Говорят, что все новое лучше начинать в понедельник. Начало недели как символ старта, гарантия того, что ты вряд ли забросишь начатое. Как показывает статистика: забросишь. И если не через пару дней, то через неделю, месяц или даже полгода. Это неизбежно. Я изучил эти показатели неоднократно, замечая это среди своих коллег ранее, пятьдесят лет назад, и сейчас.

Время прошло — ничего не поменялось. Все рано или поздно сдаются. Это заметно даже по проектам, старт которых тоже — чаще всего — приходится на понедельник.

Но попытка не пытка? Ольга — я пытался звать ее по отчеству, но она дико воспротивилась и сказала, что имени будет вполне достаточно, — посоветовала последовать старой доброй традиции. И я последовал. Тщательно подготовился, выбрав самую подходящую электронную тетрадь из выставленных в онлайн-магазине «Секунда в кармане» и заполнив все даты в ней. Начиная с сегодняшней. Ведь сегодня — понедельник. Идеально, конечно, было бы вовсе начать с января. Но необходимость идти к Ольге возникла только в феврале. Да и пошел я не по своей воле, собственно говоря.

Теперь сижу, как какой-то дурак, и заполняю пустые строки ровными электронными буквами. Да, я даже выбрал шрифт, который подходит мне больше всего. Печатный, машинный. Основательно подготовился, так сказать. Чтобы было проще и легче понимать все, что выходит из моей головы.

Ольга сказала не стесняться. Выкладывать все, о чем думаю. Так вроде бы будет проще понимать свои чувства и эмоции впоследствии. Но я искренне не понимаю, каких эмоций и чувств она хочет от меня добиться. Этот дневник — так она его обозвала — призван научить меня быть человеком. Ольгу, кажется, совершенно не волнует, что я и есть человек. Такой же, как она. Просто обеду я предпочитаю доработку схем, а отдыху с друзьями после работы — решение головоломки из уравнений и команд.

Да и друзей у меня, если уж и быть по рекомендации Ольги откровенным, нет. Они были. Пятьдесят лет назад. Возможно, кто-то из них до сих пор жив, а, может, как и я, решил застыть во времени и совсем недавно открыл глаза, постепенно привыкая к нормальной для функционирования температуре и новой жизни. Но я сознательно отказался от прошлого и понятия не имею, что случилось с теми, кто являлся его частью. За редким исключением. Но об этом исключении думать не хочется.

Чтобы отвлечься, я иду на кухню — маленькое помещение, где все автоматизировано, — и наливаю большую кружку чай. Она обычная, серого цвета, с широкой ручкой, чтобы было удобнее браться и не ощущать пары пытающегося вырваться наружу кипятка. Кухня тоже самая обычная и такая же серая. Пустые стены, выложенные однотонной керамической плиткой, глянцевая рабочая поверхность, маленький холодильник, встроенный в шкаф.

От стола на кухне я отказался, чтобы не тратить время на пустые и бессмысленные посиделки. Берешь все, что надо, и идешь в зал, который замещает собой и спальню, и кабинет. Гостевой зоны здесь нет, потому что гостей здесь никто и не ждет.

Делаю медленный глоток и, окинув зал взглядом, бросаю вымученный взгляд на экран планшета, что так и стоит на ровном сером столе. На ярком экране — белый лист и ровным почерком выведена дата. Она ярким маячком торчит в правом углу. Изначально была в левом, но я передвинул — так, мне показалось, выглядит лучше.

Текст я стер еще до того, как вскипел чайник и я отправился за кипятком. Просто он мне, как и расположение даты, не понравился. Но это не отменяло того факта, что написать что-то я все-таки должен. Для галочки. Чтобы спустя месяц регулярных отчетов от меня отстали со своим непрошенным желанием помочь освоиться, адаптироваться к произошедшим за последние пятьдесят лет изменениям.

Адаптационная терапия — обязательный пункт криоразморозки. Требование, о котором я не слышал и которое в глаза не видел, когда решался на процедуру. Его ввели где-то двадцать лет назад. Причем под раздачу особенно сильно попали крупные корпорации, которые принимают на работу таких, как я: полуфабрикатов. Это прозвище я услышал в кабинете директора, когда он вызвал меня «на ковер». Правда, сейчас коврами-то особо не пользуются, но это не так уж и важно.

— Понимаешь, Игнат, — его бегающий из стороны в сторону взгляд отпечатался в памяти. Молодой парень явно чувствовал себя не в своей тарелке, разговаривая со стариком под девяносто. И плевать, что выгляжу я так же, как и пятьдесят лет назад, когда только-только разменял третий десяток. И что я не один такой полуфабрикат. Я мог его понять, сам бы мялся и не знал, как себя правильно вести, когда действительность решила не совпадать с логикой и манерами. Поэтому молча наблюдал и слушал, что он хочет мне сказать, — тебе надо будет пройти адаптационную терапию. Мы не говорили об этом, давая тебе время привыкнуть к новому коллективу и думая, что она в принципе не потребуется. Но к коллективу ты, кажется, не привык.

Я тогда непонимающе мотнул головой.

— Почему это не привык?

— Ты ни с кем не общаешься, если это не касается работы. Никуда не ходишь. Праздники с нами и то не отмечаешь, — голос директора становился смелее, взгляд уже не пытался пробежать марафон.

— Меня все устраивает.

— А комиссию нет, — подытожил Иофин Лаврентьевич. Когда я впервые услышал его имя, мне показалось, что это шутка. Оказалось, что нет. — Так что тебе надо будет посетить штатного психолога.

— И пройти адаптационную терапию, — я закончил за него, — да, я понял. Куда и когда идти?

Иофина мое рвение разобраться с проблемой так стремительно, кажется, испугало. Взгляд снова забегал, вызывая желание дернуть уголком губ, но я сдержался.

— Ольга Савельевна, наш психолог, работает по понедельникам, средам и пятницам. Так что можете в любое удобное время.

— Хорошо, завтра зайду.

— Простите, Игнат, так правда надо. Я бы не приставал с этим, но с нас требуют. Особенно учитывая ваши трудовые показатели…

— Я понимаю.

— Если вы решите уклониться, мы получим крупный штраф. И будем вынуждены урезать вашу заработную плату.

— Я схожу.

— Хорошо.

Как оказалось, многие компании закрывали глаза на адаптацию, подделывали отчеты и прикрывали спины сотрудников, за которых хотелось цепляться. Которые приносили прибыль. Но такие схемы практиковали не везде, и мне не повезло устроиться именно в такую организацию. Где ценили прозрачность.

А еще любовь к коллективу и дружеские посиделки, кажется.

Поэтому надо собраться и написать хотя бы пару предложений. Как минимум, можно будет списать такой небольшой отчет на то, что мне тяжело все это начинать. Да и трудно понять, что от тебя хотят в принципе, когда ты сталкиваешься с подобным впервые. Если бы мне дали типовой дневник для ознакомления, у меня бы, может, все и поперло. Я бы настрогал сотни таких отчетов, успешно сдал итоговый тест по терапии и со спокойной душой продолжил бы заниматься работой.

Но нет. Типовых дневников мне не дали. А если они где-то и были, то найти их очень трудно. А я учился не на хакера, а инженера из совершенно другой сферы. Мое дело — проектировать и соединять схемы так, чтобы все работало. А не пытаться их взломать.

Пальцы с большой неохотой жмут на клавиши. Хочется начать с банального «Дорогой дневник», но я же не десятилетняя девчонка. Я взрослый мужик, которому поставили определенную задачу. И к ее выполнению нужно подойти серьезно. Чтобы у адаптационной комиссии не возникло вопросов, компании не выписали штраф, а мне не урезали зарплату. Осознание последствий помогает сосредоточиться. Уже слегка остывший чай снова отправляется в глотку, работа чуть ускоряется.

Спустя полчаса отчет благополучно закрывается. Отправлять его сразу не нужно, мне надо сдавать их скопом в конце недели. Но я знаю, что лучше не откладывать на потом, а сделать все сразу. Стартануть в понедельник и завершить все через четыре недели в воскресенье. Хочется верить, что я стану исключением грустной статистики и все же не заброшу начатое.

— Игнат, добрый день, — мы встречаемся в конце рабочей недели.

Ольга Савельевна излучает доброту и понимание. И я бы оценил, если бы пришел в этот стерильный кабинет по своей воле.

— Здравствуйте.

Кресло кажется неудобным, несмотря на то, что должно дарить комфорт. Женщина сорока лет тоже кажется неудобной. И никакого комфорта не дарит. Вызывает лишь желание разобраться с проблемой побыстрее и продолжить работу. К тому же последние две недели эта работа почти стоит на месте. Мне не удается решить одну задачу. И заполнение дневника по вечерам мне никак в этом не помогает.

— Вы принесли отчеты?

— Да, — вытаскиваю из сумки планшет и уже собираюсь отправить готовый недельный отчет в наш с Ольгой Савельевной чат.

Палец застывает, так и не добравшись до нужной кнопки, когда в голосе психолога слышится удивление.

— Вы вели электронный дневник?

Поднимаю на нее взгляд, перекладывая планшет на предусмотрительно кем-то установленный возле кресла столик.

— Ну да.

— Кажется, моя ошибка, — психолог мотает головой и снова, черт возьми, улыбается. — Прошу прощения. Но лучше вести дневник в обычной тетради или блокноте.

— Это еще зачем?

— Электронный и бумажный форматы отличаются. И у вас задействуются разные нейронные связи, когда вы пишите от руки или жмете на кнопки.

— Очень странно, — бормочу я, бросая взгляд на планшет. — То есть все это зря?

— Нет-нет! Вы отправьте, я обязательно прочту. Можем обсудить что-нибудь, если хотите?

— Нет, — обрываю резко, — мне нечего обсуждать.

— Хорошо.

— Этот отчет будет учтен?

— Да, конечно.

Я ощущаю, как Ольге неловко. Но единственное, чего мне хочется, — это поскорее покинуть кабинет и вернуться к схемам, которые никак не хотят включаться в работу и активировать нужные связи. Они так и застыли электронным форматом, не реализованные из-за того, что все прототипы оказались ошибочными. И я до сих пор не могу понять, в чем проблема.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

Недоумение на моем лице может заметить даже слепой.

— В смысле?

— Над чем работаете?

— А это нормально?

— Вы имеете в виду — обсуждать рабочие вопросы на сеансе?

Да, именно это я и имею в виду. Поэтому молча киваю, одновременно с этим отправляя отчет в общий с Ольгой чат. Она не подает вида, что на телефон пришло уведомление, продолжая смотреть на меня. И улыбаться.

— Да, это совершенно нормально. Но, конечно, в том случае, если вы хотите поделиться этой информацией?

— А если не хочу?

— Тогда не смею вас задерживать, — Ольга указывает на дверь.

Я мнусь, подозревая, что где-то есть подвох. Она молчит. И продолжает улыбаться, глядя прямо в глаза. Понимая, что специалиста компания нашла отличного, все же поднимаюсь, киваю на прощание и выхожу из кабинета. Слышу, как за мной закрывается белая дверь, и медленно выдыхаю. Внутри возникает желание вернуться. Оно инстинктивное и откуда-то из прошлого. Поэтому мне без труда удается его подавить.

До конца моей смены еще три часа, и я решаю не тратить оставшееся время даром. Запланирована еще одна схема, которую надо проверить. Если и она не пройдет и не запустит нужные механизмы в модели, тогда придется признать, что я в тупике, и обращаться за помощью к более опытным специалистам. Пусть те и младше меня. Это бесит. Поэтому сдаваться не собираюсь.

По пути заглядываю в кафетерий и отдел, где хранится канцелярия. Там подбираю обычную серую тетрадь в клетку. На всякий случай беру потолще. Кипа сцепленных тонкими скрепами листов отправляется в сумку. Ими предстоит заняться вечером.

Рабочее место встречает меня размеренным шумом небольших процессоров. Когда я только пришел сюда, спустя неделю после разморозки, мне сразу вспомнились громоздкие пластмассовые коробки с огромными вентиляторами и бесчисленной начинкой, за которой нужен был глаз да глаз. За последние тридцать лет все изменилось. Сервера перестали занимать большие площади, освободив место новым кабинетам с серыми столами, стеклянными стеллажами, наполненными планшетами, компактными процессорами и тонкими мониторами.

Тыкаю по сенсору пальцем, чтобы вывести один из таких из спящего режима, и не могу удержать тяжелого вздоха, вглядываясь в очередную схему, которую начал сегодня с утра. Осталось внести небольшие коррективы и запустить модель на проверку. Уже к вечеру я должен получить результат.

Отставляю кружку с кофе подальше от угла стола, уже не переживая за отображаемую на поверхности, как несколько лет назад. Вглядываюсь в чертежи и алгоритмы, задавая нужные пути и связи, которые, как мне кажется, приведут к требуемому результату. Краем глаза то и дело цепляюсь за то, куда в случае успеха предстоит внедрить новую схему. Это средних размеров андроид, слепленный из разных полимеров и готовый к установке «мозга», что будет отвечать за его действия.

Андроидов нам заказало АО «Заслон». Ранее, до заморозки, я уже работал с ними, и это стало одной из причин, почему я пришел устраиваться именно сюда. Наверное, это также повлияло на то, что меня в итоге взяли. За прошедшие годы компания заметно разрослась и развилась, стала осваивать новые горизонты. Фирма, в которой работаю я, — «дочка», и довольно успешная. Именно она отвечает за автоматизацию стандартных рабочих процессов путем внедрения роботов-андроидов.

Мой — будущий работник кафе. Он будет принимать заказы, готовить отменный кофе и следить за тем, чтобы в отведенном ему помещении всегда была чистота и порядок. Все довольно просто, но, если выгорит, разговор выйдет на новый уровень и затронет уже другие области, где можно будет задействовать андроидов.

Правда, пока что выгораю только я.

— Игнат?

Оборачиваюсь на звук и вижу в дверном проеме коллегу. Андрей — невысокий коренастый парень лет тридцати, который, в отличие от директора, никакой субординации не придерживается и «тыкает» мне с первых дней.

— М?

— Домой не собираешься?

Поднимаю руку, чтобы взглянуть на электронный циферблат, и с удивлением обнаруживаю, как пролетели три часа. Схема еще не доработана. Открывается вопрос: доделать сегодня, переночевав на рабочем месте, или вернуться к ней завтра? Решить не могу, поэтому продолжаю бездумно пялиться в монитор, прекрасно понимая, что никак не помогаю себе этим.

— Нужна помощь? — голос оказывается слишком близко, отрывая меня от разглядывания экрана.

Губы поджимаются. Директор прав — я тот еще нелюдим. И о помощи просить не привык. Решение приходит на том же инстинктивно-принципиальном уровне.

— Нет, спасибо. Справлюсь.

Андрей лишь качает головой, но ничего не говорит и молча уходит. Я даже не провожаю его взглядом, уделяя все внимание схеме.

Заканчиваю соединение последних элементов где-то через полтора часа. Еще час уходит на подготовку модели к тестированию. Слегка подрагивающим пальцем — то ли от кофе, то ли от нервов — стартую проверку.

Остается только ждать. Пока экран отображает проценты и со скоростью света обновляет коды и команды, поднимаюсь с места, потягиваюсь и хрущу позвонками, слипшимися за время продолжительного сидения. После разморозки тело в принципе тяжело восстанавливается, и я ему в этом не особо помогаю, хотя и планирую в будущем заняться этим вопросам. Но сначала надо закончить андроида.

Взгляд падает на сумку, в которой лежит тетрадь. На столе, как назло, стоит подставка с канцелярией, которую непонятно кто и непонятно зачем притащил. Глаза бегают от ручки к сумке, и обратно, пока я, наконец, не решаюсь закрыть гештальт и сегодня. Как-никак, сам же хотел стать исключением из статистики провальных начинаний. Да и терапию пройти надо.

Бумага приятно шелестит, ручка щелкает и опускается на чистый клетчатый лист. Буквы выводятся медленнее, особенно в сравнении со скоростью перемещения пальцев по сенсорным буквам. Но процесс идет. И уже даже легче, чем в понедельник. Кажется, я приноровился.

Когда я заканчиваю писать и допиваю новую кружку кофе, экран сообщает об очередной ошибке.

Кабинет, в котором мы снова встречаемся с Ольгой в конце рабочей недели, уже не кажется таким чужим. Возможно, появилась парочка новых картин, или я просто не обращал на них внимания. Но сейчас, пока психолог читает — или делает вид, потому что слишком быстро перелистывает страницы — мою тетрадь, мелкие детали так или иначе сами бросаются по блуждающему по комнате взгляду.

— Неплохо, — выдает оценку женщина напротив.

И, закрыв тетрадь, кладет ее на стол. Правда, ко мне не двигает. И я понимаю, что сейчас мы будем разговаривать. Все по повисшему в воздухе «но», которое, впрочем, тут же вылетает из ее пухловатых губ.

— Но все, что я вижу, — это работа и дом. Вам не кажется это однообразным?

— Нет, — повторяю то, что говорил у директора, — меня все устраивает.

— И ничего не беспокоит?

— Только моя работа.

— А что с ней?

Я выдерживаю паузу, размышляя над тем, стоит ли продолжать эту беседу. Или попрощаться до следующей пятницы.

— Мне не нужна помощь, — выдаю вместо ответа.

Ольга улыбается. Своей идиотской милой улыбкой, которая снова делает кабинет некомфортным.

— Но тогда почему вы сидите здесь?

Взгляд останавливается на отражающих холодный искусственный свет линзах в очках, и я осознаю, что она все понимает. Понимает, что я хочу уйти, и даже не собирается держать. Как в прошлый раз.

— Вы передадите Иофину Лаврентьевичу?

— Что ему передать? — голова женщины склоняется чуть вбок, в глазах читается интерес к ситуации.

И моему поведению, судя по всему. Я неосознанно съеживаюсь, ведь от Ольги зависит успех моей адаптационной терапии. И, если эта женщина пожелает, она может создать персональный ад, в котором я каждую неделю буду заполнять дурацкие отчеты и обзаведусь тонной макулатуры. Поэтому решаю быть честным.

— Что я не прошел терапию. Что асоциален и не хочу вливаться в общество, — правда вдруг лезет, словно из меня выдернули затычку. — Что все свободное время посвящаю работе. И не могу решить одну задачу, которая за последние недели уже выела мне весь мозг.

— Расскажите о вашей задаче, — предлагает она. И добавляет: — Все, чем вы решите поделиться в этом кабинете, здесь и останется.

Она еще немного думает, а затем постукивает по тетради.

— Как и записи вот здесь. Это конфиденциальная информация.

— Тогда, получается, мы можем разойтись разными дорогами, и вы передадите комиссии, что я прошел?

— Да, — кивает она. И в очередной раз ее губы расплываются в улыбке. — Но вы все равно сидите здесь. Так почему бы нам не поболтать?

— Звучит странно.

— Возможно, это потому, что вы давно ни с кем не разговаривали.

— На днях говорил с Андреем.

Это правда. Он снова предложил помощь, а я снова отказался, когда программа забраковала еще три схемы.

— Не думаю, что ваш разговор можно назвать полноценным, — она тихо смеется. Беззлобно и как-то понимающе.

И я невольно расслабляюсь.

— Вы знаете, чем занимается наша компания, — Ольга кивает, — мне нужно сделать андроида. Работника кафе. Не так сложно на самом деле. Когда я только получил эту задачу, мне показалось, что она мой испытательный срок. И что справлюсь я с ней легко. Но что-то идет не так, и я не могу понять, в чем моя ошибка.

— А в чем именно состоит ваша задача?

— Робот должен принимать и выдавать заказы, быстро обрабатывать информацию, следить за рабочим местом. Алгоритмы довольно простые, но для их реализации как будто чего-то не хватает. Я перепробовал уже больше двадцати схем, и каждая выдает ошибку. Причем каждый раз в разных местах.

— Может, вы упускаете какую-то незначительную, но важную деталь?

— Думаете, я этого не понимаю, — усмехаюсь и скашиваю взгляд со стены, которую изучал, пока делился тем, что накопилось внутри, на психолога. Улыбаюсь в ответ на ее улыбку. За дурака она меня не считает, и на том спасибо.

— Понимаете, но, вероятно, рассматриваете не под нужным углом.

Подражая ей, тоже склоняю голову набок, поудобнее устраиваясь в кресле и скрещивая пальцы в замок.

— Вы на что-то намекаете?

— Не совсем. Скорее, помогаю вам прийти к ответу.

— Честно? Не помогаете.

— Сотрудником чего будет ваш робот?

— Кафе.

— А это значит, что ему предстоит не только принимать заказы и следить за порядком, но и…?

Я смотрю на нее с откровенным непониманием происходящего, не способный найти ответ на ее наводящие вопросы. В голове — ноль идей, ведь отработанный алгоритм за эти дни впечатался в подкорку и не планировал хоть как-то меняться. Так всегда бывает, когда глаз на автомате замыливается, и ты отказываешься воспринимать существование других идей. И зачастую они оказываются полезными.

Ольга молчит, продолжая смотреть на меня.

— Скажите, — все-таки тишину ей приходится нарушить первой. Я подбираюсь, готовый ловить каждое слово, ведь мне хочется понять, к чему она клонит, — ваш андроид, он будет стоять за стенкой?

— Нет. Он полностью заменит официанта за кассой и будет сам разносить еду, напитки.

— Другими словами…

И тут до меня доходит.

— Он будет контактировать с людьми.

Мозг мгновенно загружается, пытаясь сформировать новые связи будущей схемы. Те связи, которые я действительно не учел, застопорившись на механических действиях робота. Пальцы в нетерпении разжались. Хотелось как можно скорее оказаться у компьютера.

— Извините, — поднимаюсь с места и подхожу к столу, чтобы забрать тетрадь, которую Ольга уже пододвинула ближе к краю, — надо бежать.

— Рада была пообщаться, — кивает она. — Буду ждать вас в следующую пятницу.

До среды я весь в работе. Пробую новые схемы — да, та, которую я собрал сразу после сеанса с психологом, вновь оказалась неудачной. Но во мне с пятницы горит костер надежды, который помогает сформировать другие варианты и не опустить руки, что так и летают над сенсорными кнопками и щелкают доработанное подобие мышки.

— Игнат?

Я уже привык к тому, что Андрей уже чуть ли не каждый день заходит в мой кабинет, окликает, ждет, когда я на него посмотрю, и предлагает помощь. Вот и сейчас, обернувшись на стуле, я ожидаю привычного предложения.

— Ого, — он вталкивает меня в состояние ступора, которое позволяет лишь следить за тем, как парень быстрыми шагами приближается к монитору и, поправив очки на переносице, изучает схему, — я бы даже не додумался до такого! Это ты хорошо придумал!

На спину прилетает чужая ладонь, похлопывая белый рабочий халат и заставляя отмереть. Неосознанно отодвигаюсь, и это не остается без внимания. Андрей поднимает руки ладонями ко мне.

— Прости-прости, забылся.

— Ничего, — пытаюсь выдавить улыбку.

— Получается, зря я помощь предлагал, — парень понуро опускает голову. Но продолжает говорить. — Если честно, это вообще предлог был. Я познакомиться хотел, поболтать. Ты первый знакомый «полуфабрикат», — он делает забавные воздушные кавычки, и я невольно улыбаюсь, пока Андрей на меня не смотрит. — Знаешь, любопытство, все дела.

Не знаю. И не знаю, что на меня находит, но почему-то в этот момент интуитивно решаю поддаться идее адаптационной терапии.

— Можем посидеть в кафе.

— Что?! — Андрей резко поднимает голову и таращится на меня. По нему видно, что он чудом сдерживает себя от того, чтобы в этот раз не хлопнуть по плечу. — Сейчас?!

— Пока я не передумал.

— Да, конечно, — парень засуетился.

Пока он делал нерешительные шаги то в одну, то в другую стороны, я уже поднялся с места. Подхватил валявшуюся на столе тетрадь с еженедневными отчетами, которые уже не представлялись мне такой рутиной, закинул ее в сумку к планшету и остальным вещам.

Стоит признать, что в кафе мне действительно надо было. И я бы туда пошел даже без Андрея. В голове начала формироваться новая схема. И, как мне казалось, для ее реализации мне надо было оценить работу официантов.

До нужного места мы добираемся быстро. В основном благодаря неудержимому потоку энергии коллеги. Тот, воодушевленный неожиданной переменой в моем поведении, представляет собой ураган, переполненный эмоциями и вопросами, что сыплются из него нескончаемым потоком, пока мы делаем заказ. Пока едим. И пока ждем окончания обеда. Такое излишнее внимание ко мне, ко всем деталям заморозки и разморозки не было неприятным. Скорее, я от него отвык. Андрей — второй человек, с кем я действительно разговариваю. И которому, кажется, действительно любопытно.

Пока отвечаю на вопросы, смотрю на снующих туда-сюда работников. Они быстро принимают заказы, что-то отмечая у себя в блокнотах или планшетах. Ольга бы сказала, что они задействуют разные нейронные связи. Что ж, мой андроид будет дружить только с техникой, не бумагой.

И снова возникает ощущение, будто я что-то упускаю. Поэтому концентрирую максимум внимания на стоящей за кассой девушке. И пропускаю очередной вопрос от Андрея.

— Что, приглянулась? — парень толкает меня вбок, и я только сейчас понимаю, как странно, наверное, мой пристальный взгляд смотрится со стороны.

— Нет, — боль прошлого неожиданным лезвием подступает к горлу. И резко поднимаюсь, чем застаю Андрея врасплох. Зря я позволил себе этот эксперимент. Зря повелся на поводу у адаптационной терапии. У Ольги. У этого маниакального желания приобщить к социуму человека, который однажды от этого социума попытался сбежать. — Извини. Надо работать.

Я выхожу из-за стола и уже собираюсь пойти в сторону кабинета, как Андрей снова окликает меня, но уже не таким воодушевленным голосом.

— Эмоции, — выдает он тихо, — в твоей схеме не хватает эмоций. Робот будет общаться с людьми. Без эмоций нормальное общение невозможно.

Я ничего не отвечаю, покидая кафе. Вернувшись в кабинет, сажусь за стол и опускаю голову на руки, желая спрятаться как можно дальше от этих дурацких эмоций, о которых пятью минутами ранее сказал Андрей.

Голова поднимается. Рука на ощупь находит сумку, пальцы вытаскивают тетрадь, зацепившись за уголок. Страницы резко открываются, чудом удерживаясь на скрепках, ручка выводит первые буквы, соединяя их в слова, словосочетания, предложения и целый текст. Самый большой текст, который мне удается написать за все время терапии.

Ольга молча читает тетрадь, перелистывая ее в разы медленнее, чем в прошлый раз. Кусает губы и делает какие-то пометки в своем планшете. Хочется сделать замечание, что она задействует не те нейронные связи, но я вовремя затыкаю самого себя. Кто я такой, когда сам все это время ходил вокруг да около решаемой проблемы, которой по сути и был.

У меня было два дня на то, чтобы это признать. И на время прекратить работу.

— Мне нужна помощь, — подытоживаю, когда Ольга откладывает в сторону тетрадь.

Она больше не улыбается. Сцепляет пальцы в замок и внимательно смотрит на меня. Ей уже известна причина, по которой я держался на расстоянии с людьми. По которой решил посвятить свою новую жизнь работе. Как иронично, что эта работа в итоге заставила меня осознать наличие проблемы.

И пока я ее не решу, ни о какой успешной схеме речи быть не может. Мой подготавливаемый робот оказался лишь отражением меня: бесчувственной машиной, которая без эмоциональной начинки не способна принести никакую пользу. Ни окружающим, ни самой себе.

— Вам трудно сходиться с людьми, — она видит, что мне трудно открыть рот. Поэтому начинает сама.

Я киваю.

— Из-за потери жены.

Снова кивок. Появляются силы, чтобы продолжить за психолога.

— Она ушла так неожиданно. Мы работали вместе, и я просто не мог. Все напоминало о ней. Что дома, что в рабочем кабинете. Тогда программа заморозки только набирала обороты. И я подал заявку, надеясь, что после будет легче.

— Избегание собственных переживаний никак не решает проблему. Вы лишь оттягиваете неизбежное. И оно нарастает, как снежный ком, пока вы пытаетесь огородить себя от любого триггера.

Я непроизвольно хмыкаю.

— А теперь по-русски?

— Вы думали, что посвятить новую жизнь работе и закрыться от социума — отличная возможность избавиться от необходимости проживания собственных переживаний. И это работало.

— Пока меня не отправили к вам, — смешок выходит невеселым.

— Не совсем так. Даже если бы вам удалось избежать адаптационной терапии, проблема бы все равно осталась не решенной. И ее последствия накрыли бы вас рано или поздно. Лучше рано и с моей помощью, поверьте.

Ощущая, как в груди который день растет пульсирующая боль, а подсознание снова выдает сны с женой, я верю.

— И что делать? Начать резко общаться со всеми?

— Нет, — наконец-то на лице Ольги появляется улыбка. Я даже выдыхаю от осознания, как сильно ждал ее. — Это тоже не решит проблему. Первый шаг вы сделали — признали, что она есть. Теперь вам остается выбрать: работать с ней или снова пытаться спрятаться от нее.

— Решить. К тому же, — несмело начинаю я, — мне кажется, это поможет мне справиться и с другой проблемой.

— Вы поняли, чего не хватает вашей схеме?

— Помог понять один человек.

— Андрей? Вы упоминали его в отчетах.

— Да, — теперь улыбаюсь я. Уголки губ как-то сами растягиваются, когда я вспоминаю, каким ошарашенным был его взгляд и каким тихим парень был следующие два дня. — Я его, кажется, немного обидел. Надо бы поговорить.

— А вы делаете успехи!

Ольга откидывается на спинку кресла, и я копирую ее позу. Кабинет уже кажется каким-то родным. Стены не давят, картины вызывают желание рассмотреть их поближе, а женщина напротив — поделиться с ней тем, что копилось во мне все это время.

Она кивает, замечая, что я хочу выговориться. И я позволяю себе сделать это. Ольга слушает молча, не перебивает и никак не комментирует слезы. Я сижу у нее дольше обычного и уже не хочу как можно быстрее покинуть кабинет. Я делюсь, постепенно осознавая, насколько погряз в попытке спрятаться от реальности и замкнуться в себе. И понимая, что с этим надо что-то делать. В конце Ольга задает еще несколько вопросов, интересуется рабочими процессами и отдает тетрадь.

— Жду вас нас на следующей неделе. В любой день.

Выходя из кабинета я ловлю себя на мысли, что адаптационная терапия — не такая уж плохая идея. И сразу заворачиваю в сторону, где находится кабинет Андрея.

Моему счастью нет предела, когда экран выдает системное сообщение об успешном тестировании новой, откорректированной до мельчайшего узла модели. Я срываюсь с места, выбегаю пулей из кабинета, чтобы найти Андрея, Октябрину и Павлодара Леонидовича. Последний тоже оказался «полуфабрикатом», и мы почти сразу нашли общий язык, стоило только вылезти из созданной своими руками скорлупы и попробовать завязать новые знакомства.

Октябрину я встречаю первой.

— Ну что?!

Она такой же ураган, как и Андрей. И все эмоции отражаются на ее милом лице с выступающими скулами. С ней мы познакомились в кабинете парня, когда я пришел извиняться. Тот сразу рассказал девушке о моей схеме и о том, что я «размороженный», демонстрируя очередные смешные воздушные кавычки. В общем, тогда мне пришлось пережить еще шквал вопросов. Но знакомство оказалось полезным. Часть узлов помогла внедрить именно Октябрина.

Я хватаю ее за руки и громко выдыхаю:

— Получилось!

— Ура! Мы должны срочно испытать Дроню!

Это прозвище приклеилось к моему роботу, как только Октябрина перешагнула порог моего кабинета. Я не стал спорить. На тот момент у меня не было сил.

— Найди Андрея, а я за Павлодаром Леонидычем! — кричу и скрываюсь за поворотом, даже не дождавшись ответа.

Спустя четверть часа мы огромной — по моим меркам человека, который совсем недавно стал снова общаться с людьми, — толпой стоим в моем кабинете и смотрим, как в распахнутый мозг Дрони вставляется микросхема, которую я заранее отправил на печать.

До окончательного результата остаются считанные минуты. Каждый, кажется, затаил дыхание. Полимерная черепная коробка медленно закрывается, и я нажимаю на левую кнопку недомыши, которая должна запустить нужную программу.

— Не могу смотреть, не могу смотреть! — шепчет Октябрина и закрывает глаза.

Трое мужчин смело выдерживают испытание временем и облегченно выдыхают, когда Дроня издает сигнал начала работы. Я специально поставил его, чтобы знать об ошибке наперед, а не ждать непонятно чего. Глаза Октябрины и робота открываются одновременно. Какое-то время мы стоим, не двигаясь, и изучаем нового сотрудника кафетерия.

Отливающая металликом голова поворачивается в нашу сторону, взгляд Дрони находит мой. На лице андроида расцветает улыбка — прототип моей собственной. Уголки губ предательски ползут вверх, копируя ее в точности.

— Добрый день, — приветствует Дроня слегка скрипучим голосом, и я слышу, как рядом сдерживает писк Октябрина, — что будете заказывать?

Девушка не выдерживает и действительно пищит от нахлынувших на нее эмоций. Андрей крутит ее в порыве той же напасти, а Павлодар заливисто смеется и хлопает в ладоши. Я же стою и продолжаю смотреть на Дроню, улыбаясь, как последний дурак.

И понимая, что для запуска моего нового проекта мне просто надо было научиться быть человеком.

Ольга посмеивается, когда читает последние записи четырехнедельного отчета, и полностью соглашается с этим вердиктом, приглашая в свой кабинет в любое время и обещая, что станет первым клиентом Дрони, как только того запустят на стажировку в кафетерий.

Обложка: предоставлена конкурсом