Ингмар».

Отчасти, суть обсуждаемого процесса в том, что Тарковский просто не мог объяснить действия героев с устраивавшей его степенью полноты, «во всей внутренней динамичной настроенности ситуации», как он называл это. По мнению режиссёра, сцена должна сочетать конкретность и многозначность истинной правды.

Важно подчеркнуть: почти наверняка сам Андрей отдавал себе отчёт в том, что подобное «отсутствие» чёткой и артикулированной авторской интерпретации приведёт к приумножению зрительских «прочтений». Ему это нравилось. Тем не менее нельзя сказать, будто он расчётливо отказывался от трактовок для усиления подобного эффекта, хотя это стало естественным свойством его творчества. Менее чем через полгода он скажет в интервью[1009]: «Фильм можно интерпретировать по-разному. Так, например, для зрителей, интересующихся различными сверхъестественными явлениями, самым главным в фильме станут отношения почтальона и ведьмы, в них они увидят основное действие. Верующие прежде всего воспримут молитву Александра, обращенную к Господу, для них весь фильм будет развиваться вокруг этой темы. И наконец, зрители третьей категории, у которых нет определенных убеждений, попросту скажут, что Александр больной, психически неуравновешенный человек».

Кстати, «Жертвоприношение» — едва ли не единственный фильм Тарковского, где сообщается точное время действия. Оно указано в записке, которую главный герой оставляет своей семье: «19 июня 1985 года 10:07 утра». Сама эта сцена снималась 16 мая, а июньская дата была зафиксирована ещё в сценарии. Впрочем, время в тексте отличалось — «10:11». Минуты Тарковский изменил уже на площадке, поскольку, видимо, семёрка ему импонировала больше. Недаром и для кареты скорой помощи он определил номер 151, чтобы в сумме получалось семь. Кстати, здесь нельзя не вспомнить судьбоносные апартаменты 511 в гостинице «Леонардо да Винчи».

Можно долго ломать голову, почему режиссёр заранее выбрал именно 19 июня. В этот день немало национальных и религиозных праздников, а также именин, но, вероятно, не последнюю роль сыграло то, что 19 июня 1914 года родился Антоний Сурожский, в миру, напомним, носивший фамилию Блум. Джойсовский же Леопольд Блум отправился в путь по Дублину 16 июня. Стоит лишь перевернуть одну цифру и получится дата одиссеи Александра. Заметим: в центре романа «Улисс» — самый обычный день обывателя. Это имеет принципиальное значение. В «Жертвоприношении» — самый особенный (после рождения) день незаурядного человека.

Закончилась интенсивная съёмочная неделя, и в пятницу 17 мая, после работы, Тарковский отбыл в Висбю, а в воскресенье в сопровождении своей переводчицы улетел в Стокгольм. Пришлось воспользоваться маленьким частным самолётом из-за забастовки работников столичного аэропорта Арланда. Как же это всё напоминает итальянские перипетии 1982 года.

В столице режиссёр побывал у Анны-Лены Вибум, проверил готовность павильона, а потом они с Лейлой отправились к Джону Александеру, жившему на стокгольмском острове Кунгсхольмен. В понедельник Андрей и переводчица вернулись к началу съёмок. Далее последовали рабочие будни. Только 22 мая Тарковский исключил из фильма ту сцену, которая шла в сценарии первой — почтальон Отто приезжает домой к главному герою и, не застав хозяина, общается с Аделаидой. Изначально он лишь оттуда ехал на берег, где встречал Александра с Малышом. Это был предпоследний день первого съёмочного периода на Готланде. Мысль о том, чтобы картина открывалась тем, как отец и сын сажают дерево, придёт к режиссёру 4 июня. А пока, 24 мая, в пятницу, вся группа вернулась в столицу, чтобы снова снимать возле замка Хага, а главное — перейти к работе над интерьерными сценами в павильоне.

Тут опять проступает пространственная магия кино: снаружи дом семьи главного героя очень небольшой, хоть и двухэтажный. Он грубо сколочен из некрашеных досок. Стены настолько тонкие, что, если приглядеться, иногда они колышутся. Кстати, забегая вперёд, скажем, что это станет проблемой при съёмке пожара: их придётся обрабатывать ингибитором горения, иначе «фанерное» сооружение сгорело бы дотла за минуту. Но внутри дом предстаёт, во-первых, каменным, а во-вторых, огромным. В действительности, одна только гостиная вместила бы всю ту постройку, возле которой персонажи снимались на Готланде. Аналогично, в сцене возле телевизора и последующих кадрах герои довольно часто и без видимых причин меняют своё место вокруг стола. Тарковский был твёрдо убеждён как в возможностях кино создавать иллюзии, так и в невнимательности зрителей, потому легко допускал подобные вещи.

На поездку к Марии Александра напутствует Отто. Остаётся загадкой, был ли главный герой разбужен почтальоном во имя своей миссии или же он проснулся из-за рёва самолётов. Кстати, прежде Аделаида признавалась, что иногда боится Марии. Вообще, личность ведьмы-служанки обсуждалась довольно подробно. Казалось бы, главный герой участвовал в той беседе, но пробудившись ото сна, он почему-то никак не может сообразить, что Отто говорит ему именно про неё.

Почтальон контролирует ситуацию полностью, он даже задувает лампу, чтобы никто не узнал, что хозяин дома уже поднялся. Именно тогда этот дирижёр всего происходящего впервые называет Марию ведьмой, правда, «в хорошем смысле».

Далее Александр будто слышит свою беседу с Виктором со стороны. Он сам говорит себе: «В большинстве случаев результат всякого поэтического труда весьма далеко отстоит от автора. И зачастую просто не верится, что образец мастерства — творение чьих-то рук. Но, что касается актёров, здесь как раз всё наоборот. Здесь автор сам выступает в роли собственного произведения». Тут происходит ещё одно «вложенное» пробуждение: в главном герое просыпается актёр-«автор» из его прошлого. Второе слово пришлось брать в кавычки, поскольку подлинным постановщиком происходящего, безусловно, остаётся всё тот же Отто, иначе как домочадцы Александра, сидящие внизу — у них особая трапеза, потому служанка Юлия находится за столом вместе с господами, и это вновь напоминает о пьесе Стриндберга — могли не заметить, что он пробирается к велосипеду, да ещё так неловко и громко роняя стулья.

Главный герой чувствует себя автором, но на самом деле лишь следует чужой партитуре. По дороге он поскальзывается на луже и падает с велосипеда, однако Отто предвидел, а то и предопределил даже это: «У меня в переднем колесе две спицы сломаны. У меня туда однажды штанина попала. Едва в воду не свалился», — говорил он загодя.

Поднявшись, Александр решает, что действует неправильно и разворачивается к дому, но странный звук — как уже отмечалось, это возглас из архаичных пастушьих песен — заставляет его ещё раз переменить направление движения на противоположное. Внешне происходящее напоминает загадочный ритуал: герой возвращается на несколько метров назад, а потом минует лужу без проблем, хоть на этот раз и не на велосипеде, а пешком. Так или иначе, он будто не может сразу двинуться дальше, ему нужно как-то преодолеть неудачу. Когда Александр выходит из кадра, камера плавно движется вправо, и зрители видят брошенную чёрную машину с открытой дверью и вывалившейся тряпкой, кадр напоминает что-то из «Сталкера», а может и начальную сцену «Ностальгии». Очевидно, главный герой «Жертвоприношения» вовсе не первый, кто едет этой дорогой.

Когда он приближается к флигелю, трудно не вспомнить жилище Доменико из предыдущего фильма. И абрис здания, и Юзефсон на велосипеде, и компоновка кадра — всё напоминает об итальянской картине. Только в данном случае герой Эрланда не хозяин, а гость. Это существенная метаморфоза для всех последующих сцен.

Сохраняется и другое свойство: дома Марии и Доменико совершенно исполинские, что не соответствует ни маргинальной служанке-ведьме, ни «городскому сумасшедшему». Хозяйка даже признаётся Александру, что услышала его совершенно случайно — если бы не закончился керосин в лампе, он мог бы ещё долго оставаться на улице. Впрочем, сказанное лишний раз подчёркивает, что их встреча была предопределена. С помощью огромных зданий легко было визуализировать колоссальное духовное пространство, доступное этим странным персонажам.

Изначально в качестве дома ведьмы режиссёр собирался снимать небольшую старую хижину. Ему было важно использовать уже существующее, напитанное свершившимися судьбами жилище. Но в итоге, как отмечалось выше, использовался флигель замка Хага. Съёмки проходили 3 июня, и тут возникает уж совсем удивительная параллель: перед домом бегает стадо овец — своего рода отсылка к Сергею Параджанову, беспокойство о котором постоянно преследовало Андрея. Интерьер же ведьминого жилища снимали в ателье в Стокгольме.

Заметим, что почтальон не дал Александру никаких рекомендаций относительно того, как именно ему следует убедить Марию лечь с ним, делая ситуацию предельно вульгаризированным воплощением тезиса о том, что любовь может победить всё. Дабы склонить ведьму к соитию, герой использует пистолет, который он утащил из саквояжа Виктора. Кто знает, брал ли Александр его изначально для самообороны или же сразу имел намерение приставить ствол к собственному виску… Впрочем, когда он видит пистолет впервые[1010], складывается впечатление, будто сам факт его наличия становится для него полной неожиданностью. Кстати, герой не оставляет оружие даже тогда, когда заходит взглянуть на своего сына. Соответствующий эпизод[1011] многими считается крайне таинственным, но куда более загадочно то, зачем Александр наведывается к спящему мальчику за какой-то тряпочкой — детской одеждой, лежащей под подушкой[1012]. Колористическое решение в этой сцене таково, что совершенно не исключено, будто Малыш снится отцу. Впрочем, скорее это сугубо техническая неточность, связанная с тем, что работа над финальным монтажом и цветокоррекцией фильма отчасти проходила без Тарковского. Тем не менее подобные казусы нетрудно наполнить смыслом.

Увидев своего работодателя на грани срыва, Мария вспыхивает то ли жалостью, то ли любовью — очень русская черта, смешивать или не различать эти два чувства. Она сопереживает и ложится с Александром, задаваясь вопросами: «Что с вами такое?! Кто вас так напугал?» Важно: Мария не знает, что случилось, она не смотрела телевизор, поскольку свет отключили. Удивительно также сохранение обращения на «вы».

В сцене, где Александр надевает японский халат[1013], отворяется зеркальная дверца шкафа, в которой появляется отражение героя. Это очень похоже на сон Горчакова — эпизод 45 из «Ностальгии». Вновь в зеркале персонаж Юзефсона, но на этот раз он плачет, он один и связан обетом. Действительно, главный герой «Жертвоприношения» здесь — больше Горчаков, чем Доменико. И это настолько ясно, что физиономические различия наглядно демонстрировать не нужно. Кстати сказать, упомянутая сцена была существенно сокращена на площадке: в полной мере добиться эффекта с зеркалом не удалось, а времени на то, чтобы продолжать попытки, не осталось. В результате, зрители не видят, как Александр пишет записку и прикалывает её к двери, Марта же сообщает о том, что нашла её вне кадра. Заметим: не совсем понятно, почему хозяин дома ищет и не может отыскать ключи от машины. Что с ними произошло ночью? Тут тоже явно сказались купюры.

Важно, что он надевает именно японский халат, на что указывает исключительно символ «Инь и ян». Это вовсе не ритуальная, а сувенирная вещь. Впрочем, существуют ли ритуальные халаты?! Тем не менее внимательный читатель и зритель уже давно убедился, что тема ритуала, обряда является сквозной и затрагивается в фильме на самых разных уровнях. Скажем, Отто рассуждает о том, будто даже таракан, бегущий вдоль тарелки, совершает свой ритуал. А главный герой говорит Малышу, что если каждое утро выливать стакан воды в туалет, то можно изменить мир. По Тарковскому повседневное действие, получив особый статус путём многократного повтора или веры, приобретает магическое значения. Это способ заговаривать судьбу, влиять на предначертанное или… разорвать предписанную программу, как сверхчеловек поступил бы с вечным коловращением.

Кстати сказать, ритуалы являлись важной частью кинематографа, а также жизни и творческого метода Бергмана. Интересное обстоятельство: в 1942 году, когда шведский режиссёр только пришёл на киностудию, для работы над сценариями и планами ему стали выдавать блокноты с жёлтыми страницами. С тех пор он писал исключительно в них и только шариковыми ручками с крупным шариком. Когда упомянутые блокноты перестали выпускать, он недюжинными усилиями уговорил фабрику сделать для него последние восемьсот штук. Этого хватило до конца дней. Чистыми остались лишь несколько десятков.

Александр пробудился и, конечно, его сразу начали одолевать сомнения: что если всё произошедшее — новости о войне, молитва, ночь с Марией — лишь приснилось ему? Насколько реален его обет? Хозяин дома проверяет, работает ли выключатель лампы. С одной стороны, его интересует, есть ли электричество. Но с другой, это известный людям, практикующим управляемые сновидения, тест: во сне выключатели электроприборов не выполняют свои функции. Далее герой хочет удостовериться, есть ли телефонная связь. Он сразу звонит, будто бы по работе. Безусловно, он мог бы спросить своего собеседника о произошедшем, но довольствуется намёком: ему сообщают, что «у редактора сегодня трудный день». Он насыщен событиями из-за освещения не начавшейся войны? Впрочем, вариантов масса.

Весомым доказательством того, что молитва имела место, является стоящий на полу стакан. Неоспоримым же подтверждением поездки к Марии становится то, что у Александра при себе пистолет доктора, то есть он, действительно, вынимал его из саквояжа. Правда, сам саквояж почему-то оказался уже не на столе. Видимо, пока хозяин дома спал, кто-то его переставил. Можно предложить множество интерпретаций, но скорее всего дело в банальной оплошности по недосмотру на площадке.

Ещё следует обратить внимание, что, когда герой выбирался из дома ночью, велосипед стоял передним колесом от его жилища, будто готовый ехать куда-то. Теперь же, напротив, он был направлен к дому, словно кто-то на нём вернулся.

И всё-таки однозначных подтверждений того, что угроза апокалипсиса имела место, нет. Александр повторяет: «Ничего не понимаю», — но предпочитает считать, что связан обетом.

Дальше — больше. В начале фильма Виктор сообщает, что он «бросит всё» и уедет работать в Австралию. Тогда об этом услышал, казалось, каждый член семьи. Однако после сна, когда хозяин дома уже выбрался на улицу, Марта рассказывает[1014] о планах Виктора, и Аделаида реагирует так, будто впервые узнаёт о них. Неужели и весь предыдущий день может оказаться сном? Или же всё происходило на самом деле, просто жена главного героя вчера была слишком увлечена собой? Но и Александр тоже будто не слышал про отъезд Виктора прежде, а это уж совсем немыслимо…

Теперь хозяйка дома реагирует резко — она возмущена решением любовника. Доктор добавляет, что сама по себе Австралия не имеет значения, он готов ехать куда угодно, потому что устал от них от всех, устал быть «нянькой и гувернанткой». Иными словами, Виктор чувствует себя слугой. Запомним это и вернёмся позже. Как уже отмечалось, он — герой чеховского склада, отягощённый типичной усталостью. Напомним, что Треплев из «Чайки» тоже намеревался отправиться… в Африку.

Далее следует диалог Аделаиды и её любовника, полный лжи. «Но Александр твой друг?!» «И он им останется». «Но ты ему нужен!» «У него есть жена, которая может о нём позаботиться. Во всяком случае, должна. У него есть семья, великолепный дом, сын, которого он боготворит!» Неправда сквозит в каждой реплике. Можно ли, действительно, назвать их друзьями? Виктор нужен Аделаиде, а не её мужу. Но всё-таки ложь — не единственный ингредиент этого разговора. Здесь присутствует и добрая, белая зависть доктора к хозяину дома из-за его семьи, а также способности на недоступную Виктору нежность и заботу. Оттого он и пеняет Марте по этому поводу, хотя, казалось бы, для врача такие качества являются едва ли не профессиональными.

«То Австралия, то Япония…» — устало замечает Аделаида. Это очень далёкие и непонятные для неё (а по Тарковскому — и для других женщин) пункты назначения, но чрезвычайно близкие, почти «родные» для Виктора и Александра.

Поступок главного героя — ритуальный поджог дома — перечеркнёт всё его прошлое и завершит разрыв связи времён. После этого начнётся другая, новая жизнь. Он совершает решительный шаг, как тот неизвестный японский художник, по которому режиссёр тосковал в своих поздних интервью и выступлениях. Тем не менее когда Юзефсон спрашивал главного героя настоящей книги о том, для чего его персонаж надевает именно халат с инь и ян, Андрея отвечал лишь, что в картине, наполненной цитатами, это кивок в сторону Куросавы.

Действительно, на ум сразу приходит фильм Куросавы «Я живу в страхе» (1955), который Тарковский, безусловно, видел и хорошо знал. По сюжету главный герой, боящийся удара водородной бомбы, строит убежище на юге Японии, а впоследствии, когда страх убеждает его, что и этого недостаточно, решает эмигрировать в… Бразилию — чрезвычайно безопасное, по мнению этого человека, место. Более того, он собирается взять с собой и тем самым спасти всё своё многочисленное семейство, включая любовниц и незаконнорождённых детей. Важно, что Киити Накадзима — так зовут героя Куросавы — довольно преуспевающий промышленник, хозяин и создатель литейного завода, хорошо устроившийся в жизни (заметим, как и Александр). Тем не менее он готов порвать со всем и совершить шаг, так воодушевлявший Тарковского. Однако есть два нюанса. Во-первых, Киити делает это «вынужденно», у него имеется мотив, восходящий к страху. Во-вторых, его родные, которые полностью довольны своей судьбой, вовсе не рады собственному «спасению» (заметим, как и родственники Александра). Дабы окончательно проявить параллели, скажем, что Накадзима также заканчивает свой путь в психиатрической клинике, но его судьба ещё печальнее — Киити отправляет туда собственная семья.

Фильм Куросавы, в отличии от «Жертвоприношения», в большей степени о любви и ответственности перед родными, о грани между жизнью и смертью, поскольку главный герой в каком-то смысле перестаёт существовать, оставаясь живым физически. Сходятся же эти две картины в особом фокусе на страхе и теме безумия, начатой Тарковским ещё в «Сталкере». Безусловно, Накадзима вовсе не одержим желанием сделать мир лучше, он думает лишь о себе и своих домочадцах. Это меняется только в самом конце ленты, после того как чувство вины заставляет его подумать и о других. Более того, по сравнению с героями Тарковского, он не просто бессилен, но не имеет конструктивной программы действий, которая привела бы к тому, чтобы его родные согласились поехать с ним. Собственно, в результате возникает ключевое расхождение: бывший хозяин завода действует как клинический безумец[1015], который в самом конце фильма, находясь в сумасшедшем доме, смотрит на землю из позиции рехнувшегося божества. Это уже в духе не столько Тарковского, сколько Кайдановского.

Примечательно, что дом в Бразилии Киити собирается покупать у японца. Стоит задуматься о том, много ли крупных землевладельцев-соотечественников у него в Бразилии. Само по себе это обстоятельство подчёркивает, что похожий путь проходили и другие его земляки.

Картина «Я живу в страхе» оказалась достаточно влиятельной. Уже через два года после неё вышел фильм Сидни Люммета «Двенадцать разгневанных мужчин» (1957), связь которого с работой Куросавы — тема для отдельного разговора. Безусловно, оказала она существенное влияние и на «Жертвоприношение», ведь присутствие Страны восходящего солнца проходит красной нитью через всю ленту Тарковского — это и японское дерево на берегу, и карате в исполнении Малыша, и бамбуковые флейты виртуоза Ватацуми Досо[1016], которые звучат на аудиосистеме Александра. Как уже отмечалось, совершенно непонятно, кто включает запись в первый раз — то ли Отто, то ли ушедшая в промозглый туман Мария. Во втором же случае она будет запущена таинственным неизвестным, которым окажется Марта. Однако недаром после поджога, прежде чем уйти из дома, хозяин включит музыку уже собственноручно, знаменуя рестарт собственной жизни. Он сделает это не в слезах, как когда надевал свой «ритуальный халат», а радостно. Кстати, этого легко не заметить, но, слезая с балкона, поджигатель роняет со стола яйцо, и оно остаётся целым. Таинственный, напоминающий о сказке про курочку Рябу фольклорный признак того, что действие происходит в особый день. Кстати, в предыдущем отрывке[1017], когда Александр бросает с балкона взгляд вниз, на стене можно увидеть клетчатый шарф самого Тарковского, который повесила на гвоздь Александер-Гарретт. Режиссёр решил оставить его в кадре «на память».

Как обычно, множество идей возникало прямо на площадке. Так, например, появился момент, когда главный герой замечает, что Аделаида целует[1018] Виктора. Трудно представить себе фильм без этой детали. И хоть поцелуй выглядит довольно невинным, он создаёт ощутимое напряжение. Александер-Гарретт совершенно верно отмечает, что, быть может, это тоже подтолкнуло героя в постель к Марии.

С другой стороны, отдельные сцены, поясняющие происходящее, были исключены при монтаже. Это и то, как доктор делает укол Малышу — именно потому ребёнок долго не просыпается. И «дрожащие занавески», которые, с одной стороны, воплощали внутренний тремор Александра, а с другой, создавали параллели с «Гамлетом», где Полоний укрывался за гардиной. Действительно, большинство изменений — это сокращения, хотя у Тарковского и так, как обычно, в сценарии не было ни одной лишней реплики. Каждое слово решало задачу, мотивируя происходящее на реальном или метафизическом уровне. Тем не менее «под нож» пошло множество моментов, делавших сюжет более логичным и ясным, углубляющих образный мир картины. В том числе и разговор Александра с Малышом — разумеется, ребёнок слушал молча — о любви к собственному дому. Из этой беседы, помимо прочего, зритель узнал бы, что мальчик родился в этих стенах. Сколько пронзительности добавляет данный факт, ведь позже именно отец и лишит его жилища.

То, как фильмы режиссёра менялись относительно сценарной задумки по ходу работы — тема для отдельного, весьма захватывающего разговора. Один из самых значительных примеров такого рода связан с картиной «Зеркало». По воспоминаниям Маргариты Тереховой, сцена с убийством петуха, а также решение эпизода с беседой двух подруг в типографии появились и оформились непосредственно перед камерой. Разумеется, без них фильм был бы совершенно другим. Сильнейшая сцена со спичкой в «Сегодня увольнения не будет» — когда капитан решает закурить в кабине — тоже родилась на площадке.

Обращает на себя внимание, что в приведённом выше ответе Юзефсону, Тарковский сам отмечает обилие цитат. Добавим: и автоцитат тоже[1019]. Обет молчания Александра напоминает, с одной стороны, о Куросаве, но с другой — об «Андрее Рублёве»[1020]. Вовсе не безосновательно художник и друг режиссёра Шавкат Абдусаламов пишет в своих воспоминаниях[1021], что «в „Рублёве“ грязь японская». Действительно, на раннем этапе творчества главный герой настоящей книги находился под влиянием кинематографа этой страны. Позже место эстетического ориентира занял Брессон — в этом смысле картина «Солярис» стала переломной. Примечательно, что Абдусаламов называет эту смену направления ни много ни мало «зовом смерти».

Впрочем, вот что сам Тарковский пишет в книге «Запечатлённое время»: «„Жертвоприношение“ продолжило в основном русло моих прежних картин, но в нём я старался поставить поэтические акценты на драматургии. Построение моих последних картин в известном смысле можно назвать импрессионистским: все эпизоды — за небольшим исключением — взяты из обычной жизни, поэтому они воспринимаются зрителем полностью. При подготовке последнего фильма я не ограничивал себя лишь разработкой эпизодических действий по образцам моего опыта и законам драматургии, а старался построить фильм в поэтическом смысле, объединив все эпизоды: в предыдущих моих фильмах это интересовало меня в меньшей степени. Поэтому общая структура „Жертвоприношения“ стала более сложной, приняла форму поэтической притчи. В „Ностальгии“ драматическое развитие почти полностью отсутствует, исключая ссору с Эудженией, сцену самосожжения Доменико и три попытки Горчакова пронести свечу через бассейн. В „Жертвоприношении“, напротив, конфликт между героями доведен до „пожара“. И Доменико, и Александр готовы действовать, и источником их готовности к действию является предчувствие неминуемых перемен. Каждый из них отмечен печатью жертвы, и каждый из них приносит в жертву себя. Разница лишь в том, что действия Доменико не дают каких-либо ощутимых результатов».

Из всех фильмов режиссёра именно в «Жертвоприношении» напряжённость действия достигает предела. На фоне этого отметим, что упоминавшийся фильм «Я живу в страхе» в драматургическом отношении организован довольно аморфно. В нём множество эпизодов с беспомощной мотивацией. Скажем, когда присяжный доктор Харада догоняет Накадзиму на улице, обнаруживается, что он не знает, для чего это сделал. Воедино событийную канву собирает… пожар на заводе. Едва ли Тарковский случайно взял выше вокабулу «пожар» в кавычки.

В приведённых словах режиссёра уже нет восхищённой очарованности Доменико, которая сквозила в его высказываниях в период работы над «Ностальгией». Интересно, что Андрей называет последний фильм притчей в большей степени, чем предпоследний, хотя на поверку это плотная драма «чеховского» свойства. Можно сделать вывод, будто Тарковский несколько отходит от уверенности в силе слабого.

Чехов — это ещё один канал, через который в картину проникает далёкое прошлое режиссёра: во времена школьной самодеятельности, а также будучи в детской туберкулёзной больнице[1022], он переиграл множество чеховских персонажей, а также поставил несколько его «дачных» рассказов.

Время, действительно, бежало неумолимо. Пять дней снимали молитву Александра в кабинете. По мнению Тарковского, это была едва ли не самая сложная сцена в фильме. Большой проблемой стали поиски положения картины Леонардо на стене. Но куда труднее было настроить артиста. Главный герой настоящей книги пытался добиться непринуждённости и спонтанности жеста. То, что он говорил и показывал Юзефсону, можно увидеть в фильме «Режиссёр Андрей Тарковский». Например, советовал представить, будто Александр встал на колени просто потому, что он пьян и с трудом вспоминает слова. Хозяин дома давно не молился, он не помнит, как это делается. Вряд ли можно согласиться, будто оставшиеся в фильме кадры соответствуют такой режиссёрской настройке. Напротив, создаётся впечатление, что герой умеет обращаться к Богу. При этом, начав со своей семьи, он всё расширяет множество тех, за кого просит, пока оно не охватывает всё человечество. Тем самым достигая изначально масштабного пафоса персонажей «Ностальгии» — от молящейся в церкви женщины-просительницы до Доменико, понимающего, что «спасать нужно всех».

Казалось бы, неожиданная рекомендация Тарковского внешне могла быть связана с желанием, чтобы Александр соответствовал собственным словам: «Теперь мы уже не умеем молиться». Однако требовалось подчеркнуть другое: хозяин дома — человек не религиозный. Его обращение к Всевышнему — не что иное, как жест утраты всякой иной надежды. Он совершает то, чего давно уже не делал и не сделал бы, не будь обстоятельства чрезвычайными. Герой взывает к тому, в кого не верит, поскольку рассчитывать более не на что. Хорошо Аделаиде — она может переложить ответственность «на мужчин», но Александр стоит на самом краю и ему перепоручить груз некому. И вот тогда хозяин дома, быть может, неожиданно для самого себя вспоминает, что, по слухам, где-то есть Бог.

Из сценария в ходе работы было исключено многое, но особенно хочется отметить, что главный герой должен был читать стихи Осипа Мандельштама «Мы с тобой на кухне посидим…» (1931). Удивительно, но в своём последнем фильме Тарковский будто отходит от влияния отца. Быть может, здесь сыграло роль обсуждавшееся выше письмо поэта, написанное, очевидно, по просьбе Сизова.

Впрочем, на это нетрудно взглянуть иначе: из фильма изъяты присутствующие в сценарии цитаты Мандельштама, Томаса Манна, будто режиссёр не нуждался в данном случае в чужих словах.

После молитвы снимался упоминавшийся выше «петушиный» сон. Съёмки этого эпизода требовали массы ресурсов: финансовых и временных затрат, изменения общего плана и многого другого. То, что Тарковский настаивал на новой, казавшейся ему крайне удачной сцене, вывело конфликт с Катинкой Фараго на более высокий уровень. Тем не менее сон всё же был снят. И несмотря на то, что шведы проявили неожиданную для Андрея готовность к трудовым подвигам, а также пошли на множество компромиссов, режиссёр всё равно не сомневался, что его обсчитывают и обманывают. В частности, он, например, вёл учёт статистов, бегущих в сцене апокалипсиса.

Так как «петушиный» сон не был запланирован в сценарии и учтён в бюджете, его пришлось решать куда аскетичнее, чем хотелось. Из экономии нельзя было построить отдельные декорации, и снимали в помещении кабинета Александра.

Технически именно эта сцена — одна из самых непростых в картине. Незаурядность её ещё и в том, что единым кадром снималось действие в трёх световых режимах, будто вечер переходит в ночь, сменяемую потом рассветом. Слухи о подобном прецеденте расползлись мгновенно, и на площадку набилось множество людей, чтобы посмотреть, как маэстро Нюквист справится с задачей под руководством Тарковского. К пониманию того, как это происходило, многое добавляют документальные фильмы «Мой спутник свет» (2000) и «Позвольте мне посмотреть» (2012), которые снял сын оператора Карл-Густав Нюквист. Последний посвящён конкретно «Жертвоприношению». Сам же «петушиный» сон почти в полном объёме можно увидеть разве что в картине «Режиссёр Андрей Тарковский», поскольку в итоговый фильм главного героя настоящей книги включена лишь часть. Получилось диво как хорошо, несмотря на препоны и сжатость средств. Тем не мерее режиссёр решил вырезать большой кусок эпизода, потому что… материал вновь выглядел «слишком красиво». Юзефсон объясняет[1023] подобное решение тем, что Андрей не хотел состязаться с богом в смысле прекрасного, что, конечно, не отражает подлинную позицию Тарковского.

Отдельно стоит сказать про сцену левитации, которая, как отмечалось, присутствует в нескольких фильмах режиссёра. Сам он неоднократно пояснял, что, во-первых, считает изображение парящих в воздухе людей чрезвычайно киногеничным, а во-вторых, что оно обозначает единение любовной природы. Потому Хари и Крис витают в «Солярисе»[1024]. По той же причине героиня «Зеркала» парит одна, тогда как муж стоит рядом. Что же касается «Жертвоприношения», то левитация Александра и Марии имеет ещё и дополнительный «физический» смысл, который Тарковский раскрыл в интервью[1025]: «Единственный способ показать искренность этих двух героев — это преодолеть исходную [в частности, социальную, этическую] невозможность их отношений. Ради этого каждый из них должен был возвыситься над всеми различиями». В этой сцене, до полёта, есть удивительный план, когда Александр стоит прямо за Марией и его не видно, будто они уже слились в одно существо.

Тяжелее всего режиссёру давались выходные, когда накатывала тревога и тоска по своим. В воскресенье 9 июня Тарковский с Лейлой и Берит отправились в ресторан на улице Stureplan, чтобы развеяться. В будни же работа шла на славу, хоть и с нервотрёпкой, ведь как всегда не хватало времени, особенно с учётом того, что с 20-го по 24 июня в Швеции проходил национальный праздник «Мидсоммар» — «Середина лета» — а значит четыре дня с четверга по понедельник выпадали. Кстати, сам режиссёр провёл эти дополнительные выходные активно: в один из них он гостил на столь восхищавшей его даче Анны-Лены Вибум, в другой — 23-го — принимал гостей у себя, а потом в компании ездил к Орьяну Рот-Линдбергу в Упсалу. Почти наверняка Рот-Линдберг невольно передал какие-то свои черты Александру, ведь тот, помимо прочего, был критиком и читал лекции по эстетике.

В июне же в Стокгольм наведались берлинские знакомые Тарковского — Натан Федоровский и компания немецких телевизионщиков, снимавших режиссёра. Среди них был и Эббо Демант.

Андрея пригласили с лекциями на этот раз в университет Лунда, и хоть это недалеко, он, разумеется, отказался — слишком много работы.

1 июля группа отправилась во вторую трёхнедельную экспедицию на Готланд. Разделить островные съёмки на две части было резонно по многим причинам. С одной стороны, многим трудно расставаться с семьями на два месяца. Впрочем, Тарковский вряд ли думал об этом. Ему было важнее, что это давало возможность учитывать и корректировать световые решения после съёмок интерьерных сцен. Нужно сказать, что тем не менее в фильме много «скачков» света, которых не было, например, в «Ностальгии».

На этот раз группа прибыла на остров в значительно расширенном составе, поскольку предстоящая работа над финальным пожаром требовала множества дополнительных специалистов. Кроме того, молва о работе Тарковского успела распространиться столь широко, что в Нерсхольмен слетались фотографы и журналисты со всего света.

В первую очередь режиссёр принялся переснимать некоторые сцены, которые, казалось, уже были сделаны в ходе предыдущей экспедиции, но он почему-то остался ими не удовлетворён. Впрочем, будь его воля, он бы снял заново всё, но директор картины постоянно напоминала о графике и количестве предстоящих эпизодов, что не способствовало улучшению отношений.

Тема жертвования, очевидно, является в фильме сквозной. Недаром действие происходит в день рождения Александра, ведь, как говорит Отто: «Каждый подарок несёт в себе жертву. Иначе, какой же это подарок?!» Приведённые слова — типичное для Тарковского утверждение тотальной амбивалентности: в прибыли — убыток, в счастье — боль, в подарке — жертва.

Виктор дарит другу книгу с яркими цветными православными иконами, будто напоминающими о последних кадрах «Андрея Рублёва», а также вино. Это самое «скромное» подношение из числа тех, что достанутся «новорожденному» в его день. Кстати сказать, вопреки многим источникам, первый дар — вовсе не альбом самого Рублёва. Художник, если и присутствует латентно в фильме, то только в том, что Отто сообщает, будто нынче 1392 год — как раз примерное время действия второй картины Тарковского, когда иконописец переживал возраст Христа.

На деле доктор подарил Александру довольно распространённую книгу «Древнерусская иконопись»[1026] московского издательства «Искусство», которая готовилась на экспорт, а потому имеет англоязычную вступительную статью, а также подписи на английском. Будучи выпущенным внушительным для подобного труда тиражом, издание стало весьма популярным и уж точно не было библиографической редкостью в восьмидесятые годы. Тем не менее Александр, любуясь изображениями, говорит, что «всё это утрачено». Приведённые слова становятся иной формой высказывания о невозможности перевода — лейтмотива «Ностальгии». Казалось бы, будучи запечатлёнными в альбоме, иконы как раз сохранены, но репродукция — не подлинник. С другой стороны, оригиналы, определённо, существуют, раз удалось сделать современные фотографии для книги. Возникает вопрос: что же тогда утрачено? Утрачена способность молиться! Утрачена школа, навык писать такие иконы. Утрачена возможность не чувствовать утраты. Она тоже принесена в жертву цивилизации. Кстати то, что Александр впоследствии отказывается от инъекции успокоительного, предпочитая ей алкоголь — ещё один выбор традиционного, архаичного, вместо новейших плодов прогресса.

Заметим, что присутствие православных икон опровергает мнение всех тех, кто утверждает, будто в «Жертвоприношении» Тарковский намеренно «разрывает связь» с русской культурой или «вынужден обойтись» без неё. Напротив, она ставится в позицию идеала.

Но вернёмся к подаркам. Сам Отто дарит Александру карту Европы XVII века, которая восхищает хозяина дома и захватывает его внимание. Герой рассматривает её, словно заворожённый. Стоит заметить, что уровень развития знаний о планете в то время позволил создать лишь очень приблизительные, почти иллюзорные очертания стран и континентов. Эти иллюзии и восхищают хозяина дома. Очередное удивительное совпадение: Тарковскому наверняка не было известно, что стену особняка Ингмара Бергмана на острове Форё украшает репродукция выполненной от руки карты Готланда 1646 года.

Что же касается подарка Малыша, то, согласно сценарию, он преподносит отцу собственноручно, хоть и при участии Отто, построенный замок на горе у озера, а вовсе не макет их собственного жилища. Иными словами, это должен был быть своего рода синтез — «западный» «японский» садик. По всей видимости, на его создание не нашлось времени, и потому был использован тот самый макет дома, который художники сделали перед строительством декораций. Это обычная практика при работе над фильмами. Тарковский всегда ратовал за строительство моделей, известен даже его любимый масштаб — 1:24. Андрей говорил, что это позволяет ему поставить себя на место персонажа.

Однако сколь значительно выглядит эта внезапная, во многом вынужденная замена! «Пейзаж» вокруг домика, включающий микроозеро и холм, режиссёр тщательно готовил собственными руками. Сам он вырывал все яркие цветы, формировал ландшафт. Об этой работе вспоминает[1027] Юзефсон: «Он всё время как бы охотился. Он подстерегал не только выражение на лице актёра, но и выражение природы. Он мог, к примеру, встать перед стеной, полной знаков и следов времени, стеной, которая имела свою историю. Он мог пять, десять минут недвижно стоять перед ней и находить много таинственных отметин времени. Он что-то искал, не знаю что. Часто на натурных съёмках, под открытым небом, особенно когда вблизи была вода — он любил воду, — он отводил маленькие ручейки и протоки и таким образом сам создавал некий ландшафт. Он постоянно был в пути, искал какие-то мотивы, что-то изучал и одновременно создавал». Тем не менее ни один кадр, на котором озеро находилось бы в фокусе, в картину не вошёл. С другой стороны, появилась мелкая нарезка интерьерных съёмок.

Происходящее в фильме структурируется посредством «троиц». Итак, дары приносят три «волхва» — Виктор, Малыш и Отто. Не так прост вопрос о том, что из принесённого — «золото», что — «ладан», а что — «смирна». Вероятнее всего, золото — подарок сынишки, поскольку ребёнок даёт дом его хозяину, «как царю». Альбом Виктора — это ладан, ведь он — «как богу». Дар же Отто — смирна, не столько потому что карта связана с погребением, сколько из-за мрачных ассоциаций, которые вызывает сам почтальон — вестник потустороннего мира. Впрочем, быть может, скорее карта — дар «царю». Очередная неоднозначность, которую не разрешил бы и сам режиссёр.

Другая троица формируется за счёт метафизического велосипеда, который передаётся из рук в руки, чтобы переместиться в другую точку, нарушив порядок вещей. Им пользуются Отто, Александр и Мария. Троица действительно влюблённых людей — Марта, Аделаида и Виктор. Троица «таинственно падающих» — Малыш, Отто и Александр. Сына нелепо, от неожиданности стукнул отец[1028]. Почтальона злой ангел зацепил крылом. Хозяин дома настолько странно валится с велосипеда, словно кто-то незримый поставил ему «подножку». Наименее загадочен первый случай: вся метафизическая иерархия для детей восходит к родителям. С позиций ребёнка никого не может быть выше матери и отца. Кстати, в той же сцене в обморок падает и Александр, будто кто-то нанёс ему ответный удар.

Списки триумвиратов можно продолжать, но стоит также обратить внимание на неодушевлённые тройки: три подарка, три дела («тарелки, свечи, вино»), которые должна сделать Мария, прежде чем Аделаида отпустит её из своего дома, чтобы та, впоследствии, стала любовницей её мужа. Кстати, возникает ещё и троица «слуг»: Юлия, Мария и Виктор.

Возвращаясь к теме жертвы, нельзя не вспомнить историю про сестру Александра, состригшую себе волосы. Она имеет вполне биографические основания. Но, безусловно, именно поджог дома — главное жертвоприношение, которое хозяин ритуально пообещал Всевышнему. Герой отторгает «всё своё». Именно потому столь важны подготовительные ритуальные действия: в частности, перед поджогом он кладёт в машину Виктора его докторский саквояж, после чего отгоняет автомобиль подальше — это чужие вещи, они не имеют отношения к обету.

Тарковский решил снимать сложнейшую сцену пожара почти сразу по приезду, чтобы иметь время на исправление ошибок. Дом, как таковой, был уже не нужен, ведь все эпизоды вокруг него сняли в ходе первой экспедиции. Сама идея горящего жилища имеет корни в прошлом режиссёра — осенью 1970 года пожар поглотил дачу в Мясном. Так через «Ностальгию» этот любимый дом Андрея проник в «Жертвоприношение», пусть уже и без визуального сходства.

Замысел монументальной сцены был амбициозен: снимать одним кадром, длящимся более пяти минут. Крис Маркер называл её самой сложной в истории кино. Это вряд ли справедливо, но масштаб затеи умалять не следует. Эпизод берёт своё начало с того, что Александр наблюдает, как дом разгорается. Вскоре, прихрамывая после падения с велосипеда, он идёт прочь от пожара, и камера следует за ним. Важный вопрос: что заставляет его удаляться? Раскаяние? Ужас бессмысленности содеянного? Навстречу бегут близкие. Первым его настигает Виктор. Главный герой хочет сказать ему что-то важное, но вспоминает о своём обете молчания. Доктор говорит Аделаиде ни о чём не спрашивать мужа. Всё-таки он понимает происходящее куда лучше, чем женщина.

Значит, раскаяния нет. Вдруг в полыхающем доме начинает звонить телефон. Быть может, это самый важный звонок, который мог произойти только в такой особенный день. Александр устремляется назад к своему жилищу, оно вновь попадает в поле зрения камеры, на этот раз объятое пламенем полностью. Взрывается стоящий рядом автомобиль. Полыхает и дерево, расположенное неподалёку — разумеется, в заповедной зоне оно было высажено специально. «В моих фильмах ничто не происходит случайно. Почему дерево сгорает вместе с домом? Если бы сгорел один дом, это был бы просто ещё один „кинопожар“… не настоящий… не особенный… Сам я ненавижу случайные вещи в фильме. Самый поэтический образ, как бы малозначимый и необоснованный, всегда закономерен, а не случаен», — пояснит[1029] Тарковский.

Третий раз строение видно, когда все, кроме Марии, ловят Александра, а четвёртый, когда героя увозят на карете скорой помощи. Тогда дом уже во многом прогорел. Откуда возникает эта машина — отдельный вопрос и загадка. Кто мог её вызвать при условии отсутствия мобильной связи?

Внезапно приехавший на велосипеде Отто многообещающе говорит своему другу: «Увидимся», — вновь намекая, что он вовсе не простой почтальон. Однако, кем бы ни был этот человек, видя полыхающее семейное гнездо, он поражённо хватается за голову, хотя был невозмутим, когда раздавался шум самолётов, обозначающих начало войны. Этим жестом Отто отметает единственную правдоподобную гипотезу: не он вызвал скорую. Неужели сам Александр?! Пятый раз дом попадает в кадр, когда Мария бежит к велосипеду, а шестой — когда Аделаида без сил падает в лужу, чтобы посмотреть на догорающий фамильный особняк.

Тарковский хотел, чтобы в последних двух случаях на экране предстало лишь пепелище с торчащим печным дымоходом, но рассчитать скорость горения до такой степени вряд ли бы удалось. Никто не мог предположить, что дом рухнет в тот самый момент, когда Виктор на руках поднимет Аделаиду из лужи. Фантастический синхронизм движений вверх и вниз потряс даже режиссёра — о таких вещах невозможно мечтать, их нельзя планировать. Андрей хотел, чтобы в кадре появлялась ещё и собака, но дрессированного животного не нашлось, а проблем хватало без того. Так или иначе, одновременность движений делает очевидной дальнейшую судьбу героев.

Едва ли не самый пронзительный момент в финале состоит в том, что никто — ни Аделаида, ни Марта, ни Александр, ни Юлия, ни Виктор не интересуется, где Малыш. А ведь он вполне мог находиться внутри полыхающего дома. Заметим, прежде материнский инстинкт супругу главного героя не подводил: во-первых, она возмущалась тем, как женщина из истории Отто забыла про фотографии погибшего сына, хотя даже сам почтальон и доктор сошлись в том, что здесь нет ничего удивительного. Во-вторых, Аделаида почти сразу подумала о ребёнке, когда началась (началась ли?) война. Она спрашивает, где её малыш, но только Мария и Виктор знают ответ.

Чуть раньше[1030] зритель видит комнату, в которой спит мальчик. Как уже отмечалось, колористическое решение сцены намекает, будто всё это — включая самого ребёнка — видение. Александр же после своего пробуждения бросает взгляд в детскую — сынишка, очевидно, проснулся и куда-то вышел. Отец ещё раз вспоминает о нём непосредственно перед поджогом, когда слышит разговор Виктора и жены, сразу после того, как мальчик был упомянут в записке. Да, скорее всего в доме его нет. Высказана гипотеза, что он ушёл то ли к макету, то ли к японскому дереву, но всё-таки, в сущности, никто не удостоверился и не знает наверняка.

То, что вошло в фильм — это второй дубль. Съёмки первого были запланированы на 3 июля. Для организации управляемого горения пригласили специалистов из Великобритании. Главным пиротехником был Ричард Робинсон. Он и его команда приняли решение использовать, в основном, жидкое горючее. Согласно воспоминаниям[1031] Ларса-Олафа Лотвала — главного редактора альманаха «Шведские фильмы», присутствовавшего на площадке — в доме находилось тысяча четыреста литров керосина, разлитых в специальные сосуды. К каждому был подключён провод, идущий на пульт управления огненной мощью.

Заднюю стену демонтировали для размещения топлива, а также, чтобы сократить время горения. В назначенный день погода была на удивление солнечной, а это совершенно не годилось для сцены, потому съёмки перенесли на 4 июля, а 3-е, по большей части, посвятили дополнительным репетициям эпизода, который должен был быть разыгран, словно по нотам.

Уже сам ход предварительного прогона вызывал огромные опасения. Множество технических проблем с падающими декорациями и незаправленными автомобилями Тарковский трактовал, как дурные предзнаменования. Режиссёр медленно сходился с людьми, и контакта с Робинсоном, разумеется, ещё не возникло.

4 июля погода тоже оказалась не самой подходящей. Вдобавок, начало съёмок задерживали пиротехники, а утренние сумерки не могли длиться бесконечно. Когда впоследствии Андрей напишет, что ни над одним фильмом ему не было так тяжело работать, как над «Жертвоприношением», читатель этой книги кивнёт с пониманием — режиссёр говорил подобным образом о каждой, только что законченной картине. Однако, безусловно, делая подобные заявления, сам Тарковский будет иметь в виду именно невероятное напряжение, которое возникло в связи со сценой пожара.

Работу всё-таки начали, хотя условия освещения не совсем соответствовали желаниям мастера. Тем не менее если медлить дольше, съёмки пришлось бы откладывать ещё на один день, а это не представлялось возможным. Но основная проблема не была связана с погодой. Как только дом загорелся, пожар стал абсолютно неуправляемым, и семейное гнездо Александра рухнуло слишком быстро. Кроме того, из-за убранной задней стены в какой-то момент оно стало просвечивать. Позже выяснится, что провода, идущие к пульту, расплавились сразу и именно потому процесс стал неконтролируемым. Не вспыхнуло дерево, не взорвалась машина. К последнему обстоятельству следует добавить, что никто из пиротехников не догадался подбежать и поджечь её вручную, все стояли, словно вкопанные. В довершении всего, когда дом уже почти потух, а Александра увозили на скорой помощи, выяснилось, что снова произошёл сбой в камере, она потеряла скорость, и, значит, отснятый материал полностью идёт в брак в любом случае.

Заметим: интуиция Тарковского всё-таки не молчала, иначе невозможно объяснить внезапно возникшее в разговоре с Нюквистом предложение снимать пожар тремя камерами. На это не пошли, поскольку, во-первых, нужны были запасные аппараты. Во-вторых, хлопотно прокладывать ещё две пары рельсов. В-третьих, было неясно, для чего так перестраховываться.

Все ключевые участники группы переживали случившееся, как личную трагедию. На Нюквисте не было лица. Лотвал пишет[1032], что его поразило самообладание режиссёра, но близкие люди в один голос отмечают: Андрей был чрезвычайно эмоционален, обвиняя во всём ассистента оператора Лассе Карлссона. Дескать, тот не проверил технику. Это было в высшей степени безосновательно. За своего помощника вступился Свен, камера была в порядке. Более того, когда её отправили ремонтировать в Стокгольм, выяснилось, что аппарат в прекрасном состоянии, и специалисты киноинститута, ничего не сделав, сразу выслали его обратно. По завершении съёмок, Тарковский примется обвинять самого Нюквиста, который, дескать, продолжал пользоваться камерой, барахлившей прежде. Ситуация очень напоминает то, что случилось на «Сталкере».

Отчаяние во многом усиливалось за счёт того, что сначала не было даже малейшей надежды на пересъёмку. Для ещё одного дубля, как минимум, требовался новый дом. Старый же простоял почти полгода, и стоил около шестидесяти тысяч долларов. Возводился он, по разным источникам, от одного до четырёх месяцев. Положение казалось безвыходным. Финала у фильма просто не существовало.

Перерасход денег был значительным, но, невзирая на все сложности отношений с «маленьким русским», своё дело Катинка Фараго знала хорошо. Решение о повторном строительстве приняли вечером того же дня, хотя Лариса Тарковская в более поздних интервью будет настаивать, будто шведы долго не соглашались, утверждая, что картину можно смонтировать из имеющихся кадров. Андрей, по её словам, в ответ угрожал снять свою фамилию с фильма.

На второй дубль деньги искали по всему миру. Скажем, Ирина Браун пыталась привлечь поддержку из Великобритании. Мало что получилось, и ключевую роль в этом деле неожиданно сыграли японцы, выделив примерно ту же сумму, которой группа располагала для первого дубля. Заметим, в титрах участие Страны восходящего солнца так и не упомянуто. Произошедшее можно рассматривать как своего рода извинительный жест доброй воли.

Новый дом построили быстрее, чем за неделю. По воспоминаниям Александер-Гарретт, материалы приносили в том числе и местные жители, тоже переживавшие за работу кинематографистов. На этот раз особняк получился существенно меньше старого. Кроме того, в нём отсутствовали внутренние укрепления. Он не только не подходил для крупных планов, но даже не простоял бы долго. Если приглядеться, отличия нового, сугубо декоративного сооружения слишком очевидны. В особенности это касается формы «левого» крыла, обращённого к морю, а также веранды. Тарковского же, как всегда, смущали оконные наличники и контраст изображения, однако выбора и возможности что-то переделать не было совсем. Разницу решили скрыть самым простым способом — в кадре строение появляется, как минимум, покрытое пеленой дыма, а потом и просто полыхающее.

Второй дубль снимали в самый последний рабочий день группы на Готланде — 19 июля. Вот что пишет режиссёр в книге «Запечатлённое время»: «…Буквально за несколько дней был построен новый дом, точно такой же[1033], как первый. Это было чудо, это показало, на что способны люди, когда их объединяет общая цель. Она объединила не только членов съемочной группы, но даже продюсеров». После этого случая переменилось отношение Тарковского к шведскому народу в целом. Он высоко оценил всё сделанное. Косвенный реверанс в сторону Фараго требует отдельного комментария: съёмки оказались возможны исключительно потому, что контракты, заключённые ею с артистами, включали пункт о форс-мажорных задержках, которым и пришлось воспользоваться. Подобную предусмотрительность Андрей оценил высоко. Он продолжает: «Когда мы снимали эту сцену во второй раз, мы страшно боялись и успокоились только тогда, когда были выключены обе камеры: за одной стоял помощник кинооператора [Лассе Карлссон], за другой — чрезвычайно возбужденный Свен Нюквист, блестящий мастер освещения. Потом мы дали волю чувствам: почти все плакали, как дети, бросились в объятия друг другу, и тут я понял, насколько прочно и неразрывно было то, что связывало нас». Как можно видеть в фильме, на этот раз всё закончилось хорошо.

Работы Тарковского будто не могли сниматься «гладко», обязательно должно было происходить что-то, граничащее с катастрофой. Какая-то стихия непременно вмешивалась в процесс и противодействовала. Со временем стало понятно, что советская система — далеко не самая опасная из них. Андрей нередко повторял одну и ту же мысль: искусство существует только из-за того, что мир скверно устроен. Художник обязательно должен испытывать давление извне, преодолевать препятствия. В идеальных же условиях он работать не сможет. Вероятно, дело в этом. Тем не менее в пьесе Юзефсона «Летняя ночь. Швеция» можно почувствовать удивительный момент: режиссёр будто бы никогда не сомневался, что фильм получится, причём получится хорошим. И возможно, «Жертвоприношение» — это первый такой случай.

Впрочем, опять-таки, насколько можно доверять художественной пьесе? В ней ведь ничего не говорится, например, о том, что в качестве основного консультанта Тарковский привлёк свою жену, которой звонил каждый день и требовал, чтобы она приехала как можно скорее, дабы помочь ему «разобраться». Была ли растерянность и необходимость в присутствии Ларисы реальной или режиссёр просто очень соскучился? Ответ на этот вопрос связан с другим: сколь серьёзной являлась болезнь супруги, заставившая её остаться в Германии?

Она прилетела на остров вместе с Кристианой Бертончини и юным (чуть меньше тридцати лет) Андреем Некрасовым, который сопровождал её в качестве преподавателя английского языка. Судя по всему, Тарковский неплохо знал его, поскольку в «Мартирологе» называет этого человека «Андрюшей», а впоследствии подпишет ему рекомендацию на Высшие режиссёрские курсы Бристольского университета. Как именно Некрасов попал в титры «Жертвоприношения» в качестве ассистента, остаётся лишь гадать. Однако впоследствии он станет режиссёром-документалистом, чьи работы будут отмечены множеством кинофестивалей. Особенно активно пресса заговорит о нём в 2006 году, в связи с делом отравленного сотрудника ФСБ Александра Литвиненко, с которым он дружил. Некрасов снимет о своём друге фильм «Бунт. Дело Литвиненко» (2007), который примет участие в основной программе Каннского кинофестиваля. Специализацией Андрея станут подобные политические и остро-социальные картины. Наиболее известная из недавних его работ — лента «Закон Магнитского. За кулисами» (2016).

Так или иначе, появление Ларисы на площадке изменило многое. Описанный выше ход съёмок создаёт впечатление о тяжёлой, но дружной работе. Однако когда Тарковский взял в руки дневник по возвращении с Готланда, возникла совершенно другая картина, куда более странная и, пожалуй, болезненная. Во-первых, режиссёр довольно сурово раскритиковал[1034] Свена Нюквиста, пеняя на его возраст. Дескать, он не так молод, как Александр Княжинский и Джузеппе Ланчи. Но следует отметить, что при всех художественных достоинствах операторских работ в «Сталкере» и «Ностальгии», то, что сделал Нюквист, существенно сложнее.

Во-вторых, в том, что пожар не удалось снять 4 июля, теперь Тарковский винил Анну-Лену Вибум, неверно подобравшую кадры. Далее следует очень странный пассаж как раз о том, будто Вибум сказала Ларисе, что Андрей готов смонтировать финал из имеющегося после первой попытки материала. Зачем Анне-Лене, вообще, обсуждать это с женой режиссёра, коль скоро решение о пересъёмке было принято уже вечером 4 июля? Зачем супруге убеждать в этом своего мужа? Впрочем, тут имеет значение продолжение: дескать, именно Лариса объяснила Анне-Лене, что смонтировать из отснятого невозможно, добавив, что на площадке будет присутствовать французский продюсер фильма Анатоль Доман, потому обязательно произойдёт грандиозный скандал. Иными словами, в «Мартирологе» всё выглядит так, будто именно Тарковская спасла ситуацию.

Выдающийся продюсер студии «Argos Films» Анатоль Доман, выпустивший крупнейшие картины Робера Брессона, Жана-Люка Годара, Вима Вендерса, Алена Рене и других ключевых кинематографистов, действительно приехал в Нерсхольмен. На самом деле прибыла внушительная делегация французов, в которой присутствовал ещё и журналист Жиль Александр — обозреватель еженедельника «Télérama», а также Крис Маркер. Они все вместе наблюдали, в том числе, и съёмки пожара 19 июля. Как уже отмечалось, Маркер, наряду с Лещиловским запечатлел работу Тарковского на «Жертвоприношении». В поле зрения камеры Криса попал примечательный момент, которого нет у Михала: мастер иронично сомневается, что машина загорится и на этот раз. Вообще, в документальной ленте Криса не возникает того недюжинного психологического напряжения, которое можно почувствовать у Лещиловского. Впрочем, вероятно, на тот момент у Маркера ещё и не было конкретного замысла фильма «Один день Андрея Арсеньевича», он просто снимал хроникальный материал.

В тот день — 19 июля — на площадке собралось огромное количество людей. Ставки были чрезвычайно высоки. Понаблюдать за происходящим приехали журналисты, родственники и друзья членов группы. Присутствовал и сын Бергмана Ингмар-младший — один из двух детей режиссёра, не связавших свою жизнь с кино. Брат Даниэль пригласил его, чтобы тот посмотрел на создание выдающейся сцены, которая останется в истории. Их отец, разумеется, не появлялся, хотя жил совсем близко.

На этот раз группа перестраховалась по полной программе. Никаких английских пиротехников к работе не допустили, огнём командовал швед Ларс Хеглунд. Он решил использовать в качестве топлива исключительно газ, потому система управления горением получилась значительно проще и надёжнее. Съёмка велась параллельно на две камеры — одна стояла на рельсах, а другая — на помосте, метром дальше и выше. Третью камеру всё-таки не установили. Нюквисту больше нравилась картинка с «верхней», но Тарковский настаивал, что лучше «нижняя» и усадил Свена за неё чуть ли не насильно. Кстати, съёмочного крана на площадке не было вовсе, что изрядно расстраивало Андрея.

Изначально, для верности, планировалось снять сразу два дубля (второй и третий), ведь ещё раз дом построить точно не удастся. Иными словами, после того, как скорая помощь уедет, артистам надлежало моментально вернуться на начальные позиции и сыграть сцену заново. Для этого полыхание должно было быть совсем уж медленным и чётко контролируемым, но, в любом случае, в третьем дубле дом бы уже лишь догорал. Это не соответствовало бы задуманному режиму пламени, но рисковать отсутствием финальной сцены не хотелось совсем. В любом случае, на третий дубль банально не хватило времени, да и, как отмечалось, строение рухнуло, когда Виктор поднял Аделаиду из лужи.

По воспоминаниям[1035] Лотвала, сразу после того, как камеру выключили, у скорой помощи лопнула шина. Трудно представить, что было бы, случись это в кадре.

Не умещается в голове, но съёмки самой первой сцены фильма, в которой Малыш с Александром сажают дерево и к ним приезжает Отто, состоялись 5 июля — на следующий день после провального пожара. Можно вообразить, в каком состоянии и настроении приходилось работать группе.

И невзирая на столь монументальный и трагичный финальный эпизод, «Жертвоприношение» — редкий фильм Тарковского с оптимистичным концом. Малыш лежит под деревом в ожидании того, когда оно зацветёт. Он совершенно не сомневается, что так и будет, поскольку это пообещал отец. Сын верит в отца, и эта вера становится тождественной вере в чудо.

Многие исследователи и зрители в один голос повторяют, будто в картине дерево, действительно, зацвело. Автору этих строк кажется очевидным, что на экране этого не происходит. Добавим, нет этого и в сценарии. Сама идея подобного образа появилась в дневнике режиссёра 5 марта 1982 года, когда Тарковский цитировал «Отечник»: «Однажды старец… взял сухое дерево, воткнул его на горе́ и приказал ему, Иоанну (Колову), ежедневно поливать это сухое дерево ведром воды до того времени, как дерево принесёт плод…» В самом начале фильма Александр пересказывает сыну эту историю. Возможно, на более раннем этапе творчества — до «Сталкера» — режиссёр, действительно, сделал бы так, чтобы безжизненный ствол зацвёл, однако есть основания полагать, что для «позднего» Тарковского визуализация веры была куда важнее, чем демонстрация её «практической» составляющей, будь она даже не менее, чем чудом. Здесь стоит вспомнить Доменико из «Ностальгии»: он обладал верой, но имело ли смысл его аутодафе? Имелся ли смысл в том, что Горчаков — наследник веры — пересекает бассейн? В «Жертвоприношении», казалось бы, режиссёр идёт дальше. Неизвестно, каково значение поступка Александра, существовала ли реальная угроза ядерной войны, но факт остаётся фактом: ребёнок безмятежно лежит под деревом, и ему ничего не угрожает. Так или иначе, это «победа» главного героя, которого увозят на скорой помощи. В книге «Запечатлённое время» Тарковский пишет: «К концу фильма не только Александр оказывается прав, оказывается способен подняться до невиданных духовных высот. Доктор, который сначала кажется плоским, пышущим здоровьем и полностью преданным семье Александра человеком, до такой степени изменяется, что начинает ощущать ядовитую атмосферу, царящую в доме, и её мертвящее воздействие. Он не только осмеливается выразить свое собственное мнение, но и решает порвать с тем, что ненавистно ему, и уехать в Австралию».

Интересно, что фраза «В начале было Слово… Почему, папа?» родилась лишь на площадке. Впрочем, не столько родилась, сколько всплыла в памяти. Она отсутствует в сценарии[1036] — вместо неё указано: «Сын произносит что-то важное в защиту отца». Примечательно, что, по замыслу, родитель нуждался в защите. Однако Тарковский записывал звучащие слова в дневнике существенно раньше, ещё 12 февраля 1979 года. Этот вопрос перекликается с биографической историей о том, как Андрей спрашивал у своего папы, есть ли бог — её режиссёр вспоминал впоследствии по разным поводам[1037].

Вопрос стоит именно так: почему Слово было в начале? Само по себе это обстоятельство неоспоримо для Малыша, ведь в одной из первых сцен Александр говорит: «Что ты там бормочешь? Ведь ты же знаешь, что в начале было Слово». Ещё раз обращаем внимание: хронологически эта «ранняя» сцена снималась чуть ли не самой последней, потому найденная на площадке фраза была в ней учтена.

Решение Тарковским финала простое и потрясающее. То, что «немой» мальчик заговорил, можно рассматривать в качестве ответа на пролог из фильма «Зеркало». Важно: рядом с ребёнком находится Мария, которая на велосипеде бросилась наперерез скорой помощи. За ними на самом берегу — домик. Сколь колоритно и осмысленно выглядит решение режиссёра и оператора показывать это строение только вместе с Малышом. Ведьма же стоит возле велосипеда на бесконечной дороге, уходящей в море. По ней она и укатит вдаль. Дома при этом в кадре не будет. В действительности этих двоих разделяет не больше нескольких десятков метров, но в рамках фильма — это непреодолимое расстояние между природной стихией, воплощаемой скитающейся колдуньей, и маленьким человеком, начинающим свой нелёгкий, полный вопросов путь, который может показаться ему целенаправленным.

Как и роман «Преступление и наказание» столь манившего режиссёра Достоевского, картина «Жертвоприношение» представляет собой не что иное, как доказательство существования Бога. Подобных произведений великое множество, их можно выделять в отдельный субжанр и группировать в подвиды литургического искусства. Однако Тарковский идёт ещё дальше, показывая возможность коммуникации посредством молитвы. Вот что он сам пишет в «Запечатлённом времени»: «Бог слышит молитву Александра, и последствия этого одновременно и страшны, и радостны. С одной стороны, в результате Александр безвозвратно рвёт связи с миром и его законами, которые до сих пор считал правильными. При этом он не только теряет свою семью, но также — и для его близких это самое страшное — он ставит себя вне всех принятых норм. И всё же именно поэтому мне кажется, что Александр — избранник Божий. Он чувствует угрозу, разрушительную силу механизмов современного общества, движущегося к пропасти. И нужно сорвать маску, чтобы спасти человечество».

В последний съёмочный день после пожара было снято ещё два кадра — ползанье Малыша в траве, идущее в фильме за тем, как отец разбил ему нос, а также то, как Александр приходит в себя после обморока. На следующий день, 20 июля, Тарковский полетел в Стокгольм проверять материал. Многие члены группы, техника и реквизит оставались на острове в ожидании подтверждения, что всё в порядке, и дополнительных съёмок не потребуется. Режиссёр вернулся прямо 30-го — не хватало нескольких кадров с Александром и Малышом в сцене их столкновения. Они были мгновенно сняты, на чём съёмочный период официально завершился.

21 июля — 23 декабря 1985.

Швеция (Готланд, Стокгольм), Германия (Штутгарт), Швейцария (Цюрих, Моркоте), Флоренция, Роккальбенья, Франция (Париж), Флоренция, Швеция (Стокгольм), Франция (Париж), Флоренция.

Что дальше? Интервью Ларисы после смерти мужа. Автопробегиз Швеции в Италию.

Вторая «встреча» с Бергманом.

После окончания работы Тарковский с женой остались на Готланде ещё на несколько дней. Режиссёру был нужен отдых. Поселились они в том доме, где во время съёмок размещались Юзефсон и Нюквист. Впрочем, отдыхом это можно было назвать с натяжкой в силу большого напряжения, а также из-за многочисленных желающих взять у Андрея интервью. Нескольким журналистам Тарковский дал согласие. Эббо Демант, отношение режиссёра к которому было особым, получил даже возможность снять здесь совместную беседу с обоими супругами на берегу моря — содержательные и крайне живописные кадры, выглядящие, словно съёмки проходили на площадке «Жертвоприношения», хотя это и не так.

Следующим проектом, который был практически готов к воплощению, стал вовсе не «Гамлет» и не «Гофманиана», а опера «Летучий голландец» в Ковент-Гардене, запланированная на февраль-март 1986 года. Художник-постановщик Карло Томмази даже приезжал к Тарковскому на Готланд — как и в случае с «Борисом Годуновым», всё начиналось с художника. Впрочем, что касается «Гофманианы», то с потенциальными продюсерами из Франкфурта — Карлом Баумгартнером и Рейнхардом Брундигом — наметились подвижки, и в сентябре вполне мог быть подписан контракт. Кроме того, Шведский киноинститут не отменял своего предложения относительно фильма о Кьеркегоре. Тарковский писал[1038], что за эту постановку ему могут заплатить миллион долларов, и что они также предлагали её Кшиштофу Занусси, который, быть может, уже дал согласие.

В список наиболее желанных проектов, составленный режиссёром в эти дни[1039], входят также «Евангелие по Штайнеру», экранизация «Степного волка» Германа Гессе, «Бедная Жанна» или «Инквизитор», картина о святом Антонии, а также — Откровение святого Иоанна Богослова на Патмосе, возникшее в дневнике впервые. Возвращение к Гессе не удивительно, поскольку именно особый интерес к «универсальной культуре» и культурным универсалиям становится общей сферой для немецкого писателя и русского режиссёра. Их родство на этой почве носит глубинный характер. Недаром цитаты из Гессе Тарковский рассматривал[1040] в качестве эпиграфов к наиболее личному своему фильму «Зеркало».

Трудно не заметить, что в приведенном списке доминируют литургические проекты. Очевидно, истории о святых и людях, непосредственно контактировавших с трансцендентным, захватывали режиссёра всё больше. Явственно проступает тяга стать евангелистом от кино. Откровение Иоанна, когда он находился в ссылке на Патмосе, также известно как Апокалипсис. Иными словами, Андрей планировал и далее работать с апокалиптическим сюжетом, не считая его закрытым картиной «Жертвоприношение». Очередным фантастическим совпадением выглядит то, что примерно в это время — с 1986-го по 1988 годы — братья Стругацкие писали роман «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя», в котором имеется вставной сюжет об Иоанне, а также появлении его Откровения. Разумеется, у фантастов он вызывающе далёк от догмы, но тем не менее примечательна когерентность мышления давних соавторов.

В упомянутом смысле, «Жертвоприношение» становилось не последней, а напротив, первой картиной Тарковского в наметившемся ряду. В книге «Запечатлённое время» он поясняет: «Меня больше всего интересует человек, который способен пожертвовать собой, своим образом жизни — неважно, ради чего приносится эта жертва: ради духовных ценностей, или ради другого человека, или ради собственного спасения, или ради всего вместе… Мало-помалу осознание этого привело меня к замыслу снять фильм о человеке, чья зависимость от других приводит его к независимости и для которого любовь является одновременно и полным порабощением, и абсолютной свободой. И чем яснее я различал печать материализма на лице нашей планеты (неважно где — и на Западе, и на Востоке), тем больше я встречал несчастных людей, жертв душевной болезни, симптомом которой были неспособность или нежелание понять, почему жизнь потеряла свою радость и значение, почему она стала тяжела; тем больше я наполнялся желанием снять этот самый важный в моей жизни фильм». Вот и сам режиссёр маркирует «Жертвоприношение», как переломную работу, не подозревая, что она станет заключительной.

Кстати сказать, обстоятельные путешествия «на Восток» — главным образом в Индию и Японию — были мечтой режиссёра в то время. Здесь имеет смысл упомянуть довольно длительный вояж по субконтиненту, который Андрей совершил в декабре 1963 года в компании актёров Валентины Малявиной, Лилии Алешниковой и Бориса Новикова. Возглавлял делегацию режиссёр Александр Зархи, у него наклёвывалась копродукция в Болливуде, но проект не состоялся. Тогда советские кинематографисты посетили Дели, Бомбей и даже предгорье Гималаев. Далее отправились на Цейлон — в города Коломбо и Канди. Гостей принимал в своём особняке Радж Капур. Это было настоящее чудо, и в заснеженную Москву путешественники вернулись как раз под Новый год — 30 декабря. То ли давние впечатления поблекли, то ли напротив, оставались слишком яркими… Далёкая страна манила вновь.

Далее Тарковский пишет: «Мне кажется, что человек стоит сегодня на перепутье, перед выбором: продолжать существование слепого потребителя, зависимого от неумолимой поступи новых технологий и дальнейшего накопления материальных благ, или искать и найти дорогу к духовной ответственности, которая, в конечном счете, могла бы стать спасительной не только для него лично, но и для общества; другими словами, это путь к Богу. Человек должен решить эту дилемму для себя, ибо только он сам может открыть для себя здоровую духовную жизнь. Такое решение может приблизить его к ответственности за общество. Этот шаг становится жертвой, в христианском смысле — самопожертвованием…» По Тарковскому, время решать настало для человечества в восьмидесятые годы. Надо полагать, что несколько десятилетий спустя решение можно будет считать вполне принятым…

Рассматривались и сторонние проекты, в которых Андрей выступил бы не автором, но героем. Так, Стивен Гарретт хотел снять для «BBC» документальный фильм с размышлениями режиссёра о постановке «Гамлета». Беседовать он планировал в Шотландии или в графстве Нортумберленд.

Во время работы Тарковский практически не смотрел кино. Можно упомянуть лишь несколько наименований, попавших в поле его зрения. Это совсем новый британский сериал «Драгоценность в короне» (1984) и фильм «Белая горячка» (1949). Примечательно: в это время режиссёр отмечает в дневнике, что, по слухам, скоро в СССР вновь собираются разрешить выезд евреям за рубеж. Это вряд ли имело значение само по себе, но обозначило бы некие общие политические послабления.

28 июля Тарковский уже в Стокгольме, где начался монтаж картины. Над ним Андрей работал вместе с уже упоминавшимся Михалом Лещиловским. Родившись в польской Лодзи, Лещиловский переехал в Швецию в 1971 году и стал одним из самых авторитетных скандинавских монтажёров, а также снял два фильма в качестве документалиста. Одну из этих картин мы неоднократно упоминали — это лента «Режиссёр Андрей Тарковский».

Перевод названия не бесспорен. Куда корректнее и точнее было бы сформулировать «Поставлено Андреем Тарковским», но страдательное причастие в начале, как известно, не в чести. Этот фильм-портрет основывается на сопоставлении рабочих моментов, снятых на Готланде, в Стокгольме и возле замка Хага с тем, как результат в итоге выглядит в «Жертвоприношении». Особую ценность работе Лещиловского придают кадры, не вошедшие в картину. Можно очень близко увидеть использованную кинотехнику, номера и марки автомобилей, процесс изготовления реквизита. Потрясает то, что в качестве светоотражателей зачастую был использован банальный пенопласт. В кругу современных видеоблогеров этот «народный» и «бюджетный» способ передаётся из уст в уста, но каждый из них предпочитает приобрести фабричный рефлектор при первой возможности. Однако шедевры создавались с помощью пенопласта и растянутой стеклоткани.

У Лещиловского можно увидеть, как для повышения контраста и придания блеска поливают водой стволы деревьев. Это напоминает историю времён «Андрея Рублёва», когда Тарковский специально вызывал трактора, чтобы они взрыхляли огромные площади вдали, ведь свежераспаханная земля на плёнке выглядела более чёрной. Или когда в «Зеркале» он не просто искал подходящее поле, а специально велел засеять его за целый сезон до съёмок. В фильме Михала можно понаблюдать за тем, как мебель внезапно появляется в кадре при движении камеры — один из таких моментов, когда Аделаида входит в дом[1041] — как достраивают рельсы прямо в процессе съёмки, но главное, можно увидеть первую сцену пожара, а также поломку камеры. Можно засвидетельствовать, как Тарковский матерится и произносит: «Какие мы молодцы», — с непередаваемой мимикой. Можно заметить, как после случившегося Андрей отрывает кусок сценария или съёмочного плана и прячет его в карман. Потрясающий и таинственный жест.

Но работа Лещиловского запечатлела не только трагедию. В ней же показано, как вся группа восхищённо реагирует на совпадение моментов, когда дом рушится вниз, а Виктор поднимает Аделаиду вверх. Как Тарковский предлагает утопить камеру-предательницу в море, подобно неверной жене (фраза с намёком). Как он в восторге подбрасывает шапку по завершении съёмок. А главное, можно увидеть фантастические лица людей — счастье и разочарование, обиду и восхищение, отражающиеся в глазах, в которых нетрудно прочитать: каждый человек на площадке понимал, что работает над чем-то монументальным, значительным. Далеко не все участники советских картин Тарковского отдавали себе в этом отчёт.

В своём фильме Лещиловский использовал кадры из упоминавшегося римского выступления от 14 сентября 1982 года, а также другие фрагменты, снятые Донателлой Бальиво и различные телевизионные интервью режиссёра. Кроме того, в ленте звучат небольшие отрывки из книги «Запечатлённое время». Но отдельно следует отметить траурное интервью с Ларисой Тарковской, которое она дала уже после смерти Андрея. Несколько раз на экране появляется и подлинник «Мартиролога». Жена режиссёра читает из него, но вот странность: цитата, которую она датирует 25 марта 1985 года, в русском издании опубликована в записи от 9 марта. А то, что она называет фразой от 26 января 1978 года датируется 26 января 1973-го. Последнее, можно списать на плохое зрение и сходство цифр, но первое?..

В частности, Лариса зачитывает следующие слова: «Надо составить план „Жертвоприношения“. Может быть, стоит соединить два замысла — и „Ведьма“, и „Жертвоприношение“ — взяв всё лучшее из того и другого. Правда тогда будет длинно, а меня подмывает сделать короткий фильм, наконец. Один час сорок — один час пятьдесят минут. Совсем уж сжато и сухо в смысле драматургии». Запись крайне странная. Отметим, что в «Мартирологе» её нет. Добавим, что никакая форма слова «подмывает» ни разу не появляется в дневнике режиссёра, а усиление за счёт множественного повторения союза «и» — стилистическая редкость. Разделение «Ведьмы» и «Жертвоприношения», как уже выбранного названия заставляет задуматься. Напомним, первое в заключительный раз фигурирует в дневнике 28 мая, а последнее впервые появляется 18 июля одного и того же 1983 года. Преемственность очевидна.

Высказывание о собственной драматургии в терминах «сжато» и «сухо» довольно неожиданно. Но вот ещё слова режиссёра, которые супруга приводит по тому же источнику: «Я не стремлюсь развивать сюжет и усложнять цепь событий. С каждым новым фильмом моя потребность в этом всё меньше и меньше». Эти фразы тоже не опубликованы в «Мартирологе», но Тарковский говорил подобные вещи, однако задолго до шведской картины — едва ли не самой изощрённой в сюжетном отношении своей работы. Далее в упомянутом интервью Лариса добавляет: «Как видите, фильм у нас не получился коротким».

Это «нас» имеет большое значение. Именно в обсуждаемом интервью супруга и делает вызвавшее множественные пересуды заявление о том, что работала вторым режиссёром «на всех» лентах мужа, одновременно сетуя, что в Европе такой должности нет. Впрочем, в последней картине, а точнее — в размежёвывании «Жертвоприношения» и «Ведьмы», роль она, действительно, сыграла, поскольку по воспоминаниям многих, способствовала прекращению совместной работы мужа с Аркадием Стругацким.

Далее Лариса сообщает, что сны для Андрея не имели особого значения. Дескать, по его мнению, это было «просто физическое действие организма». Признаться, звучит поразительно. Сам режиссёр в интервью[1042] говорил: «Я пытаюсь… использовать субъективную логику — мысль, сон, память[1043] — вместо личной логики субъекта… Это первое условие для выражения психологической истины». Стоит вспомнить, что иных артистов в ходе проб Тарковский спрашивал именно о том, какие они видят сны. Для Андрея ночные видения были чем угодно, только не «просто физическим действием организма».

Вообще, стоит сказать, что картина Лещиловского явно подчёркивает сходство супруги режиссёра с Аделаидой. Можно вспомнить слова героини: «Но мне нравилось быть женой знаменитого актёра и я, простите, не вижу в этом ничего дурного».

Супруга Александра обладает на удивление эгоцентричным характером: войну она воспринимает ни много ни мало, как лично наказание, искренне полагая себя центром Вселенной. При этом она ждёт, что мужчины что-нибудь сделают и как-то спасут ситуацию… и её. При этом Аделаида сообщает, что она всегда любила одного, а замуж вышла за другого — противоречивое существо. Далее следуют слова про асимметрию любви — потрясающее и тонкое признание Тарковского в чувствах к своей жене. Последовавший монолог супруги главного героя о кризисе, о том, что она «пробудилась ото сна» и том, что кто-то внутри неё говорит «не сдавайся и ни на что не соглашайся», приводит ситуацию к ещё более парадоксальному состоянию, превращая чуть ли не в оксюморон. И тем не менее Виктор одобряет её речь.

Однако всё-таки вовсе не в образе Аделаиды жизнь и судьба автора предельно глубоко проникают в «Жертвоприношение». Куда примечательнее в этом смысле монолог Александра у Марии. Служанка открывает в своём хозяине некие потаённые грани, ей он рассказывает о материнском саде, о своей сестре — да, оказывается, у него, как и у Отто, и у Андрея, есть сестра. Вот это, пожалуй, наиболее личный момент в фильме, где персонаж говорит от лица режиссёра. Почему именно тут Александр разоткровенничался? Кроется ли причина в том, что в Марии присутствует материнское начало? Возможно, но значение имеет и другое: в гостях у неё главный герой играет на комнатном органе прелюдию ре-минор столь любимого Тарковским Баха[1044]. Именно для этого было необходимо помыть руки. Скорее музыка толкает его на воспоминания о покойной матери. Кстати сказать, гость ведь так и не ответит хозяйке на вопрос о том, увидела ли мама тот преображённый сыном сад. Он промолчит, вероятно, потому, что ответ слишком горек. Равно как и Мария Ивановна не увидела «Ностальгию» — посвящённый ей «сад» сына.

Возвращаясь в 1985 год, нужно сказать, что отношения Тарковского с женой становились всё хуже — об этом свидетельствуют многие, включая самого режиссёра[1045], но из интервью этого не видно совсем.

Однако вернёмся к монтажу. Как уже отмечалось выше, Андрей обещал Франко Терилли заниматься «сборкой» картины вместе в Италии. Это обещание, данное другу, человеку, которому Тарковский был обязан, стало тяжёлым бременем. Фильм имело смысл монтировать в Швеции по множеству причин, включая помощника, находящегося «в материале» — Лещиловского — а также язык — во Флоренции понадобился бы переводчик со шведского. Потому этот процесс всё же начался в стокгольмском киноинституте. Уже на раннем этапе работы режиссёр записал[1046], что картина «получается».

По договору, длительность ленты надлежало свести к двум часам десяти минутам. По воспоминаниям Михала, первая версия монтажа была длиннее на час, но в ней просто был собран воедино весь материал, без подрезки и подгонки сцен. Вторая вышла короче на двадцать шесть минут, и после этого дальнейшие сокращения уже давались с огромным трудом. В результате получился фильм длительностью в два двадцать, что нарушало контракт.

На какое-то время Лещиловский стал, без преувеличения, одним из ближайших людей для Тарковского — как всегда, круг его общения полностью определялся работой. В своих воспоминаниях[1047] общее время, проведённое ими вдвоём в монтажной, Михал обозначил, как пять месяцев, но, по всей видимости, это включает и период озвучивания. Часть работы режиссёр всё-таки будет делать без Лещиловского во Флоренции после того, как тот привезёт плёнку Тарковскому в Италию. Аналогично, позже заканчивать работу Михал будет один.

Находясь в Швеции, Андрей частенько признавался, что скучает по Апеннинскому полуострову. В августе они с Ларисой ездили в Рим за официальными документами о том, что Италия предоставила им политическое убежище. Через пять лет этот своеобразный «нансеновский паспорт» превратился бы в гражданство. Впрочем, влиятельные друзья обещали ускорить процесс, для чего «Movimento Popolare» выделило адвоката. В отсутствие режиссёра, пока он работал в Швеции, его интересы представлял Франко Терилли.

Называя вещи своими именами, Тарковские получили статус беженцев[1048]. Они прибыли в центр поддержки иностранных переселенцев в городке Латина, что неподалёку от Рима, 28 августа. По крайней мере, на регистрационной карточке стоит именно такая дата, но нельзя исключать, что она была поставлена задним числом.

Лагерь в Латине был основан в 1956 году на средства правительства Италии при поддержке США. Сразу после открытия, его довольно быстро заполнили многочисленные беженцы из Венгрии после революционных событий, произошедших в том же году. Со временем к ним присоединились другие этнические группы — кубинцы, индокитайцы… За время существования здесь нашли приют восемьдесят тысяч человек. Сам Тарковский, разумеется, в лагере никогда не жил, но формально получил паспорт именно через него. Завершая историю этой организации, скажем, что в 1989-м, сразу после падения Берлинской стены, она прекратила своё существование. Сейчас бывшая её территория и остатки строений принадлежат факультету экономики местного университета.

Побывали супруги и во Флоренции, где встречались с вице-мэром. Тот подтвердил предоставление им квартиры с террасой общей площадью более ста квадратных метров, но Лариса была намерена сражаться ещё и за помещение этажом выше, чтобы сделать там монтажную и кабинет мужа.

В деле воссоединения семьи подвижек не было, хотя ряды тех, кто поддерживал инициативу, всё ширились. Недавно к ним примкнул и немецкий социал-демократ Вилли Брандт, лауреат Нобелевской премии мира. Ещё будучи канцлером ФРГ, Брандт преклонил колени перед памятником жертвам фашизма в Варшавском гетто и получил награду с формулировкой: «В знак признания конкретных инициатив, повлекших ослабление напряженности между Востоком и Западом». Удивительно, но Тарковский работал над тем же в сфере искусства.

Лариса побывала во Франции, где встречалась с президентом Франсуа Миттераном. В дневнике режиссёр записал, что Горбачёв ведёт себя так же, как Андропов. Удивительная параллель, чрезвычайно далёкая от политических реалий. Более того, немногим ранее, в нашумевшем интервью французскому телевидению Горбачёв заявил что намеревается положительно разрешить все имеющиеся на данный момент вопросы воссоединения семей. Видимо, именно потому Тарковские сосредоточили активность на французском направлении — оно выглядело наиболее перспективным. Вскоре главный герой настоящей книги сам вновь отправится в Париж. Кстати, разговор с Миттераном даст реальные плоды, и президент, наконец, лично поднимет вопрос о семье режиссёра на встрече с Горбачёвым.

Пока же Тарковский вернулся в Стокгольм работать. Туда ему звонил бывший советский актёр Олег Видов, с которым они вместе снимались в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича». Олег в 1983 году эмигрировал в Югославию, двумя годами позже переехал в Австрию, а потом — в Италию, где они с режиссёром уже встречались. Теперь же он собирался в США со своей новой женой.

Заметим также, что Тарковский оставляет в дневнике следующую пометку: у него на счету в итальянском банке 23627000 лир. На следующей строке: «51809 $». По всей видимости, последнее число отражает общее состояние Андрея, поскольку упомянутая сумма в лирах — лишь около тринадцати тысяч долларов.

7 сентября режиссёр встречался с Юри Линой и через него намеревался обратиться к Улофу Пальме. Юри вспоминает: «Я организовал несколько интервью, в том числе для толстого социал-демократического таблоида „Aftonbladet“. Я присутствовал и участвовал в качестве переводчика. 7 сентября мы вместе пошли в редакцию в Стокгольме, и интервью было опубликовано на следующий день под заголовком: „Андрей Тарковский хочет встретиться с Пальме“. В то время я работал журналистом. Интервью в „Aftonbladet“ открыло много дверей. Пальме тогда проводил предвыборную кампанию и несколько раз выступал в городе. После одного из таких выступлений, на площади перед универмагом „Åhléns“, я подошёл к нему, представился как друг Тарковского и попросил, чтобы Андрей смог встретиться с ним и поговорить. Пальме уже знал из газет об истории с Тарковским. Он сразу сказал, чтобы я оставил свой номер телефона стоявшему рядом секретарю, а тот известит меня, когда нужно прийти… Он оказался доступным человеком. Его секретарь позвонил мне через несколько дней и назначил встречу на той же неделе. Мы встретились в правительственном квартале, перед дворцом Русенбад, где располагалась канцелярия премьер-министра. Пришло много журналистов, в том числе мой старый знакомый Винченцо Ланца из газеты „La Repubblica“, одной из крупнейших в Италии. Приехала и корреспондент русской редакции шведского радио». По содержанию упомянутое интервью ничем не примечательно, режиссёр рассказывал о том, что почти не работал в СССР, в также про Каннский скандал.

Лина продолжает: «Андрей рассказал Пальме о своих проблемах и просил оказать ему помощь — обратиться к советскому правительству с просьбой выпустить из страны его сына. Пальме ответил: „У Швеции с Советским Союзом прочные дружественные связи. У нас одни и те же цели: Швеция и Советский Союз вместе борются за мир во всём мире“. И на этом умолк. Тарковский как-то странно взглянул на меня, потом на Пальме. Он был в явном недоумении, но всё же старался сохранять невозмутимость. Лишь выйдя на улицу, он дал оценку ответу Пальме, коротко бросив: „Сволочь!“ Обступившим его журналистам он, однако, сказал, что встреча вселила в него надежду, и улыбнулся. Было ясно, что Пальме не собирается ничего делать. Он не хотел портить отношения с Кремлём из-за какого-то режиссёра. Пальме не раз уже демонстрировал, что ради отношений с Советским Союзом готов жертвовать национальными интересами Швеции. Начисто лишённый критического ума, он при каждом удобном случае выдавал советскую пропаганду за истину в последней инстанции. Встреча с Тарковским была ему выгодна исключительно для получения дополнительных голосов избирателей. Он был законченным циником».

Мнение Лины наверняка обосновано, но всё же он сгущает краски. В ходе следующей — второй — встречи Пальме и Тарковского, которая произойдёт 11 ноября, премьер-министр пообещает написать письмо в Москву от своего имени и объяснит, что иные пути — например, через Министерство иностранных дел, а также множественные комитеты — довольно малоэффективны. Нота, действительно, будет отправлена, но участие Пальме окажется куда менее действенным, чем, например, вовлечение Миттерана.

Режиссёр же в это время вновь всерьёз думал о голодовке возле советского посольства в Стокгольме. Он верно рассудил: Скандинавия была стратегически важной зоной для Москвы. В дневнике[1049] Тарковский рассматривал эту затею, как едва ли не постановочный проект, планируя воплотить задуманное ровно 7 ноября, привлечь массу людей, все комитеты по воссоединению, а также организации Дэвида Готхарда и Роберто Формигони. Вдобавок от намеревался напечатать информационные бюллетени, а главное — снимать происходящее на шестнадцатимиллиметровую плёнку и впоследствии отправить по фестивалям, «чтобы советские видели»!

Единственное что останавливало режиссёра: замысел требовал много времени. Даже не считая подготовки, голодать пришлось бы, как минимум, несколько дней. Некогда! Слишком много работы!

Тем временем Лариса сообщала о своём плохом самочувствии, перемещаясь по Италии и Германии, подготавливая флорентийскую квартиру к приезду мужа. Тарковский переживал за неё, как за ребёнка: дескать, первый раз одна летела на самолёте. Становится понятно почему супруга обычно приезжала со свитой спутников.

В полученном от мэрии жилище сделать всё в срок не удавалось по объективным причинам. К дому, который предназначался под снос, ещё не подвели газ, постоянно происходили перебои с электричеством, не работал лифт и можно представить каково было поднимать мебель на верхние этажи. Тем не менее в конце сентября режиссёр с Лещиловским на машине последнего отправились из Стокгольма во Флоренцию, чтобы привезти плёнку и далее монтировать картину в Италии.

Очередной автомобильный маршрут главного героя настоящей книги пролегал через немецкий Штутгарт, а также швейцарские Цюрих и Моркоте. Он составил две с половиной тысячи километров, которые преодолели за неделю в непрерывных беседах, а также прослушивании Баха, Луиса Армстронга и Стиви Уандера. Кроме того, по пути состоялось несколько встреч. Так, в Цюрихе Тарковский наведался к очередному своему адвокату по фамилии Орания, помогавшему организовать финансовые дела в швейцарском банке. Андрея расстроил высокий уровень местных налогов, а также то, что юрист настойчиво советовал закрыть жене доступ к счёту. Ещё по дороге, находясь в Моркоте, режиссёр записал[1050]: «Фильм, по-моему, получается, хотя я, кажется, потерял чувство понимания, восприятия того, что делаю сам. То, что делают другие, мне не нравится. Я, кажется, совсем разлюбил Бергмана и Нюквиста в его картинах. Хотя он снял фильм очень хорошо». Филигранное словосочетание «чувство понимания» будто примиряет рациональное и метафизическое. Важно также, что Тарковский признаёт: ему вообще не нравятся работы других. Упоминание же Бергмана имеет особое значение в свете того, что их первая личная встреча уже произошла, а вторая ещё нет, но она случится менее, чем через два месяца, в ноябре. Тогда Андрей будет работать в Стокгольме с Лещиловским над монтажом. После трудного дня они выйдут в фойе киноинститута и задержатся, чтобы рассмотреть развешенные там старые афиши. Вдруг из кабинета в другом конце фойе выйдет Бергман. С Тарковским они встретятся взглядами и просто пойдут в разные стороны.

К сожалению, кроме Михала, свидетелей у этой истории не будет, но поверить в неё нетрудно. Такова вторая встреча двух титанов кино. Впрочем, с тем же успехом можно считать, словно не было ни одной. Впоследствии Ингмар станет повторять, будто в перспективе беседы с русским коллегой его смущало, что они не смогут общаться без переводчика. Опять всё та же проблема невозможности взаимопонимания носителей разных языков. Выходит, им не удалось бы «встретиться» ни при каких обстоятельствах? Значит, если что-то и можно назвать их «беседой», пусть и не в буквальном смысле, то это — именно фильм «Жертвоприношение», как таковой.

В тот же день в дневнике, отметив «катастрофическое падение доллара», режиссёр писал: «Трудно. Устал. Не могу больше без Андрюши. Жить не хочется».

Изначально планировалось прибыть во Флоренцию к 20 сентября, но на деле вышло значительно позже — работа задержала. Как следствие, позднее состоялась и поездка из Италии в Париж, о которой Тарковский не упомянул в «Мартирологе». Меж тем, она была довольно насыщенной. 5 октября режиссёр встречался со зрителями. В ответ на вопрос, может ли он когда-нибудь вернуться в Москву Андрей ответил резко отрицательно, в чём потом, из-за своей опасливости сильно раскаивался, повторяя, что если выпустят сына с тёщей и дадут работать, то они вполне могли бы приезжать в СССР. Очевидно, та же опасливость никогда не дала бы ему этого сделать.

6 октября прошла очередная пресс-конференция, посвящённая перспективам воссоединения семьи. На этот раз она была не очень крупной и состоялась в издательстве, готовившем французский вариант «Запечатлённого времени». Вечером того же дня Тарковский дал интервью писателю Анатолию Гладилину для радио «Свобода».

Гладилин — диссидент, открыто выступавший в поддержку Андрея Синявского и Юлия Даниэля, вынужденно эмигрировавший в Париж ещё в 1976 году. Он также имел прошлое, связанное с кино — некогда работал редактором на киностудии имени Горького, и с Тарковским они были знакомы лично.

В упомянутом интервью режиссёр рассуждал крайне устало. Звучали вопросы, давно набившие оскомину, но всё-таки есть странные моменты, которые нельзя не отметить, поскольку диссидентский флёр неожиданно напитал речь Андрея. Среди обычных фраз вроде: «Бондарчук и Ермаш разрушили мою жизнь и жизнь моей семьи», — он сказал: «Ермаш имел тайную мысль спровоцировать этот наш поступок, потому что ему было слишком сложно работать со мной». Это уже более комплексное обвинение, Тарковскому начал видеться некий замысел, программа действий.

Режиссёр заявил, будто члены жюри Каннского кинофестиваля публично обличали ангажированность Бондарчука. Как мы знаем, это не так. Он настаивал, что на этапе работы над «Ностальгией» у него не было даже мысли о невозвращении. Потом сказал, что «Андрей Рублёв» лёг на полку не просто из-за реакции принимающих органов, а по доносу одного из коллег лично министру культуры Петру Демичеву. Высказался, если не в духе, то в стиле Бродского: дескать, с советской властью у него не было никаких идеологических разногласий — только художественные. Далее заявил, что все приезжающие из СССР деятели искусств — в качестве примера назвал Элема Климова — повторяют, будто под копирку, что «сожалеют и ждут, когда „Андрюша“ вернётся». Не было сомнений, что подобное единодушие не иначе, как происки органов. Он не верил, будто московские коллеги могут его ждать. В то же время Тарковский подчёркивал, что здесь, на Западе, его считают «одним из лучших советских режиссёров». Важен эпитет «советский», а также то, что он был уверен: в Москве так не считают.

Андрей отметил, что если прежде для отказов отправить в Италию членов его семьи у чиновников в СССР имелся формальный резон — дескать, супруги сами являются иностранными гостями за границей — то теперь его больше нет, ведь Тарковский и его жена получили официальные документы и практически стали местными жителями. Удивительные логические рассуждения, но их стоит запомнить в свете того, что режиссёру предложит Франция. Андрей подчеркнул: ему уже активно готовы помочь не только итальянцы и французы, но также шведы, немцы и исландцы.

Гладилин спросил, почему Тарковский посвятил свой новый фильм сыну. Тот ответил: потому что хотел объяснить зрителям, что все его чувства и мысли заняты сейчас проблемой воссоединения семьи. Дескать, ему нужно как-то продемонстрировать внутреннюю духовную связь с ребёнком, которая не может порваться несмотря ни на что. Удивительный ответ большого художника, для которого даже личное становится высказыванием: посвятил сыну, чтобы показать зрителям.

Во Франции режиссёр вновь встречался с министром культуры Жаком Лангом. Не исключено, что запланированная встреча с Франсуа Миттераном на этот раз не состоялась.

Не стоит полагать, будто Ланг исходил исключительно из каких-то идеалистических соображений и любви к искусству. История Тарковского в Италии, безусловно, начиналась именно так, но во Франции он оказался вовлечённым в довольно серьёзную политическую игру. Министра, равно как и Миттерана, интересовали грядущие парламентские выборы, которые состоятся 16 марта 1986 года. Тайное стало явным, когда за месяц до даты народного волеизъявления в прессе начали появляться статьи о всесторонней поддержке социалистов и, в частности, самого Ланга. Вот, например, материал[1051] одной из главных национальных газет: «Шестнадцать деятелей мировой культуры только что обратились с призывом в связи с предстоящими во Франции 16 марта сего года выборами. В этом воззвании говорится: „Вот уже пять лет возглавляемая президентом республики и Жаком Лангом Франция переживает невиданный культурный подъем, снискав огромное международное признание. Да будет продолжено начатое!“ Вот эти шестнадцать деятелей: Сэмюэл Беккет (лауреат Нобелевской премии по литературе), Артур Миллер, Ингмар Бергман, Эли Визель[1052], Габриэль Гарсиа Маркес (лауреат Нобелевской премии по литературе), Лоренс Даррелл, Зубин Мета, Уильям Стайрон, Андрей Тарковский, Леопольд Седар Сенгор, Фрэнсис Форд Коппола, Анджей Вайда, Акира Куросава, Альберто Моравиа, Грэм Грин, Умберто Эко». Заметим также, что, согласно дневнику[1053], подписать письмо Тарковского просил не сам Ланг, а муж Марины Влади, онколог Леон Шварценберг, которому Андрей, без преувеличения, был обязан жизнью.

При изучении этого списка, обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, подавляющее большинство фамилий многократно появлялось на страницах настоящей книги в том или ином контексте. Это авторы близкие, «имеющие отношение» к Тарковскому, или попросту входящие в круг его общения. Во-вторых, в этом «ударном» перечне, вопреки названию статьи, нет ни одного француза. Да, положим, Беккет, Визель, Даррелл и Сенгор некоторое время прожили в этой стране. С натяжкой можно добавить сюда Моравиа и Тарковского, но урождённых французов здесь нет.

Это во многом отражает сложную политическую картину в местном обществе, подтвердившуюся итогами выборов: впервые в истории Пятой республики парламентское большинство получила оппозиция президента, то есть — правый сектор. Перевес был крохотным, всего в несколько процентов. Вдобавок, левых депутатов, вопреки итогам, всё равно оказалось чуть больше, но как факт это имело огромное значение.

В довершение всего следует отметить, что сам Тарковский согласия на использование его фамилии не давал. Возникает вопрос, давали ли Беккет и другие? Выход упомянутой статьи изрядно огорчил Андрея, и он будет неприятно удивлён, когда Шварценберг впоследствии[1054] попросит его вновь встретиться с Лангом.

Режиссёр вернулся в Италию и пробыл там около месяца, занимаясь монтажом картины. При посредничестве Терилли, состоялось его знакомство с Бенедетто Бенедетти, которого Тарковский характеризует в дневнике, как «сумасшедшего». В действительности, Бенедетти был человеком чрезвычайно разносторонним: историк, археолог, писатель, художественный критик, педагог… Для режиссёра подобное многообразие означало дилетантизм во всём. В тот момент Бенедетто предстал перед ним, как оперный обозреватель, настойчиво предлагавший перенести «Бориса Годунова», а затем и «Летучего голландца» из Лондона во Флоренцию.

Заметим, что в «Мартирологе» Тарковский характеризует этот период, как «ужасный», что, надо полагать, скорее имеет отношение к личной и бытовой ситуации, нежели к творчеству. Из-за того, что в квартире без удобств существовать было затруднительно, режиссёр сгоряча даже написал[1055], будто готов поблагодарить мэра «за гостеприимство» и уехать из колыбели Возрождения. Однако заниматься монтажом в Италии ему было удобно только здесь. Тем не менее периодически им с женой приходилось уезжать в Роккальбенью, чтобы глотнуть спокойствия и относительного комфорта, но, как назло, там тоже шёл ремонт…

Всё дело в том, что за это время во Флоренции сменился градоначальник. Приветствовавший режиссёра и предоставивший ему квартиру Ландо Конти занимал этот пост не очень долго — всего полтора года. Конти был человеком примечательным. Он симпатизировал Тарковскому лично, будучи многодетным отцом, а также высокопоставленным членом масонской ложи «Великий восток Италии». Следует отметить, что тяга к искусству и признание его особого значения, безусловно, являются неотъемлемой частью культуры масонов. Так или иначе, в сентябре его сменил Массимо Боджанкино[1056], и ситуация испортилась. У нового чиновника были иные представления и множество безотлагательных дел. Пусть решение Конти он и не отменил, но то обстоятельство, что Боджанкино принадлежал к социалистической партии, вовсе не уменьшало напряжение. Удивительно разноплановыми оказались левые политические силы Европы, и если с итальянскими социалистами отношения складывались спорные, то с французскими сформировался своеобразный симбиоз. Так или иначе, история примечательная: масон дал квартиру, тогда как социалист был не прочь её если не отнять, то «вернуть городу». Заметим, что во Франции квартиру Тарковскому пообещает правый Жак Ширак[1057].

Ситуация значительно усугубилась трагедией, произошедшей чуть позже: в феврале 1986 года Конти был убит в собственной машине семнадцатью выстрелами из пистолета. Это произошло в ближайшем пригороде Флоренции. Убийц не поймали, однако вскоре подпольная леворадикальная организация «Красные бригады» взяла на себя ответственность. Вследствие этого на некоторое время усилились националистические настроения, а из страны начали высылать иностранцев. Тарковского это не коснулось по чистой случайности. Вполне могло. Вместе с убийством Пальме, которого по одной из версий также убили экстремисты, возникает удивительная и пугающая тенденция.

По делам Тарковские ездили в Рим, где ходили в Министерство иностранных дел — очередную инстанцию, готовую подключиться к делам воссоединения семьи. Андрей явно начал относиться к подобным инициативам скептически: число поддерживающих всё росло, но никакого толку не было. Возникало ощущение, что многие новые энтузиасты воспринимали поддержку лишь, как политический жест, а реально помогать не собирались.

Пока Тарковский монтировал новый фильм, в СССР приняли одно из знаковых решений относительно него. 18 октября был подписан приказ по «Мосфильму» № 416-Л, согласно которому Андрей был уволен со студии за неявку… два с половиной года назад. Разумеется, узнать об это сразу режиссёр не мог. По сути это косвенно означало, что родина приняла его невозвращение.

10 ноября Тарковский снова в Стокгольме. Картина готова, но длительность превосходила ту, что заявлена в контракте почти на пятнадцать минут. Назревал скандал. Поразительно, но он по-советски просил директора киноинститута Класа Олофссона устроить «художественный совет», чтобы аргументировать перед ним необходимость увеличения хронометража. Невзирая на сложную ситуацию с Бергманом, режиссёр настойчиво попросил показать картину ему и, тем самым, пригласить Ингмара в качестве арбитра. Андрей не сомневался, что тот будет на его стороне. Однако показ не состоялся. Бытуют разные мнения о причинах, но наиболее вероятно, что шведский коллега сам отказался выступать судьёй.

На помощь пришёл французский консультант Анри Кольпи, которого направили в Стокгольм продюсеры с парижской стороны. Кольпи подтвердил, что далее сократить фильм нельзя, о чём сообщил Анатолю Доману. Удивительно, но, по воспоминаниям Александер-Гарретт, Доман тем не менее продолжал какое-то время настаивать на купюрах, ссылаясь как раз на Кольпи… Традиционные проблемы с приёмкой работы будто не могли обходить режиссёра стороной. Действительно, «Ностальгия» оказалась наименее «сложной» из его картин в этом смысле. Примечательно, что отношения с Доманом у Тарковского останутся хорошими, и когда Андрей вскоре вновь поедет в Париже, Анатоль предложит ему свою квартиру в качестве жилья.

Убедить шведов через французов с помощью Кольпи не удалось. Анна-Лена Вибум требовала, чтобы длительность соответствовала заявленной. Тарковский принципиально не мог сокращать. Олофссон, конечно, не устроил никакой «худсовет», но довольно жёстко «попросил» режиссёра придерживаться контракта. Анна-Лена угрожала тем, что если Андрей не одумается, то и гонорар будет урезан, о чём она уже проинформировала адвоката Тарковского.

Далее начались пробы для озвучивания, потом — само озвучивание. Эту часть работы над фильмом в Италии делать было невозможно, но режиссёру приходилось регулярно ездить на Апеннинский полуостров. Несмотря на эти отлучки, всё шло под контролем Андрея, хотя он был крайне недоволен темпами. В дневнике полно записей вроде: «Теряем время», — а также сетований на то, что в киноинституте без него никто ничего не делает. В действительности же шведы работали в штатном режиме. Однако, вкупе с дальнейшими странствиями Тарковского, процесс, и правда, изрядно затягивался.

В свободные от «Жертвоприношения» моменты режиссёр был сосредоточен на постановке «Летучего голландца». Карло Томмази снова приехал в Стокгольм, где они вместе готовили рисунки и чертежи. Тарковскому очень нравился этот художник, и даже в свои последние дни он напишет[1058], что Томмази — «порядочнейший человек» и его нужно «не потерять».

Хотя вторая текущая работа была связана с оперой Вагнера, режиссёр почти ничего не писал о ней в дневнике, но всё чаще упоминал «Святого Антония», к лоббированию которого уже собирался привлекать папу римского. К числу «выходов» на Иоанна Павла II прибавился итальянский священник Серджо Мерканцин. Именно этот человек в своих воспоминаниях удачно сформулирует, что Тарковского на Апеннинском полуострове привлекал «хаос, полный жизни». Дескать, именно в нём режиссёр видел главное сходство Италии и России.

Возможно, о «Летучем голландце» он умалчивал, поскольку этот замысел всё меньше увлекал Андрея. В конце концов, изначально идея принадлежала не ему. Постановкой же «Святого Антония» со временем заинтересовался Пио Де Берти. Трудно сказать, было это связано с католической тематикой или же с тем, что итальянские продюсеры чувствовали, как «теряют» режиссёра.

Примечательно, что в Стокгольме появилась очередная «ведьма», которая хотела увидеться с Тарковским. Об этом он, безусловно, написал в дневнике, несмотря на то, что встреча не состоялась. Заинтриговал его знакомством с ней Юри Лина, который рассказывает: «Её звали Мария Кроман. Талантливая ясновидящая, с которой я договорился об их встрече. Несколькими годами раньше я показывал ей фотографию Андрея. Совершенно не зная Тарковского, она сказала мне: „Он очень талантливый, выдающийся режиссёр“. Я был изумлён. При случае я рассказал о ней Тарковскому, и он сказал, что хотел бы увидеть её. Но вмешались обстоятельства… Иначе она произвела бы на него глубокое впечатление».

Из Москвы поступали тревожные новости: старшего сына Арсения могли забрать в армию. «Ужасный дни, ужасный год!» — резюмировал режиссёр. Рабочие процессы никак не становились компенсацией на фоне личных проблем.

В эти дни Тарковский ходил на стокгольмскую премьеру фильма своего старого знакомого Милоша Формана. Речь идёт о картине «Амадей» (1984). Там же состоялся банкет по случаю, где собрался весь цвет шведского кино. Бергмана, разумеется, не было, но присутствовали Лив Ульман и Биби Андерссон — актрисы, которых Андрей давно собирался снимать, но так и не снял. Фильм Формана режиссёру резко не понравился. Отметил он разве что артиста Мюррея Абрахама, исполнившего роль Сальери. Более всего его возмущало, что картина собрала множество наград, включая восемь «Оскаров». Всё это Тарковский внесёт в дневник значительно позже[1059], когда состояние здоровья заставит его отвлечься от постоянной рабочей суеты.

18 ноября режиссёр писал, что заболел — «бронхит и какая-то ерунда с затылком и мускулами, которые давят на нервы». Помимо кашля, появились головные боли, боли в костях, образование на лопатке, которое он назвал «жировиком». Местные врачи — а нужно отметить, что часть из эскулапов, выбранных Тарковским, принадлежала к нетрадиционной медицине — единодушно связывали происходящее с переутомлением и стрессом. Это выглядело правдоподобно.

Разговоры с Москвой становились всё трагичнее: «Ну, что я им скажу нового!» — записал Андрей 19 ноября. Через неделю лучше ему не стало. В конце месяца возникло подозрение, что это не просто бронхит. Воспаление лёгких? Обострение застарелого туберкулёза? Вариантов было множество, и режиссёр сделал первые обследования — подробный анализ крови и рентген лёгких. Результаты были готовы не сразу, а у Тарковского, как всегда разъезды, потому запись о таинственном затемнении появилась лишь неделю спустя, по возвращении из Франции.

Да, несмотря на скверное самочувствие, в начале декабря Андрей летал в Париж, жил там у Кшиштофа Занусси. Месяцем[1060] ранее Тарковский писал в дневнике, что тот предлагал ему остановиться «в случае необходимости» в своей «гарсоньерке» — небольшой холостяцкой квартире. Располагалась она неподалёку от Триумфальной арки. Режиссёр приехал в столицу Франции, чтобы принять участие в телепрограмме, посвящённой Андрею Сахарову. Это был довольно серьёзный политический жест. После него Тарковский уж точно не мог говорить, будто он — не диссидент. По слухам, полученным через Андрея Яблонского, запись выступления режиссёра оказалась в органах госбезопасности уже на следующиё день. Безотносительно Сахарова, в эфире французского телевидения он рассуждал так: «Чем больше торжествует зло, тем больше оснований создавать произведения искусства. Труднее, но это более необходимо». Или о себе: «Я никакой не пророк. Я обыкновенный человек, которому Господь дал возможность быть поэтом. То есть молиться каким-то другим способом, чем мы молимся в наших храмах». Сейчас в этих горьких словах проступает предчувствие беды. Сам же Тарковский, вероятно, подумал о ней около 5 декабря, когда он, вернувшись в Стокгольм, впервые кашлянул кровью.

В конце декабря он собирался снова вернуться в Париж на съемки телепередачи уже посвящённой ему и воссоединению семьи, но эта поездка не состоится. Режиссёр полетит во Францию только в январе и совсем по другой причине…

7 декабря в Стокгольм приехал Ростропович. Тарковский чувствовал себя «отвратительно» — так он отзывается сам — но не встретиться было невозможно. Музыкант, как всегда, предлагал разностороннюю помощь. Поскольку по одному снимку диагноз ещё не поставили, он намеревался хлопотать и о хорошем враче. В результате через неделю Андрей пойдёт на приём в клинику Каролингского университета (Karolinska vägen, 22). Кроме того, Ростропович обещал взять на себя решение проблем с квартирой во Флоренции, где он будет в феврале, поскольку с новым мэром Массимо Боджанкино его связывали дружеские отношения. Мстислав же потом[1061] подключит к решению проблем Тарковского мэра Парижа, экс-премьер-министра Франции, будущего президента Жака Ширака. Но главное, он пообещал в марте передать письмо режиссёра Рональду Рейгану. Вдобавок музыкант привёз предложение сделать киноверсию оперы «Борис Годунов». Андрею неловко: во-первых, он не в восторге от самой идеи — слишком много новых, манящих замыслов. Во-вторых, Тарковский не знал, как это сделать — кино и театр слишком разные среды. То, что реализовано на сцене, не переносится на экран непосредственно, а требует переработки, на которую сейчас не было ни времени, ни желания, ни сил. «В кино я не знаю, как ставить оперу», — писал[1062] он и этой фразой будто продолжал полемику с Бергманом, который сделал версию «Волшебной флейты» на экране. В интервью[1063], данном примерно в это время, режиссёр рассуждает очень точно: «Когда Бергман говорит о Боге, то лишь для того, чтобы сказать, что голос Его не слышен в мире, что Его нет… Стало быть, между нами не может быть сравнения. Критики, убеждённые в обратном, очень поверхностны, и если они утверждают это лишь потому, что исполнитель главной роли „Жертвоприношения“ снимался и у Бергмана и что в моем фильме использован пейзаж шведской деревни, то это только доказывает, что они не понимают ни Бергмана, ни экзистенциализма. Бергман ближе к Кьеркегору, чем, собственно, к проблеме веры».

Приведённая цитата — из чрезвычайно содержательного интервью, которое Тарковский дал в эти дни в Париже Шарлю-Анри[1064] де Бранту. Режиссёр подробно рассказал о своих планах и положении дел по состоянию на конец 1985 года. Тем не менее даже за рубежом оно увидит свет лишь в 1987-м. Эта беседа известна на русском языке под названием «Красота спасёт мир…», хотя при первой публикации де Брант озаглавил её другой цитатой: «Вера — это единственное, что может спасти человека…»

Здесь Тарковский много говорит о «Жертвоприношении» и это — крайне важные слова, которые нашлись уже после того, как фильм сложился. «Я думаю, что человека, готового пожертвовать собой, можно считать верующим. Конечно, это странно. Александр жертвует собой, но в то же время вынуждает к этому и других. Это сумасшествие! Ну, а что поделаешь? Конечно, для них он человек конченый, хотя на самом деле совершенно ясно, что как раз он-то и спасён».

Будто продолжая размышлять над предложением Ростроповича, Тарковский неожиданно заявил в интервью, что на театральной сцене можно было бы поставить «Солярис» и «Сталкера». Идея же по поводу того, как воплотить на экране оперу, появится в дневнике уже 10 декабря: «А что, если „Годунова“ в кино решить иначе? Совершенно. Переплести репетиции, облик Славы Ростроповича — музыканта. Бориса — кулис — усилий зрителя — режиссёра — Пушкина — Мусоргского. То есть построить этакое сооружение, зависимое от личностей».

Другая важнейшая мысль из французского интервью: когда новый фильм уже практически готов, Тарковский всё-таки отдаёт предпочтение своей предыдущей работе: «С художественной точки зрения „Ностальгию“ я ставлю выше „Жертвоприношения“, так как она не построена на развитии какой-либо идеи или темы. Её единственная цель — это поэтический образ, в то время как „Жертвоприношение“ основано на классической драме». Можно предположить, что тот новый заряд событийной напряжённости, который режиссёр применил в этой картине, не стал бы постоянной чертой его кинематографа, снимай он дальше. Но в то же время: «Для меня „Жертвоприношение“ наиболее внутренне последовательный из моих фильмов. Речь идёт о навязчивой идее чистоты и суверенности собственного „я“, которая может довести человека до безумия».

С журналистами он, как и прежде, общался без энтузиазма и нетрудно заметить, что все крупные интервью последнего времени Тарковский давал не просто прессе, но своим знакомым, людям, которые были готовы сделать что-то ещё. Шарль-Анри де Брант, безусловно, был из таких.

Уже 10 декабря через Ирину Браун режиссёр сообщил в Ковент-Гарден о своей болезни. Пусть окончательный диагноз ещё не поставлен, ясно, что пока работа над «Летучим голландцем» невозможна. Врачи сомневались, но серьёзность диагноза Андрей чувствовал сам. В дневнике появилась удивительная запись: режиссёр не спал, но будто наяву увидел свои раненые, окровавленные лёгкие изнутри. Вот уж точно не «физическое действие организма». Страх Тарковского за собственную жизнь и предчувствие беды стали столь сильны, что начали проникать в ткань сновидений. В эти дни и вообще по ходу болезни он неоднократно звонил Антонию Сурожскому в Лондон.

Следующей ночью Андрею снился Василий Шукшин — безвременно ушедший друг молодости. Во сне они играли в карты, и здесь вновь нельзя не вспомнить про Бергмана и его картину «Седьмая печать», в которой герой Макса фон Сюдова сражается в шахматы со смертью. Опять, что угодно, только не «физическое действие организма»!

С каждым годом сны становились всё более важной частью поэтики Тарковского. В своей предстоящей стокгольмской лекции он собирался в качестве иллюстративного материала использовать множество ночных грёз, появляющихся в кино. И речь здесь не только о его собственных фильмах, в планах было также показать сон с мясом из «Забытых» (1950) Бунюэля, а также, например, видение с гробом из «Дикой земляники» Бергмана. Это довольно серьёзно отличается от тех примеров, которые Андрей использовал в своей римской лекции 14 сентября 1982 года. Разительно отличается!

Через несколько дней, 13 декабря, в пятницу, Тарковский ходил к крупному профессору-пульмонологу в прекрасной клинике Каролингского университета. Режиссёр загодя обратил внимание на сочетание числа и дня недели, не сулившее ничего хорошего. Там сделали ещё один снимок. Профессор вновь рассуждал неопределённо, поскольку такие диагнозы можно сообщать лишь после многократной проверки. Так или иначе, он поинтересовался, где Андрей предпочтёт делать операцию в случае чего. После ходатайства Ростроповича имелась возможность лечь на операционный стол прямо в Каролингской клинике в начале января. Тарковский же склонялся к тому, чтобы не осуществлять хирургического вмешательства и вообще не лечиться, чтобы не подвергать себя лишним мучениям. «Я почему-то не верю в лучшее», — пояснял он своё решение в дневнике. У режиссёра не осталось «веры» — того качества, которое было краеугольным для его героев.

Выслушав пациента, врач посоветовал ему «заканчивать свои дела». Андрей попросил выписать ему болеутоляющее. Следующая их встреча, обсуждение результатов и новые обследования, состоялись 16 декабря. Потом — 18-го. А вот упоминавшейся выше лекции в Стокгольме о снах в кино так и не было. Тем не менее вспоминая своё «видение», режиссёр писал, что рана на лёгком скорее выглядела как каверна, чем как опухоль. Каверна — это туберкулёз. В каком-то смысле, в этом и состояла его надежда на лучшее…

Автору этих строк неоднократно доводилось слышать мнение, будто искусство Тарковского помогает жить. Безусловно, он (автор) может подтвердить это и сам. Однако примечательно, что на данный момент проведено множество исследований по поводу терапевтического воздействия фильмов режиссёра. Впрочем, началось это ещё при его жизни. До Андрея доходили рассказы о случаях, когда люди связывали своё выздоровление с его картинами. А уж истории о самоубийцах, которые отказывались от решительного шага или об уголовниках, завязавших с преступным прошлым после просмотра его лент, Тарковский любил в компаниях пересказывать сам. К этому можно относиться по-разному, но факт остаётся фактом: на самого режиссёра подобный эффект не распространялся.

Всё это время находившаяся в Роккальбенье Лариса не была в курсе того, что происходит с мужем, хотя, казалось бы, об этом догадывались уже почти все. Вот и Вибум уступила, смягчилась и даже начала отстаивать желание Тарковского не сокращать фильм. С чем это связывать, если не со слухами о болезни?

Режиссёр очень старался, чтобы никто ничего не узнал. Важнейшую роль для него здесь играло то, что, помимо прочего, это ставило бы крест на всех планах и будущей работе, поскольку ни один западный продюсер не подпишет контракт со стремительно умирающим человеком.

В дневнике Тарковский отметил, что следовало бы застраховать свою жизнь в Италии. Теперь же это не удастся. Он думал, как сделать, чтобы семья получила побольше денег после его кончины. Начиная с 15 декабря, он писал о смерти, как о чём-то происходящем с ним здесь и сейчас. Мыслей о себе всё меньше, главным образом он переживал за домочадцев. С огромной нежностью Андрей думал о Ларисе: как сообщить жене?.. Как «своими руками нанести ей этот ужасный удар?!»[1065] И об Андрюше… Нужно во что бы то ни стало успеть вывезти его из Москвы, поскольку ему «нужна свобода. Нельзя жить в тюрьме»[1066].

Тарковский угасал. С каждым днём ему становилось всё хуже. 23 декабря он вернулся в Италию, отдавая себе отчёт, что в Швецию больше не приедет. Стокгольмские врачи сообщили, что жить ему осталось около трёх недель. Он должен был оказаться во Флоренции, как минимум, тремя днями ранее, но не догадывавшаяся ни о чём Лариса всячески старалась задержать мужа, чтобы лучше подготовить квартиру.

Далее Лещиловский был вынужден работать над «Жертвоприношением» в одиночку, хотя режиссёр оставил множество инструкций о том, как должны звучать помещения и герои. Наиболее примечательна история, связанная со звуковым образом Аделаиды. Запись выбранной ещё Тарковским актрисы — а озвучивать героиню должна была не Флитвуд — происходила без него, когда он уже находился в больнице во Франции, но Лещиловский, разумеется, показал ему результат. Андрею он понравился, хотя Михал настаивал, будто можно сделать лучше. Режиссёр рассудил: почему нет? В результате ассистент записал трёх исполнительниц и речь Аделаиды составлена из фонограмм каждой из них. В ходе очередной демонстрации Тарковскому, мастер согласился, что стало значительно лучше. По прошествии лет Лещиловский признаётся, что уже сам не может различить, кто где говорит, тем более что в ряде случаев несколько голосов смикшированы воедино. Это делает случай Аделаиды одним из редких (хоть и не беспрецедентных) в истории кино. А уж сколько дополнительного смысла образу придаёт тот факт, что эта женщина, по сути — триединый «сплав» личностей… Впрочем, тут же приходит мысль: Тарковский к этому не имеет отношения. Словно само искусство потребовало подобной незаурядной работы над голосом жены Александра.

Эта история загадочно рифмуется со случаем Марфы-язычницы из «Андрея Рублёва», визуальный образ которой воплощали три актрисы. В титрах значится лишь Нелли Снегина, но на экране в этой роли появляются также жена Анатолия Солоницына Лариса и некая натурщица. Проблема была, в сущности, аналогичной: ни одна из них в отдельности не могла воплотить язычницу, правда, визуально, а не голосом. Кстати сказать, именно потому место, где снималась новелла «Праздник», в группе называли «островом ненайденной Марфы».

За несколько дней до отъезда в Италию Тарковский писал в дневнике, словно разговаривая с женой, что Пастернак в своей калькуляции, озвученной им на упоминавшемся спиритическом сеансе, был прав, предвидя, что после «Соляриса» режиссёр снимет лишь четыре картины. Важно, что каждый фильм Андрея нёс на себе отпечаток жизненного итога. Это странные домыслы, однако попробуем представить себе, будто жизнь Тарковского оборвалась бы после «Андрея Рублёва». Нотки завещания в этой ленте довольно сильны, и композиционно она построена так, что смысловой апогей находится в финале. Аналогично с «Солярисом», «Зеркалом». Чуть в меньшей степени — с «Ивановым детством» и «Сталкером». В «Ностальгии» и «Жертвоприношении» мотив «последнего послания» артикулирован предельно чётко. Тарковский будто всю жизнь был готов к смерти в любой момент.

24 декабря 1985 — 29 декабря 1986.

Флоренция, Франция (Париж, Мезон-Лаффит), Германия (Ниферн-Эшельбронн), Анседония, Порто-Санто-Стефано, Кала-Пиккола, Орбетелло, Франция (Париж, Нёйи-сюр-Сен).

Завещание режиссёра. Проблема несоразмерности духовного и материального. Передовое лечение. «Гофманиана» как показатель здоровья. Призрак надежды. «Жертвоприношение» в Каннах. Ухудшение. Свобода гения.

Рождество и Новый год Тарковский отмечал во Флоренции, в «своей» квартире, в доме, который любовно подготовила для него жена. Вот только пребывание здесь оказалось недолгим. Стоило лишь начаться желанной «новой жизни», за которую супруги боролись много лет, как Ларисе стало известно о болезни мужа. Узнала она всё не от него, Андрей так и не решился поговорить с ней на эту тему, но случайно обмолвился Яблонский. С супругой режиссёра случилась затяжная истерика.

Трудно не думать о том, что согласно первоначальной задумке, главный герой «Ведьмы» — будущий Александр из «Жертвоприношения» — страдал от онкологического заболевания. Совсем недавно в упоминавшемся французском интервью Тарковский говорил: «Я никакой не пророк». Но в более ранней беседе он сообщал совсем другое: «Поэтическая картина, которую я когда-либо выдумываю, становится конкретной, осязаемой действительностью, которая материализуется и начинает — хочу я этого или не хочу — оказывать воздействие на мою жизнь. Разумеется, обращение с такой возникшей помимо меня действительностью, берущей, однако, своё начало в мире представлений того человека, которого она вдруг настигает, — всё что угодно, только не приятная вещь. Напротив, воспринимаешь себя как инструмент или как меч, прекращаешь быть личностью в автономном, ответственном за себя смысле, чувствуешь некую раздвоенность, воспринимаешь себя как медиум, не владеешь более полностью самим собой. Если жизнь буквально по пятам следует за идеями, которые высказываешь, то тогда эти идеи уже больше не свои, они — только послания, которые получаешь и передаёшь дальше. В этом смысле Пушкин прав, когда говорит, что каждый поэт, каждый подлинный художник — помимо своей воли пророк».

Лещиловский узнал о болезни режиссёра после Рождества. Он приезжал во Флоренцию для того, чтобы получить новые наставления по поводу озвучивания. В начале января Михал отвозил Тарковского в аэропорт — тот снова летел в Париж. По дороге Андрей попросил его изменить дедикацию, которой заканчивается фильм. То, что картина будет посвящена Тяпе, было решено давно, хотя впервые запись об этом появляется в «Мартирологе» лишь 10 декабря. Ранее режиссёр представлял себе титр так: «Посвящается моему сыночку Андрюше, которого так заставляют страдать». Во флорентийском аэропорту он попросил Лещиловского написать: «Моему сыну Андрюше, которому я завещаю бороться также неустанно». Возникает слово «завещаю», и суть меняется разительно. В конечном же итоге формулировка будет более аморфной и менее радикальной: «Посвящается моему сыну Андрюше, с надеждой и утешением[1067]». Возможно, отказ от глагола «завещать» связан с тем, что совсем скоро они с сыном всё-таки увидятся, но стоя в зале аэропорта было ещё невозможно поверить, что режиссёр получит шанс лично произнести, глядя в глаза своему Тяпе: «Посмотри этот фильм, там всё, что я хотел тебе сказать». Приведённую фразу Андрей Тарковский-младший станет повторять в интервью многократно.

Нетрудно заметить, что работы, которые главный герой настоящей книги снимал в СССР, были ориентированны в прошлое, тогда как снятая за рубежом «Ностальгия» — картина о будущем. Пришло время сказать, что более сложным эффектом предиктора обладает «Жертвоприношение», которое идёт дальше, за пределы бытия своего автора, становясь его посмертным заветом сыну. В интервью[1068] Тарковский говорил: «Произведение искусства не всегда зеркально отражает внутренний мир художника, особенно его наиболее тонкие стороны, хотя, безусловно, существует определенная логика в их соотношении».

Вообще, рассуждая о шведском фильме мастера, нельзя не вспомнить про эстетизм Оскара Уайльда — писателя, которого режиссёр в дневнике не упоминал ни разу. Уайльд полагал человеческую жизнь бессмысленной и не имеющей формы. Её можно сравнить с тестом, вылезающим из квашни. Искусство же — это готовый пирог. Оно имеет форму, цель, строгость, красоту, эталоны и… ритуалы. Оскар писал в пику Аристотелю, утверждавшему обратное: «Не искусство копирует жизнь, а жизнь копирует искусство». Последние, провидческие работы Тарковского подтверждают этот тезис как ничто другое. Да и тезаурус понятий загадочным образом схож у этих двух чрезвычайно далёких авторов. Известно, что в определённый момент биографии Уайльд чрезвычайно полюбил читать лекции — Тарковский тоже. Один из наиболее известных его эпатажных примеров истинности эстетизма состоял в том, что Японию придумали прерафаэлиты. Ясно, что именно он имел в виду: действительно, художники этого направления создали моду и представление европейцев о далёком государстве, но почему он выбрал именно Страну восходящего солнца?.. Вероятно, по тем же причинам, по которым это делал в своих суждениях режиссёр.

В начале января Тарковские снова в Париже. Сперва они поселились у Занусси, но потом в гарсоньерке осталась одна Лариса, поскольку Андрей перебрался в больницу. Мог ли Кшиштоф предположить, какая причина приведёт коллегу к нему в гости, когда предлагал воспользоваться своей квартирой «в случае необходимости». Главный герой настоящей книги приехал, чтобы лечиться у знаменитого французского онколога Леона Шварценберга. Попасть к нему в клинику было бы почти невозможно, если бы не одно обстоятельство — в 1981 году за него вышла замуж Марина Влади. По воспоминаниям актрисы, Тарковский позвонил ей сам и попросил помочь. В первый раз они даже не поговорили — режиссёр оставил сообщение на автоответчике. Боли стали невыносимыми, метастазы попали в кости, и отказываться от лечения было уже невозможно.

Режиссёра госпитализировали 5 января. Деньгами на оплату медицинских услуг сильно помог Кончаловский. Исходя из мемуаров[1069] последнего, Тарковский попросил его об этом, несмотря на то, что в дневнике называл[1070] порой не меньше, чем «подонком». Впрочем, не так важно, кто кому позвонил. История дружбы и совместной работы двух Андреев полна и взаимных претензий, и прекрасных образов, обусловленных удивительной художественной когерентностью. Споры и сцены ревности перемежаются в ней со странными поступками и периодами, когда они жили в одной квартире. Эти двое были вместе годами, встречались и тогда, когда оба устроились за границей. По мнению Кончаловского, имелся и личный повод для того, чтобы отношение друга к нему испортилось — ревность. В шестидесятые годы и один, и второй были увлечены Валентиной Малявиной. Казалось бы, дело давнее, но если у Тарковского менялось отношение к человеку, оно сохранялось в отрыве от причин.

Впрочем, важнейшую, в том числе и денежную, помощь оказала сама Влади. По воспоминаниям Марины, режиссёру помогало очень много людей, хотя лечение в больнице было бесплатным. Доктор Шварценберг принял решения начать химиотерапию одновременно с лучевой в пять приёмов по пять дней с перерывами. Как только процедуры стартовали, Андрею сразу стало легче. Впрочем, вскоре появились боли другого рода, которые вызывало облучение.

Почти сразу Шварценберг написал о состоянии Тарковского советскому послу Юлию Воронцову, Влади принесла эту депешу дипломату лично, сопроводив собственной просьбой о помощи. Ходят также слухи, будто Марина и Леон обращались ещё к Франсуа Миттерану и Михаилу Горбачёву, но сама актриса их опровергла в разговоре с автором этих строк. Так или иначе, письмо Воронцову имело далеко идущие последствия, и 19 января из СССР приедут сын и тёща режиссёра. Удивительно, но то, чего Тарковский добивался долгие годы, теперь произошло буквально за считанные дни. По воспоминаниям выросшего Тяпы, решение об их поездке было принято в течение суток.

10 января Влади рассказала главному герою настоящей книги, что родные скоро будут здесь, и он написал: «Неужели нужно смертельно заболеть, чтобы быть вместе! Теперь, Андрей, надо жить!» Когда-то было невозможно представить, каким потоком восторга отразится в «Мартирологе» эта новость. Сейчас же всё было иначе.

Мир менялся стремительно, и обвинения в том, что сын так и не увидел умирающего отца, могли иметь опасный внешнеполитический эффект. Кроме того, в жёстком запрете не осталось смысла на фоне тотального обновления, заявляемого советским правительством. Не менялся лишь сам Тарковский. Он таял на глазах, но не менялся. Крис Маркер в своём фильме приводит такую историю: когда двое из посольства — Виктор Якович и Александр Аристов — сообщили, что Андрюша и Анна Семёновна скоро прилетят во Францию, режиссёр принял их за убийц подосланных КГБ. Киллеров для умирающего бессильного человека. Заметим, что с Яковичем у Тарковского неожиданно потом сложатся приятельские отношения, он будет в курсе всех дел главного героя настоящей книги и отправится в Канны, чтобы наблюдать за судьбой «Жертвоприношения». Последнее, честно говоря, может косвенно подтверждать связь с органами.

С 12 января несколько недель Андрей жил в доме Марины Влади, расположенном в ближнем, чрезвычайно респектабельном предместье Парижа Мезон-Лаффит. Этот ставший легендарным особняк[1071] актриса купила в 1953 году на свои первые гонорары, заработанные, кстати сказать, в Италии. Одно время здесь обитала вся её семья: мама, сёстры и четырнадцать их детей. В нём останавливался Владимир Высоцкий. И тут же состоялось самое долгожданное событие последних пяти лет жизни Тарковского. В ожидании приезда своих, он писал[1072] в дневнике, что важно найти дом, где можно их встретить — даже в такой ситуации он беспокоился о доме. В конце месяца больной режиссёр начнёт принимать у Влади архитектора Бруно, который работал над проектом итальянского жилища семьи Андрея на этот раз — в Роккальбенье. Идеи зодчего Тарковский отвергнет. Та же история повторится в середине марта[1073], то есть проект, над которым архитектор будет работать два месяца, категорически не устроит заказчика, и тогда он передаст Бруно собственные чертежи. Всё-таки доверить кому-то создание желанного и выстраданного дома Андрей не мог. Разговоры о строительстве будут происходить в промежутках между чрезвычайно болезненным лечением. В Роккальбенье, однако, режиссёр более не побывает.

Пока же в Париже он рассматривал варианты того, что можно арендовать. Французские власти, в свою очередь, обещали спешно оформить гражданство, предоставить квартиру и даже оплачивать медицинские услуги за счёт государства.

Так незаметно начиналась война между Францией и Италией за территорию под названием «Тарковский». Война, которую СССР уже давно проиграл. Но то ли это сражение, о котором режиссёр писал: «Эту войну, которую я веду, надо выиграть. (Вывезти и Ольгу и выздороветь — хотя бы на несколько лет, чтобы сделать несколько картин.) И в том, что я её выиграю, — нет сомнений, Бог поможет! А моя болезнь — это сотрясение, помогшее вывезти Тяпу и Анну Семёновну. Я выиграю, потому что мне нечего терять, я пойду до конца». Однако 17 января ему очень плохо, он чуть не упал в ванной. И физическое состояние ухудшается психологическим — отвращением к своей немощности.

Режиссёр думал, что родные должны прибыть не самолётом, а поездом, поскольку иначе при досмотрах в аэропорту они не привезут всё, что нужно. Об этом ли сейчас стоило беспокоиться? Тем не менее как выяснится потом, волновался Тарковский не зря. Андрюшу с Анной Семёновной долго будут не пускать в самолёт из-за некой формальной ошибки в визе. Пустят в последний момент, и, в итоге, потеряют одну из сумок багажа. Крис Маркер встречал родных режиссёра в аэропорту вместе с Ларисой. Здоровье главы семьи, конечно, ему поехать не позволяло. Вышло так, что в объектив камеры Маркера попали ключевые моменты последнего года жизни мастера, его реакции, его лицо. Съёмки продолжились дома у Марины Влади, где Тарковский ждал сына и тёщу. Сам Андрей перед камерой с усилием сдерживает эмоции. Такое долгожданное событие! Впрочем, сколько ни повторяй этот эпитет, передать ощущения невозможно. Однако, безусловно, режиссёр поразительно сдержан. Он осознаёт, что его снимают, но не просит выключить камеру. Кино — это вся его жизнь, вот только из создателей Андрей превращается в его героя. А может, он просто возвращается в собственное прошлое, когда, приехав в Италию, Тарковский собирался снимать материал своей жизни на шестнадцатимиллиметровую камеру.

Удивительно, но упомянутая сдержанность проникает и в дневник. Режиссёр записал лишь, что тёща не изменилась внешне, а Андрюшу он бы не узнал: «Очень вырос… Хороший, милый, зубастый мальчик». Редчайшие слова Анны Семёновны об этой встрече можно услышать в документальном фильме «Андрей Тарковский. Воспоминание».

Возвращаясь к картине Маркера, следует отметить, что её название — «Один день Андрея Арсеньевича» — выглядит то ли парадоксом, то ли ошибкой, то ли оксюмороном в духе самого главного героя. Какой именно день? 19 января 1986 года? Или 19 июля 1985-го, когда состоялись съёмки второго дубля пожара? Этому событию уделено, пожалуй, даже больше внимания. А может, речь про 24 января 1986-го, когда Тарковский впервые увидел смонтированное вчерне «Жертвоприношение» на экране телевизора? Всё это верно и неверно. Просто жизнь мастера прошла как один белый-белый день.

Позже Маркер покажет Андрею снятый материал, и тот будет огорчён: «Я выгляжу чудовищно. Как, наверное, я перепугал их! Лариса неестественна: произносит какие-то монологи вроде тостов, хотя никто их не требует…»[1074]

Сын до приезда ничего не знал о болезни отца, в Москву такие новости не сообщали, это стало дополнительным шоком. По прошествии лет он признавался[1075], что, увидев папу, почувствовал, будто не было долгих лет разлуки. Это, конечно, сильно отличается от ощущений режиссёра.

В это время Тарковский читал «Колымские рассказы» Варлама Шаламова и был впечатлён. Мало о каких книгах он говорил в терминах «невероятно» и «гениально».

20 января Марина Влади с мужем ходили на ужин в советское посольство. Наверняка, приглашали и режиссёра с супругой, но они не согласились ступить на территорию, которая, согласно официальному статусу, считается советской. В конце посол Воронцов попросил передать Тарковскому, что, при желании, он может вернуться в Москву в любой момент. Заметим, что по прошествии лет в разговоре с автором этих строк Влади опровергла, что некий обед в посольстве имел место.

21 января звонил Максим Шостакович, случай которого когда-то так вдохновлял Андрея на то, чтобы решительно переменить свою жизнь. Это удивительно и символично — разговор состоялся после того, как все события, вызывавшие некогда столько сомнений, оказались позади. В этой связи крайне показателен сон, который Тарковский запишет в дневнике через четыре дня. Режиссёру приснится, будто он «попал в самый центр, в гнездо змей. Выбравшись оттуда, долго не мог освободиться от уже мёртвых, безвредных змей, приклеившихся к телу». Видение трактуется довольно однозначно.

22 января Тарковские переехали в съёмную квартиру на Claude Terrasse, 42, квартира 71, поскольку вчетвером оставаться у Влади было уже невозможно. Самочувствие Андрея стало очень скверным, хотя лечение, по мнению доктора, протекало отнюдь не худшим образом. При этом в дневнике появляется всё больше хозяйственно-вещевых записей. Марина летела в Москву, и Тарковские отправили с ней посылку Ольге. Содержимое режиссёр описал так: марки, кольца, «о Шарле», первый том «Мифов» и фотографии. Ассорти из пяти абсолютно разных «типов» вещей: предметы коллекционирования (зачем они сейчас?!), драгоценности, сведения, книга и запечатлённое время — память на фотобумаге.

Упомянутый Шарль — новый французский знакомый Тарковского, богатый человек, располагавший имением в дальнем пригороде Парижа. По всей видимости, через него можно было устроить приезд Ольги, а то и фиктивный брак. Впрочем, как выяснится позже[1076], сама девушка вовсе не хотела эмигрировать, чем очень огорчала родителей. Да и Влади сведений «о Шарле» ей не передала, но повидалась с Олегом Халимоновым.

Халимонов входил в то неформальное творческое братство, которое сформировалось некогда в Большом Каретном переулке. Иными словами, он — друг юности не только Тарковского, но и Высоцкого, потому Марина хорошо его знала. Будучи моряком, широкому кругу Олег известен единственной ролью в кино: он снимался в фильме «Один шанс из тысячи» (1968), соавторами сценария которого были Тарковский[1077], Артур Макаров и Левон Кочарян — хозяин квартиры в Большом Каретном, где и собирались друзья. Кочарян же выступал режиссёром.

В упомянутой роли сниматься собирался Высоцкий, но он уже был слишком известен и занят, а потому предложили Халимонову. Главного же героя воплотил Анатолий Солоницын. Тем не менее с фильмом связана большая драма: в процессе съёмок выяснилось, что Левон тяжело болен и доделывал фильм другой их общий друг — Эдмонд Кеосаян. Вскоре Кочарян скончался.

Так или иначе, получить весточку из самого сердца своей юности Тарковский будет очень рад. Он вообще с большой нежностью вносил в «Мартиролог» записи о контактах с дорогими ему людьми из Москвы. В том числе, о контактах сугубо эфемерных. Так, в дневнике появлялись заметки о том, что ему снились Александр Мишарин[1078], Николай Гринько и Марианна Чугунова[1079].

23 января в Париж к режиссёру приехал Михал Лещиловский и привёз практически законченный фильм. Всего в ходе работы над «Жертвоприношением» он приезжал из Швеции четырежды, чтобы показывать материал и получать корректирующие комментарии мастера. Однако именно этот визит имел особое значение. Картину смотрели на следующий день, когда прибыли Анна-Лена Вибум, Свен Нюквист и Лейла Александр-Гарретт. Крис Маркер вновь снимал происходящее. То, как в ходе просмотра, в чрезвычайно редкий теперь эпизод любимой работы режиссёр меняется в лице, как лежащий на кровати человек буквально оживает, производит огромное впечатление.

Именно увидев фильм на небольшом телевизоре в съёмной квартире, Тарковский высказался по поводу колористического решения. Он хотел, чтобы насыщенность цвета становилась всё меньше после того, как герои увидели сообщение о войне… по телевизору. Как рифмуются эти два бытовых прибора, расположенные на расстоянии в полторы тысячи километров! Нюквист предлагал увеличить контраст снов. Тарковский подчёркивал, что не должно быть «математически правильного соотношения между тенями и светом», но нужно «такое состояние… потрясающее совершенно… Здесь не должно быть сепии никакой». Цветность убавили. Для этого потребовалась довольно необычная обработка плёнки. Денег на сложный химический процесс «выбеливания» вновь не нашлось, опять выручили японцы.

Супруга Тарковского в просмотре участия не принимала, однако в этот день навестить пациента заехал Шварценберг. В своей книге[1080] Александер-Гарретт приводит странный эпизод: «Совершенно неожиданно он [Леон] отвёл меня в сторону и сказал, что в доме постоянно до поздней ночи люди, застолья, водка, шум, базар. (Из кухни в самом деле доносились чьи-то приподнятые, оживленные голоса.) Заметив моё смущение, ведь я посторонний человек, он с нескрываемой галльской горячностью сказал: „Андрею нужен покой, а здесь его нет! Пожалуйста, увезите Андрея отсюда!“ Андрей с постели грустно подтвердил: „Увези меня отсюда…“ Я спросила, почему он сам не настоит на том, чтобы жена Андрея создала тишину и покой и прекратила базар, ведь он же врач, на что он только махнул рукой: пробовал!» Это не единственный подобный эпизод, описанный в упомянутой книге.

Работа Тарковского с Михалом продолжилась и на следующий день. Лёжа на кровати, режиссёр изменил некоторые диалоги, а также нашёл, где сократить фильм ещё на две с половиной минуты.

В квартире бывало множество гостей. Многократно приходили Кшиштоф Занусси с супругой, Робер Брессон, Мстислав Ростропович, Пио Де Берти, Кристиана Бертончини, Андрей Яблонский и многие другие. Сюда будет присылать письма Тарковскому Акира Куросава. Являлись и те, кто хотел запечатлеть режиссёра — Крис Маркер, Эббо Демант и, разумеется, Михал Лещиловский. На Claude Terrasse, 42 состоялось множество очень значимых встреч, что тем более удивительно, если принять во внимание, как мало времени Андрей провёл здесь.

26 января Тарковский в онкологическом институте, расположенном в северном пригороде Парижа Сарселе по адресу avenue Charles Péguy, 1. Есть надежда, Шварценберг настаивает, что всё идёт хорошо. Однако нет определённости: режиссёр пишет в дневнике, что если сможет снимать следующий фильм, нужно решить, будет это «Гамлет», «Святой Антоний» или «Голгофа» («Евангелие по Штайнеру»). На следующий день он добавил в список для размышления и четвёртую картину — по откровениям святого Иоанна на Патмосе, резюмируя решительно: «Никаких „Гофманиан“»!

Упомянутую «войну», развернувшуюся между Францией и Италией, последние стремительно проигрывали. 31 января Тарковский отметил в «Мартирологе», что никто и никогда не относился к нему так прекрасно и гостеприимно, как французы. В очередной раз возникают сомнения в справедливости этого утверждения. Он будто забыл все те тернии и пуды соли, съеденные с итальянцами, сделавшими для него возможной эту жизнь в пути, о которой режиссёр то ли сожалел, то ли мечтал. Но, действительно, в описываемый период, например, Тонино Гуэрра в дневнике не упоминается. И более упомянут не будет. Друзья достаточно правдоподобно изобразили ссору. С другой стороны, факт остаётся фактом: министр иностранных дел Франции заявил, что они готовы дать Тарковским гражданство немедленно, без малейших проволочек. Словно чиновники куда-то опаздывали…

Ситуацию понимали и итальянцы, потому в Париж спешно приехал Де Берти, готовый к работе над «Святым Антонием», а также имеющий к режиссёру несколько предложений быстрого заработка на сценариях. Пио тоже понимал, что без участия Франции уже не обойтись, и в качестве продюсера планировал привлечь сестру жены Франсуа Миттерана, которая работала в индустрии.

Впрочем, Де Берти искренне хотел помочь, потому сказал, что заплатит Тарковскому за любую заявку на фильм, снимать ничего не придётся. Андрей высоко оценил такой жест. Возможно, именно потому, невзирая на все прошлые накладки и нынешнее обилие предложений, он рассматривал именно «RAI» как основного партнёра по работе, например, над «Святым Антонием».

8 февраля режиссёр записал набросок «липового» фильма для Де Берти: «Некто любит совсем юную девушку. Чтобы добиться её любви и чтобы сделать её заведомо счастливой, он реализует „предсказанное“ ей и тем самым заставляет, вернее, организует счастье на двоих. Она узнает об этом (о тайне „алых парусов“) и, оскорбленная, разрушает эфемерный замок их счастья. Ибо он лишил её права осуществить свободу воли. Как бы детектив, но не материальный, но на уровне высоких чувств». Вскоре эта затея начала изрядно нравиться Тарковскому и, быть может, при иных обстоятельствах, приняла бы форму кинокартины. Однако состояние здоровья не позволит даже написать заявку в срок.

1 февраля режиссёру сделали операцию, удалив доступную часть опухоли, а также установили микроинфузионную помпу для более эффективного обезболивания. 3-го он вернулся из больницы в парижскую квартиру, чувствуя себя прескверно. Вскоре начали появляться ощущения онемения, озноба, сильные мигрени. Шварценберг говорил, что это не столько «нормально», сколько неизбежно. В ежедневных коротких дневниковых записях этого периода сквозит ощущение, будто Тарковский осознавал положение обречённого. По крайней мере, он отдавал себе отчёт, что передовое[1081] лечение в парижской клинике не приводит к исцелению. На что же было рассчитывать? Только на новейшие открытия в медицине, и режиссёр принялся следить за тем, что происходит в мире исследований, а также расспрашивал Шварценберга, когда тот приезжал с международных конференций. Вдобавок, Ростропович охотно рассказывал о прорывах, сделанных американскими докторами.

Примечательно, что интерес Тарковского к нетрадиционному врачеванию временно притих. Андрей иногда разговаривал по телефону с Софией Сёдерхольм, но не с экстрасенсами и «ведьмами», которые находились в зоне его доступа. Тем не менее София и Юри Лина всё-таки передавали ему какие-то лекарства. Также он принимал нечто на основе берёзы и мальвы.

Французский комитет по воссоединению семьи режиссёра не прекратил своего существования, а занялся сбором средств в пользу Тарковских, организовав ретроспективу работ мастера вместе с парижской синематекой. На том же поприще они устроят и благотворительный концерт, который состоится 12 марта. Участие в нём примет Ростропович, а его супруга Галина Вишневская, хоть и даст согласие, но всё же не приедет. Кто же знал тогда, что более они с режиссёром не увидятся, и следующий её визит будет на его похороны… На концерте соберётся весь цвет парижского общества, включая Робера Брессона.

15 февраля в очередной раз приходил Крис Маркер и принёс Тарковскому наушники — подарок от Анатоля Домана. «Что он хочет от меня?» — спрашивает в дневнике Андрей, имея в виду то ли Анатоля, то ли Криса. Однако если речь про Домана, то его желания совершенно ясны: «Жертвоприношение» всё ещё не готово, и велики шансы не успеть к Каннскому кинофестивалю. Очередная гонка. Казалось, без неё обойтись не могло, но участие автора в данный момент сводилось лишь к телефонным разговорам с Лещиловским. Впрочем, почти наверняка французские продюсеры рассчитывали и на будущие работы режиссёра.

Если же речь про Маркера, то он был рад всячески помогать. Более того, вскоре для экономии Крис предложит Тарковскому переехать с семьёй в небольшой дом в Версале, принадлежащей родителям его подруги, но здоровье главного героя настоящей книги делало это невозможным. Да и как бы его посещал Шварценберг?

В тот же день режиссёра навестил Кшиштоф Занусси. 19-го заходил Робер Брессон, и у Тарковского остались сугубо положительные впечатления — каннский инцидент, казалось, исчерпан полностью. 20-го в дневнике появилась примечательная запись — звонил Владимир Максимов. Почему это важно? В русском издании «Мартиролога» данная ремарка прерывается знаком купюры, а воспоминания[1082] Александра Гордона позволяют восстановить выпущенные слова. Оказывается, Максимов сообщал, будто Марина Влади и Булат Окуджава работают на КГБ. Параноидальные настроения подпитывались подобными сведениями.

В Париж приехал Анджей Вайда и тоже искал встречи[1083] с Тарковским. Бесчисленные визиты начинали тяготить. Многим Андрей отказывал.

В частности, он не хотел видеть, ни Никиту Михалкова, ни даже Отара Иоселиани, так что разлад с последним, похоже, был не умозрительным. О том, что Иоселиани желает пообщаться режиссёр писал[1084], используя глагол «объявился».

Уже 23 февраля из квартиры Тарковский возвращается в больницу, на очередной цикл лечения. На этот раз реакция куда тяжелее. Хотя врачи — не только Шварценберг, но и Бенбунан — довольны результатами процедур, ведь опухоли и на голове, и в лёгких сократились более чем вдвое. Сам же Андрей писал 25 февраля: «…Тошнота, отчаяние, не боль, а страх, животный ужас, и отсутствие надежды — непередаваемы, как страшные сны. А это не было сном». Удивительно, но если вдуматься, то и правда режиссёр никогда не снимал и почти не описывал страшных снов. Хотя ему снились кошмары. Несколько дней подряд он повторял в «Мартирологе» два слова: «Очень плохо». Далее подобные констатации появлялись всё чаще до тех пор, пока Тарковский не решил[1085]: «Не стоит больше писать о болезни», — и едва ли не ежедневные заметки прервались. Однако долго молчать невозможно — это единственное доступное в данный момент самовыражение — и через пять дней Андрей вновь взялся за дневник.

Режиссёр полагал, что Шварценберг увеличил дозировки, чтобы поднять эффективность лечения — оттого ему стало так тяжело. В действительности же, концентрация соответствовала курсу, но организм не выдерживал. Кроме того, на фоне происходящего начиналось воспаление лёгких. 1 марта Андрей вернулся на Claude Terrasse, 42.

В дни болезни Тарковский окружил себя классикой: слушал Баха, читал «Анну Каренину» Толстого. Ему принесли «Искушение святого Антония» Флобера, но это уже не для удовольствия, а для подготовки к задуманному фильму. Интересно, что прежде режиссёр не был знаком с этой философской драмой, работая лишь с первоисточниками, причём с православными, а именно — с книгами житий Четьи-Минеи, с сочинениями святого Афанасия Великого и другими. Произведение Флобера ему решительно не понравилось — «головно, вторично (после первоисточников), иллюстративно и очень пышно», — напишет[1086] Тарковский почти через месяц. Примечательна ремарка о том, что хорошую экранизацию этого текста мог бы сделать Сергей Параджанов.

Режиссёру плохо до такой степени, что он даже отказывается[1087] от визита Лейлы Александер-Гарретт и Свена Нюквиста, которые хотели просмотреть вместе с ним очередной вариант «Жертвоприношения». Иными словами, Андрей не мог даже работать.

13 марта в таком состоянии Тарковский внёс в дневник то, что можно считать его манифестом: «Материальна и жизнь общества: устройство её прагматично и эмпирично. Плоды же духовной жизни не всегда видимы, неспешны и устремлены вглубь человека. Материальная жизнь развивается случайно, вернее, ощупью: как у червя в земле. Духовная же — сознательно и целеустремленно. А всё, что требует усилия, ныне в пренебрежении». Пусть пока он был здоров многие поступки режиссёра заметно расходились со сказанным, но при просмотре его фильмов кажется, будто это верно всегда. Здесь кроется загадка и свойство Тарковского: как и святой Антоний — то ли исторический персонаж, то ли фантазм Андрея, занимавший его в эти дни — он всю жизнь страдал от несоразмерности духовного и материального. Иными словами, от той же проблемы, которая касается практически всех его персонажей. Александр же в «Жертвоприношении» ставит её непосредственно, словно «передавая пас» будущему фильму о святом Антонии. Но вот материальное начало в режиссёре стало таять. Недаром рабочие названия будущей картины, которые рассматривал[1088] Тарковский — «Стигматы» и… «Мартиролог». Так же он озаглавил летопись собственной жизни. Также когда-то собирался назвать свой самый автобиографический фильм «Зеркало».

Кстати, первыми людьми у которых, согласно канону, появились стигматы, были Франциск Ассизский, судьба которого, как отмечалось, чрезвычайно интересовала Андрея, а также Екатерина Сиенская, теснейшим образом связанная с «Ностальгией». У святого Антония физически их не было, но духовно он был изранен вне всяких сомнений.

В свете сказанного, примечательно и то, что буквально через несколько недель режиссёр обратил внимание на ещё один сюжет. Он отметил[1089] в скобках: «История Клейста и его возлюбленной». Какая тут связь? Судьба писателя-романтика, а также поэта и драматурга Генриха фон Клейста — это что-то среднее между «Гофманианой» и замыслом о святом Антонии. Произведения Клейста полны мистицизма, иррациональных поступков и неразрешимых трагических конфликтов, подобных несоразмерности духовного и материального. Причём чаще всего к трагедии приводят не какие-то таинственные непреодолимые силы, а действия конкретных людей.

Казалось бы, тема смерти, как и сама смерть, манила Генриха ничуть не меньше и не больше, чем других романтиков. Однако, далеко не каждый из них воплощал этот художественный магнетизм в жизнь. Клейст предлагал совместный суицид разным людям, пока не сошёлся, наконец, с Генриеттой Фогель. Девушка согласилась, во многом потому, что у неё было онкологическое заболевание, и она была готова умереть. После года романа литератор убил её и себя из пистолета. Это тоже было своего рода жертвоприношение.

Очередную версию своего последнего фильма Тарковский увидел 19 марта — показ, устраивал Анатоль Доман в небольшом зале по адресу avenue Hoche, 15. Режиссёр остался крайне недоволен качеством печати и шумовым озвучиванием, которое было плохо само по себе, да ещё слишком часто заглушало реплики. Особенно смущали шаги, далёкие гудки, звуки велосипеда, перекладывания камней, крики птиц, раскаты грома, шелест бумаги и скрип верёвки… Короче говоря, всё то, чем в его состоянии можно было просто пренебречь, но это был бы не Тарковский! Встреча со своим произведением в очередной раз преобразила Андрея, и после просмотра он даже совершил небольшую прогулку с Лейлой.

Деваться было некуда, пришлось найти в себе силы, чтобы поработать с Лещиловским и звукорежиссёром Ове[1090] Свенссоном, тоже приехавшими в Париж на несколько дней. Замечаний по фонограмме было немало, больше сотни. Требовалось отредактировать и многие реплики. Оставалось неясным, как успеть к Каннскому киносмотру. Очевидно, Свенссону придётся трудиться без отдыха.

Продюсеры всячески настаивали на том, чтобы Тарковский сам присутствовал на фестивале. Андрей совершенно не хотел ехать, но шведы на всякий случай уже забронировали для него гостиницу. Бытует мнение, что, будь его воля, режиссёр вообще не стал бы подавать «Жертвоприношение» на конкурс французского смотра после прошлого инцидента. Это не так. Участие картины он планировал с самого начала, а нежелание касалось только его собственного присутствия.

28 марта Тарковский писал: «Сегодня видел во сне отца, беседующего с Пастернаком. Нехороший сон. Надо позвонить в Москву». После многократно упоминавшегося спиритического сеанса, Пастернак стал для режиссёра не меньше, чем символом смерти. Но это видение он однозначно трактовал, как грёзу об отце, а не о себе. Примечательно, что оно посетило его на следующую же ночь после того, как Андрей заинтересовался Клейстом. А ведь Пастернак тоже ценил этого романтика и даже написал о нём несколько статей[1091].

Тарковский чувствовал себя всё хуже в промежутках между комбинированной терапией, а ведь 31 марта нужно снова ложиться в больницу на четвёртый, заключительный пока, этап химических и радиационных процедур. В силу стечения обстоятельств — больница была переполнена, а место забыли зарезервировать — госпитализацию пришлось отложить на 6 апреля, что дало дополнительное время придти в себя.

31 марта режиссёр впервые написал прямым текстом: «Я знаю, что впереди у меня медленное (пока не скоротечное) умирание. В лучшем случае. И лечение моя отсрочка»[1092]. Вопрос, который неявно здесь стоит: что значит эта отсрочка, коль скоро он всё равно не сможет работать?..

Из-за задержки госпитализации свой последний день рождения Тарковский всё-таки отметил в кругу семьи, а также Андрея Яблонского, его жены Марьяны и Виктора Яковича. Присутствие последних режиссёру было не очень приятно. Да и Яблонским он всё чаще оставался недоволен, упрекал[1093] его в необязательности и нерасторопности при оказании ему услуг, в том числе и важных — связанных с лечением. Тем не менее в своём завещании главным советником Ларисы по всем делам, наряду с Франко Терилли, Тарковский назовёт именно Андрея.

В этот день звонила с поздравлениями и Марианна Чугунова, которой главный герой настоящей книги сообщил, что собирается ставить во Франции спектакль по «Смерти Ивана Ильича» с Мишелем Пикколи в главной роли. Возвращение интереса к этому произведению, как ни жутко, понять немудрено.

До больницы удалось сделать ещё одну итерацию работы над фильмом — 5 апреля Нюквист привёз очередную версию «Жертвоприношения». Замечаний у режиссёра становилось всё меньше, но теперь он крайне не доволен Свенссоном, да и Лещиловский, по его словам, «не изобретатель». Так было всегда: люди старались изо всех сил, делали почти невозможное, но Тарковский негодовал.

Уже в больнице, 8 апреля, он записал новый план фильма о святом Антонии из четырёх пунктов: «1) Любовная сцена (не повторить ошибки с ведьмой). 2) Разговор с женщиной у реки. Оба на разных берегах. 3) Финал. Плач. Рассвет. Красота природы. 4) Рассуждения, идеи, темы. Главное: искусство, любовь — проблема греха». Очень много типичных признаков кинематографа мастера.

10 апреля в дневнике появился масштабный план на ближайшее время: дела после выхода из больницы. Он структурирован по городам: что забрать из Москвы, что отремонтировать во Флоренции, какие бюрократические вопросы решить в Риме. Парижские проблемы более разнообразны. Важно отметить, что среди них есть и пункт «О. Суркова». Иными словами, Тарковский собирался связаться с Ольгой, а не оставлять конфликт в остром состоянии. К сожалению, этого не произойдёт. Впрочем, впоследствии режиссёр напишет[1094], что в Англии и Америке нужно заключать контракты на книгу «без Сурковой». Собственно, в Германии она уже вышла без…

Настроение менялось беспрестанно. На следующий день Андрей чрезвычайно благожелателен и вдохновлён, появилась надежда. 12 апреля он уже озабочен, в дневнике — список необходимых покупок, включающий приспособления для черчения, мебельный клей, нитки, чтобы зашить бумажник, кнопки обязательно белого цвета, канцелярские гвоздики, спирт и машинное масло. В этот день терапия была завершена и, судя по всему, самочувствие Тарковского улучшилось. Однако в соответствующей записи между покупок имеются ремарки о том, что Тяпа и Анна Семёновна ему не звонят совсем, а Лариса беспрестанно опаздывает. Появились силы для недовольства.

13 апреля режиссёр выписался из больницы и переехал в квартиру по адресу rue Puvis de Chavannes, 10, предложенную ему Анатолем Доманом. Это была существенная экономия. Продюсер был готов предоставлять семье Тарковского жилище вплоть до момента, когда аппарат Жака Ширака подарит им собственную квартиру. Этот вопрос уже считался решённым, тем более, что 20 марта Ширак вновь стал премьер-министром Франции. Казалось, связь Андрея с Италией таяла на глазах, но основным помощником режиссёра всё ещё оставался Франко Терилли. Доман вряд ли мог подозревать, что в этой самой квартире состоятся и поминки по Тарковскому.

Прямо в день переезда в «Мартирологе» появляется список творческих планов из трёх пунктов, каждый из которых примечателен: «1. Фильм обо „мне“ (как не стыдно). 2. Документальный о жизни после жизни. 3. „Гофман“. Немедленно». В первом интересно, что «мне» (то есть «я») взято в кавычки. Дистанция между Тарковским-человеком и Тарковским-режиссёром осознавалась им особенно остро теперь. Картина о медицинских или политических подробностях судьбы в данном случае вряд ли его интересовала. А ведь он и прежде писал про съёмки фильма о себе, даже прочил Сокурова в постановщики[1095], но никогда ещё он не брал «я» в кавычки. Имеет значение и автоупрёк в скобках. И всё-таки этот замысел для Тарковского на первом месте.

Автором упомянутого фильма станет Эббо Демант. Молодой режиссёр уже неоднократно приезжал к Андрею, имея план снять документальную ленту, но мастер ощущал, что остаётся всё меньше времени и потому принял «Изгнание и смерть Андрея Тарковского», как чуть ли не свою собственную работу. По крайней мере, он был полностью лоялен и открыт. Вдобавок, главный герой охотно давал Деманту обильные комментарии по поводу того, каким видит результат, а также посвящал в свои мысли, показывал и объяснял рисунки из дневника, которые можно было увидеть в картине уже в 1988 году, то есть задолго до того, как «Мартиролог» стал широко доступен. Специально для Эббо Андрей нарисовал даже свою могилу. Иными словами, он снабжал режиссёра уникальными материалами, отказаться от которых не смог бы на месте Деманта никто. Что это, как не постановка будущего фильма о себе?

Многие мысли Тарковского, вошедшие в ленту — это будто продолжение дневника. Например: «Кроме художественного произведения, человечество не выдумало ничего бескорыстного, и смысл человеческого существования, возможно, состоит именно в создании произведений искусства, в художественном акте, бесцельном и бескорыстном. Возможно, в нём как раз проявляется то, что мы созданы по подобию Бога».

Второй пункт в списке замыслов не появлялся давно — с 17 февраля 1983 года. Видимо, именно в силу болезни мысли о нём вернулись и обогатились новыми соображениями. Заметим, что раньше картина рассматривалась как художественно-документальная, теперь же — просто документальная.

Третий пункт — самый неожиданный: в список актуальных планов возвращается резко отвергнутая недавно «Гофманиана», а никаких житий святых нет и в помине. Быть может, это, как ничто другое, однозначно указывает на улучшение состояния Тарковского.

Впрочем, то же подтверждали медицинские обследования: опухоли в голове и на позвоночнике удалось ликвидировать. Даже несмотря на то, что лёгкие всё ещё имели затемнения, это было замечательно! Удивительно, но Андрей поздравил Шварценберга с успехом, будто всё это происходило не внутри его тела. Видимо, речь шла о материальной оболочке другого «я». Тем не менее боли усиливались, вдобавок держалась довольно высокая температура, не унимался кашель, который мешал спать, режиссёра сковала слабость, осложнения на суставы и многое другое.

22 апреля он видел во сне, будто его кто-то окликнул. Тарковский очнулся, а рядом никого. Это в точности напоминает эпизод из «Ностальгии», которая всё отчётливее проступала в его бытии.

Доктор советовал отправиться для восстановления и продолжения лечения в швейцарский Базель, но сейчас это представлялось возможным, поскольку постепенно начиналась лихорадка перед Каннами. Пришли известия, что в конкурсе участвует новая картина Сергея Бондарчука, да ещё какая — «Борис Годунов». Впрочем, какая бы ни была… Ранее Тарковский узнал, что и Андрей Кончаловский заявлен в программе со своим фильмом «Поезд-беглец» (1985). «Что делать, совершенно непонятно», — резюмировал[1096] режиссёр в дневнике. Ответил он себе на следующий день: «Не надо ни о чём думать: вручить себя Господу, ехать в Канн и ждать. И главное: стоит ли суетиться вообще по этому поводу». Его сердце было наполнено религиозными чувствами, как никогда. В больницы он брал с собой икону, постоянно читал Писание и другие труды. В частности, непосредственно в то время у кровати лежала книга Иова, одна из наиболее поэтических частей Ветхого Завета. Главной темой этого сочинения является осмысление общих причин болезней и несчастий как таковых. После прочтения Тарковский записал лишь: «Господи! Прости меня грешного…»

Дневник наполнялся соответствующими заметками: не о трансцендентном, как прежде, а конкретно о христианском или даже сугубо православном Боге. И о любви, которая есть Господь. Иными словами, Андрей — человек новозаветных взглядов, и его Всевышний — не Бог страха, но Бог любви в широком понимании слова за исключением, пожалуй, романтического.

28 апреля состоялся показ очередной версии «Жертвоприношения» по адресу rue de Pontoise, 34. Основную часть аудитории составили журналисты, а также советники Анатоля Домана, сотрудники студии «Argos Films» и ещё ряд важных гостей, которых приглашал непосредственно режиссёр. В связи с этим сеансом важно отметить три обстоятельства. Во-первых, в дневнике Тарковский зафиксировал, что, по слухам, фильм всем очень понравился, но его самого огорчило качество копии. В итоге он оставил множество замечаний Лещиловскому на автоответчике[1097]. Но вот что интересно: если сравнить русское издание «Мартиролога» с англоязычным, то становится ясно, что в отечественной версии из упомянутой записи удалена существенная часть. Более того, купюры не отмечены соответствующим знаком, а присутствующее многоточие стоит не там. Удалены такие слова: «Лара и я пошли на показ с Яблонским, который, к удивлению других гостей, заснул. Лариса раньше не видела смонтированную картину, и она произвела на неё сильное впечатление. Долгое время она не могла успокоиться и не спала всю ночь». В отличии он иных, обсуждавшихся выше купюр, эту нетрудно объяснить: она показывает уровень вовлечённости супруги режиссёра в производство ленты. Напомним её слова о том, что короткий фильм «у нас» не получился. А спящий Яблонский, в свою очередь, заставляет усомниться в тотальном восторге, который вызвал показ. Кроме того, в русскоязычном издании исчезла реплика о присутствии на сеансе Шварценберга и Влади, но это выглядит скорее оплошностью, не было смысла скрывать. Кстати, врач рыдал после просмотра картины, и Марина подтверждает, что они были крайне растроганы.

Второе обстоятельство связано с тем, что некоторое время после показа Тарковский будет уверен, что катастрофа на Чернобыльской АЭС произошла не 26-го, а именно 28 апреля 1986 года, чуть ли не во время демонстрации фильма. Это, безусловно, ассоциировалось с содержанием.

Потом до режиссёра доходили фантастические слухи, чрезвычайно далёкие от истины. Например, он откуда-то «узнал»[1098], будто поблизости от места аварии полыхает ещё одна станция или завод по изготовлению атомной бомбы и что СССР сразу попросил помощи в устранении последствий у Швеции и ФРГ. Очевидно, такого быть не могло, поскольку произошедшее было засекречено личным приказом Горбачёва. На первых порах пожарные и ликвидаторы даже своим лечащим врачам не могли сообщать о том, как получили ожоги и травмы. Однако, даже безотносительно упомянутых заблуждений, выход «Жертвоприношения» часто связывают с аварией в Чернобыле.

Третье обстоятельство имеет отношение не столько к показу, сколько к улице rue de Pontoise, ведь дом семь по ней будет значиться почтовым адресом организации под названием «Международный институт Андрея Тарковского», которая возникнет после смерти режиссёра. Её представителем будет Шарль-Анри де Брант — тот самый, которому мастер не так давно давал интервью.

30 апреля домочадцы уехали во Флоренцию и Роккальбенью — они вернутся 8 мая — а сам мастер остался в Париже. Из Москвы через Наталью Владимову поступали неутешительные новости о падчерице Ольге — она исхудала и вовсе не собиралась за границу к родным. Тарковский рассудил просто: у неё мужик в Москве, вот и всё! Действительно, она вместе с избранником приедет лишь на похороны отчима.

2 мая его навестил Натан Федоровский с депешей от Михаила Богина. В письме речь шла про некий сценарий, который к нему не прилагался. Была ли это оплошность, недосмотр Богина или замысел Федоровского остаётся загадкой.

3 мая режиссёру снилась мама: «Как будто она пришла с кладбища. Где её или похоронили рано, или она зомби. Она прислонилась к косяку двери и тяжело дышала. Я, кажется, обнял её». В последующие ночи Мария Ивановна будет являться сыну часто, а 30 мая он увидит во сне Сталина, но уже не молодого и сильного, как 15 июня 1982 года, а мёртвого. У его гроба почему-то будет плакать Надежда Крупская. Все сны — один к одному.

Конфликт с Анной-Леной Вибум принял новые формы. Теперь спорили не столько из-за хронометража, замечаний и финансов — хотя и об этом тоже — сколько из-за Канн. Тарковский не собирался ехать, так как чувствовал себя отвратительно. По его собственному мнению, это создало бы ужасное впечатление, исказило восприятие картины, а главное, повредило бы предстоящим работам. Он всякий раз сам добавлял: «Если они будут». Впрочем, очевидно, что значение имел и прошлый визит в Канны. А вдруг опять не дадут «Золотую пальмовую ветвь»? Шведам же было важно, чтобы фильм представлял режиссёр, поскольку его отсутствие резко снижало шансы на победу — на мероприятиях такого уровня не принято вручать призы заочно. Разумеется, есть множество исключений, но всё-таки награждение без лауреата выглядит скверно, и организаторы фестивалей часто вынуждены это учитывать. Вибум видела состояние Тарковского в Париже, и ей казалось, что он вполне в силах поехать. Не имея возможности добиться согласия от самого режиссёра, Анна-Лена начала пытаться повлиять на него через Шварценберга.

8 мая начался XXXIX Каннский кинофестиваль. 9-го состоялась громкая премьера «Жертвоприношения» в Швеции, в старейшем кинотеатре Стокгольма «Астория»[1099]. Это особая практика в европейской киноиндустрии: премьера картины в стране производства проходит раньше, чем на крупном смотре, но всё же обязательно в даты фестиваля. Шведы подготовились на славу: по телевидению вышла прекрасная и подробная передача о работе Тарковского в их стране. Кроме того, фильм был поддержан массой публикаций в прессе, и каждая из них утверждала, что режиссёр предвидел аварию на Чернобыльской АЭС. Члены группы горячо поздравляли Андрея по телефону.

Премьера в Каннах состоялась 12 мая. Тарковский не поехал, хотя многие участники — например, Эрланд Юзефсон — загадочным образом вспоминают его присутствие на фестивале. Михал Лещиловский и Виктор Якович звонили режиссёру из Франции, чтобы рассказать о триумфе. После показа к ликованию подключилась французская и итальянская пресса. Цитату: «Наибольший успех за всю историю кино», — Тарковский даже выписал в дневник. В эти дни, оставшись в Париже, он ничего не писал о своём здоровье — его волновали лишь итоги фестиваля. Андрей был на постоянной телефонной связи с Анной-Леной Вибум, которая из врага мгновенно стала соратником. Она сообщала, что ничего не известно, но Лариса сказала мужу, что тоже разговаривала с ней, и Вибум заявила, будто «Золотая пальмовая ветвь» у них в кармане. В том, что этот разговор имел место, сомневался даже сам Тарковский.

Вечером 19 мая прошла церемония награждения. Фильм получил премию экуменического жюри, Гран-при и приз FIPRESCI. Более того, последний «Жертвоприношение» разделило с довольно необычной, несколько некинематографичной картиной Дени Аркана «Закат американской империи» (1986). «Золотая пальмовая ветвь» так и останется несбывшейся мечтой режиссёра. Однако он был очень близок, фильм отстал от победителя на один голос.

Конкурсная программа в этом году была не сверхъестественно сильной, но весьма представительной. Помимо упомянутых, наиболее серьёзные имена — это Марко Феррери с лентой «Я тебя люблю» (1986), «Отелло» (1986) Франко Дзеффирелли, «Без ума от любви» (1986) Роберта Олтмена, «Вечернее платье» (1986) Бертрана Блие, «Вне закона» (1986) Джима Джармуша и «После работы» (1985) Мартина Скорсезе. Победила британская историческая драма Ролана Жоффе «Миссия» (1986) с Робертом де Ниро, Джереми Айронсом и Лиамом Нисоном.

Для того, чтобы принять Гран-при из рук актёров Марушки Детмерс и Джона Сэвиджа, на сцену поднялся Андрюша Тарковский. Как пронзительно и символично выглядит тот факт, что награду за фильм получал человек, которому он посвящён. С этого выхода на подмостки, с поцелуев Марушки и рукопожатия Джона для Тарковского-младшего, который четыре месяца назад ещё находился в Москве, началась совсем другая жизнь. Жизнь, которую ему тоже подарил отец.

При получении награды юноша произнёс то, что положено в таких случаях: «…Благодарность зрителям, корреспондентам, жюри и кинокритикам этого фестиваля, которые так горячо приняли новый фильм». Режиссёр отметит, сколь сын мил, хотя, конечно, решение жюри стало для мастера жестоким разочарованием. В дневнике он написал[1100], что пресса возмущена несправедливыми итогами и даже Франсуа Миттеран выступил по телевидению с критикой. Через несколько дней, несмотря на состояние здоровья, Андрей напился вместе с Яблонским.

Приз Свену Нюквисту, как лучшему оператору, тоже следует записать в итоги Каннского смотра, но об этой награде Тарковский не думал вовсе. Примечательно другое: в суете и переживаниях режиссёр будто забыл о Сергее Бондарчуке. В действительности, советский «Борис Годунов» не был отмечен ничем. Только 22 мая Андрей записал новости из Москвы: дескать у Бондарчука неприятности, а Кулиджанова сняли, поставив вместо него Элема Климова. «Пропал человек!» — резюмирует Тарковский ситуацию, сложившуюся вокруг Климова, чьё мастерство он признавал.

До Парижа добрались слухи об итогах исторического V съезда Союза кинематографистов, в ходе которого внезапно было переизбрано всё правление организации. Тот дух перемен, который принёс с собой Горбачёв, наполнил и Союз, казавшийся давно закостеневшим. Титаны старого советского кино — Бондарчук, Ростоцкий, Кулиджанов — были забаллотированы. А первым секретарём правления, действительно, был избран (не «поставлен», как пишет Тарковский, а именно «избран») Климов.

Тем не менее что касается Бондарчука, это вовсе не стало началом его падения. Он заметно утратил былое влияние, участились обвинения Сергея в кумовстве и формализме, чего раньше никто не мог себе позволить, однако своё место он всё ещё сохранял. Никита Михалков даже выступил в его поддержку. Аналогично на V съезде многие (в частности, Сергей Соловьёв) умеренно заступались за Ермаша. А вот о Кончаловском, заметим, Тарковский не вспоминал более вообще.

Внимательно рассмотрев снимки, доктора всё же пришли к выводу, что опухоли в голове и на позвоночнике полностью уничтожены не были. Консилиум решил провести ещё один курс лечения. Сначала режиссёра собирались госпитализировать, но потом сошлись на другом: лучше проводить радиотерапию амбулаторно. Это сразу стало затруднительным, поскольку облучение позвоночника дало серьёзные осложнения на ноги. Доктор Бенбунан сообщил Тарковскому: ходить ему теперь будет тяжело всегда. К сожалению, вскоре выяснилось, что лечение необходимо усилить, и был назначен ещё один курс химиотерапии, который закончился 29 июня. Вскоре врачи поняли, что и этого недостаточно, требовался повтор…

6 июля Андрей отправился на реабилитацию в Антропософскую клинику (Am Eichhof, 30) в немецком Ниферн-Эшельбронне. Режиссёр узнал о ней от Эббо Деманта и сразу загорелся идеей ехать именно туда, а не в настоятельно рекомендованный Шварценбергом Базель — Марина Влади говорила, что он принял решение «по совету неумного друга». Прославленный доктор недоумевал и даже пытался удержать Тарковского от этого странного шага. Очевидно, Андрей выбрал лечебницу, исходя из своего интереса к Штайнеру. Заметим, что экранизация его «Евангелия» более не занимала режиссёра. Вероятно, причина в том, что для осмысления антропософии теперь не нужен был фильм — вся жизнь мастера наполнялась этой доктриной.

Интересно, что в дневнике Тарковский писал, будто больница расположена под Баден-Баденом. Следует заметить, что на самом деле она куда ближе к другому, на порядок более крупному городу — Штутгарту. Неподалёку находится и Франкфурт, но именно Баден-Баден — место, овеянное ароматом русской литературы в широком диапазоне от Чехова до Достоевского и Толстого, потому режиссёру было приятнее оказаться рядом с ним.

Напомним, что именно во Франкфукте жили продюсеры, с которыми Тарковский вёл переговоры про «Гофманиану». Незадолго до отъезда — 1 июля — он составил в дневнике список того, что следует взять с собой в Германию: одежда, бумага, конверты, лекарства, книги, многое другое. Но из творческих «вещей» Андрей «напомнил» себе именно про упомянутый сценарий и последнюю главу «Запечатлённого времени». Однако продюсеры его даже не навестили. Не приезжали и жена с сыном. Единственные гости режиссёра — это Эббо Демант и Михал Лещиловский.

По воспоминаниям[1101] главного врача клиники Ганса Вернера, состояние Тарковского было тяжёлым как в психологическом[1102], так и в физическом смысле, хотя Шварценберг выписывал его с напутственным разрешением вернуться к работе. Впрочем, вряд ли известный онколог не отдавал себе отчёта в реальном положении дел, но убивать надежду было нельзя.

Вернер отнёсся к новому пациенту крайне внимательно. Он и многие другие сотрудники устроили сами для себя ретроспективу работ Тарковского, чтобы лучше понимать человека, временно поселившегося в палате. По словам Ганса, осознать состояние Андрея больше всего ему помог «Сталкер». Кроме того, в клинике было две медсестры, говорившие по-русски.

Здесь режиссёра лечили гомеопатическими средствами — инъекциями белой омелы и тому подобным. Состояние Тарковского на фоне этого только ухудшилось. Стало ясно, что необходимый следующий курс химиотерапии проводить сейчас просто нельзя. 10 июля Андрей рассказал в дневнике о «гриппе» и «ремиссии», но, по всей видимости, на фоне высокой температуры перепутал значение последнего слова. Гриппа у него тоже не было, имелось острое воспаление легких, которое привело к тому, что он практически не выходил из палаты. Во многом пневмония была отчасти спровоцирована тем, что в один из дней режиссёр решил прогуляться на рассвете босиком по росе. В этом ему виделся символический и в чём-то антропософский жест. В результате Тарковский слёг. Теперь редкие выходы на свежий воздух были возможны лишь тогда, когда его посещали гости. Примечательно, что по воспоминаниям Лещиловского, мастер стал чувствовать себя лучше, тогда как мнение Деманта обратное.

17 августа режиссёр выписался из клиники. Резюмируя пребывание там, он записал, что в лечебнице не было «ничего интересного» — очередное разочарование в антропософии. 18-го Тарковский уже в Анседонии, где Лариса сняла виллу у композитора Доменико Модуньи. Это был шикарный особняк, с террасы которого открывался вид на море. На территории имелся и бассейн. Здесь так было принято.

Этот регион — полуостров Монте-Арджентарио и его окрестности — станет последним пристанищем режиссёра в Италии: Анседония, Орбетелло, Порто-Санто-Стефано, Кала-Пиккола — городки, расположенные совсем близко друг к другу, в одном из самых живописных мест приморской Тосканы. Тарковским здесь очень нравилось. Идея строить дом в Сан-Грегорио осталась в далёком прошлом. По приглашению Андрея, на виллу Модуньо даже приезжал Луиджи де Чинти — мэр Сан-Грегорио — которого режиссёр попросил помочь с продажей его недвижимости. В Роккальбенье силами Гаэтано велись работы по обустройству жилища, но всё же супруги планировали обитать и тут, на море, возделывая оливы, а также виноград, производя собственное масло и вино.

В Анседонии Тарковского навещали Норман Моццато с Лаурой, Анжела Флорис, Джузеппе Ланчи. Находясь на упомянутой вилле, режиссёр сделал важную запись[1103] под заголовком «Почему Гамлет мстит?»: «Месть — форма выражения семейной, кровной связи, жертвы ради близких, священный долг. Гамлет мстил, как известно, чтобы увязать „разорванную нить времени“. Вернее, чтобы воплотить идею самопожертвования. Мы часто проявляем упорство или упрямство в действиях, ему только вредящих. И это искаженная форма жертвоприношения. Самоотрицания, долга. Особые абсурдные моменты долженствования, зависимости, жертвы, то, что материалист Фрейд назвал бы мазохизмом. Религиозный человек — долгом. То, что Достоевский назвал желанием пострадать. Это желание пострадать без организованной религиозной системы может превратиться просто в психозы.

В конечном счёте это любовь, не нашедшая формы. Но любовь не фрейдистская, а духовная. Любовь всегда дар себя другим. И хотя жертвенность, слово жертвенность несёт в себе как бы негативный, разрушительный внешне смысл (конечно, вульгарно понятый), обращенный на личность, приносящую себя в жертву, — существо этого акта — всегда любовь, т. е. позитивный, творческий, Божественный акт».

Приведённые слова имеют значение не только в качестве доказательства того, что сюжет «Гамлета» так и не был оставлен режиссёром. Через них проступает некая цельная, сквозная, универсальная семантика, в которой сплавляются Шекспир, Достоевский, «Ностальгия», «Жертвоприношение»… Восприятие себя, как части целого и осознание универсума, как чего-то неделимого — одна из наивысших точек восточных духовных практик. Удивительно, что подобное мировоззрение Тарковского проявляется на фоне значительного усиления его христианской религиозности, обусловленного с болезнью. Впрочем, само по себе это обстоятельство прекрасно вписывается в концепцию обобщения взгляда.

Режиссёр брал в руки дневник всё реже, но теперь каждая заметка — только о работе. Отмечать состояние здоровья смысла не было. 25 сентября он сделал методологическую запись о том, что в кино невозможно показать единовременное действие иначе, чем в последовательности. В свою очередь, это символически воплощает невозможность существования человека вне времени. Однако такой взгляд на темпоральность бытия как секвенцию Тарковский клеймит «примитивным» и «материальным».

В один из последующих дней — запись вновь не датирована — он составил план: «1. Единство места, времени, действия (чтобы доказать, что ограниченное пространство так же бесконечно, как и любое другое, и так же ограничено). Кафе, из которого видна улица, переулок, уходящий в глубину через противоположную подворотню, и в конце перспективы, замыкая её, набережная и причал. Морской залив. К причалу подходит белый пароход, и вечернее солнце, бьющее в его борт, освещает интерьер кафе. 2. Свет, погода, атмосфера, время дня. 3. Взрыв в соседнем ресторане. 4. Приход Марии с мужчиной, который замечает героя на „их“ месте. 5. Анекдот о молитве грешника на тонущем корабле. О неслучайности того, что каждый находится в эту минуту здесь. 6. Монах: разговор с женщиной. Оба сидят на противоположных берегах реки. (Сон?) 7. Любовная сцена?»

Внимательный читатель сразу узнает в этом задумку режиссёра о святом Антонии, которую, Тарковский давно не вспоминал. Как следует из первого пункта, он собирался в этом фильме соответствовать аристотелевским принципам. Остальные же указывают, что действие должно было происходить в условной современности. Впрочем, как сочетаются монах и кафе, если принимать единство места и времени, остаётся лишь гадать. Важно, что героиню вновь зовут Мария. Упомянутый анекдот достаточно широко известен. Вкратце: грешник на корабле в шторм обращается к Богу, кается и признаёт, что не заслуживает жизни. «Но не станешь же Ты губить столько людей из-за меня одного?!» — кричит он в небо. «Да я вас всех не один год на этом корабле собирал!» — отвечает Всевышний.

Замысел этой картины фантастическим образом напоминает неснятый фильм Александра Кайдановского «Восхождение к Экхарту»[1104]. Разумеется, это чистое совпадение, но обсудить его учитель и ученик уже не могли.

29/30 сентября Тарковский записал сон, полный трагизма и образности из его фильмов: «Приснился уголок милого монастырского двора с огромным вековым дубом. Неожиданно замечаю, как в одном месте из-под корней вырывается пламя, и я понимаю, что это результат множества свечей, которые горят под землей, в подземных ходах. Пробегают две перепуганные монашки. Затем пламя вырывается на поверхность, и я вижу, что гасить поздно: почти все корни превратились в раскаленные угли. Я ужасно огорчён и представляю это место без дуба: какое-то ненужное, бессмысленное, ничтожное».

1 октября удивительная запись, полная вопросов, обращённых то ли к невидимому собеседнику, то ли к самому себе. Особо примечателен следующий: «Неужели проблемы, донимающие русскую душу, выйдя за пределы русскости, можно назвать суетными? Бессмысленными? Пустопорожними?» Другой — о том, может ли грешник стать святым — уже был поставлен в фильме «Жертвоприношение».

5 октября режиссёр сделал набросок ещё одной заявки для Де Берти: «Л. А. — замышляет побег с подругой жены. Игра в покер на поездку в Б. Г. Муж — хочет удрать на Б. Г., чтобы имитировать свою гибель. Жена — хочет спровоцировать мужа на Б. Г., чтобы отделаться от него при пом[ощи] друга, имитируя исчезновение. Подруга (жены) — любовница мужа, хочет начать новую жизнь с другом и помогает всем, но проигрывает, т. к. друг её не хочет. Друг — орудие жены (любовник), но сознается мужу, будучи благородным человеком». Камерная драма получила название «Бермудский треугольник». Кстати, 11 октября с виллы Модуньо семья Тарковский переехала как раз в особняк Де Берти — это удобнее для работы и лучше из экономических соображений.

25 октября Андрей в городке Порто-Санто-Стефано, находящемся совсем близко от Анседонии, но уже на упоминавшемся маленьком полуострове Монте-Арджентарио, присоединённом к «основной» Италии тремя узкими полосками земли, формирующими тем самым две сказочные лагуны. Без преувеличения, фантастическое место! Невозможно поверить, что оно возникло естественным путём, что это не люди насыпали три косы, которые, будто канаты, удерживают готовый отправиться в плавание клочок суши. Но нет, так создал Творец. Здесь особенно трудно усомниться в Его участии.

Тут куда более многолюдно, чем в Анседонии, поскольку обсуждаемое место населено не только богачами. Более того, окрестности облюбовали военные для своих оборонительных баз. Порто-Санто-Стефано — крупнейший из двух расположенных на Монте-Арджентарио городов. Точнее — это не совсем город. Его правильнее назвать прибрежной портовой формацией, растекшейся по склонам горы и берегу (см. фото 163), «брызги» которой порой находятся на отдалении. Этим он похож на Сорренто, но всё-таки совсем другой.

Здесь Тарковский задумался о том, чтобы поставить Евангелие от Луки, видя в этом итоговый труд жизни, на который, быть может, Господь даст сил. Амбициозность проекта поражала самого режиссёра, но всё-таки он пока отказывался рассматривать его, как невозможный. На следующий день, 26 октября, Андрей размышлял, почему Иуда совершил предательство. Не был ли этот человек необходим для того, чтобы Христос пошёл до конца, принеся себя в жертву? Подобная мысль напоминает о рассказе Борхеса «Три версии предательства Иуды», который будет экранизирован Александром Кайдановским в фильме «Гость», наряду с новеллой «Евангелие от Марка» того же автора. Тарковский сразу начал разрабатывать образ полного сомнений Христа и быстро придумал несколько сцен. Особо примечателен вопрос: «Как будет вести себя Время во время пребывания Иисуса на кресте?» В обдумываемом замысле, очевидно, присутствовали отголоски и картины по Штайнеру. Впрочем, у режиссёра всё было сложнее. Франко Терилли вспоминает[1105]: «Я только теперь понял, что фильм по Евангелию строится на двух взглядах: взгляде Иуды в момент, когда стражники берут Христа и Иуда вдруг понимает, что он сделал, и взгляде Петра, когда он в третий раз отрекается от Христа».

Тарковский собирался посмотреть «Евангелие от Матфея» Пазолини и сериал Франко Дзеффирелли «Иисус из Назарета» (1977). Последний, кстати, итальянцы сначала предлагали снимать Ингмару Бергману. Андрея, разумеется, интересовали и ленты других режиссёров, работавших со Священным Писанием. Он хотел узнать, что происходит на пасху в Иерусалиме «с точки зрения природы». Речь, очевидно, о том, как нисходит Благодатный огонь в Великую субботу в Храме Гроба Господня. Нельзя не подчеркнуть, что режиссёр планировал использовать в обдумываемом фильме и элементы «восточного» мира, такие как сад камней. Вообще, он допускал отклонения от «исторической правды», если в данном случае уместно говорить о таковой. Поражает, что все эти записи делал человек, который уже практически не мог ходить.

На самом деле, в это время Тарковский был не в самом Порто-Санто-Стефано, а в пяти километрах от него, в райском местечке под названием Кала-Пиккола, что в переводе с итальянского означает «крохотная» или «совсем уж маленькая бухта». В названии скрывается литота: «piccola» уже значит «маленькая», но «cala» — тоже не любая «бухта», а именно «небольшая». Это посёлок из вилл, в отличии от Анседонии, находящихся друг от друга на почтенном расстоянии, что создаёт ощущение уединения куда лучше, чем заборы и живые изгороди. Как уже отмечалось, семья режиссёра разместилась здесь в имении Де Берти, но даже тут Тарковский работал с архитектором над планом будущего дома в Роккальбенье. Андрей-младший, который находился на вилле не постоянно, а временами уезжал, вспоминает, что, когда он звонил отцу, ничто не наводило на мысли о его скором конце, поскольку тот казался бодрым и думал о будущем. Это подтверждают и мемуары Деманта: в особняке царила такая атмосфера, будто у главы семьи нет смертельной болезни, Лариса с мужем постоянно ругались.

Усилия обустроить собственное жилище вполне понятны, памятуя о том, сколько режиссёр сделал своими руками в Мясном. Там он обсуждал с соседями породы дерева и качество кровельных материалов. Личное участие и труд включались для него в понятие «дом». Следует отметить, что на Западе подобное самостоятельное строительство было в принципе малореально или, по крайней мере, затруднительно. А уж при текущем самочувствии Тарковского, ему просто ничего не оставалось, кроме хлопот над проектом.

В начале своего путешествия по Италии — уже без кавычек — Андрей крайне резко отринул благоуханный, тёплый юг побережья Тирренского моря, но именно в подобный регион — пусть и заметно севернее — он вернулся, будучи немощным и тяжело больным. По сути, вернулся, чтобы встретить смерть. Страшно умирать на курорте, когда вокруг всё радуется жизни. «Идея конца (death) возникает из ощущения бесконечности (солнечного летнего дня)», — так писал в дневнике Сергей Эйзенштейн, с которым у Тарковского были сложные отношения. Андрей же формулировал иначе: «…Кроме Бога человек ничем не оправдал своего существования. Религию, философию, искусство — эти три столпа, на которых удерживался мир — человек изобрёл для того, чтобы символически материализовать идею бесконечности, противопоставить ей символ возможного её постижения (что, конечно, невозможно буквально). Ничего другого, такого же огромного масштаба, человечество не нашло. Правда, нашло это оно инстинктивно, не понимая, для чего ему Бог (легче!), философия (всё объясняет, даже смысл жизни!) и искусство (бессмертие)». Важно: Тарковский сделал эту запись задолго до описываемых событий — 5 сентября 1970 года.

Есть основания полагать, что режиссёр остался бы в Италии до конца, но Шварценберг, как лечащий врач, срочно вызвал его в Париж для экстренного продолжения терапии. Насколько это решение было продиктовано медицинской необходимостью, или же оно являлось политическим, споры не утихают до сих пор. Так или иначе в результате Тарковский окончит свои дни во Франции.

Лора Гуэрра рассказывает, как в ночь на 28 октября Андрея выносили к поезду на простынях, поскольку нестерпимая костная боль не позволяла ему идти. К Кала-Пиккола железная дорога не подходит, потому режиссёра грузили в вагон возле городка Орбетелло, расположенного на средней из трёх кос, соединяющих Монте-Арджентарио с основной Италией. Это курортное местечко, но в нём кипит южная жизнь. Фантастические городские ворота будто вопиют о насыщенной истории (см. фото 164). Некогда Карл Великий подарил Орбетелло аббатству апостола Павла. Впоследствии тут правили Орсини и сиенцы, потом испанцы, Габсбурги, Бурбоны, Медичи. Режиссёра же здесь лишь положили в поезд.

За несколько дней до возвращения Андрея в Париж во французском еженедельнике «Le Figaro Magazine»[1106] вышла беседа с ним, которую провёл Виктор Лупан. Публикация[1107] стала известна, как «последнее интервью Тарковского». Более того, была растиражирована гипотеза, будто встреча с журналистом произошла в октябре во Франции. В действительности, она состоялась раньше. Возможно, в даты Каннского кинофестиваля. Нужно сказать, что между режиссёром и «Le Figaro Magazine» была заключена договорённость о серии публикаций, однако то ли первый материал не был в достаточной степени согласован, то ли возникли другие причины, но Тарковский сразу решил прервать сотрудничество. Впрочем, оно бы и не могло продолжаться из-за болезни.

Слово «интервью» не вполне подходит для этого текста, поскольку вопросов в нём нет. Публикация представляет собой удивительно уравновешенный монолог. Нельзя не отметить, что режиссёр транслирует в нём достаточно неожиданные, новые взгляды. Например: «Оба моих последних фильма основаны на личных впечатлениях, но не имеют отношения ни к детству, ни к прошлому, они, скорее, касаются настоящего. Обращаю внимание на слово „впечатления“. Воспоминания детства никогда не делали человека художником. Отсылаю вас к рассказам Анны Ахматовой о её детстве. Или к Марселю Прусту. Мы придаём несколько чрезмерное значение роли детства. Манера психоаналитиков смотреть на жизнь сквозь детство, находить в нём объяснения всему — это один из способов инфантилизации личности… Подход к художественному процессу, к творчеству с этой точки зрения, если хотите, даже удручает. Удручает потому, что мотивы и суть творчества гораздо сложнее, намного неуловимее, чем просто воспоминания о детстве и его объяснения». Не станем говорить здесь о «Зеркале». Но если прежде режиссёр видел в «Ностальгии» картину о будущем, то теперь это будущее стало настоящим. Многие очевидцы вспоминают: в это время Тарковский изрядно переживал из-за того, что его работы определяют его биографию. Больше он этого не хотел, повторяя: «…достаточно испытывать судьбу».

Для осмысления предикторских качеств «Жертвоприношения» не потребовалось нескольких лет. Уже 26 октября режиссёр писал в дневнике, что ядерная война идёт полным ходом прямо сейчас, поскольку её начало не связано с тем, что кто-то из сильных мира сего нажмёт на кнопку в «чемоданчике». Война началась тогда, когда Оппенгеймер произвёл первый тестовый взрыв на полигоне, и «только дети и безумные не видят этого». Удивительно, но в определённом контексте безумцы внезапно менее «зрячи».

Другие важные слова: «Творчество есть выражение духовного существа в человеке в противоположность существу физическому. Творчество есть как бы доказательство существования этого духовного существа. В поле человеческой деятельности нет ничего, что было бы более неоправданным, бесцельным, нет ничего, что было бы более самодовлеющим, нежели творчество. Если убрать из человеческих занятий всё, относящееся к извлечению прибыли, останется лишь искусство». Тарковский окончательно утверждает собственную концепцию, будто художник создаёт инстинктивно, и не исключено, что его подтолкнули к этому тщетные беседы с актёрами на площадке последнего фильма. Творчество при этом является единственным пространством истинной свободы. Не в том смысле, что только в нём автор может почувствовать себя свободным. Напротив, режиссёр убеждён, что без свободы искусство невозможно. Это приводит Тарковского к противоречивому выводу: гении «являются рабами дара, которым они наделены. Они обязаны этим даром людям, питать которых духовно и служить им были избраны. Вот в чём для меня заключается свобода». Иными словами, свобода гения — быть в рабстве у дара.

Меняется и взгляд на авторитеты, хотя их набор остаётся прежним: «Было время, когда я мог назвать людей, влиявших на меня, бывших моими учителями. Но теперь в моём сознании сохраняются лишь „персонажи“, наполовину святые, наполовину безумцы[1108]. Эти „персонажи“, может быть, слегка одержимы, но не дьяволом; это, как бы сказать, „божьи безумцы“. Среди живущих я назову Робера Брессона. Среди усопших — Льва Толстого, Баха, Леонардо да Винчи… В конце концов, все они были безумцами. Потому что они абсолютно ничего не искали в своей голове. Они творили не при помощи головы… Они и пугают меня, и вдохновляют. Абсолютно невозможно объяснить их творчество. Тысячи страниц написаны о Бахе, Леонардо и Толстом, но в итоге никто не смог ничего объяснить. Никто, слава богу, не смог найти, коснуться истины, затронуть сущность их творчества! Это лишний раз доказывает, что чудо необъяснимо». Приведённые слова, которые, казалось бы, делают настоящую книгу бессмысленной, подчёркивают тягу Тарковского к проблематике границы святости и таланта. Это тоже указывает, что интервью было взято раньше октября.

В Париже Андрею сделали снимки и выяснилось, что в правом лёгком присутствуют опухоли, не говоря уж о множественных поражениях надпочечников и костей от химиотерапии. Впрочем, вскоре доктора пришли к выводу, что и в надпочечниках — онкология. Шварценберг собирался направить режиссёра на лечение в другую клинику, но Тарковский настолько плохо себя чувствовал, что его было почти невозможно транспортировать. Андрей не мог уже даже читать. Из доступных радостей осталась музыка. В большинстве случаев он предпочитал Баха. В гости приходили Занусси, Демант и другие, но, по воспоминаниям Александер-Гарретт, чаще он оставался один.

4 ноября в дневнике появилась новая сценарная идея: «Некто хотел спастись и вдруг почувствовал себя предателем, Великим Грешником, противопоставив себя всем остальным. Себя — жизни». Впрочем, новая ли? Здесь отчётливо слышатся отголоски размышлений об Иуде.

5 ноября 1986 года — дата, стоящая на документе, являющемся публичным завещанием Тарковского. В нём Андрей пишет: «В последнее время, очевидно в связи со слухами о моей скорой смерти, в Союзе начали широко показывать мои фильмы. Как видно, уже готовится моя посмертная канонизация. Когда я не смогу ничего возразить, я стану угодным „власть имущим“, тем, кто в течение семнадцати лет не давал мне работать, тем, кто вынудил меня остаться на Западе, чтобы наконец осуществить мои творческие планы, тем, кто на пять лет разлучил нас с нашим десятилетним сыном.

Зная нравы некоторых членов моей семьи (увы, родство не выбирают!), я хочу оградить этим письмом мою жену Лару, моего постоянного верного друга и помощника, чьё благородство и любовь проявляются теперь, как никогда (она сейчас — моя бессменная сиделка, моя единственная опора), от любых будущих нападок.

Когда я умру, я прошу её похоронить меня в Париже, на русском кладбище[1109]. Ни живым, ни мертвым я не хочу возвращаться в страну, которая причинила мне и моим близким столько боли, страданий, унижений. Я — русский человек, но советским себя не считаю. Надеюсь, что моя жена и сын не нарушат моей воли, несмотря на все трудности, которые ожидают их в связи с моим решением».

Тарковский, который когда-то хотел найти последний покой на открытом месте в Тарусе[1110], позже — на кладбище Донского монастыря[1111], который с гордостью именовался «советским режиссёром», теперь решительно отвергал этот эпитет и брал всю ответственность на себя. Можно ли, действительно, утверждать, будто канонизация уже «готовилась» в это время? Скорее на тот момент это было лишь мнение, которое Андрей принял за чистую монету. Сама же вокабула «канонизация» словно перекидывала мост от Тарковского к людям, так интересовавшим его тогда — к любимым святым, к Жанне д’Арк, о которой он вспомнит совсем скоро.

В конце ноября режиссёр составил и внутрисемейное завещание. Как уже отмечалось, его душеприказчиком был назначен Франко Терилли. Всё имущество передавалось супруге. Этот документ Лариса озвучит в присутствии домочадцев, включая двух сыновей мастера, на следующий день после похорон.

3 декабря звонила Анна-Лена Вибум, которая теперь оказывала посильную организационную помощь. Комитеты по воссоединению семьи, превратившиеся не так давно в общества по поддержке Тарковского и его родных, теперь в разных странах мира собирали деньги на образование для младшего Андрея. «Жертвоприношение» шло с огромным успехом. Вибум сообщила, что фильм хочет купить и СССР. Режиссёр забеспокоился: главное, чтобы в Москве не узнали, что права принадлежат лично ему — таков был жест доброй воли или, точнее, подарок, сделанный главному герою настоящей книги Шведским киноинститутом. Почему он боялся этого? Потому что по условиям договора с «Мосфильмом», студия могла претендовать на всё, созданное своим сотрудником, в том числе и без её участия. Однако опасения не имели оснований, ведь Андрей был давно уволен. Но привычка бояться осталась.

Отдельно Тарковский записал, что японцы, желающие помочь, просят объяснить, «почему знаменитый режиссёр так беден». Ему важна эта мысль. С одной стороны, в ней — обида: действительно, почему? Но с другой, здесь и удовлетворение, ведь художник не должен быть стяжателем, не должен думать о материальном, тем паче, что вопрос исходит от японцев. Очередной парадокс.

Состояние Андрея всё ухудшалось, боли усиливались, и даже Шварценберг не мог этого объяснить. Записи в дневнике уже очень редки — их осталось всего две. 6 декабря Тарковский составил огромный список то ли дел, то ли планов. В нём и сценарий «Жанна д’Арк» для Пио Де Берти и «последняя глава» — имеется в виду часть книги «Запечатлённое время», посвящённая «Жертвоприношению». Возможно именно эта ремарка из «Мартиролога» и породила ошибочные слухи, будто режиссёр писал её прямо перед смертью. Нет, глава была уже готова и даже переведена на немецкий язык. В данном случае речь идёт о переводе для итальнского издания через Серджо Рапетти. Здесь же Тарковский упоминает о необходимости отправить многочисленные письма: в частности, Биллу Пенсу, Микеланджело Антониони, Карло Томмази, Гансу Вернеру, членам шведской съёмочной группы — Вибум, Лещиловскому, японским партнёром. Фигурируют множественные дела, связанные с обустройством квартиры во Флоренции, а также «домов» в Роккальбенье и даже в Сан-Грегорио. Заботы режиссёра касаются и запаса дров, и недавно купленного автомобиля «Opel». Напомним, что Тарковский не водил никогда, если не считать «уроков», которые давал ему Кайдановский в период работы над «Сталкером», а Лариса же пока чувствовала себя за рулём крайне неуверенно. Главный герой настоящей книги, как всегда, беспокоился о финансовых делах. Писал, что Андрюше нужно заниматься вождением, а также выполнять задания по литературе и киноведению.

15 декабря в дневнике появились последние слова: «„Гамлет“? Если бы сейчас избавиться: от болей в спине, а затем в руках — то можно было говорить о восстановлении после химиотерапии. А сейчас на восстановление нет сил. Вот в чём проблема». И далее: «Негатив, разрезанный почему-то во многих случайных местах…» Это всё.

Врачи не видели других вариантов, и 16 декабря Тарковского всё-таки перевезли в клинику Хартман, расположенную в ближайшем пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сен по адресу boulevard Victor Hugo, 26. Место было выбрано отчасти потому, что здесь теперь работал доктор, лечивший режиссёра в Сарселе. Здесь Андрей находился под постоянным наблюдением, однако помочь ему было невозможно, и в ночь с 28-го на 29 декабря его сердце остановилось.

Франция (Париж).

Зловещим образом смерть режиссёра почти совпала с одной бюрократической перестановкой в далёкой заснеженной Москве: 26 декабря Филипп Ермаш оставил пост председателя Госкино. Его место занял Александр Камшалов — личность тоже не бесспорная, но сама по себе эта рокировка стала знаковой. Ни в каком смысле, новый глава упомянутой организации не играл в отечественном кинопроизводстве той роли, что его предшественник.

Синхронного шёл другой принципиально важный процесс: прежде общая проблема советской культуры состояла в том, что в её руководство шли на повышение чиновники из инженерных, железнодорожных и пожарных ведомств, а также, например, из региональных отделений управления внутренних дел. Это тоже стало меняться. На полгода раньше пост министра культуры оставил Пётр Демичев, химик-технолог по образованию.

Казалось бы, ещё недавно существовал негласный, а то и вполне официальный запрет на публичное упоминание имени Тарковского, но мир менялся, и новость о его кончине даже сообщили по советскому телевидению, правда, лишь 31 декабря, потому рядовые почитатели таланта просто не обратили на неё внимания в новогодней суете. Друзья же и знакомые отмечают, что неофициальные сведения долетели до Москвы почти сразу, 29-го.

1 января в газете Союза кинематографистов был опубликован некролог с удивительными словами: «После продолжительной, тяжелой болезни ушёл из жизни Андрей Тарковский — известный художник кино, народный артист РСФСР, член Союза кинематографистов СССР. Его творчество расцвело на родной земле — фильмы „Иваново детство“, „Андрей Рублёв“, „Солярис“, „Зеркало“, „Сталкер“ вошли в историю советского кинематографа как произведения масштабные, глубокие и новаторские — они отмечены печатью таланта и неповторимой индивидуальности… Творчество А. Тарковского неотделимо от кинематографа шестидесятых годов, от поисков и открытий последующих десятилетий. Обращение к опыту и урокам истории, к исследованию народных корней национального характера, к теме Великой Отечественной войны, трагическим размышлениям о судьбах мира, о будущем объединено в искусстве А. Тарковского стремлением к философским обобщениям, к гуманистическому осмыслению жизни. Последние годы — трудное, кризисное для него время — А. Тарковский жил и работал за пределами Родины, о чем приходилось думать с горечью и сожалением. С этим невозможно было ни согласиться, ни примириться. Ранняя смерть не дала возможности подвести окончательный итог его жизни и творческого пути, но память об Андрее Тарковском дорога́ для советского кинематографа, для его учеников и товарищей». Далее следуют подписи многих членов Союза кинематографистов и чиновников Госкино.

Комментировать эти слова можно долго. В них примечательно и то, что предельный творческий взлёт называется кризисом. И то, что кому-то «приходилось» сожалеть о судьбе режиссёра. И то, что, исходя из упоминания национального характера и военной истории, главные для Союза фильмы Тарковского — это «Иваново детство» и «Андрей Рублёв» — невзирая на судьбу последней картины. Собственно, лишь упомянутые две работы и относятся к кинематографу шестидесятых. Упоминание же «Зеркала», сделанного «вопреки», кажется просто нонсенсом.

Впрочем, это иллюзия — никакого нонсенса здесь нет. Повторим, мир менялся на глазах. И несколькими годами спустя не кто иной, как Ермаш будет рассуждать[1112] о «Зеркале» — той самой ленте, которую он чуть не погубил, для которой специально создал «пробный прокат», а потом велел забрать из кинотеатров «вследствие отсутствия зрителей» и вопреки распроданным билетам, исчезавшим из касс, хотя картину было запрещено упоминать в прессе. Что же скажет Ермаш? А вот что: «В конце июля 1974 года на студии состоялся первый просмотр „Зеркала“. Это был рабочий просмотр ещё на двух плёнках. Перед нами предстало зрелище необычайное, сотканное из почти неуловимых тончайших нюансов душевных состояний героев на фоне нашей почти уже прошлой жизни. Всех покорила Маргарита Терехова своим трепетным проникновением в хрупкий и мужественный одновременно образ матери. Невиданная до сих пор хроника, особенно измученные войной, но не останавливающиеся солдаты, которые тянут плот с орудием по бесконечной жиже лимана. Это была поразительная правда… А вот критика не воспользовалась случаем, чтобы воздать должное режиссёру. Запомнились только две статьи — [Майи] Туровской в „Литературной газете“ и [Юрия] Ханютина в „Комсомольской правде“. И ещё [Нея] Зоркая, которая всегда глубоко откликалась». Бывший глава Госкино называет не просто киноведов, а ближайших друзей и поклонников Тарковского, которые за свою привязанность к Андрею получили массу проблем, в частности, от самого Ермаша. Институт критики, как и всё кинематографическое сообщество, находился в тисках идеологии, цензуры и круговой поруки. И уж кто не имел права этим попрекать, так это упомянутый оратор.

Негативные отклики на фильмы режиссёра и, особенно, на «Зеркало», зачастую были вполне чистосердечными. Высказывали их в том числе и совершенно порядочные люди. Суркова в своей книге приводит историю о том, как картина не понравилась выдающемуся критику Виктору Дёмину. Кончаловский вспоминает, что лента не пришлась по душе ни ему, ни сопровождавшему его искусствоведу и сценаристу Алексею Гастеву. С другой стороны, на худсовете режиссёр Лео Арнштам — заметим, лауреат двух Сталинских премий — искренне отстаивал «Зеркало», выступая против ничуть не менее искренних и уважаемых коллег. Но именно он произнёс фразу, ставшую легендарной: «Я не могу понять, что происходит [на совете]?! Что непонятного в этом фильме?!»

В то время, важным признаком и даже атрибутом которого являлось Госкино под началом Ермаша, в упомянутой искренности нельзя было не сомневаться. Причём, вероятно, сомнений не могли избежать даже сами авторы суждений. Однако всё это тоже часть маршрута Андрея Тарковского. Тем не менее слова бывшего главы комитета подтверждают важный факт: он принял произошедшие перемены. Тогда как, например, его заместитель Борис Павлёнок в своём интервью[1113] XXI века будет настаивать, что спроса внутри страны не было: «Нам говорили, что мы недостаточно популяризируем фильмы Тарковского, мало их показываем. Но мы печатали по заявкам кинотеатров столько копий, сколько просили».

Важнейшая в идеологическом отношении организация «Совэкспортфильм» тоже вскоре прекратит своё существование. Ставка Москвы на неё была чрезвычайно высокой. Даже в 1990-м на обеспечение этого учреждения выделили без малого шесть миллионов долларов[1114], но уже 4 июня названного года и прервётся его долгая история. В упомянутый день будет издан поворотный закон № 1529-1 «О предприятиях в СССР», который ратифицирует независимую коммерческую деятельность. По тем или иным причинам — то ли из-за невозможности контроля, то ли из-за вторичности по сравнению с другими новообразовавшимися проблемами, то ли в награду за «безупречную» работу «Совэкспортфильм» отпустят в свободное плавание без идеологических и финансовых обязательств, кроме собственных долгов по зарплате, коммунальным платежам и так далее. В 1990-м организация имела восемьдесят семь представительств, и из-за упомянутых долгов, прекращения поддержки и патологической нерентабельности бо́льшая их часть закроется в течение года. Многие сотрудники — главным образом, из Западной Европы — в Россию уже не вернутся. Вот и многократно упоминавшийся Валерий Нарымов останется жить в Италии.

Однако перенесёмся обратно в 1987-й. 2 января в «Аргументах и фактах» вышел важный материал «Трудная судьба»[1115]. Это был ответ читателям на множественные письма примерно такого содержания: «Узнали из газет, что 28 декабря 1986 г. в Париже умер Андрей Тарковский. Нас удивило и само сообщение, и тёплый тон в отношении человека, который покинул Родину. Чем это объяснить?» Неназванный по соображениям безопасности автор отвечал: «Недоумение читателей, без сомнения, искренно, но, к сожалению, лишено понимания тех важных перемен, которые начались сегодня в духовной жизни нашего общества. Фильмы А. Тарковского „Иваново детство“, „Андрей Рублёв“, „Зеркало“, „Солярис“, „Сталкер“[1116] неизменно вызывали живой интерес, горячие споры. Было и непонимание и неприятие со стороны тех, кто руководил культурой, в ней не разбираясь. Можно не сомневаться, разлуку с Родиной, отрыв от родной почвы он переживал тяжело. Как знать, не потому ли и ушёл он из жизни безвременно — ему было только 54 года. Но его искусство пережило его самого и возвращено народу… Нелегкая, даже трагическая судьба незаурядного советского кинорежиссёра, народного артиста РСФСР Андрея Арсеньевича Тарковского вновь ставит вопрос о внимании к „человеческому фактору“, с новой силой взывает к бережному отношению к таланту». Автор говорит только о советских работах мастера, потому возникает вопрос, что именно «возвращено народу»? Однако, в любом случае, подобная публикация — явный признак перемен, хотя с момента смерти режиссёра прошло лишь несколько дней, а его тело ещё не было предано земле.

На похороны мастера из СССР были готовы выпустить всю семью: не только отца и сестру с супругом, но даже племянников и родных Ларисы. Потому в Париж полетели решительно все, кто хотел и мог, а именно Марина Тарковская с Александром Гордоном, старший сын Арсений и множество людей со стороны вдовы режиссёра, включая Ольгу Кизилову с мужем. Ситуация переменилась настолько, что впоследствии Госкино даже компенсировало всем участникам часть расходов, оформив поездку на похороны, как командировку.

Отец Тарковского прилететь не смог по состоянию здоровья. Впрочем, согласно воспоминаниям[1117] Гордона, позже выяснилось, что, подавая заявку в посольство, Лариса не включила в список приглашённых ни его, ни Марину, ни старшего сына мужа… Вообще никого, кроме собственных родственников. По счастью, этот документ не играл никакой роли. Символическое прощание поэта-отца с сыном-режиссёром состоялось на премьере «Жертвоприношения» в Москве. Вряд ли кто-то в зале на том сеансе переживал фильм острее, чем Тарковский-старший.

Марина настойчиво просила Ларису всё-таки сделать так, чтобы маршрут её брата окончился на кладбище в Москве. После всех мытарств, об этом и речи идти не могло.

Добиться для Андрея места на русском участке кладбища Сен-Женевьев-де-Буа было трудно в силу неоднозначности его статуса для французской стороны. Если в Италии он уже имел официальные документы беженца, то здесь так и оставался то ли желанным гостем, то ли пациентом… Хлопоты взял на себя Владимир Максимов, который, напомним, когда-то умело организовывал пресс-конференции режиссёра. Это потребовало времени, потому отпевание и похороны состоялись лишь 5 января[1118]. Литургическое прощание прошло в соборе Александра Невского, расположенном по адресу rue Daru, 12, легендарном для русского зарубежья храме. Здесь отпевали Ивана Тургенева, Ивана Бунина, Фёдора Шаляпина, Василия Кандинского. Здесь будут отпевать Булата Окуджаву.

Кроме членов семьи, на церемонии присутствовали Робер Брессон, Клаудио Аббадо, Марина Влади с Леоном Шварценбергом, Мстислав Ростропович, Галина Вишневская, Отар Иоселиани, Владимир Максимов, Виктор Боровский, Мориц де Хадельн с супругой. Были и представители правительства Франции, а также советские официальные лица: кто-то из посольства, Игорь Бортников из «Совэкспортфильма», советник по культуре Сокович с женой. Прислали мемориальный венок «от Союза кинематографистов» — то есть от тех людей, которые подписывали процитированный выше некролог из газеты.

Статус Тарковского не был понятен не только французской, но и его родной стороне. У гроба стояла икона — копия «Троицы» Андрея Рублёва. На лестнице храма Ростропович сыграл на виолончели «Сарабанду» Баха[1119]. Сколько смысла сейчас видится в том, что именно так назван и последний фильм Ингмара Бергмана с Эрландом Юзефсоном. Происходящее снимал Эббо Демант со своей группой.

Кто-то из гостей привёз мешок русской земли. Гроб несли не друзья, не поклонники, не товарищи и не члены семьи, поскольку выбор конкретных людей из числа гостей мог бы быть трактован в политическом смысле. Тарковский отправился в последний путь на руках то ли служащих кладбища, то ли полицейских… Такое обстоятельство лишний раз подчёркивает, что у режиссёра не было «дома» ни в каком смысле этого слова. Он так и не появился: его похоронили в могилу белогвардейского есаула Владимира Григорьева. Удивительный кульбит судьбы! Сразу вспоминается множество упоминавшихся высказываний о том, как Андрей походил на этот типаж. Всплывает в памяти и роль в фильме Гордона «Сергей Лазо», которую Тарковский написал для себя сам, когда помогал другу в работе над сценарием. Впрочем, складывается впечатление, будто всё в своей жизни, включая могилу есаула, он придумал сам.

Григорьев был белым эмигрантом и долгожителем. Родившись в 1895 году, он закончил свои дни в 1973-м, то есть с момента его смерти не прошло и пятнадцати лет. Однако, на обсуждаемом кладбище так принято: если за могилой долго не ухаживали, то давалось разрешение на подзахоронение. Добавим, подобное место и стоило значительно дешевле. Тем не менее вряд ли произошедшее следует объяснять сугубо экономией. Кстати сказать, сразу возникло очередное недоразумение: на надгробном камне Тарковского в качестве года смерти указали «1987».

Маршрут режиссёра на этом не заканчивается. В первую годовщину, 29 декабря 1987-го, его перезахоронили в отдельную могилу.

Три года спустя Андрею присудили Ленинскую премию. Это был последний в истории случай её посмертного вручения и наиболее очевидный прецедент того, как награда давалась ради представительности списка удостоившихся, а не ради лауреата. На тринадцатую годовщину — Тарковский отметил бы это совпадение — открыли музей на его родине, в городе Юрьевце. Потом такие учреждения возникли и в других городах. Потому может режиссёр и верно написал в своём завещании, что канонизация «готовилась». Впрочем, читателя, дошедшего в настоящей книге до этой страницы, вряд ли удастся удивить прозорливыми догадками её главного героя. Но одна из его самых филигранных формулировок находится в книге «Запечатлённое время»: «Художественное открытие возникает каждый раз как новый и уникальный образ мира, иероглиф абсолютной истины».

Честно говоря, само выражение «иероглиф истины» Тарковскому не принадлежит, он узнал его из письма зрителя, которое было отправлено даже не ему, а Нее Зоркой 23 апреля 1979 года. Как человек со вкусом, режиссёр не мог не обратить внимание на превосходное словосочетание. Однако исторически его автор, по всей видимости, Сергей Булгаков — русский философ, священник, богослов. Быть может, именно благодаря той зрительской депеше, Андрей и открыл для себя Булгакова, которым всерьёз увлекался в начале восьмидесятых. В учении отца Сергия о Софии — софиологии — угадываются черты, которые потом нашли отражение в мировоззрении Тарковского. Так, например, богослов отказывался рассматривать разум в качестве высшего начала, а потому отвергал и идеализм, особенно в рафинированном варианте, становясь, в каком-то смысле, последователем Владимира Соловьёва с его «религиозным материализмом».

Булгаков умер в Париже на полвека раньше режиссёра, он тоже страдал от онкологического заболевания, но роднит их вовсе не это, а найденный иероглиф истины. И всё, что в настоящей книге называлось «совпадениями», «рифмами», «сближениями», «сходствами» представляется автору этих строк не иначе как штрихами упомянутого иероглифа. Да и то обстоятельство, что Микеланджело Антониони и Ингмар Бергман почти через двадцать лет умрут в один день тоже отдаёт совершенной отточенностью каллиграфии. Все завитки маршрутов Андрея Тарковского, вся эта книга, мы надеемся, сложится в сознании читателя в тот самый иероглиф истины.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Подобную словесную параллель впервые провёл физик и культуролог Илья Симановский.

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

Казалось бы, это слово «досталось» Тарковскому из романа Стругацких, но именно фильм сделал его столь распространённым, а главное, существенно повлиял на семантику. Прежде в английском языке вокабула «сталкер» была ближе к понятию «браконьер». А чаще всего она использовалась для именования людей, которые навязчиво и вопреки желаниям преследуют других.

Акройд П. Шекспир. Биография. М.: КоЛибри. 2009.

Корчной В. Шахматы без пощады. М.: Кладезь, Астрель, АСТ, Транзиткнига. 2005.

Тетрадь не входит в «Мартиролог», но принадлежит известному архиву, собранному Ольгой Сурковой.

Первая версия карты появилась в 2013 году. Позже она неоднократно уточнялась, дополнялась и публиковалась. К выходу данной книги подготовлена третья версия, охватывающая географию всей жизни режиссёра от рождения до смерти, а вовсе не только «итальянские маршруты».

Так Тарковский собирался озаглавить свой труд, который, после ряда метаморфоз, получил название «Запечатлённое время».

Если не оговорено противное, ссылки приводятся по изданию: Тарковский А. Мартиролог. Флоренция: Международный Институт имени Андрея Тарковского. 2008.

Поскольку настоящая книга, помимо прочего, исследует географический аспект жизни Тарковского, отметим, что местность, где проходила экспедиция — самая восточная точка на территории СССР, в которой побывал режиссёр. Дальше на восток, но уже за пределами страны, он выезжал единожды. Это было путешествие в Японию для съёмок отдельных сцен «Соляриса». Добавим, что в декабре 1963 года Андрей вновь оказался примерно на той же долготе, что Курейка, но значительно южнее — в Шри-Ланке (называвшейся Цейлоном до 1972 года), на кинофестивале с «Ивановым детством».

Ганчина О. Письмо Марине Тарковской // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Тарковский А. Зачем прошлое встречается с будущим? / Интервью О. Евгеньевой // Искусство кино. 1971. № 11. Псевдоним Ольге дал отец, Евгений Сурков, главный редактор сценарной коллегии Госкино, а с марта 1969 года — главный редактор журнала «Искусство кино». Причина проста: Сурков считал, что некрасиво публиковать материал собственной дочери в возглавляемом им журнале.

Ольга была замужем за племянником Ларисы Тарковской Сергеем Найдёновым. Некоторое время они даже жили вместе с Тарковскими.

Болдырев Н. Сталкер, или труды и дни Андрея Тарковского. Челябинск: Урал Л. Т. Д. 2002.

Дневник от 14.08.1981.

Guibert H. Le noir coloris de la nostalgie (фр. «Мрачные цвета ностальгии») // Le Monde. От 12.05.1983.

Далее будем называть этот город просто Сантарканджело, хотя в Италии есть несколько местечек с таким названием.

Малявина В. «Мы счастливы! Ты знаешь об этом?» // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Гордон женат на сестре Тарковского Марине.

Гордон А. Воспоминания об Андрее Тарковском // Искусство кино. 2001. № 3.

В русском прокате картина называлась «Пустыня Тартари».

Золотых медалей, «Серебряных львов», специальных призов жюри, наград за лучшую режиссуру и лучший сценарий, а также кубка Муссолини советские кинематографисты удостаивались и прежде.

Сировский В. Венеция, август 1962 года // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Гордон А. Воспоминания об Андрее Тарковском // Искусство кино. 2001. № 2.

Из интервью Михаилу Сависько для латвийской телепередачи «Кино и мы» (1979). Есть сомнения в распространённой датировке этой программы, поскольку очень странно, что в 1979 году режиссёр ни слова не сказал о «Сталкере», много внимания уделяя «Зеркалу» и «Иванову детству». При этом передача выходила в прямом эфире. Сам Сависько подтверждает сомнения автора этих строк, полагая, что она вышла примерно в 1977 году.

Кончаловский А. Мне снится Андрей // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Casiraghi U. La guerra vista dagli occhi di un bambino (ит. «Война глазами ребенка») // L’Unità. От 2.09.1962.

Хикс Дж. «Не „Золотой лев“ должен стать настоящим признанием Тарковского…» // Феномен Андрея Тарковского в интеллектуальной и художественной культуре. Иваново: Талка. 2008.

Сартр Ж.-П. По поводу «Иванова детства» // Мир и фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство. 1991. Нужно сказать, что в русском переводе опущен ряд наиболее мрачных высказываний философа, присутствовавших в оригинальном тексте, то есть в письме, которое Сартр написал главному редактору «L’Unità» Марио Аликате.

Casiraghi U. Gli allori del Festival all’Italiana ed all’URSS (ит. «Лавры фестиваля по-итальянски и по-советски») // L’Unità. От 9.09.1962.

Scabia G. «Infanzia di Ivan» e impegno conoscitivo (ит. «Необходимость осознания „Иванова детства“») // L’Unità. От 16.10.1962.

Strada V. «Poesia» i «proza» nella cultura sovietica (ит. «„Поэзия“ и „проза“ в советской культуре») // L’Unità. От 23.10.1962.

Кончаловский А. Низкие истины. М.: Совершенно секретно. 1999.

В то время и вплоть до 1994 года эта улица носила имя Чкалова. Не путать её с современной московской улицей Чкалова в Лианозово.

Договор на сценарий «Белый, белый день» (прежде называвшийся «Исповедь» и ставший впоследствии «Зеркалом») Тарковский и его соавтор Александр Мишарин подписали в начале 1968 года, но картина не была запущена. Договор же на «Солярис» Андрей и Фридрих Горенштейн заключили со студией в конце того же года.

Например, в итоговом фильме нет чрезвычайно интересной сцены на ипподроме.

«Киногород» (ит.).

«Сладкая жизнь» (ит.).

«Ночь» (ит.). Реальный населённый пункт с таким названием не существует, оно лишь отсылает зрителя ко второй части трилогии.

Разговор запечатлён в фильме «Время путешествия».

Стоит отметить, что прокатная судьба «Крика», «Затмения» и «Красной пустыни» сложилась в СССР более благополучно, чем у «Приключения».

Вероятно, это связано и с тем, что «Крик» — единственный фильм в этой череде, сценарий к которому писал не Гуэрра.

Говоря о происхождении подобных эпизодов у Тарковского, нельзя забывать о фильмах Антониони и, главным образом, о «Ночи».

Пазолини П. П. Эпически-религиозное видение мира // Пазолини П. П. Теорема: сценарии, роман, повесть, рассказы, статьи, эссе, интервью. М.: Ладомир. 2000.

«Иногда я чувствую себя ребёнком без матери» (англ.).

Российскому зрителю он известен по ленте Эльдара Рязанова «Невероятные приключения итальянцев в России» (1974). Снимался Даволи и у Бертолуччи в «Партнёре», и у венгерского классика Миклоша Янчо, а также у других режиссёров.

Bernardo Bertolucci: Interviews. University Press of Mississippi. 2000.

Jeffries S. Bertolucci: Films are a way to kill my father (англ. «Бертолуччи: фильмы это способ убить отца») // The Guardian. От 22.02.2008.

Bernardo Bertolucci: Interviews. University Press of Mississippi. 2000.

В терминологии Годара к «фашистским» следовало относить все картины, которые, по его мнению, заигрывают со зрителем.

Более того, «Презрение» Годар снимал на острове Капри на вилле Малапарте, где прежде Моравия бывал в гостях у её хозяина, писателя и кинорежиссёра Курцио Малапарте. Это здание ещё будет упоминаться в настоящей книге. В нём поражает решительно всё, включая историю создания. Изначально Курцио заказал проект известному архитектору Адальберто Либере. Однако замысел зодчего заказчику не понравился, и Малапарте возводил дом собственноручно вместе с простым каменщиком, каприотом Адольфо Амитрано, чьё имя теперь вошло в историю архитектуры. Строительство закончилось в 1937 году. Так возник один из наиболее известных памятников итальянского модерна.

При этом необходимо иметь в виду постоянную инфляцию итальянской валюты. Скажем, с 1961-го по 1982 год лира подешевела относительно доллара в 2,23 раза.

В 1995 году актёр и режиссёр Юрий Сорокин снял одноимённый советский фильм, посвящённый судьбе Максима Горького. Совпадение в случае столь нетривиального названия выглядит удивительно, но его нетрудно объяснить.

Один из ключевых образов «Гражданина Кейна».

«Помни о смерти» (лат.).

Другое название местечка — Варен-ан-Аргон. Не путать с итальянской Варенной.

Гордон А. Пересечения // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

См. вторую серию, 1:21:45 по наиболее распространённой «мосфильмовской» версии.

Тарковский пишет в дневнике «Кома».

Богданович П. Знакомьтесь — Орсон Уэллс. М.: Rosebud Publishing, Пост Модерн Текнолоджи. 2011.

Широких А. О снятых и не снятых Кубриком фильмах / Интервью с Яном Харланом // Русский репортёр. От 15.05.2014.

Дневник от 9.06.1972.

Куриленко В. По следам великого алхимика // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Гордон А. Воспоминания об Андрее Тарковском // Искусство кино. 2001. № 4.

Дневник от 30.05.1974.

Дневник от 3.05.1974.

Дневник от 21.08.1974.

Тарковский А. Встать на путь // Искусство кино. 1989. № 2.

Тарковский А. «Самое динамичное искусство высиживается годами». Письма Ю. В. Зарубе // Искусство кино. 1988. № 12. С. 69–73.

На самом деле, до 5 июля 1978 года эта организация называлась Государственным комитетом Совета Министров СССР по кинематографии, а потом — Государственным комитетом СССР по кинематографии. Будем это иметь в виду, именуя её «Госкино».

Дневник от 8.01.1971.

Например, дневник от 13.01.1972.

Банионис Д. Я с детства хотел играть. М.: АСТ-Пресс Книга. 2006.

De Daroncelli J. Au Festival De Cannes (фр. «Каннский фестиваль») // Le Monde. От 16.05.1972.

На Каннском кинофестивале «Гран-при» и «Золотая пальмовая ветвь» — это разные призы, и именно последний считается главным.

«Fédération internationale de la presse cinématographique» (фр.) — «Международная федерация кинопрессы». Специальный приз от этой профессиональной организации вручается на большинстве крупных киносмотров.

Tarkovsky A. L’Art, le commerce et l’idéal (фр. «Искусство, коммерция и идеал») // Cenobio. Ноябрь-декабрь 1972. № 6.

Бондарчук Н. Встречи на «Солярисе» // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Бондарчук Н. Единственные дни. М.: АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной. 2010. С. 95.

Брейгель задумал цикл из шести полотен, изображающих разные времена года, в который входит и картина, получившая название «Охотники на снегу». Заметим, что из шести сохранилось лишь пять работ.

Ромадин М. Кино и живопись // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Присоединилась к делегации позже, 25 сентября.

Есть очень характерная дневниковая запись от 18.02.1973: «Не знаю почему, но меня последнее время стал чрезвычайно раздражать Хуциев».

Банионис Д. Я с детства хотел играть. М.: АСТ-Пресс Книга. 2006.

Бондарчук Н. Единственные дни. М.: АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной. 2010. С. 90.

Имеются в виду, очевидно, Канны, где они с Банионисом и Тарковским были не так давно.

«Très belle» (фр.) — «очень красивая».

В Италии множество городков с таким названием. В данном случае мы говорим о том, что в провинции Беневенто.

Почётный церковный титула сродни архиепископскому. Однако если власть архиепископов распространялась на города и реже — на регионы, то примасы имели приоритет над всеми епископами государства.

Муратов П. Образы Италии. М.: Республика, Терра. 1999.

Бондарчук Н. Единственные дни. М.: АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной. 2010. С. 95.

Дневник от 5.02.1973, 17.02.1973 и 18.03.1973.

Дневник от 5.02.1973.

Режиссёр писал, что оказался в ней «снова», то есть не в первый раз.

Особенно это актуально именно для XX века, данная позиция начала терять апологетов в начале девяностых.

Например, раздел «О времени, ритме и монтаже» в книге «Запечатлённое время».

Дневник от 31.12.1973.

Тарковский повторял это множество раз. Например, в документальном фильме Юрьена Роода и Лео де Боэра «Путь к Брессону» (1984).

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Теоретические границы фантазии — предмет множества исследований и дискуссий. Так или иначе, но считать её безграничной наивно.

Например, стихотворение «Воспоминание детства», датированное 14 сентября 1965 года.

Шаляпин Ф. Маска и душа. М.: Современные записки. 1932.

Клейман Н. «Не могу передать, как мы все ликовали» // Коммерсантъ Weekend. От 20.06.2014. № 23. С. 50.

Беланенко В. «Крамола» уже в названии! // Afisha.ru. От 7.08.2008.

Банионис Д. Я с детства хотел играть. М.: АСТ-Пресс Книга. 2006.

Сокращение было нешуточным, вырезали почти тридцать минут.

Бондарчук Н. Единственные дни. М.: АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной. 2010. С. 88–89.

Мнение режиссёра об этом фильме мы приводили выше.

На этот раз Тарковский пишет в дневнике «Куома».

Сировский В. Венеция, август 1962 года // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Так называют неаполитанскую мафию. От слова «morra», которое на диалекте значит «банда».

«Radiotelevisione Italiana» (ит.) — телерадиокомпания Италии.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Дневник от 14.11.1970.

В 1988 года переулок стал улицей Пырьева.

Тарковская М. «Теперь у нас новый адрес…» Московские адреса Тарковских. М.: НФПП. 2015.

Из интервью Михаилу Сависько для латвийской телепередачи «Кино и мы».

Дневник от 16.05.1978.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Дневник от 10.05.1976 и 16.05.1976.

Например, в интервью Михаилу Сависько для латвийской телепередачи «Кино и мы».

Архив А. А. Тарковского, Юрьевец: опыт научной и проектной презентации. Иваново: А-Гриф. 2016. Аудио-приложение. Интервью О. Сурковой. Часть «Сталкер».

Например, Салынский Д. Режиссёр и миф // Искусство кино. 1988. № 12. С. 79–91; Johnson V., Petrie G. The Films of Andrei Tarkovsky: A Visual Fugue (англ. «Фильмы Андрея Тарковского: визуальная фуга»). Indiana University Press. 1994.

Eisenstein S. The Film Sense. Boston: Harcourt. 1942.

Всесоюзное объединение, основанное в 1968 году для участия в организации международных проектов, а также проката советских фильмов за рубежом.

Дневник от 24.07.1976.

Дневник от 5.08.1976.

Гуэрра Т. Из воспоминаний // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Frezzato A. Andrej Tarkovskij. Firenze: La nuova Italia. 1977.

Например, дневник от 23.12.1978.

Хотя он легко согласится на локацию, использованную прежде, например, Орсоном Уэллсом. Об этом речь пойдёт далее.

При желании, читатель найдёт множество публикации по данному вопросу, однако начать рекомендуем со стенограммы разговора трёх участников процесса: Рерберг Г., Чугунова М., Цымбал Е. Фокус на бесконечность. «Сталкер», режиссёр Андрей Тарковский // Искусство кино. 2006. № 4.

Дневник от 30.12.1973.

Жирнов Е. Борис Павленок: «Рентабельность советского кинематографа составляла 900 % в год» // Коммерсант. Власть. От 10.03.2003.

Скаландис А. Машина желаний. Стругацкие и Тарковский // Искусство кино. 2008. № 2.

В оригинале — «Tempo di viaggio» (ит.), однако в англоязычном мире фильм известен как «Voyage in Time» — «Путешествие во времени». Некоторые русские источники тоже ошибочно именуют картину таким образом. Сам Тарковский даёт фильму название «Время путешествий А. Т.» в дневниковой записи от 7.05.1980.

Абдусаламов Ш. Обратные связи // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Тарковский А. Слово об Апокалипсисе // Искусство кино. 1989. № 2.

Дневник от 23.12.1978.

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: Итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11.

Материал, снятый Калашниковым, Тарковский не учитывал вообще, потому называл третий вариант вторым.

В данном контексте Тарковский почти всегда пишет только о своём втором сыне Андрее, общем с Ларисой. Однако необходимо отметить, что у него был и старший сын — Арсении от первой жены Ирмы Рауш. А позже будет третий — Александр.

Например, дневник от 7.09.1970.

Дневник от 9.07.1976.

От «рабочего» позитива «лаванда» отличается в первую очередь тем, что в ней все кадрики, вне зависимости от идеи сцен, выровнены по количеству света, а зачастую ещё и цветопередаче.

Дневник от 2.03.1975.

Имеется в виду, очевидно, «Сталкер».

Филимонов В. Андрей Тарковский: сны и явь о доме. М.: Молодая гвардия. 2012.

Дневник от 17.01.1984.

Скаландис А. Машина желаний. Стругацкие и Тарковский // Искусство кино. 2008. № 2.

Имеется в виду московская квартира супругов Гуэрра в Первом Мосфильмовском переулке.

Занимал этот пост с сентября 1960-го по январь 1962 год.

До июля 1975 года — Государственный комитет по радио и телевещанию при Совете Министров СССР.

Интервью Тонино Гуэрры для официального издания фильма «Ностальгия» на DVD (Ruscico, 2004).

Куницын Г. К истории «Андрея Рублёва» // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Сам Тарковский в дневнике называет этот городок на английский манер «Сант-Винсент», что не совсем корректно. Более правильной можно было бы считать итальянскую форму «Сан-Винченцо», но в данном случае название имеет французскую этимологию, хоть и отсылает к испанскому святому Викентию (Винсенту) Сарагосскому.

С тех пор увидеть святыню стало гораздо сложнее. В 2000 году советом кардиналов было принято решение закрыть доступ посетителей к ней на двадцать пять лет. По счастью, в 2010-м оно было отменено папой Бенедиктом XVI, однако всё равно плащаница выставляется не постоянно.

Tarkovsky at the Mirror (англ. «Тарковский в зеркале») // Panorama. № 676. От 3.04.1979.

Справедливости ради, исключать, что это писал Гуэрра всё же нельзя.

Тарковский, безусловно, отвечал на вопросы по-русски. Однако, не располагая фонограммой, мы приводим перевод текста с итальянского языка.

Например, Наумов Л. Как цитировать сны? или Практика цитирования и автоцитирования в кино на примере картины Андрея Тарковского «Жертвоприношение» // Наука телевидения. № 15.3. 2019. С. 73–85.

Плахов А. Сеансу отвечают: Модернизм // Сеанс. 1996. № 13.

Тарковский немного ошибся. Город возводился не столько в честь, сколько по приказу, и не Пия V, а Пия II.

Тарковский пишет «Монтепульчино», но мы здесь и в подобных случаях будем использовать общепринятое именование.

Если считать по прямой, через Тразименское озеро. В обход водоёма — шестьдесят километров.

Панорамная съёмка.

Guibert H. Le noir coloris de la nostalgie (фр. «Мрачные цвета ностальгии») // Le Monde. От 12.05.1983.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Из статьи «Определения» (1940). Например, Набоков В. Воззвания о помощи. Определения // Звезда. 2013. № 9.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Персидская техника инкрустации и резьбы по металлу, получившая чрезвычайное распространение в Италии в XV веке.

Тарковская М. «Я могу говорить…» // Искусство кино. 1989. № 2.

В единственном числе — «трулло» — традиционный итальянский дом, с конической крышей, сооружённый посредством сухой кладки.

Coppola F. Back to Bernalda (англ. «Назад в Бернальду») // The New York Times. От 15.11.2012.

В простейших дорическом и тосканском ордерах архитравы могли быть плоскими. Однако более вычурные архитектурные стили, такие как ионический, эолийский, коринфский и комплексный, требовали соответствующий архитравов. Как правило, при этом они разделялись на три части по горизонтали.

Во избежание путаницы, поясним: внутри собора две поименованные часовни, и в данном случае мы говорим о той, что носит имя того же святого, что и весь храм.

Barletta R. Lecce — City of Art (англ. «Лечче — город искусства»). Lecce: Edizioni del Grifo. 2006.

Иными словами, проторенессансная или средневековая культура.

То есть, менее двадцати лет назад, поскольку Второй Ватиканский собор проходил с 1962-го по 1965 год.

Не путать с одноимённым озером, расположенном на севере.

Уолпол Г., Казот Ж., Бекфорд У. Фантастические повести. М.: Наука. 1967. В данном случае инициал Уорпола — «Г», поскольку в советской школе его было принято называть не Хорасом, а Горацием.

Дневник от 13.08.1981.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Не путать с Фоссано, расположенном на севере Италии в Пьемонте.

«Закон и обычай моря» (ит.).

Стало быть, этот эпизод снимался в Риме во второй половине августа 1979 года.

Тарковский пишет «Бомарсо», что не совсем верно.

В Италии есть множество пунктов с таким названием. Здесь и далее имеется в виду Чивитади-Баньореджо.

Тарковский пишет просто «Кьянчано».

Не путать с другой Джулией Фарнезе (1474–1524), любовницей папы Александра VI. Различать их сложно ещё и потому, что и эта Джулия была замужем за представителем той же династии — за Орсино Орсини.

Есть версия, будто это Геракл и Ка́кос, но она достаточно безосновательна и может быть легко опровергнута.

«Старая Кальката» (ит.).

«Новая Кальката» (ит.).

Дневник от 7.09.1970.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

В официальной «итальянской» версии ленты вообще нет последнего предложения.

Дословный перевод — «Андрей Тарковский в „Ностальгии“».

Путает, они доехали существенно дальше, до Отранто.

Не будем обсуждать, откуда взялась такая датировка.

«Конец света» (ит.).

Ромадин М. Кино и живопись // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Тарковская М. Осколки зеркала. М.: Вагриус. 2006. С. 360–362.

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

Totaro D. An Interview with Andrzej Zulawski and Daniel Bird (англ. «Интервью с Анджеем Жулавским и Дэниэлом Бёрдом») // Offscreen. 2014. Том 18, № 5.

В ранних дневниковых записях Тарковский называет его Юри Лин.

«Nota bene» (лат.) — «заметь хорошо». Указание обратить особое внимание.

Дневник от 25.07.1975.

Редкий случай: ныне этот населённый пункт, сохранив название, сменил род. Теперь на картах Рязанской области значится посёлок Мясной. Однако мы будем придерживаться написания «Мясное», как было во времена Тарковского.

В оригинале и единственном числе — «binishell» (англ.).

В оригинале: «The program in 1951 was technically so sweet that you could not argue about that» (англ.).

Альбомы полароидных снимков режиссёра выходили в разных странах. Русскоязычное издание — Андрей Тарковский. Белый, белый день (Лондон: White Space Gallery, Флоренция: Фонд Тарковского. 2008) — включает фотографии, сделанные в Италии и России с 1979-го по 1984 год.

В семидесятые годы Антониони и Гуэрра посещали Узбекистан, Азербайджан, Армению и другие восточные республики, движимые идеей снять своеобразную сказку. Сюжет был примерно такой: группа мальчишек запускает воздушных змеев. Внезапно один змей подхватывает ветер, он летит выше и выше. Ребята пугаются, они тянут его вниз, но тот рвётся из рук. Растерянные дети привязывают к уходящей в небо нити всё, что есть, зовут взрослых. Жители городка начинают прицеплять свою одежду, стараясь притянуть его обратно. Постепенно подключается вся страна, весь мир, но змей летит всё выше. Когда земляне уже полностью голые, он обрушивается вниз, окутывая лохмотьями планету.

Если стоять лицом ко входу.

Дневник от 20.10.1970.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Дневник от 17.12.1973.

Московская художница, работавшая, в том числе, и в кино. Подруга Тарковского, практически член семьи.

«Схема, набросок» (ит.). В данном случае — краткий черновой режиссёрский сценарий.

«Special» (англ.), в контексте телевидения — специальный выпуск, экстренный репортаж или особый фильм. «Special», а также «Спутник» — условные названия картины, известной как «Время путешествия».

Примечательно, что Антониони установил на вилле телескоп вовсе не из любознательности. Дело в том, что он ощущал угрозу от исследовательских космических программ. Оптическое устройство было нужно ему, чтобы предупредить опасность.

Дневник от 5.02.1977.

Похожий эпизод в многократно уменьшенном масштабе имел место во время работы над «Жертвоприношением», но об этом мы ещё поговорим.

Дневник от 6.02.1979.

Лазарев Л. На съёмках и после съёмок… // Искусство кино. 1989. № 10.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Сергей Соловьев: «Стагнационный министр Филипп Тимофеевич Ермаш» // Искусство кино. 1998. № 5.

Мотыль В. Голгофа Андрея Тарковского // Советская культура. От 30.09.1989.

Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР. М.: Канон+. 2016.

Название студии содержит одну букву «н». Разговоры о второй начались лишь в конце восьмидесятых годов.

Тарковский А. Гофманиана // Искусство кино. 1976. № 8.

Дневник от 26.02.1976.

Тарковский А. «Красота спасёт мир…» / Интервью Ч.-Г. де Бранту // Искусство кино. 1989. № 2.

Речь идёт о ширине плёнки, на которую осуществляется съёмка.

Дневник от 16.05.1976.

Янковский О. Тарковский — истинно русский художник // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Перепечатывались многократно. Например, Тарковский А. Уроки режиссуры. М.: Всероссийский институт переподготовки и повышения квалификации работников кинематографии. 1993.

Скаландис А. Машина желаний. Стругацкие и Тарковский // Искусство кино. 2008. № 2.

Стругацкий А. Антихрист (Нож) // Полное собрание сочинений братьев Стругацких в 33 томах. Т. 25. Иерусалим: Млечный путь. С. 38–45.

Дневник от 12.02.1979.

Стругацкий А., Стругацкий Б. Ведьма. Сценарий. Искусство кино. 2008. № 2.

Tarkovsky at the Mirror (англ. «Тарковский в зеркале») // Panorama. № 676. От 3.04.1979.

Кто бы это мог быть, если в дневнике Тарковский пишет: «Задумали с Тонино…»?

В качестве наглядного, но вовсе не единственного примера, см. дневник от 24.02.1976 и 25.02.1976.

Дневник от 6.06.1980.

Насколько двусмысленно выглядит эта запись в свете событий, связанных с Каннским фестивалем 1983 года и последним фильмом Брессона «Деньги», который Андрею резко не понравился.

О работе Тарковского на оперной сцене мы ещё поговорим, а Бергман ставил «Гедду Габлер» с Лоуренсом Оливье.

Дневник от 10.03.1981.

Интервью Рафаэлю Ллано в шведском посольстве в Мадриде от 18.02.2005.

Заметим, что бытует и альтернативная точка зрения: «Жертвоприношение» сложилось вокруг шведских кинематографических институций и мастеров естественным путём, поскольку в Европе на тот момент существовало не так много мест, где можно было сделать подобное кино. В каком-то смысле, Бергман не причина, а плод этого.

Дневник от 17.06.1973.

Дневник от 7.01.1974.

Во французской версии журнала «Playboy», которую, вероятно, и держали в руках знакомые Тарковского, интервью было опубликовано в номере за декабрь 1973-го — январь 1974-го.

См. фильм «Ингмар Бергман — жизнь и работа» (1998).

Во многих источниках это мероприятие ошибочно датируется 1984 годом.

Тарковский А. Встать на путь // Искусство кино. 1989. № 2.

См. также размышления на эту тему в дневнике от 12.05.1979.

«Поместье», «земля» (лат.).

Это единственная из числа «папских базилик» (в которое входят ещё собор святого Петра, собор святого Иоанна Латеранского и церковь Санта-Мария-Маджоре), расположенная за Аврелиановой стеной, охватывающей семь холмов Рима, а также Марсово поле и район Трастевере на правом берегу Тибра.

Заметим, что дверь при этом осталась на месте.

Данная часть настоящей главы публиковались отдельно: Наумов Л. «Ностальгия»: загадки сцены «Мадонна дель Парто». Дополнительное семантическое измерение монтажа // Тарковский в меняющемся времени. М.: ВГИК. 2017.

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / В 5 т. Том II. M.: Искусство. 1998.

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

А саму Мадонну — ещё и в «Ностальгии», поскольку снятый Товоли крупный план оригинала фрески был вставлен и в художественный фильм. На общем плане, разумеется, копия.

Дневник от 9.08.1979.

«Altweibersommer» (нем.).

См. видео https://youtu.be/Zko_dNCaUFg.

См. видео https://youtu.be/LOv43vJg97c.

Говорить о сторонах света в крипте мы будем с точки зрения схемы 76, а не из географических соображений. По сложившейся традиции, верхняя (на схеме) стена считается северной, нижняя — южной, левая — западной, а правая — восточной.

Напрашивается слово «монах», но в одном из вариантов русскоязычного дубляжа этот персонаж называется именно пономарём. Уместность этого понятия в католическом дискурсе неоднозначна.

Это вовсе не противоречит тому, что в то же самое время королевой Франции, женой Генриха II Валуа была Екатерина Медичи. Таковы особенности семейных и политических отношений тех времён. Можно добавить, что непосредственно осадой Сиены командовал Пьеро Строцци, кузен Екатерины.

По состоянию на 2014 год.

Не путать с иезуитами.

Режиссёр пишет раздельно и без дефисов.

Можно сказать, что он был как первым, так и вторым человеком, которому это удалось, поскольку Рим Сулла завоёвывал дважды.

Художников, расписывающих храмы, пишущих фрески.

Утверждение, требующее комментария. Действительно, отдельные флорентийские и сиенские башни не дожили до наших дней, но большинство стоит в целости и сохранности. В любом случае, принимая во внимание масштаб городов, башенная застройка в них по разным причинам не носила столь тотального характера, как в Сан-Джиминьяно. Куда меньше сомнений вызвало бы упоминание в данном контексте, например, Пизы и Болоньи.

«Во имя величия родной земли» (ит.).

В наши дни эта старейшая базилика Флоренции располагается в самом центре, настолько существенно изменились очертания города.

Военная история Италии затейливо переплетается с историей искусства. После доминирования Флоренции, Сиена поражает воображение, создавав собственную художественную школу. В эпоху барокко инициатива переходит к Генуе. Последнее крупное подобное явление — венецианская плеяда живописцев XVIII века. Всё это время оплотом академического искусства остаётся Болонья.

Режиссёр пишет: «Ботичелли».

Режиссёр пишет: «Уфицци», «Синьория», «Веккио».

Материалы из архива Андрея Тарковского, связанные с работой над фильмом о Достоевском и фильмом по роману «Идиот» / Публикация И. Евлампиева и А. Тарковского-младшего // Звезда. 2017. № 10.

Тарковская М. Осколки зеркала. М.: Вагриус. 2006. С. 360.

Картина зачастую упоминается под названием «Идиот (Настасья Филипповна)».

Шохина В. Поэт, маргинал, сутенёр // Частный корреспондент. От 31.05.2014.

Смена (Ленинград). № 216. От 14.09.1962.

Ливанов неоднократно подтверждал это. Например, на видеозаписи творческого вечера в Московском доме национальностей 27.09.2006.

Дневник от 2.09.1979.

Заметим, что картина «Андрей Рублёв» с одноимённой новеллой уже была снята.

Интервью польского журналиста Збигнева Подгужеца приводится по публикации: Материалы из Архива Андрея Тарковского, связанные с работой над фильмом о Достоевском и фильмом по роману «Идиот» / Публикация И. Евлампиева и А. Тарковского-младшего // Звезда. 2017. № 10.

Интервью Тарковского Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Кстати, это делает Эуджению — переводчицу — потенциально крайне важным персонажем, но она будто бы отказывается взять на себя значительную роль, желая довольствоваться малым, телесным.

Брежна И. Интервью с Андреем Тарковским // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002; Andrei Tarkovsky: Interviews. University Press of Mississippi. 2006.

Дневник от 3.01.1983.

Русская мысль. От 16.01.1987. № 3656.

Фильм известен также под названием «1900».

Нельзя не вспомнить, что у отца режиссёра была собака по имени Дик.

Фестиваль проходил с 14-го по 28 августа.

В разных записях Тарковский называет его то Гриэко, то Греко.

Grieco D. Ricorda con rabbia l’incubo del futuro (ит. «Гневные воспоминания о кошмаре будущего») // L’Unità. От 2.09.1979.

Дневник от 2.09.1979.

Фамилию крупнейшего индийского режиссёра нередко пишут и произносят, как «Рей».

Хоть итоговая версия составит 62 минуты.

Советский диктофон представлял собой довольно близкую копию японского аппарата «Tinico», выпускавшегося в 1960 году. В СССР серийное производство «Электрона-52Д» началось в 1968-м.

Речь именно о подарках, не о перепродаже и не о приобретениях для себя.

Дневник от 4.09.1979.

Художественное течение, которое в России привычнее называть модерном, в Италии получило название «стиль либерти».

Бондарчук Н. Единственные дни. М.: АСТ, Астрель, Редакция Елены Шубиной. 2010. С. 96.

Шерель А. Андрей Тарковский — режиссёр радио // Аудиокультура XX века. М.: Прогресс-Традиция. 2004. А также, Шерель А. Единица хранения Д-73741 // Театр. 1989. № 11.

Известную фонограмму «Живые и павшие» 1965 года всё-таки неверно относить к работам на радио, поскольку это запись традиционного спектакля Театра на Таганке.

Из выступления в Калинине 13.10.1981. Цитируемый здесь фрагмент устной речи часто приводится, как заметка Тарковского под названием «О Владимире Высоцком».

Справедливости ради следует отметить, что иные исследователи, как, например, Александр Шерель, предпочитают находить причины того, что сотрудничество Тарковского и Высоцкого не состоялось в более нейтральных и даже позитивных высказываниях режиссёра. Например, о работе Владимира в спектакле «Жизнь Галилея» Андрей сказал: «Он так выразителен с первого своего слова, что других почти не слышишь».

Некоторые источники утверждают, что это были разные визиты. Один раз Понти приходил с Лорен, а другой раз — Мастроянни с кем-то ещё.

Артемьев Э. Он был и навсегда останется для меня творцом… // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Егорова Т. Эдуард Артемьев: «Он был и всегда останется творцом…» // Музыкальная жизнь. 1988. № 17.

См. документальный фильм Алексея Найдёнова «Андрей Тарковский. Воспоминание» (1996).

Салынский Д. Киногерменевтика Андрея Тарковского. М.: Квадрига. 2011.

Некоторые источники утверждают, что он учился там в 1951-м и 1952-м, но по его собственным словам, поступив в школу в 1939 году, он получил среднее образование только в 1952-м, так как пропустил два года — 1943-й из-за переезда в Москву и 1948-й из-за туберкулёза. Подробнее см. дневник от 25.06.1982.

Тарковская М. Осколки зеркала. М.: Вагриус. 2006.

Филимонов В. Андрей Тарковский: сны и явь о доме. М.: Молодая гвардия. 2012.

См. стихотворение Арсения Тарковского «Переводчик» (1960).

Тарковский А. Перед снегом. М.: Советский писатель. 1962.

Тарковский А. Встать на путь // Искусство кино. 1989. № 2.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Удивительный выбор глагола!

На этом фильме Ларисы Шепитько Евгений также работал помощником режиссёра, а Солоницын снимался в роли следователя Портнова.

«Splatter» — «брызгать» (англ.). Фильм ужасов, в котором особое внимание уделяется натуралистичной демонстрации расчленения тел. При просмотре подобного фильма страх зрителя переплетается или подменяется отвращением.

Дабы усугубить путаницу, в 2007 году вышел одноимённый фильм Бруно Маттеи. Страна производства — вновь Италия.

Богданович П. Знакомьтесь — Орсон Уэллс. М.: Rosebud Publishing, Пост Модерн Текнолоджи. 2011.

48:30 в фильме.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Анджей Вайда. Герой не нашего времени // Exclusive. 2013. № 2.

Дневник от 3.12.1979.

Дневник от 27.01.1973, 16.02.1973, 22.11.1979 и 21.12.1986.

Архив А. А. Тарковского, Юрьевец: опыт научной и проектной презентации. Иваново: А-Гриф. 2016. Аудио-приложение. Интервью О. Сурковой. Часть «Ностальгия».

Эти слова дали название документальному фильму Романа Ширмана, посвящённому Параджанову (2005). Удивительным образом очерчивается круг выдающихся советских художников, если вспомнить, что существовала, например, и картина «Володя Высоцкий — неудобный человек» (1979), которую, кстати, снимал корреспондент «RAI» в Москве Деметрио Волчич, помогавший и Тарковскому общаться с итальянским телеканалом напрямую.

Дневник от 1.12.1979.

Для молодых читателей поясняем, что в советские времена не могло быть новогодней вакханалии в виде десятка выходных. В 1980-м нерабочим днём являлось только 1 января.

В частности, дневник от 10.01.1980.

Словосочетание «Запечатлённое время» принадлежит Тарковскому. Он высказывал идею назвать так данный труд, но всё же зачастую именовал его «Книгой сопоставлений». Под таким заголовком текст и вышел в свет в 1991 году: Суркова О. Книга сопоставлений. Тарковский-79. М.: Издательство Киноцентр. 1991. В следующем веке последовало ещё одно издание: Волкова П. Андрей Тарковский. Архивы. Документы. Воспоминания. М.: Подкова, Эксмо-Пресс. 2002. Окончательно название «Запечатлённое время» в поздней редакции присвоила книге Ольга Суркова. Необходимо отметить, что английская версия заголовка «Sculpting in Time» даёт дополнительные аллюзии с монументальным зодчеством.

Тарковский А. Из дневника // Континент. 1988. № 54. С. 174–181.

Andrej Tarkowskij. Martyrolog: Tagebücher 1970–1986 (нем. «Мартиролог: дневник 1970–1986»). Берлин: Limes. 1989, 1991.

Αντρει Ταρκοφσκι. Μαρτυρολογιο (греч. «Мартиролог»). Афины: Νεφέλη. 1990. Ινδικτοσ. 2006.

Andrey Tarkovsky. Time within time. The diaries 1970–1986 (англ. «Время во времени. Дневники 1970–1986»). Калькутта: Seagull Books. 1991, 2004. Лондон: Verso Books. 1993. Лондон, Бостон: Faber and Faber. 1998, 2002. Переводчик Китти Хантер-Блэр.

Andrei Tarkovsky. Martirolog / Тома I и II. Tokyo: Kinemajunposha. 1991 и 1993. Переводчик Хиденага Оотори. Вероятно, текст готовился не по русскоязычному оригиналу, а по немецкому переводу. Эти книги отличают комментарии Робера Брессона.

Andrei Tarkovskii. Journal 1970–1986 (фр. «Дневник 1970–1986»). Париж: Cahiers du Cinéma. 1993, 1995. Переводчик Энн Кичилов.

Andrej Tarkovskij. Denik 1970–1986 (чеш. «Дневник 1970–1986»). Брно: Větrné mlýny. 1997.

Andriej Tarkowski. Dzienniki (пол. «Дневники»). Варшава: Институт искусств Польской академии наук. 1998. Переводчик Северин Кусмерчик.

Andrej Tarkovskij. Diari: Martirologio (ит. «Дневники: Мартиролог»). Флоренция: Edizioni della Meridiana. 2002. Флоренция: Международный институт имени Андрея Тарковского. 2014. Переводчик Норман Моццато.

Andrei Tarkovski. Martirologio: Diarios (исп. «Мартиролог: Дневники»). Саламанка: Sígueme Ediciones. 2008, 2010, 2011.

В качество одной из вводных публикаций по данному вопросу можно обратиться: Болдырев-Северский Н. Многострадальный Мартиролог // Октябрь. 2009. № 5.

«Я не живу. Много месяцев я жду, жду, жду… Господи, помоги!» (англ.).

Гордон А. Пересечения // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Срок менялся в зависимости от того, о какой работе речь.

В дневниковой записи от 26.05.1980 Тарковский сомневается в позитивном влиянии этого лечения.

Дневник от 8.02.1980.

Тарковский А. Выступление на Всесоюзном совещании работников кино. 13–14 марта 1980 года // Экран и современность. М.: Искусство. 1980. С. 81–85.

В частности, дневник от 28.03.1980 и 30.03.1980.

Дневник от 13–14.04.1980.

Нашумевший визит Сартра с Симоной де Бовуар произошёл именно благодаря Франки.

Этот эпизод произошёл в апреле 1974 года, и мы вскользь упоминали его ранее.

«Consorzio Italiano Distributori Indipendenti Film» (ит. «Итальянский консорциум независимых кинопрокатчиков»).

«Bygga bilder» (швед.).

Филимонов В. Андрей Тарковский: сны и явь о доме. М.: Молодая гвардия. 2012.

Шмаринов А. Дай Бог его мятущейся душе // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

«Голова», «начальник», «вожак» (ит.).

Малюкова Л. Тарковский. Контекст // Новая газета. От 19.06.2013.

Дневник от 26.04.1980.

Режиссёр называет картину «Одинокая женщина».

Дневник от 19.09.1984.

«Свеча» (ит.).

Дневник от 16.04.1982.

Режиссёр ошибочно называет его «Montelibretto».

Тёзка основателя концерна «Diesel», однако не стоит путать этих людей.

В дневнике именно так.

«Святая хижина» — устоявшийся термин в христианской традиции.

Имеются в виду сметы на советские эпизоды, которые режиссёр представлял итальянской стороне.

Дневник от 7.09.1970.

См., например, эссе «Бунтующий человек» (1951).

Приводится по книге Лаврин А. С той стороны зеркального стекла… Тарковские. Отец и сын. М.: Прозаик. 2018. С. 328–329.

Дневник от 14/15.05.1980.

Дополнительная программа многих кинофестивалей, в том числе и Каннского.

Тарковский называет его «Двойник».

Дневник от 15.05.1980.

Дневник от 18.03.1981.

Дневник от 15.07.1982.

К таковым относятся фестивали, имеющие аккредитацию FIAPF (Federation International des Associations de Producteurs de Films (фр.) — Международная федерация ассоциаций кинопродюсеров) класса «А». По состоянию на 2020 год для полнометражного игрового кино таких смотров пятнадцать.

Хоть режиссёр и называет свою героиню так, мы будем использовать итальянскую форму имени Эуджения.

Согласно энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона — в 1764-м. Скорее всего это описка, поскольку в остальном заметка режиссёра воспроизводит статью о Березовском именно из этого источника.

«Отец Мартини» (ит.) или Джованни Батиста Мартини — итальянский композитор, педагог, теоретик и историк музыки. Его фундаментальный труд — «Образец, или Основной практический очерк контрапункта». Выступал как вокалист, а также исполнитель на скрипке и клавесине.

Тарковский ошибочно пишет «Демофон».

Тарковский не разобрал на слух. Березовский написал множество церковных произведений и, в частности, «Литургию», а также концерты — «Отрыгну сердце мое», «Слава в вышних Богу», «Милость и суд воспою тебе, Господи», «Причастный» и другие.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. М.: Терра. 2001.

Дневник от 22.05.1980.

«Puttana» (ит.) — проститутка, доступная женщина.

Режиссёр пишет «Скьяччаноче».

Aita R. Guiseppe Lanci: The Shape of Light // Off Screen. Ноябрь 2001. Том 5. № 6.

Мишарин А. Работать было радостно и интересно // Киносценарии. 1994. № 6.

Имеется в виду римский ландшафтный парк.

Косвенным подтверждением того, что некое сотрудничество в будущем он не исключал можно считать упоминание Мишарина в дневниковой записи от 9.01.1981.

В русском издании «Мартиролога» запись датирована 1 июня, но по факту она сделана 2-го.

Аксёнов В. В поисках грустного бэби. М.: МАИ. 1991.

Название напитку дал широко распространённый здесь сорт красного винограда.

Запись датирована «3/4 июня».

Дневник от 4.06.1980.

Тарковский пишет, что он — «один из директоров», но с 1975-го по 1985 год дю Плантье был генеральным директором «Gaumont» да ещё возглавлял «UniFrance» — компанию, занимающуюся продвижением французских картин за рубежом.

Дневник от 10.06.1980.

Итого, планировалось восемь недель съёмок итальянских сцен.

Бальиво утверждает, что это было 4 апреля 1982 года, но скорее всего — позже.

Режиссёр пишет: «Субиако».

Точнее «протогвельфов» и «протогибеллинов», поскольку эти политические группы оформятся и получат названия лишь в XII столетии. Тем не менее упомянутое многовековое противостояние духовенства и мирской власти берёт своё начало именно отсюда.

Дневник от 11.07.1981.

Дневник от 2.07.1980.

Тарковский пишет эту фамилию через одно «л».

Режиссёр называет её «Умбретой Colli».

Дневник от 16.03.1983.

Тарковский неоднократно пишет прозвище Джузеппе Ланчи так, хотя на самом деле его кличка, оставшаяся в истории итальянского кино — Беппе.

Первая часть фильма, если быть точным, снималась на Липарских островах, расположенных к северу от Сицилии.

Дневник от 22.07.1980.

Режиссёр пишет: «Катанья».

Дневник от 20.07.1980 и 21.07.1980.

Тарковский в дневнике называет Юппер женой Плантье, но в официальном браке они не состояли.

Дневник от 27.07.1980.

Дневник от 1.09.1980.

Дневник от 10.05.1970.

Дневник от 1.09.1980. Режиссёр не совсем верно называет шоссе и расстояние.

Например, дневник от 18/19.06.1981 и 26/27.06.1981.

Дневник от 3.04.1981.

Дневник от 25.01.1981.

Дневник от 8.05.1981.

Фомина И. Наталия и Андрей Кайдановские. Всё кончается, только любовь — никогда // Караван историй. Июнь 2018.

Впервые работа была опубликована в виде методички для внутреннего использования на киностудии «Ленфильм» (Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Киностудия «Ленфильм». 1989). Далее последовала журнальная публикация (Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре // Искусство кино. 1990. №№ 7–10), а затем вновь отдельной брошюрой (Тарковский А. Уроки режиссуры. М.: Всероссийский институт переподготовки и повышения квалификации работников кинематографии. 1992).

Тарковский А. Запечатлённое время // Вопросы киноискусства. 1967. № 10; Тарковский А. Запечатлённое время // Искусство кино. 1967. № 4; 2001. № 12.

Costantini C. Io, Federico (ит. «Я, Федерико»). Mondadori. 1994. Впоследствии увидело свет более фундаментальное и объемлющее издание: Costantini C. Fellini. Raccontando di me. Conversazioni con Costanzo Costantini (ит. «Феллини. Разговоры со мной. Беседы с Костанцо Константини»). Editori Riuniti. 1996.

Константини К. Феллини. М.: Молодая гвардия. 2009.

Truffaut F. Le cinema selon Hitchcock (фр. «Кино пo Хичкоку»). Laffont. 1966.

Хичкок/Трюффо. М.: Эйзенштейн-центр. 1996.

Бергман о Бергмане. Ингмар Бергман в театре и кино. М.: Радуга. 1985.

Феллини о Феллини. Интервью. Сценарии. М.: Радуга. 1988.

Бунюэль о Бунюэле. М.: Радуга. 1989.

Висконти о Висконти. М.: Радуга. 1990.

Уэллс об Уэллсе. Статьи. Интервью. Сценарии. Мистер Аркадин (роман). М.: Радуга. 1990.

Подробнее см. Тарковский А. «Самое динамичное искусство высиживается годами». Письма Ю. В. Зарубе // Искусство кино. 1988. № 12. С. 69–73.

Дневник от 7.09.1970.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

«Волшебный фонарь» (лат.). Бергман И. Латерна магика. М.: Искусство. 1989.

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002. Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга. 2005.

Если обратиться к поздней редакции «Запечатлённого времени» (например, в сборнике Волкова П. Андрей Тарковский. Архивы. Документы. Воспоминания. М.: Подкова, Эксмо-Пресс. 2002), то подобные наблюдения подтвердятся словами самого режиссёра. В заключении Тарковский пишет, что книге не хватает цельности, но она дорога ему, как своего рода творческий дневник.

Подчёркиваем, такая тема — в середине восьмидесятых, а не в шестидесятые или ранее.

Эйзенштейн С. Избранные статьи. М.: Искусство. 1956.

Тарковский А. Встать на путь // Искусство кино. 1989. № 2.

Спустя годы похожим образом на карьеру актёра Джеймса Кэвизела повлияет исполнение им роли Христа в картине Мела Гибсона «Страсти Христовы» (2004).

Подробнее см. Наумов Л. Александр Кайдановский и семья его керосинщика // Аврора. 2016. №№ 3–5.

Бытует мнение, будто Кайдановский переводил лишь персидскую поэзию. В связи с этим необходимо отметить, что существует его перевод, например, индийского классика XIX века Мирзы Галиба. Однако писал Галиб не только на хинди (точнее, не только на урду), но и на фарси.

Дневник от 25.03.1980.

Дневник от 25.01.1980.

В дневнике Тарковский пишет об отелях «Berkley» и «Basil», но по факту на протяжении всего периода пребывания он был размещён в последнем.

Потом режиссёр будет обдумывать и постановку «Поздней любви» Островского в «Глобусе», но с англичанами это не обсуждалось.

Антонина Найдёнова, сестра Ларисы.

Впервые опубликовано на русском языке спустя двадцать один год. См. Коркала В. Андрей Тарковский: решающие времена // Искусство кино. 2002. № 12.

«Новости дня» (швед.).

Например, см. его статью «Длинный „Солярис“, необыкновенный космический фильм» в упомянутой газете от 28.11.1973.

Тарковский называет её «Книга мира», хотя на русский язык название «Peace book» (англ.) чаще переводят иначе.

Видимо, режиссёр нашёл самиздат-перевод, поскольку официально книга на русском языке не издавалась.

Дневник от 10.06.1981.

Разумеется, за рулём был не Тарковский. Он так и не научится водить.

Александер-Гарретт Л. Андрей Тарковский: собиратель снов. М.: АСТ, Астрель. 2009. С. 31.

Текст приведён в дневниковой записи от 23.04.1981. И здесь ещё одна неточность русского издания «Мартиролога»: следующий далее постскриптум имеет отношения вовсе не к записке, но к дневниковой заметке.

В Швеции три деревушки носят такое название.

Живая речь приводится по аудио-записи.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Суркова О. Беседа с Тарковским. Ощущение демиурга // Artes. 1981. № 5. Журнал выходил с 1975-го по 2005 год.

Дневник от 23.04.1981.

Запись датирована «9/10 мая».

Дневник от 9/10.05.1981.

Дневник от 5.06.1981.

Заметим, что Ромадин также сделал воздушный шар для первой новеллы «Андрея Рублёва».

Вопреки утверждению многих источников, Двигубский и Влади не являются кузенами.

Дневник от 28.05.1981.

Дневник от 11.06.1981.

Настоящее имя Евгения Давиташвили, в девичестве — Сардис.

В частности, дневник от 8.09.1981, 9.09.1981, 13.09.1981, 27.09.1981, 12.10.1981, 15.10.1981, 19.01.1982 и 23/24.02.1982.

Куриленко В. По следам великого алхимика // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Рерберг Г., Чугунова М., Цымбал Е. Фокус на бесконечность. «Сталкер», режиссёр Андрей Тарковский // Искусство кино. 2006. № 4.

Архив А. А. Тарковского, Юрьевец: опыт научной и проектной презентации. Иваново: АГриф. 2016. Аудио-приложение. Интервью О. Сурковой. Часть «Ностальгия».

См. в фильме, начиная с 0:29:35. В таблице из главы «Конструкция „Ностальгии“» они имеют номера с 13 по 16.

См. в фильме, начиная с 1:21:00, эпизод 44 в таблице из главы «Конструкция „Ностальгии“».

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Дневник от 10.06.1981.

Андреев Н. Жизнь Высоцкого. М.: Доброе дело. 2015.

В августе 1980 года это примерно 118 тысяч долларов.

В июне 1981 года это примерно 67 тысяч долларов.

Дневник от 29.07.1981.

Дневник от 25.06.1981. Впрочем, из записи от 27 июля следует, что речь шла о 230 тысячах рублей, а это по тем временам ещё в полтора раза больше.

Агишева Г. Тарковский и его окрестности // Известия. От 4.04.2008.

Дневник от 14.07.1981.

Дневник от 24.07.1981.

Дневник от 4.11.1981, 9.11.1981 и 11.11.1981.

Гробенко Л. 10 лет назад не стало выдающегося советского актера и режиссёра // Факты и комментарии. От 20.10.2004.

С 1944 года Завражье относится к Костромской области.

Сергей Соловьев: «Стагнационный министр Филипп Тимофеевич Ермаш» // Искусство кино. 1998. № 5.

Нехорошев Л. Драматургия фильма; М.: ВГИК. 2009.

Материалы из Архива Андрея Тарковского, связанные с работой над фильмом о Достоевском и фильмом по роману «Идиот» / Публикация И. Евлампиева и А. Тарковского-младшего // Звезда. 2017. № 10.

Согласно этому педантичному плану предполагалось, что Солоницын вернётся на неделю раньше Тарковских.

Ныне это село входит в состав Москвы, но в 1981 году относилось к Троицкому району Московской области.

«Берлинаре 2002». Кадр четвёртый. Отар Иоселиани // km.ru. От 04.03.2020. В название статьи закралась ошибка, которую вынуждены перепечатывать все, кто ссылается на этот примечательный материал.

Дневник от 8.11.1981.

Роман, написанный в 1920 году, был впервые легально опубликован в Советском Союзе только в 1988-м.

Дневник от 18.09.1970.

Район нынешней станции метро «Бабушкинская».

Дневник от 22.01.1981.

Ныне — Санкт-Петербургский государственный университет промышленных технологии и дизайна.

Режиссёр подарил этот снимок не в декабре 1981 года, а позже.

Дневник от 23/24.02.1982.

Тарковский в дневнике отмечает лишь факт подарка идеи второго произведения, хотя история с «Ревизором» известна гораздо лучше.

Дневник от 23.06.1982.

Дневник от 30.06.1982.

Дневник от 4.11.1981.

Так сам Тарковский поясняет свою мысль в записи от 12.11.1981.

Дневник от 13.02.1982.

Дневник от 29.03.1982.

Например, дневник от 20.12.1981.

Например, дневник от 7.08.1982.

Он пишет именно так, в единственном числе

Пишет он об этом 10 февраля, но фактически приезжать мог и раньше, однако точно после 4-го.

На страницах дневника Тарковский чаще называет его Тито Калатозов.

Дневник от 10.02.1981.

Тарковский пишет «Силначи».

Тарковский пишет «Дзалиси».

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

Наумов Л. Александр Кайдановский и семья его керосинщика // Аврора. 2016. №№ 3–5.

Младший брат, а также агент и меценат художника.

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

Дневник от 27.01.1976.

Калинина-Артёмова А. Олежка для нас — самый маленький и самый любимый // Комсомольская правда. От 23.02.1999.

Янковский О. Тарковский — истинно русский художник // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Анохина Ю. «Театр Тарковского. „Гамлет“»: выставка одного спектакля в Государственном центральном театральном музее им. А. А. Бахрушина // Тарковский в меняющемся времени. М.: ВГИК. 2017.

Дневник от 10.03.1982.

Дневник от 8.03.1982.

Дневник от 27.01.1974.

Солженицын А. Фильм о Рублёве // Вестник русского христианского движения. 1984. № 141. С. 137–144; Солженицын А. Фильм о Рублёве // Публицистика. Т. 3. Ярославль: Верхняя Волга. 1997. С. 157–167.

Дневник от 21.03.1982.

Например, дневник от 22.04.1982.

Дневник от 4.05.1982.

Из-под глыб. Париж: ИМКА-Пресс. 1974. Однако у режиссёра, вероятно, была самиздат-перепечатка.

Mazzitelli G. Slavica Biblioteconomica (ит. «Славянское библиотечное дело»). Флоренция: Флорентийский университет. 2007.

Чтобы представлять относительный масштаб: причина скандала с Рербергом состояла в том, что в брак ушло около двух тысяч метров.

Соува Д. 125 запрещённых фильмов: Цензурная история мирового кинематографа. Екатеринбург: Ультра. Культура. 2004.

Дневник от 6.05.1982.

На самом деле эта фраза восходит к предвыборному лозунгу американского президента Вудро Вильсона, произнесшего её в 1912 году.

«Великолепная колония Юлия» (лат.).

На самом деле Перуджа старше, но речь идёт именно о внешнем впечатлении.

По контексту ясно, что пропущено одно слово в начале, а значит речь не может идти о фильме «Осень в семействе Кохаягава» (1961).

Тарковская И. Я не хотела выходить замуж за Андрея // Огонёк. 2000. № 1.

Несмотря на то, что с Кизиловой Андрей познакомился в 1964 году, развод с Рауш был оформлен лишь летом 1970-го, когда стало известно, что Лариса беременна. Следует отметить, что сама Ирма не связывает свой неучастие в «Зеркале» и «Солярисе» с новой женой бывшего мужа, а говорит, что от первого она отказалась сама, а во второй не подошла после проб. Дескать, Андрей сказал: глядя на такую Хари, никто не поверит, будто она пыталась покончить с собой.

А в титрах «Сталкера» она значится даже режиссёром, тогда как муж — режиссёром-постановщиком.

Солоницын А. Я всего лишь трубач… Нижний Новгород: Деком. 2000.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Тарковский пишет «Чезареа».

Филимонов В. Андрей Тарковский: сны и явь о доме. М.: Молодая гвардия. 2012.

Дневник от 11.04.1982.

Дневник от 20.05.1982.

Дневник от 15.04.1982.

Дневник от 22.11.1979.

Это столь важно для Тарковского, что он вносит в дневник упомянутую историю многократно: 13.05.1982, 21.05.1982 и позже.

Например, дневник от 11.07.1982.

Дневник от 16.07.1982 и 22.07.1982.

Например, дневник от 11.06.1982.

Слова «я знаю» выделены.

Например, дневник от 12.04.1982.

Мерлино Б. Феллини. Под знаком козерога. М.: Молодая гвардия. 2015.

Тарковский сам отмечает это обстоятельство в дневнике, а значит, он был достаточно сведущ и в современном сценическом искусстве.

Около семисот пятидесяти тысяч долларов.

В общем каталоге сочинений Баха произведение имеет индекс BWV 565.

Кстати, в свете этого (но безотносительно итальянского генотипа) небезынтересно добавить к рассмотрению и фильм Вуди Аллена «Преступления и проступки» (1989).

Дневник от 31.05.1982.

См. также дневник от 29.04.1982.

Дневник от 1.06.1975.

Дневник от 27.04.1982.

См., например, дневник от 7.09.1970, 14.04.1978 и 23.12.1978.

Тарковский ошибочно пишет «Monteranno».

Дневник от 28/29.04.1982.

Дневник от 5.04.1982.

Дневник от 1/2.07.1982.

Дневник от 30.04.1982.

Если прочесть продолжение этого разговора, то противоречие между двумя приведёнными фразами становится меньше, однако всё равно остаётся.

См., например, дневник от 8.05.1982.

Видимо, упоминавшиеся выше внушения легли на благодатную почву.

Дневник от 23.05.1982.

В рускоязычном «Мартирологе» этот человек назван «Дж. Алеканфен». Как и в ряде других случаев, отмеченных выше, есть большие сомнения, что ошибка коренится в рукописи.

Не только по-неаполитански, а вообще по-итальянски.

Дневник от 8.06.1982.

См., например, воспоминания Петра Костикова (Лаврин А. С той стороны зеркального стекла… Тарковские. Отец и сын. М.: Прозаик. 2018. С. 241–245), но он до такой степени путается в деталях и датах, что это порождает больше сомнений, чем доверия.

Работу с Тарковским в театре я вспоминаю как замечательное время моей жизни // Экран и сцена. От 11.04.1991. № 15. С. 10.

«Князь», «принц» (ит.).

Работу с Тарковским в театре я вспоминаю как замечательное время моей жизни // Экран и сцена. От 11.04.1991. № 15. С. 10.

Сам режиссёр датирует обсуждаемый концерт 6 августа, но есть основания полагать, что он всё же прошёл вечером 5-го.

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11.

Тарковский ошибочно называет этот театр «Augustina».

См. Фьюмичино.

Исторический фильм // Вечерняя Москва. От 10.06.1982. № 134 (17818).

История с «фальшивым интервью» становится ещё более занятной в свете того, что сам Тарковский как-то просил Ольгу Суркову побеседовать с журналистами «вместо него».

Небольшая описка: «Di», а не «De». Речь идет об операторе Карло Ди Пальме.

Опись и цены см. в дневниковой записи от 24.06.1982.

Дневник от 25.06.1982.

Дневник от 8.07.1982.

Некоторые источники ошибочно утверждают, будто в фильме звучит опера «Лоэнгрин».

Carlos Kleiber voted greatest conductor of all time (англ. «Карлос Клайбер выбран величайшим дирижёром всех времён») // BBC Music Magazine. От 17.03.2011.

Дневник от 11.01.1981.

Брежна И. Интервью с Андреем Тарковским // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002; Andrei Tarkovsky: Interviews. University Press of Mississippi. 2006.

Подробнее об этом см. в документальном фильме Юрьена Роода и Лео де Боэра «Путь к Брессону».

Евгеньева О. Зачем прошлое встречается с будущим? // Искусство кино. 1971. № 11.

Абрамов Н. Андрей Тарковский: «Следует отделить твердь от воды и не заниматься комиксами» // Литературная газета. От 4.11.1970.

Из интервью Михаилу Сависько для латвийской телепередачи «Кино и мы».

Именно так, с большой буквы.

Он же известен как «Любовь на подушке». Под таким названием картина вышла в американский и британский прокат.

Бордо Б. Инициалы Б. Б. М.: Вагриус. 1997. С. 289–290.

Сравните с формулировкой из фильма Вуди Аллена «Преступления и проступки»: «Человеческое счастье не является неотъемлемой частью мироздания».

Тарковский называет турнир «кубком мира».

На русский язык название иногда переводят как «Весёленькое воскресенье».

Дневник от 24.07.1982.

Дневник от 9.08.1982.

Ныне — «Studios s.r.l.»

Режиссёр ошибочно называет фильм «Изгнание дьявола». В то же время, иногда картина появляется под названием «Экзорцист».

Как известно, сначала вышли четвёртая, пятая и шестая серии саги, а спустя двадцать лет — первые три.

Дневник от 26.08.1982 и 27.08.1982.

Занусси К. Короткие встречи, долгий разговор // Искусство кино. 1989. № 2.

Вопрос из зала: «Вим Вендерс сказал: „Я не думаю [работая над фильмами], я вижу“. Вы бы подписались под этим утверждением?» Ответ Тарковского: «Нет, это неправда. То, что сказал Вендерс, это кокетство».

Кружков А., Голышак Ю. Александр Медведев: в деревне с Тарковским // Спорт-Экспресс. От 25.12.2009.

Она значительно усилится в середине сентября. Стоит обратить внимание на запись от 13.09.1982.

В дневник воспоминания об этом разговоре режиссёр внесет только 15.02.1983.

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

Дневник от 13.09.1982.

Тарковский А. Жгучий реализм // Луис Бунюэль. М.: Искусство. 1979.

Дневник от 27.09.1982.

Дневник от 11.01.1983.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Дневник от 2/3.10.1982.

Дневник от 5.11.1982.

Дневник от 27.03.1985.

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: Итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11.

Принимая во внимание, что эта фраза из разговора с Глебом Панфиловым, слово «наша», вероятно, следует понимать, как «советская».

Болдырев Н. Жертвоприношение Андрея Тарковского. М.: Вагриус. 2004.

Дневник от 28.12.1982.

Film Studies 101: Top Cinematographers Reveal Their Favourite Movie Moments (англ. «Исследование кино 101. Лучшие кинематографисты рассказывают о своих любимых эпизодах») // Empire. От 25.02.2014.

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: Итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11.

Филимонов В. Андрей Тарковский: сны и явь о доме. М.: Молодая гвардия. 2012. А также Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Песня также известна под названием «Ой, кумушки, кумитеся».

Aita R. Guiseppe Lanci: The Shape of Light // Off Screen. Ноябрь 2001. Том 5. № 6.

Характеристика тона света — важный параметр при фото-, видео- и киносъёмке. Подобно термодинамической температуре, измеряется в кельвинах.

Процесс удержания серебра в плёнке, названный в честь его изобретателя, итальянца Эрнесто Новелли Римо. Последний создавал эту технологию специально для оператора Витторио Стораро.

Десатурация — процесс уменьшения цветовой насыщенности, который в пределе может превращать цветное изображения в чёрно-белое.

Заметим, что режиссёр вообще довольно скептически относился к переводчикам, отказываясь понимать, как знание языка может быть профессией. См. дневник от 13.09.1970.

Этот «казус» присутствует в обоих вариантах русскоязычной озвучки фильма. Тем не менее отдавать предпочтение скорее следует тому, который готовил Александр Гордон. В своих мемуарах он рассказывает, сколь необычной и бережной была его работа как над «Ностальгией», так и над «Жертвоприношением».

Кончаловский А. Мне снится Андрей // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Стоит подчеркнуть, что у Феллини вокруг главного героя не две, а три женщины — жена, любовница и любимая. Первая и последняя не встречаются даже в грёзах. Ну и вторая, объективно, значит для него меньше, чем остальные.

Загадочности эпизоду добавляет то обстоятельство, что в силу волосатости и лепки кисти можно предположить, будто рука мужская.

Архив А. А. Тарковского, Юрьевец: опыт научной и проектной презентации. Иваново: А-Гриф. 2016. Аудио-приложение. Интервью О. Сурковой. Часть «Сталкер».

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Справедливости ради, следует отметить, что несколько консультантов-собаководов утверждают, будто это не русский охотничий спаниель, а английский спрингер-спаниель.

Из буклета Шведского киноинститута, выпущенного с первым изданием «Жертвоприношения» в 1986 году.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

«Единый, святой» (лат.).

Кононенко Н. Андрей Тарковский. Звучащий мир фильма. М.: Прогресс-Традиция. 2011.

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

Разумеется, применение этих топонимов внутри «Ностальгии» носит сугубо условный характер, не следует понимать это буквально.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Быть может, это аберрации восприятия, или же, напротив, филигранное озвучание, но «сомнение» и даже раскаяние впервые слышатся в его истошном крике во время аутодафе.

Тайна рода Тарковских // Московский комсомолец. От 20.02.2007.

Тут напрашиваются параллели с девочкой Паолой из «Сладкой жизни» Феллини.

По воспоминаниям многих, Сорок пятая симфония Гайдна была одним из любимых музыкальных произведений Тарковского.

Распространённый перевод «Земляничная поляна» представляется менее корректным.

О том, что пути назад не будет, он, разумеется, не догадывается.

Тарковский А. «Красота спасёт мир…» / Интервью Ч.-Г. де Бранту // Искусство кино. 1989. № 2.

И тем не менее находятся источники, утверждающие, будто для съёмок использовался подлинник.

Hampson E. Roman Cityscapes into European Cinema // Everett W., Goodbody A. Revisiting Space: Space and Place in European Cinema. Bern: European Academic Publishers. 2005.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Более поздняя перепечатка: Коркала В. Андрей Тарковский: решающие времена // Искусство кино. 2002. № 12.

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

«Две пальмы» (ит.).

Например, дневник от 16.06.1980.

Из выступления в Теллурайде (сентябрь 1983).

Дневник от 19.03.1982.

Guibert H. Le noir coloris de la nostalgie (фр. «Мрачные цвета ностальгии») // Le Monde. От 12.05.1983.

«Другой я» (лат.).

Из этого следует, что предположение, будто Горчаков долго жил в Риме до поездки в Баньо-Виньони ошибочно.

Дневник от 13.01.1983.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Guibert H. Le noir coloris de la nostalgie (фр. «Мрачные цвета ностальгии») // Le Monde. От 12.05.1983.

Дневник от 26.01.1983.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Дневник от 7.07.1983.

Дневник от 24.01.1983.

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: Итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11.

Дневник от 15.02.1983.

Интенсивнее он работал разве что в 1988–1990 годах, будучи уже признанным «оператором Тарковского».

Архив А. А. Тарковского, Юрьевец: опыт научной и проектной презентации. Иваново: А-Гриф. 2016. Аудио-приложение. Интервью О. Сурковой. Часть «Сталкер».

Дневник от 16.03.1983.

Дневник от 19.03.1983.

Дневник от 25.03.1983.

Дневник от 16.02.1983.

Дневник от 17.02.1983.

Дневник от 25.02.1983.

Дневник от 27.02.1983.

Дневник от 24.03.1983.

Дневник от 2.05.1983.

Дневник от 16.03.1983.

Советская культура. От 4.02.1983.

Дневник от 4.03.1983.

Звёздный час ученичества // Кировец. От 1.02.1982.

Из интервью Михаилу Сависько для латвийской телепередачи «Кино и мы».

Дневник от 11.03.1983.

Звёздный час ученичества // Кировец. От 1.02.1982.

Это особенно примечательно в свете того, что мечтавшая играть Гертруда Инна Чурикова играла Офелию.

«Народная газета» (нидерл.).

Глеб Панфилов — Андрей Тарковский: Итальянский диалог // Искусство кино. 1995. № 11. Отметим, что в публикации встреча ошибочно датируется 1982 годом. Эта неточность была впоследствии широко растиражирована.

Ответить делом на требование Партии // Советская культура. От 4.02.1983.

Михаил Казаков: «Актёр не должен быть умным? Неправда!» // Огонёк. От 30.07.2003.

Дневник от 20.03.1983.

По словам Лины, перевод статьи появился в «Dagens Nyheter».

Интервью Ольге Сурковой от 18.04.1984.

Заметим, что самому Тарковскому это удастся. Стоит вспомнить, в частности, предсказание Пастернака, а также кадры с мальчиком у дерева.

Из видеоинтервью по поводу работы над «Солярисом». Включается в качестве бонуса во множество изданий фильма, иногда полностью, иногда в значительно сокращённом виде.

Юсов ошибается на месяц.

Юсов В. Слово о друге // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Дневник от 18.12.1983.

Дневник от 6.06.1983.

Интервью опубликовано в качестве дополнения к итальянскому изданию «Ностальгии» в виде двойного DVD (2006).

Двукратный перевод с русского на итальянский и обратно.

Брежна И. Интервью с Андреем Тарковским // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002; Andrei Tarkovsky: Interviews. University Press of Mississippi. 2006.

Режиссёр решил говорить в прошедшем времени, хотя на тот момент всё ещё продолжал жить в Сан-Грегорио. Вероятно, он не хотел публично признаваться, что поселился не в столице.

Дневник от 20.12.1983.

Guibert H. Le noir coloris de la nostalgie (фр. «Мрачные цвета ностальгии») // Le Monde. От 12.05.1983.

Андреев Н. Жизнь Сахарова. М.: Новый хронограф. 2013.

Дневник от 2.05.1983.

Имеется в виду повторное предложение делать советско-итальянский фильм о Достоевском с Понти.

Дневник от 13.05.1983.

Тарковский часто путает Гран-при Каннского кинофестиваля с «Золотой пальмовой ветвью». Ещё раз подчёркиваем: это разные награды.

Корти М. Беседа с А. А. Тарковским и его женой Ларисой // Радио «Свобода». Исследовательский бюллетень. От 1.08.1984.

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4.

Loupan V. Tarkovski parle (фр. «Тарковский говорит») // Le Figaro Magazine. От 25.10.1986.

Ряд источников ошибочно утверждает, что приз был специально учреждён для того, чтобы отметить именно Тарковского с Брессоном. Это не соответствует действительности, такая награда вручается в Каннах с 1946 года, хотя было и множество случаев, когда она и не присуждалась.

Формально, Уэллс — обладатель Гран-при, но в то время «Золотая пальмовая ветвь» не вручалась.

«Спасибо большое. Спасибо» (фр.).

Масленников И. Бейкер-стрит на Петроградской. СПб.: Сеанс, Амфора. 2007.

Дневник от 13.05.1983.

Грабенко Л. Николай Бурляев: «Вторая жена Тарковского постоянно ему что-то нашептывала…» // Бульвар Гордона. 2011. № 31(327).

Бондарчук Н. Встречи на «Солярисе» // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Раззаков Ф. Наше любимое кино. Интриги за кадром. М.: Алгоритм. 2004.

Беляев А. Вся чернильная рать… М.: Молодая гвардия. 1983.

Скорее всего, к важным Тарковский не относит награду FISPRESSCI.

Дневник от 16.06.1983.

Возможно из-за этого статьи были выпущены со значительной задержкой: Капралов Г. Королевский манекен и приговор истории // Правда. От 19.07.1982. № 200 (23361), а также Галанов Б., Сабов А. Чьи интересы? Чьи идеалы? // Литературная газета. От 23.06.1982. № 25 (4883).

Капралов Г. Открылся кинофестиваль // Правда. От 9.05.1983. № 129 (23655).

36-й каннский кинофестиваль // Известия. От 7.05.1983. № 127 (20473).

Сабов А. «Старые вороны» играют кнопкой // Литературная газета. От 1.06.1983. № 22 (4932).

Шашкова А. Канн принимает гостей // Советская культура. От 7.05.1983. № 55 (5687).

Игнатов А. Дебют с сюрпризом // Советская культура. От 12.05.1983. № 57 (5689).

Игнатов А. Скорее ярмарка, чем праздник // Советская культура. От 21.05.1983.

Дневник от 18.07.1983.

Чёрный Р. Ключ с правом передачи // Советская культура. От 4.06.1983. № 67 (5699).

В публикации эта работа называется чуть ли не его актёрским дебютом, что далеко от истины.

Разумеется, в ходе съёмок картина имела другое рабочее название.

«Я часто думаю о Вас…» Из переписки Тарковского с Козинцевым // Искусство кино. 1987. № 6.

Самый первый Каннский кинофестиваль прошёл в 1939 году, после чего последовал семилетний перерыв.

Не прямая речь, а двукратный перевод из-за дубляжа.

Идея фильма появилась в феврале 1972 года, но буквально за несколько месяцев Тарковский переключился на мысли о спектакле.

Заметим, что такая формулировка не соответствует ни одному из общепринятых переводов, но это уже побочный эффект дубляжа.

Брежна И. Интервью с Андреем Тарковским // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002; Andrei Tarkovsky: Interviews. University Press of Mississippi. 2006.

Нови Л. Я вспоминаю работу на «Рублёве» // О Тарковском: Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус. 2002.

Дневник от 6.06.1983.

Дневник от 11.06.1983.

Дневник от 13.06.1983.

Дневник от 18.08.1983.

Дневник от 16.06.1984.

Дневник от 2.07.1983.

В дневнике режиссёр называет его «Николой».

Дневник от 27.05.1983.

Blumenberg H.-C. Neun Tage für das Kino (нем. «Девять дней кино») // Zeit. № 26. От 24.06.1983.

Урушадзе Г. Выбранные места из переписки с врагами. Семь дней за кулисами власти. СПб.: Издательство Европейского Дома. 1995. С. 247; Киселёв В. Как они работали с нами // Россия. От 22–28.01.1992; Киселёв В. Верный раб ЧК // Известия. От 22.01.1992; Киселёв В. Стук, стук, стук, я твой друг // Аргументы и факты. 1992. № 8.

Занусси К. Короткие встречи, долгий разговор // Искусство кино. 1989. № 2.

Дневник от 18.07.1983.

Режиссёр ошибочно пишет «Лади».

Суркова О. Тарковский и я. Дневник пионерки. М.: ЗебраЕ, Эксмо, Деконт+. 2002.

Дневник от 19.08.1983.

Дневник от 27.08.1983.

Дневник от 17.08.1983.

Дневник от 18.07.1983.

Tarkovskij А. Andrej Rublev. Sceneggiatura del film (ит. «Андрей Рублёв. Сценарий фильма»). Rimini: Maggioli Editore. 1983.

Дневник от 25.07.1983.

Дневник от 6.08.1983.

Например, Широнин В. Агенты перестройки. Рассекреченное досье КГБ. М.: Эксмо, Алгоритм. 2010.

Дневник от 27.08.1983.