1. Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

Часто ли вы встречаете чудеса в повседневной рутине? Автор этой книги Ольга Савельева делится невероятными историями из жизни ‒ о том, как сделать наш мир лучше и наполнить каждый свой день смыслом и добром.

Это посвящение должно было быть совсем другим.

Нежным и трогательным.

Но пять минут назад мы с тобой поссорились. Вот на пустом месте. Ты сказал, это ерунда, про то, что мне важно, я воскликнула: «Это не ерунда!» — и вот уже через минуту я из уютной сексуальной жены превращаюсь в склочную бабищу где-моя-скалка-и-бигуди.

Полыхая возмущением, я ухожу в другую комнату и хлопаю дверью.

Мой телефон прыскает письмом. Письмо от редактора, мол, Оль, а посвящение к книге будет?

«Будет! — гневно пишу я. — Будет вам такое посвящение!!!»

Ну так вот, дорогой мой муж.

Миша.

Эту книгу я посвящаю тебе.

Любить тебя очень сложно. Иногда даже, чтобы любить тебя, приходится на минутку разлюбить себя.

Но что бы ни происходило в нашей общей жизни, какую бы гору проблем мы ни преодолевали, какую бы лавину чувств я ни испытывала в твой адрес (а там замиксовано не только восхищение, уважение и любовь, там много чего), я никогда ни минуты не жалела за все эти годы, что выбрала тебя.

Именно с тобой я стала той, кто я есть. Такой, какая я есть. Честной. Сильной. Слабой. Смешливой. Ранимой. Разной.

И я никогда не устану благодарить тебя за это.

За то, что ты терпишь мои разности, потому что любишь их все.

И каждая ситуация, в которой мы были неприлично счастливы, и каждый вместе прожитый этап, каким бы сложным и болезненным он ни был, был нашей общей победой.

Спасибо тебе за медовый месяц длиною в 15 лет.

Я очень тебя люблю.

И я сейчас допишу это признание в любви, отправлю его в редакцию, подойду к тебе, размахнусь и влеплю… сочный поцелуй. А потом еще один. И еще.

Будешь знать, как меня обижать!!!

P. S. Представляю, как тебе будет стыдно, когда ты это прочтешь.

Потому что «это не ерунда»!

Однажды мы с друзьями играли в «Крокодила». Это когда нужно без слов объяснить зрителям загаданное тебе слово.

Есть простые слова. Их легко показать. Например «ложка».

Нужно просто изобразить, будто ты ешь невидимый суп. И зрители, которые отгадывают, закричат: «Ложка! Ложка!»

А есть сложные слова и понятия. Например «реальность», «катастрофа», «иллюзия».

Если мы с мужем в числе других игроков принимаем участие в «Крокодиле», происходит настоящая магия: каким бы сложным ни было слово, если его объясняет муж, я угадываю за 20 секунд. И наоборот — если загадываю я, муж тут же находит разгадку.

Однажды мне загадали слово «барсук». Я не знала, как показать именно это животное, задумчиво опустилась на четвереньки, готовясь показать длинный нос, как вдруг мой муж кричит:

— Барсук?!

Как же мы с друзьями хохотали!

Ну вот почему он не назвал лису, собаку или даже муравьеда? Почему барсук?

— Как вы это делаете? — поражены друзья. — Как? Невозможно же догадаться!

— Не знаю, — смеюсь я. — Наверное, за 15 лет мы просто научились читать мысли друг друга.

И это почти не шутка. Мы 15 лет изо дня в день смотрели в одну сторону, проживали одни эмоции. Смеялись и плакали, страдали и радовались.

«Два сапога пара» — говорят о людях, которые похожи.

Мы с мужем стали очень похожи. Не внешне, конечно — у меня нет бороды и усов, — но внутренне.

Для меня отношения — это как школьный предмет, изучать который следует всю жизнь. Очень сложный, но любимый предмет.

Нужно корпеть, зубрить, делать открытия и домашние задания, ошибаться, исправлять, закреплять пройденный материал и сдавать зачеты.

Я много лет изучаю этот предмет изнутри с полной отдачей. А еще наблюдаю за другими парами: как они справляются, на что контрольные сдают.

У меня накопилось много наблюдений и интересностей, целая коллекция. И я вдруг поняла, что их хватит на целый учебник.

Не тот, где сказано, как нужно и как правильно. Черт его знает, как нужно и как правильно. А тот, где собрано много историй о том, как бывает.

Веселая наглядная дидактика.

Выбирайте себе любой сапог из предложенного модельного ряда, на витрине только правый, примеряйте. И если подошел, может, со временем вы станете для него отличной парой.

Я сапожник с 15-летним стажем. Мой добротный брак мне не жмет и не трет. Брак без брака.

Есть такое расхожее выражение: «Сапожник без сапог». Это когда ты, скажем, готовишь еду другим, но сам остаешься голодным.

Так вот я сапожник с сапогами. Пишу только о том, в чем разбираюсь. Моим отношениям сносу нет. Поэтому и книга получилась складная, нужного размера.

Книга о настоящей, невероятной, несносной любви.

Испания — это дистиллированная страсть, заключенная в солнце, вине и хамоне.

Машка влюбилась в Испанию за семь дней и восемь ночей отпуска. Потеряла голову. Даже не так — специально забыла, чтобы вернуться.

В последний день пребывания в Барселоне за поздним завтраком в открытом кафе она сидела в темных очках: всю ночь прорыдала из-за предстоящего расставания.

На рассвете ходила к морю и высыпала в него всю мелочь, чтобы примета про оставленную монетку сработала наверняка, на все четыре евро.

Парень, расставлявший на пляже шезлонги для нового солнечного дня, весело подмигнул Машке. Ей захотелось подойти к нему и сказать: «Слушай, Фернандо, или кто ты там. Женись на мне, а? Только сегодня. А то мне завтра улетать».

Но Машка промолчала. Она, конечно, сумасбродная, но не настолько.

За соседним столиком в кафе пожилая пара за чашечками эспрессо что-то бурно обсуждала по-испански. Машка грела уши — купалась в чарующих звуках безбрежного испанского языка. Такой он нежный, страстный, зовущий, местами грассирующий, местами задиристый.

Вдруг Машка услышала, как четко и весело женщина сказала мужу: «Лос океанос…»

У Машки защемило сердце. Как красиво! Лос океанос! Что бы это ни значило. Все, решено, я хочу тут жить.

— Так. — Маша сдула со лба непослушную кудрявую прядь. — План такой. Выучить язык, найти испанца, выйти замуж. Вернуться сюда испанкой на постоянное место жительства.

Именно с такой решимостью она и села в самолет, вернувший ее на родину.

Искать испанца, к сожалению, предстояло в Москве. Это затрудняло дело. Концентрация натуральных испанцев на Арбате невелика, а уж в Ясенево, где жила Маша, и подавно.

Но выход есть всегда. Даже если вас съели, у вас два выхода. Машка нашла сайт, где люди учат языки, напрямую общаясь с носителями. Там есть испанцы, учащие русский, и есть русские, учащие испанский. Главное — встретить нужного человека с хорошим знанием языка.

Купидон почесал репу и выстрелил в Машку фотографией Алонсо.

Алонсо в переводе с испанского означает «благородный и готовый». Он таким и был. Сначала очень благородным. И через пару дней очень готовым.

Говорил комплименты на ломаном русском, на ходу теряя падежи, склонения и совесть: «Красивый Машья, хотеть тебя в глаз». Это означало, что Алонсо, несмотря на языковой барьер, очень хочет видеть свою русскую нимфу.

Машкин Лос океанос забрезжил фейерверком сбывающейся мечты. Мысленно Машка уже надевала любимое платье — с вырезом и на бретельках — и шла гулять по пестрым улочкам Барселоны, любуясь фонтанами и туристами, а по выходным ездила в Мадрид на шопинг в машине с открытым верхом, вдохновенно рассматривала творения Гауди, прижавшись к плечу своего Алонсо. Вокруг них прыгали два нарядных мальчика с разными именами, но общим отчеством Алонсович. Простое счастье, построенное на трех испанских китах — солнце, вине и хамоне.

Машка и Алонсо стали учить языки, но вокруг них так явно витала страсть, что концентрация сексуального возбуждения в коммуникации была зашкаливающей.

Языкового погружения не получалось. Получался какой-то флирт в стране невыученных уроков. Нет, был и язык, и погружение, но как-то совсем не про артикли и орфографию.

— Кьеро эстар контиго пара сьемпре, ми асес фелиз. — Алонсо не скупился на комплименты. Машка таяла пломбиром и, поправляя бретельку, смущенно выговаривала в ответ:

— Ну вот ты опять, а как же падежи?

Русский язык оказался очень сексуальным и романтичным для Алонсо. Влюбленные падежи развращали Алонсо Машкиными леденцовыми губами.

Родительный падеж сладострастно выяснял планы на вечер: «Кого?», дательный бесстыдно кокетничал: «Кому?», творительный вытворял непристойности, склонения склоняли к открытому разврату.

Испанские мужчины правда очень красивые. Но Алонсо — бог. Подтянутый, статный, с волевым подбородком и смоляными волосами, разделенными волнорезом пробора. Наличие двухэтажного дома на побережье завершало образ писаного красавца. Его хотелось прижимать к вырезу груди и фотографировать.

Машка сдалась: бросилась в омут чувств. Сказала нежное «Си». И показала, смахнув бретельку.

Алонсо решительно взял билет на рейс до Москвы, чем окончательно купил Машкино расположение.

Ее мечта, ее Лос океанос прилетал в Домодедово в 19.45 в пятницу вечером. Через четыре дня.

Четыре дня, почти 100 часов, но они пролетели мгновенно. Все это время Машка драила, отмывала, вентилировала и эпилировала себя и квартиру в хрущевке в Ясенево.

Алонсо прилетал на три дня. Пятница, суббота, воскресенье. И жить он будет у нее. А что время терять? Взрослые же люди. Всего три дня, преступно мало, чтобы построить свою судьбу.

Первый поцелуй, страстный и волнующий, случился еще в зоне прилета. Поездку в такси еле вытерпели. Потом лифт, в котором все почти случилось. И прихожая, которая соединила влюбленные сердца. Машка так себе все и представляла. Пока все шло по плану.

В субботу Машка повела своего Алонсо в центр хвастаться Москвой: они приехали на Красную площадь.

Алонсо выглядел отстраненным, не обращал внимания на достопримечательности. Но была одна странность.

Алонсо любовался собой так откровенно и самозабвенно, что Машке стало неловко. Она тоже пару раз смотрела на себя в зеркало, но лишь для того, чтобы освежить губки и поправить прическу. Алонсо выхватывал у нее зеркальце и подолгу смотрел на себя. Если бы он был дикарем, то в обмен на бусики и зеркальце у него можно было бы выменять родную мать.

Испанец не упускал возможности полюбоваться собой в витринах магазинов. Объективно говоря, любоваться было чем, но русские мужчины так не делают. А если и делают, то только те, что качаются в спортзалах и хотят получить одобрение бицепсного результата. Ну сфотографировал мышцы, ну выложил в соцсети, ну и хватит самолюбования.

Алонсо быстро устал и закапризничал. Они с Машкой зашли в ресторан, сели у зеркальной стены. Алонсо повеселел и стал гладить под столом Машкину коленку.

Машка тонула в смешанных чувствах. Вроде вот он, Лос океанос, сидит и смотрит на свой идеальный пробор, с другой стороны, сердце Алонсо было полно любви к себе, и, вероятно, в нем не было места для Машки.

В ресторане Алонсо по Машкиному совету заказал борщ и голубцы. Впереди была обширная программа, и нужно было хорошо подкрепиться. Испанцы обедают и пьют кофе в разных местах. Поэтому следующим пунктом программы была кофейня через два квартала, а потом поездка на теплоходе по Москве-реке.

Алонсо красиво ел борщ. Но случилось страшное. Маленькая бордовая капелька брызнула своей свекольной мякотью на манжет рубашки Алонсо. Он помрачнел.

— Надо солью засыпать, — засуетилась Машка. — И застирать потом. Соль впитает.

Но, несмотря на все предпринятые действия, на рубашке осталось чуть заметное розовое пятнышко размером с монетку. Настроение Алонсо скатилось ниже плинтуса.

— Поехать дом. Нэт кораб, нет рэка. Нэ хотеть.

Машка с Алонсо поехали домой. По пути Машка думала, что трое суток — это очень много для того, чтобы понять: твой или не твой это человек.

В воскресенье провожать Алонсо в аэропорт Машка не поехала. Заказала ему такси.

— А если я потерянь?

— Не потеряешься, мне в программе покажут, как ты едешь.

— А если я блудун?

— Заблудишься? В аэропорту? Не заблудишься, там везде табло с рейсами.

Алонсо надул губки и краем глаза проскользнул по зеркалу. Поправил волосы и расстегнул верхнюю пуговку на рубашке.

Машка поморщилась. Скорей уже выметайся. Она смотрела вслед такси, увозившего ее несбывшегося Алонсо, и думала, что ее Лос океанос вернулся на исходную. А значит, нужно начинать все сначала. Машка тяжело вздохнула.

— Блудун, бл… — прошептала она со злостью. — Лос сука океанос.

Шерше ля фам — ищите женщину. А как будет «ищите мужчину»? И не по-французски, а по-испански? Не знаете? Ну и ладно.

На Машкином языке женщины в активном поиске любви это будет так: Лос океанос.

— Давай антресоли разберем? — на днях говорит муж.

— Ты? Разберешь? Антресоли?

Ну, думаю, чудеса! Муж в кои-то веки решил выбросить хлам. Старье отправится в мусорные пакеты и на помойку поедет? Да ладно! Включаю Станиславского: не верю.

Дело в том, что мой муж — человек-улитка. Скопидомок. Он категорически не умеет выбрасывать вещи и избавляться от ненужного.

Не умеет, потому что не научили. Даже наоборот: он рос в гордой бедности родительского дома, где каждая вещь, отслужившая свой срок эксплуатации, бережно хранится на всякий случай, а иногда и трогательно реинкарнирует в новый функционал.

Майонезная баночка, например, как кошка с девятью жизнями: может, щедро раздарив свой майонез, стать хранилищем для аджики, затем вазочкой для прорастающей луковицы, потом тайником для саморезов, потом головным убором — цилиндром для пластмассового пупса сестры, потом тихо подремать пару лет на полке с крышками от трехлитровых банок для консервации и наконец гордо умереть на стрельбище в качестве мишени.

Больше 20 лет человека, который потом стал моим мужем, учили складывать целлофановые пакетики на полочку, до изнеможения чинить прохудившееся, а вещи, которым объективно пора на свалку, свозить на дачу.

Идя на поводу у утопического «а вдруг пригодится?», человек стремится ничего не выбрасывать, а только перепрятывать. Так что, если кому понадобится велик без колес, треснувшая лейка (ее еще можно заклеить), куртка без «молнии» — welcome к нам.

На соседском дачном участке зарыт огромный остов от бетономешалки. Такая огромная тяжелючая пузатая бочка без дна. Ее можно покрасить в полосатость, засунуть туда Депардье — и будет вылитый Обеликс (или Астерикс?).

Сосед приволок ее со свалки, хотел мешать бетон (на черта?) и планировал восстановить бочку до полноценной бетономешалки (сам?), но за восемь лет руки как-то не дошли, и он похоронил ее в земле, чтоб не украли, а спустя годы продал дачу новым хозяевам.

Так новые хозяева — не поверите! — только порадовались такому «кладу» под землей и вместо проклятий в адрес старьевщика доплатили ему за эту бочку, не засаживают это место саженцами смородины, ждут, когда им самим она пригодится. Это я к тому, что мой муж еще не клиническая улитка. И что клинических как раз вокруг полно. На фоне некоторых мой муж выглядит лайтовым коллекционером раритета.

Я тренирую память сыну и играю с ним в такую игру: показываю картинку с изображением 10–20 разных предметов, а потом отворачиваю ее и прошу сына назвать изображенные предметы по памяти.

Так вот я уверена, что, сыграй я в эту игру с мужем, мол, вспомни, что запихнуто в антресолях или что за тайны хранят недра сарая, муж продул бы всухую.

Психологи говорят, что если ты не пользовался вещью год — значит, она тебе в принципе не нужна. Смело выбрасывай.

Муж кивает, слышит, понимает. Но привычка — вторая натура.

Объективности ради замечу, что я сама та еще свинка Пеппа. Я не перфекционист в вопросах уборки и готовки. Но вот выбросить что-нибудь ненужное — это меня хлебом не корми, это я с радостью.

Иду к мужу со старыми трениками с лампасами. Говорю:

— Миш, тебе нужны эти штаны? Ты в них еще в институте гонял. Выбросить хочу.

— Я в них на даче буду траву косить.

— На даче 18 пар штанов покорно ждут своей очереди на покос. Даже если ты будешь переодеваться для каждого покоса в новые штаны, все тебе не сносить. И ждет тебя судьба лампасного гопника-модельера с этими покосами.

— Ну мало ли, машину чинить.

— Какую машину чинить? Мы давно подарили наш «ВАЗ-99», и у нас уже давно машина, которую чинить не нужно.

— Ну мало ли зачем.

Мы оба понимаем, что он никогда не наденет больше этих лампас, но выбросить — это выше его сил.

Я одно время тихонечко крысятничала — подворовывала его вещи и, крадучись, пугливо оглядываясь, выносила их на свалку. Но случился прокол: муж встретил у мусорки бомжа Василия в его (мужа) любимом сером свитере с криво заштопанным локтем, и мой обман вскрылся. Был скандал. Муж, тыкая в меня старым, не раскрывающимся больше зонтом, кричал, что самая старая вещь в его арсенале — это я сама и что если он вдруг научится выбрасывать, то первой со свистом навстречу свободе вылечу я. А я сидела, виновато понурясь, и в ужасе вспоминала, что еще успела подарить Василию.

Я люблю мужа. В фундаменте моей любви априори заложено желание принимать в человеке его недостатки и деликатно мириться с ними. При этом муж утрамбован достоинствами под завязку, так что треснутая лейка в сарае — это невысокая цена за счастье.

Я купаю дочку в специальной пластмассовой ванночке, а недавно на дне появилась трещина, и я поставила ее в прихожую, чтобы первый, кто будет выходить из дома, захватил ее и вынес на мусорку. Спустя час я обнаруживаю лопнувшую ванночку в комнате под столом. В ответ на мой недоумевающий взгляд муж поясняет:

— Зачем просто выбрасывать? Жалко! Вот пойдем с сыном на горку, захватим ванну и съедем в ней с горы! Знаешь как будет весело?

По существу вопроса у меня все.

Однажды с нами случился арбуз. Это было в самом начале отношений, когда еще страсть, помноженная на молодость, добавляет хмель даже в утренний кофе.

Прожить друг без друга целый день — немыслимо. Страсть такая, что ломаются кровати и застревают лифты.

Я болезненно ревнива, беспричинно обидчива и совершенно невыносима. Одним словом, я молода и объективно хороша. Миша тогда руководил подмосковной молодежной организацией, у него был плотный график мероприятий. Вокруг постоянно вились какие-то школьницы-выпускницы, трогали его за локти, спрашивали глупости. Я устраивала сцены просто так — метила территорию.

На лето был запланирован выезд активистов его организации в морской летний лагерь для молодежи. Миша похлопотал и включил меня в состав делегации. Это был ультиматум: или вместе, или все. Миша пьянел от меня, я подавляла его волю. Я физически ощущала свою власть над ним.

Мы сели в автобус и поехали на море. Там было много молодости, смеха, драйва и счастья.

Однажды вечером организаторы лагеря позвали молодежь на костер прямо на берегу моря. Нас было человек 40. На пляж принесли три арбуза. На 40 человек это очень мало: кому-то точно не достанется. Вокруг арбузов образовалась толпа, я не пошла в нее. У меня был Миша, он все решит.

Миша достал два больших, улыбчивых, красных и сочных куска арбуза и, довольный, протянул мне один. Мы хотели сесть на песок и съесть сладкую добычу в обнимку, но тут я увидела девочку. Она тоже была в этом лагере, приехала из другого города. Маленькая и хрупкая, совершенно беззащитная, она даже не пошла в толпу за арбузом. Видимо, побоялась, что затопчут: просто стояла в стороне, кутаясь в курточку и изображая безучастность.

Защемило сердце. У меня здесь было все: парень, любовь, солнце, море, счастье. У нее — одиночество. Я решительно встала, подошла к девочке и отдала ей свой кусок арбуза.

— Держи!

— Ой, — смутилась она и взяла арбуз двумя ладошками. — Спасибо большое.

Я вернулась к Мише, села рядом, откусила от его куска арбуза. Вот и все. Это отличный образ, он раскрывает меня полностью как облупленную. Я всю жизнь живу с мужчиной, который достает мне арбуз, а я отдаю его другим, чтобы откусить от его куска. Получается благотворительность за чужой счет. Муж постоянно говорит мне, что «ты где-то там», «ты для всех», «ты не рядом». Там я нарядная, летящая, на каблуках, а дома уставшая, в тапках.

Муж как бы спрашивает: зачем мне доставать тебе арбуз, если он не тебе? Если я захочу заняться благотворительностью, я займусь сам. Мне не нужно промежуточное звено.

— Ну как не мне? — удивляюсь я. — Мне. Просто это подарок, а с подарком я вправе сделать все, что хочу.

Но Миша возмущен. Пришло время собирать камни. Он как бы просит назад все свои арбузы. А я их раздала. Нет их.

Я все годы жила в латентном чувстве вины. За то, что я такая и не могу иначе. Ну, прости. Мне сегодня нужно уйти, но я вернусь вечером домой. Переобуюсь в тапки, это да. И обниму тебя. Сварю борщ. Уложу детей. Лягу с тобой в постель. Разве этого мало? Но Мише — мало.

Я очень люблю свою семью. И ей я отдаю максимум того, что есть. И даже если я ухожу на работу, то это тоже для семьи.

Муж говорит: всё, что ты делаешь, ты делаешь для себя. Не надо врать себе, что для семьи. Я думаю, он прав: я все делаю для себя. Мы все всё делаем для себя, мы все эгоисты.

Ты добываешь нам арбуз для себя, так ты чувствуешь себя мужиком. Ради любимой женщины хочется добывать арбузы, разве нет? А я отдаю, я такая и не хочу за это оправдываться. Я хочу, чтобы ты понял: если я так не сделаю, это буду не я.

Ты можешь съесть свой арбуз сам, но это будешь не ты. Ты любишь свою семью и всю жизнь все делал для нее, для нас. Ты скуп во внешнем мире, а для семьи — самый щедрый человек. Но ведь в этом наше счастье. Разве нет?

У детских психологов есть тест для определения ребенка, который подвергается домашнему насилию. Предположим, есть подозрение, что дядя Боря — сволочь. Ребенку рассказывают сказку, в которой есть добрая принцесса, добрый принц, злая Баба-яга и Кощей. После сказки у ребенка спрашивают:

— Вот мама, она добрая, как принцесса?

— Дя, — говорит малыш.

— А папа — добрый, как принц?

— Дя.

— А дядя Боря? Добрый?

— Неть, — машет головой малыш. — Он злой, как Кощей…

Все ясно, подозрения подтвердились. У детей все просто: есть хороший — есть плохой. И больше никаких. Мы все взрослые дети. По сути, у нас тоже так: есть кто-то хороший, а есть дядя Боря. Хороший — это я. Плохой — это та, вторая сторона в конфликте.

Например во время ссор мой муж кричит, его глаза наливаются злостью. Я защищаюсь от его крика своим. В итоге мы мечем друг в друга копьями громогласных обвинений, раним дротиками обид и в этой борьбе теряем желание отыскать истину. Остается только одно желание — побольнее укусить другого. Внутри у обоих разливаются раздражение и разочарование. Я не хочу, чтобы со мной так обращались, забываю, что муж не враг, а друг, которому плохо. Много лет он мой лучший друг. Может, он орал не потому, что гнилой подлец, а от отчаяния? Потому что устал говорить спокойно. Он же говорил, говорил, говорил.

А я все ела арбуз. Тот второй кусок, который по сути его. А свой я уже отдала. И вот я ем его кусок, а он оставался голодным все эти годы, голодным и злым. И вот эта злость и выплескивается в ссорах.

Обычный человек в кризисе начинает вести реестр чужих недостатков, которых полно. Ему очень важна эта работа, которая примиряет его с собственной внутренней неудовлетворенностью, он таким образом прощает себя за несовершенство. Это нужно перетерпеть, прожить, а потом помочь и спасти его.

Хороший человек становится плохим не от хорошей жизни. Мужчины в определенном возрасте проходят жесткую трансформацию, случается перелом.

Однажды я колдовала над борщом. Борщ — это вид творчества, насыщенная вкусовая и цветовая палитра. Я люблю творчество, предполагающее фантазию.

Гречка коричневая, с ней ничего не придумаешь интересного, разве что сосиски как свечки повтыкать. А борщ — другое дело. Тут я сальвадорю как хочу, ищу свой личный рецепт.

Моя мама варила борщ очень вкусно, но каждый раз по-разному. Я удивлялась, что вкус каждый раз новый.

— Ну, просто в этот раз я не добавила лук, — поясняет мама.

— Экспериментируешь?

— Нет. Просто лука нет.

Однажды не было свеклы, и она сварила борщ без свеклы. Он был желтый.

— Это не похоже на борщ, — пожала я плечами.

— Вполне съедобно.

— Да нормально, вкусно, просто это не борщ.

— Борщ.

Маме важно было всегда быть правой. Ей быть правой было важнее, чем быть счастливой. Поэтому она всю жизнь была бескомпромиссно несчастна, но права.

Я сварила мой первый борщ для мамы. Я старалась, хотела удивить и получить похвалу.

— Мам, иди есть борщ, — позвала я маму.

Я сварила этот борщ по рецепту. Мама никогда не учила меня готовить. Не знаю, почему.

Мама торжественно села за стол. Я налила ей в тарелку дымящуюся красную жижу, водрузила островок сметаны, заштриховала натюрморт укропом. Села напротив. Мама попробовала.

— Вкусно? — спросила я.

— Ну кто так варит борщ? — спросила мама.

— Невкусно?

— Ну кто же в борщ кладет лимон?

— Я. Это вместо уксуса. Та же кислота, только красивая.

— Не вздумай так мужу сварить. А то свекровь тебя тут же из дома выгонит.

— Это мой рецепт. Разве не вкусно?

— Вкусно, но как-то не по-человечески.

— Мам, ну ты сама каждый раз варишь по-разному. Это эксперимент. И получилось вкусно. Разве нет?

— Ну, как скажешь.

Мама не умела меня хвалить и не хвалила. Поэтому получилось, что я сама себя хвалила, а мама просто молчала. Как бы соглашалась.

Я расстроилась, хотя мама съела всю тарелку. Мне не хотелось больше добавлять в борщ лимон и вообще варить его не хотелось.

В столовой министерства, где я работала, давали борщ. Я его брала, потому что он всегда был вкусный и одинаковый. Такое впечатление, что они наварили триста литров и заморозили. И весь год продавали мне по тарелке.

— Как вам удается так одинаково варить борщ? — спросила я у повара. Он был грузин.

— Я не знаю, я боюс ошибить. Варю по рецепт. По весам граммы. Чтобы не ошибить. Я харчо умею вкусно. Бери харчо.

Но я не хочу харчо. Я хочу борщ.

Потом я в первый раз сварила борщ мужу. Очень старалась. Добавила ложку сахара, который делает насыщенным цвет свеклы. И лимон, который забраковала мама.

В моем рецепте есть лимон, для меня это важно. Это мое мнение, выраженное в борще. Мне кажется, это вкусно, хоть мама так и не думает. Сейчас проверим на муже.

Я красиво накрыла на стол, положила салфетки и приборы, поставила чашу с яркими овощами, подала борщ в супнице. Сама я была не голодна, напробовалась, пока готовила, и просто села рядом.

Муж ел с аппетитом. Сначала распробовал первую ложку, а потом весело съел всю тарелку.

— Может, добавки? — спросила я. Я смотрела, как он ест, подперев ладошкой подбородок, и наслаждалась.

— Нет, — неуверенно сказал муж.

— Почему? Тебе не понравилось? Лимон? Я могу убрать лимон.

— Оль, если честно, ты его пересолила.

— Ой, сильно? — Я вспомнила, что солила его в самом начале. Потом в процессе. И перед самой подачей. — А зачем же ты ел?

— Сам не знаю. Так не хотел тебя расстраивать, ты же старалась. В целом мне было вкусно. Ведь пересолила — значит, влюбилась. Я думал об этом и не замечал соли. Замечал только, что вкусно. Это же для меня! Это был самый первый и самый вкусный борщ в моей жизни, Оль!

— Правда?

— Правда. Только дай попить теперь…

Я поняла, что могла бы поставить солонку, и муж просто почерпал бы оттуда соль и сказал бы, что вкусно. Когда ты влюблен, все тебе нравится и все тебе вкусно. Это был худший борщ в моей жизни, но для кого-то он был лучшим.

Потом у нас родился сын. Он страшный привереда в плане еды.

— Иди есть! — кричу я ему с кухни.

Он приходит, смотрит на борщ и говорит расстроенно:

— Опять борщ.

— Что значит «опять»? Я сто лет не варила борщ.

Сын вяло ковыряется в тарелке и ест один хлеб.

— Почему ты не ешь?

— Я не голоден.

— Ты полбатона съел, конечно, не голоден. Давай хотя бы пять ложек. Как маленький, помнишь? За маму. За папу.

Сын ест борщ. Ровно пять ложек бульона. А месиво из овощей, увенчанное лимоном, оставляет в тарелке. Он выходит из-за стола и обнимает меня.

— Я ненавижу супы, но из всех супов на свете твой борщ — самый вкусный.

— Подлиза, — говорю я и тереблю его макушку. Это он у отца научился.

Мимо проходит муж.

— Доешь, пожалуйста, — прошу я, кивая на тарелку сына. — Жалко выбрасывать.

— С удовольствием! — говорит муж. И доедает.

— Вкусно?

— Непривычно как-то есть борщ без двух солонок соли в нем, — шутит муж.

Я смеюсь.

Я варю один и тот же борщ по своему фирменному рецепту много лет, и он выходит всегда одинаково, хоть я и добавляю ингредиенты на глаз. В этом борще живет лимон. Потому что я так вижу. Я художник по борщам.

Просто в проплывающих облаках каждый видит своих зверюшек.

Однажды я прочитала в одной соцсети эмоциональный пост незнакомой мне женщины о том, что ее ударил муж и она не знает, что делать. У них семья и маленький двухмесячный ребенок. И больше никаких подробностей. От поста пахло отчаянием и обреченностью.

На тот момент моему сыну исполнилось три или четыре года, и этот пост меня потряс: во-первых, силой и смелостью этого признания, во-вторых, я немедленно примерила на себя эту ситуацию и ужаснулась — я отлично помнила, как чувствовала себя первые месяцы после рождения ребенка: такой неуверенной, слабой, тревожной, переполненной материнскими страхами я не была никогда в жизни. От стресса у меня в тот период случались проблемы со здоровьем, я даже временно оглохла на одно ухо.

Никогда в жизни я не зависела от мужа так, как тогда. И я даже не про финансы, а про моральную сторону вопроса.

Под этим смелым постом было около пятисот комментариев. Писали женщины. В основном: «Уходи! Беги! Ни минуты не живи с ним!»

«Наверное, это и есть единственно правильный ответ, не могут же пятьсот женщин ошибаться в едином порыве», — решила я. Но при этом мне показалось очень странной такая единодушная категоричность. Никто не спросил, «как ты и что», все только «уходи».

Однажды я ехала на машине на праздник. Я была очень красивая и нарядная, настроение — шикарное. Я редко бываю на праздниках в качестве гостя, чаще ведущей. Я ехала и предвкушала, как мне сейчас будет вкусно и весело.

И вдруг движение замедлилось, впереди я увидела много людей и машин, проблесковые маячки полиции и «Скорой».

Тут совсем недавно случилась авария с пострадавшими, место это оцепили, и движение из пятиполосного стало двухполосным. Проезжая мимо, я увидела мужчину, который сидел прямо на земле у разделительной полосы и держался за голову, обвязанную бинтом. Может, ему было больно. Может, в этой аварии пострадал самый дорогой ему человек. Может, он вообще не понял, что случилось.

Когда я проезжала мимо, он вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Это было очень страшно. Он будто спрашивал меня: «Что мне теперь делать? Как мне теперь жить?» — а я не знала ответа.

Что я, нарядная, с локонами и макияжем, знаю об его жизни? Кто он, сидящий на дороге мужчина? Он явно выбит из колеи на обочину, на разделительную полосу, несчастный, с кровавой головой. Мы вообще в этот момент живем с ним на разных планетах, в разных измерениях. Чем я могу его поддержать? Сказать «успокойся»?

Сзади резко поклаксонили. Мол, что встала, поехали! Люди спешили в свои жизни, семьи, дома. Меня ждали друзья, ресторан, шутки и салаты. И я нажала на газ, ускорилась, чтобы не создавать пробку.

Мне кажется, когда кто-то из нас попадает в жизненную аварию, то она очень похожа на ту, дорожную. Вот девушку ударил муж. Она сидит на дороге, она растеряна, рушится ее семья, она не знает, что делать, где бинтовать. Как забинтовать сердце, разрывающееся от боли?

Она написала пост. Мы все увидели ее аварию. Мы все едем мимо в своих машинах, в капсулах своей жизни. Что мы знаем о ней? Ничего. Только то, что у нее есть малыш. Это, кстати, усугубляет ситуацию: куда ей, милые советчицы, в ночь с грудным ребенком «уходить, бежать, чтобы ни минуты не жить с ним»?

Мне захотелось поддержать эту попавшую в семейную аварию девушку, и я стала писать свой комментарий. Я не знала, как его сформулировать, ибо все приходившие в голову варианты были созвучны голосу толпы. Мол, уходи, беги, ни минуты не живи… Я боялась написать что-то, что не совпадет с пятью сотнями женщин, которые в теории знают, как правильно вести себя в аварии.

Однажды на курсах аварийного вождения тренер пояснил, что если вы едете на скорости по шоссе и вдруг дорогу перебегает собака, то… спасая себя, добавьте газу, давите собаку. Я четко усвоила это правило. В теории.

Но когда эта ситуация действительно произошла со мной, а я была в машине с детьми и ехала достаточно быстро, и вдруг — откуда? откуда? — прямо перед капотом возникла собака, я… не смогла. Не смогла нажать на газ. Я стала тормозить, выкручивать руль и совершила все ошибки, какие только было возможно совершить в той ситуации. И чудом мы остались живы. Вот и все отличие теории от практики.

Пока я снимала шубу, он похотливо ощупал меня взглядом и подобострастно прошептал: «Проходите, проходите».

— Гордик, твоя девушка уже пришла? — раздался с кухни дребезжащий старческий голос.

— Пришла! — громко крикнул он в кухню, а мне тихо, словно оправдываясь, торопливо пояснил: — У меня мама дома.

— Мама? — Я слегка озадачилась: про маму мы не договаривались.

Гордей превратно понял мою реакцию и поспешил интимно добавить:

— Она скоро уйдет. По делам. Надолго.

Мы прошли в старомодную, плохо прибранную гостиную. Убирается тут явно старенькая мама. Гордей, наверное, только пылесосит. По воскресеньям.

У Гордея есть московская прописка. Рост 180. И шрам над правым глазом. Шрамы украшают мужчину, поэтому шрам запишем в плюс (хотя это не брутальный шрам, полученный в бою или в драке. Наоборот, Гордей, поскользнувшись в гололед, рассек себе бровь о ступеньку подъезда. Ни грамма подвига — сплошная нелепость.)

Итак, что мы имеем? Высокий москвич Гордей со шрамом. Ну, вполне достаточно, чтобы женщины кокетливыми мотыльками вились вокруг его фитиля.

Но они не вьются. Вот не вьются — и всё. А Гордику уже 43.

Для женщины это вообще возраст — аларм-аларм! — заката возможности деторождения. В этом возрасте женщины особенно отчаянно рожают «для себя».

Гордик тоже хочет родить. Ну, в смысле, чтобы кто-то родил «для него». Ну и для его мамы, которая «видимо, так и помрет, не дождавшись внуков».

Я представилась журналисткой. У меня редакционное задание. Пишу материал о Москве как городе одиноких людей, о завидных женихах и невестах столицы. Рандомным способом вышла на Гордея.

— Дадите интервью? Только необычное: жесткое такое, откровенное. Дадите?

— Очень интересно. Дам, конечно.

— Здравствуйте, уважаемая барышня! — В комнату неторопливо вошла пожилая, но молодящаяся женщина, окутывает меня цепким взглядом. — Меня зовут Зинаида Макаровна. А вас как величать?

— Ольга.

— А по батюшке?

— А не надо по батюшке, — улыбаюсь я. — Просто Ольга.

— Ольга, я накрыла на стол. Напекла плюшек с корицей. Вы кушайте, кушайте.

Мы садимся за стол. Зинаида Макаровна разливает чай по чашкам. Беседуем о разном. О капризном декабрьском марте, о дырявом здравоохранении, о том, как Зинаида Макаровна 32 года отработала на одном заводе, об удачной корице в плюшках, о работе Гордея, о кризисе производства, о том, что я долго искала место для парковки.

Зинаида Макаровна — хорошая женщина. Но пожилая. Она пережила тяжелые голодные времена и не смогла их забыть. Поэтому она постоянно говорит одну фразу: «Вы кушайте, кушайте». Это на самом деле обычная фраза. Но когда ее повторяют по сотне раз в час, она становится самой ужасной фразой в мире. Мы кушаем, кушаем!

Я пришла к Гордею взять интервью. Как к холостяку, потенциальному чьему-то жениху. Гордей не чует подвоха. Он жених. Завидный. А что не так?

Женщины сегодня избалованы соблазнами. Они знают, как может быть, и не хотят хоть как-нибудь. Они смотрят «Секс в большом городе» и думают: вон как бывает, оказывается.

Красивые свидания, полуночные бары, туфли от «Маноло», звездное небо Манхэттена с черепичной крыши, струнный квартет за углом, лукошко клубники посреди зимы, цветы с курьером, гардеробная комната с откровенными зеркалами, ловкий поцелуй главного героя. Романтика.

Гордей уверен, что все это наносное, социальное, условное, никому не нужное. Его женщина оценит его глубокий внутренний мир. Глубину, кстати, Гордей определяет сам, на глазок. Мы с ним переходим на «ты».

— Вы кушайте, кушайте. Надо нам женить Гордика, — говорит Зинаида Макаровна, причитает. Берет меня в сообщники в деле трудоустройства сына в семью. Диалог происходит при Гордее. Он никуда не вышел, вот, сидит рядом на табуретке и молчит, будто разговор не о нем. Неинициативный.

— Может, сам как-нибудь справится, Зинаида Макаровна, — хмыкаю я.

— Не справится, — вздыхает мама. — За 43 года не справился.

— Значит, не хочет.

— Хочет, хочет! — испуганно адвокатирует сына мама.

— Пока очевидно, что он хочет сидеть на табуретке сложа руки и плюшками баловаться.

— Гордик, ну скажи! — приказывает мама.

— Все женщины меркантильные, — выносит приговор Гордик.

— Да? — удивляюсь я.

— Да. Московская прописка всем нужна.

— Это да, — легко соглашаюсь я. — А что еще у тебя есть, Гордей?

— В смысле?

— В прямом. Брак — это бартер. Мы вот с мужем вместе 14 лет. Я ему — детей, ноги, борщ. Он мне — юмор, легкость, деньги. Все честно. Не понимаю, почему ты с осуждением говоришь о женщинах как об охотницах на твою прописку, если кроме нее у тебя ничего нет?

— Как ничего? — обиделся Гордей.

— Как ничего? — обиделась Зинаида Макаровна.

— Ну вот я и спрашиваю: что есть?

— Ну, я веселый.

Общаемся втроем. Мне с первой минуты очевидно со стороны, почему Гордей одинок. Нет, дело не в том, что он латентный сладострастник. Просто он никакой. Он человек с частицей «не»: неинтересный, невеселый, неперспективный. Высокий — да. Но все остальное — не.

— Ну, он веселый, — вторит Зинаида Макаровна.

— Гордей, расскажи анекдот, — прошу я.

— Какой?

— Любой.

— Про что?

— Про что хочешь. Любой анекдот.

— Я так не могу.

— Гордей, ты веселый, — напоминаю я.

— Встречаются русский, поляк и немец на острове. Ну, попали туда. После кораблекрушения.

— Тааааак.

— Ну вот, короче. Слушай, я так не могу!

— Вот, — резюмирую я. — Ни хрена ты не веселый, Гордей. Ты не удосужился выучить хоть какой-нибудь завалящий анекдот, чтобы рассмешить женщину.

— А мне не нужен камеди-клаб, мне семья нужна.

— Вы кушайте, кушайте, — растерялась Зинаида Макаровна: она понимает, что интервью получается какое-то странное, не таким она его себе представляла, но как вырулить из этой ситуации и спасти сына, пока не понимает.

— А еще ты какой, Гордей? Ну веселый, это мы поняли. А еще? — спрашиваю я.

— Он хозяйственный. Он плов умеет, — вспоминает Зинаида Макаровна.

— Гордей, у тебя есть казан? — Я смотрю на Гордея в упор.

— Казан? — переспрашивает Гордей.

— Какие специи нужны в плов, Гордей?

— У меня специальная приправа — «для плова». Там все. Я не вникал по отдельности.

— Зинаида Макаровна, не обижайтесь, но вот моему сыну шесть лет. Он тоже умеет плов. Ну, то есть порезать лук, морковь и мясо в мультиварку, засыпать рисом, посолить и приправу добавить он сможет. И режим установить, какой я скажу. Это, конечно, будет не плов. А слипшаяся рисовая каша с мясом.

— Ольга! — Гордей произносит мое имя с возмущением.

— Гордей, я сейчас не издеваюсь. Я просто помогаю тебе посмотреть на себя со стороны и оценить себя объективно. Пока ты смотришь на себя восхищенными мамиными глазами и не понимаешь, почему другие женщины не делают так же. Я вот и поясняю тебе, почему. Ты умеешь зарабатывать?

— Я работаю с института!

— Верю. Но я не спросила, как долго ты работаешь. Я спросила: ты зарабатывать умеешь?

— Я же не бесплатно работаю!

— Хорошо, — вздыхаю я. — Задам вопрос иначе. Где ты отдыхаешь?

— В сентябре ездил в Крым. Очень хорошо, правда, поезд ужасный, зато там хорошо, в частном секторе, рядом с морем жил.

— А питался где?

— Там столовая рядом, чтобы первое было, мне для желудка, и пирожки покупал у женщины там по пути. Недорого, по 20 рублей. Домашние. С капустой. И с мясом.

— Ясно.

— Что ясно?

— Ты не умеешь зарабатывать.

— Вы кушайте, кушайте, — суетится Зинаида Макаровна. Она явно сбита с толку даже больше, чем Гордей.

— Ты, Гордей, усатый, — говорю я. — Это факт. И прописан в трехкомнатной квартире на улице Трофимова. Это тоже факт. У тебя, вероятно, есть сестра?

— Есть. Откуда знаешь?

— Ну, квартиру получили родители. Мама. 32 года на заводе. Трехкомнатную, вероятно, потому что были двое разнополых детей. Несложный секрет. Очень распространенный.

— Это к чему? — Гордей сливается с бежевой стеной.

— К тому, что московская прописка не твоя заслуга. Так получилось. Это была твоя фора при старте в жизнь. Но ты и ее не использовал. Думаю, даже за коммунальные платежи платит мама. Со своей пенсии. Угадала?

При этих словах Зинаида Макаровна встает и уходит на кухню, бормоча «кушайте, кушайте», а я безжалостно продолжаю:

— Тебе остается заработать только себе на еду. Ты и не напрягаешься. Зарабатываешь свои 20 рублей на пирожок с капустой. За что женщина должна тебя любить, Гордей?

— А я ее за что?

— Ну началось. Как маленький. «А она мне что?» Вот из-за такой стратегии, Гордей, ты и едешь с ярмарки ни с чем. Занудный. Обиженный. Пустой. Бюджетный. Списанный трамвай. И уже в депо, Гордей, в депо. Не страшно? Вот так, без результатов?

— Почему без результатов? — горячится Гордей. — У меня вон сколько грамот!

Он бросается к заранее приготовленной папке. Он же готовился к интервью! Выпятил все свои заслуги, оформленные на типографском картоне в формате А4. Благодарность за активность, грамота за участие.

— Гордей, — вздыхаю я тоном уставшей учительницы в конце рабочего дня. — Нематериальное стимулирование — это прекрасно. Оно отлично работает на мотивацию в тандеме с материальным, иногда подменяя его. Грамоты — это не показатель твоей успешности. Это показатель успешности работы отдела кадров по удержанию персонала на рабочих местах за копейки. А грамоты, будь они трижды приятные, не рожают детей и не варят борщи.

— Не понял.

— Гордей, я не журналистка. Меня прислал сюда твой отец. Он был у меня на лекции по личной эффективности. Я веду лекции. Помогаю людям быть эффективными. Твой отец очень переживает за тебя и хочет тебе помочь.

— Мааам! — испуганно кричит Гордей в сторону кухни, не спуская с меня глаз. — Мааам.

Зинаида Макаровна входит в комнату и, обиженно полоснув по мне взглядом, говорит:

— Я сейчас уйду, мне в сберкассу надо.

— Мам, она от отца. Лазутчица.

Зинаида Макаровна ошарашенно переводит на меня взгляд.

— Вы от Павла?

— От Павла Ивановича.

— Она психолог, мам. Пришла меня лечить.

— Я не психолог, Гордей Павлович. Я не говорила так. В данном случае я диагност. Ваш отец заплатил мне, чтобы я пришла и была собой. Я потрошитель иллюзий. Но иногда это очень полезно. Он переживает за вас.

Гордей встал с табуретки и мне, сидящей, его 180 показались всеми 200.

— Мой отец — вор! — почти по слогам произнес Гордей. — Он чиновник. Берет взятки. Ворует у государства!

— Жалко, что ты так не умеешь, да? — Я откинулась на стуле.

— Что не умею? Воровать? Да, я так никогда не сделаю!

— Гордей, верю. Чтобы брать взятки, надо быть рисковым, гибким и азартным. Нужно уметь быть в команде. Нужно договориться со всеми вокруг о молчании, включая собственную совесть.

— Вот-вот, совесть! — Гордей поднимает вверх указательный палец.

— Ты работаешь в компании по производству канцтоваров, да? — спрашиваю я, резко встаю и подхожу к письменному столу. На нем лежат три стопки бумаги в упаковках, россыпь ручек, маркеры, новенький степлер. — Гордей, ты купил этот степлер?

— Купил. — У пунцового Гордея раздуваются брови.

— Ты врешь. Это очевидно. Ты его украл. Вынес с работы. Легко договорился со своей совестью. «Раз вы мне платите грамотками, я вам — «честностью», — подумал ты. Ты вор, Гордей, как и твой отец. Только он ворует на государственном уровне, а ты — на уровне скрепок.

— Ты меня в чем-то обвиняешь?

— Боже упаси, Гордей! Я не из прокуратуры. Ловить преступников не моя специализация. Я пришла разоблачить тебя, но для тебя же самого. Для твоей же пользы.

— Уходи.

— Отец хотел выдернуть тебя из этой вязкой маминой заботы. И, уходя от нее, от мамы, позвал тебя с собой. Сколько тебе было, 25? Когда ты укрылся с мамой одной обидой на отца и свою слабость замаскировал совестью. Конечно, так проще. И сидишь, ждешь, что кто-то оценит. А ценителей все нет. Вон мама только. Но мама не считается. У нее работа такая — любить тебя безусловно. И в компании, Гордей, в которой ты работаешь, женщины-коллеги видят тебя насквозь. Зачем им сорокалетний зануда со скрепками? Ты даже в любовники не годишься. Любовник, он же не только секс, он вдохновение и подарки. А ты что? Степлер и «встречаются немец, поляк и русский»?

Спустя десять минут за мной обиженно закрывается дверь. Слишком быстро закрывается, чтобы это можно было назвать «сама ушла». Меня выгнали. Я набираю номер Павла Ивановича.

— Ну что? — спрашивает он вместо приветствия.

— Ну все.

— Все?

— Все как я говорила. Оставьте мальчика в покое.

— Мальчику 43.

— Он инфантилен, как Карлсон, который живет на крыше, в моем шестилетнем сыне ответственности больше. Но он счастлив.

— В смысле счастлив? С мамой в 43? Без семьи и детей? Кладовщик? Или кто он там. Моя дочь сегодня провела IPO для своей компании за границей. Черт! Как будто это дети от разных матерей, не в одной семье росли!

— Нельзя осчастливить человека насильно. Нельзя вылечить от болезни, которую он не признает. Ему хорошо. С мамой и пирожком с капустой. Он слишком слаб, чтобы иметь смелость оценить себя со стороны. Ему хватает маминых оценок. В его проблемах виноват начальник, который не платит, бабы, которые не любят, правительство, которое не заботится, РЖД, которое задрало цены, «Газпром», который сбывает не его мечты, отец, который «бросил» его, «малыша» в 25 лет, и ушел от мамы. Это самая легкая жизненная позиция. Он в ней застыл, как в янтаре. И никуда. А что? Он и страдалец, и жертва, и благородный, и честный, и защитник, и человек слова. Прямо герой нашего времени. Даже если вы насильно выдернете его, наймете психологов и тренеров, причините свое счастье — все зря.

— Потому что 43?

— Да нет. Возраст ни при чем. Меняться можно и в 93. Но первый шаг — признать проблему. А у него их нет.

— И что делать?

— Говорю же: оставить его в покое.

— Я не могу. Он мой сын, он катится в пропасть. Я должен ему помочь.

— Пал Иваныч, а вот это ваша проблема. Наймите коуча и отработайте это неуемное желание нянчить 40-летнего дядечку, свою латентную вину за «упущенного» ребенка отработайте. Это ваша очевидная проблема, не Гордея.

— Ясно. Поработаешь со мной?

— Нет, я не психолог. Я диагност. Ну, терапевт. Могу грипп вылечить. Насморк. Кашель. А если что серьезное — это к специалисту. Могу дать контакт.

Иду домой. Сейчас отложу все дела и напишу про это пост, пока горячее, свежее, непрожитое. Изменю имена только.

Вот она, объективная реальность, без прикрас. Безжалостная правда жизни.

А вечером приготовлю плов. У меня есть зира, шафран, куркума и барбарис.

В принципе можно жить и без дверей. Не очень удобно, но мы привыкли. На ванную и туалет повесили деликатные шторки. Они бы и еще 100 лет висели, но однажды в ванной на меня упала шторка, больно тюкнув пластмассовым карнизом по голове.

«Нужно сделать двери», — подумала я.

На прошлой неделе нам их привезли, осталось только установить.

— Пусть стоят до моего возвращения, — сказал муж. — Это геморрой.

Он обещал приехать на этой неделе, но сорвалось. Сказал, на следующей. Но я хорошая жена. Я решила сделать ему сюрприз и заказала установку дверей. Он приедет — а двери уже стоят в дверных проемах, а не у стеночки, в упаковке. Муж ахнет от счастья, спасенный от геморроя.

Он на самом деле тоже решил сделать мне сюрприз. Он специально сказал, что на этой неделе не срастается, чтобы я не ждала, а он прилетит, как и планировал, в воскресенье. Позвонит в дверь и скажет: сюрприз! И все, включая детей и кошку, заплачут от счастья.

Утром воскресенья мне в дверь позвонил Николай. Николай — установщик дверей. А еще он высокий, красивый и молчаливый мужчина. Идеальный, в общем.

— Входите, — сказала я и покрылась пунцовым румянцем.

Николай вошел. Спросил:

— Где можно переодеться?

— Где удобно, — сказала я, еле удержавшись от «прямо здесь давай».

Но вокруг прыгали дети. Цепляли Николая за причиндалы (я про ящик с инструментами, пошляки).

Катя, например, пока Николай отвлекся, уволокла молоток, чтобы чинить кукольный дом. Сын стал спрашивать, что это за приборы такие. Бензопила, что ли? Николай отвечал односложно. Он пришел работать, а не нянчить моих детей. Николай переоделся в комбинезон, под которым условная маечка рельефно облегала его мышцы. Ну, готовый порноактер. Даже неудобно как-то. Потому что нельзя быть на свете красивым таким.

Николай приступил к работе. Я не знала, что установка дверей — это так громко и так пыльно. Через три часа пиления-штробления-жужжания-стучания и чего там еще я собрала детей и ушла гулять. Находиться дома было невыносимо. Николай сказал, что работы еще минимум на три часа. «Значит, мы на три часа», — подумала я.

Муж вышел из лифта, предвкушая сюрприз. Он был с цветами и тяжеленной сумкой, на дне которой были запрятаны его ключи. Муж позвонил в дверь. Он слышал за дверью какое-то копошение, но никто не открывал. Муж позвонил снова и почувствовал, что кто-то рассматривает его в дверной глазок.

— Это я, — зачем-то сказал муж.

Какая-то нелепая фраза, которая никому не добавила определенности. Что вообще происходит? Дома определенно кто-то есть! Наконец Николай открыл дверь. Навис в проеме. Он был Аполлоном в комбинезоне и слегка блестел от пота: работал же.

— Кто вы? — спросил муж.

— Нет, кто вы? — с вызовом спросил Николай.

Муж понял, что сюрприз не удался и ситуация развивается по худшему сценарию самых несмешных анекдотов. Он шмякнул букет об пол и сказал голосом, не предвещающим Николаю ничего хорошего:

— Где она?

— Она ушла гулять с детьми. Вы кто?

— Я муж.

— Не знаю. Она не предупреждала.

Муж потеснил Николая, вошел в квартиру, прошел в комнату, не разуваясь, и взял семейную фотографию, чтобы доказать Николаю, что он реально муж. С фотографии на Николая смотрела точная копия этого психованного мужика, швыряющегося цветами. «Ну муж так муж», — подумал Николай.

— Где она?

— Гуляет она, с детьми вашими.

Муж недоверчиво покрутил головой, готовый к тому, что я сейчас вывалюсь из шкафа в пеньюаре с фразой: «Ты все не так понял».

— Ладно, некогда мне, я пойду доделывать двери, — сказал Николай.

— Какие двери?

— Ну вот сейчас делаю дверь в ванную.

Муж сел на диван и понял, что сюрприз еще впереди. Что я хорошая жена и тоже делаю ему сюрприз. Он пошел в коридор и поднял с пола убитый букет. Слегка его реанимировал, встряхнув.

Через час пришли мы с детьми. Муж сидел в комнате с выключенным светом. Он убрал вещи и обувь из прихожей, чтобы сохранить интригу. Мы вошли в комнату и ахнули.

— Папа! — Дети бросились к отцу.

— Ничего себе, — удивилась я и подумала: «Интересно, как он отреагировал на Николая?»

— Это тебе, — сказал муж и протянул букет.

— Такое впечатление, будто ты с этим букетом попал в жесткую турбулентность и вас кидало по всему салону.

— Ну почти, — уклончиво согласился муж.

Ситуация была бы очень потешной, если бы не была такой жизненной. Мне еще повезло, ведь по мотивам анекдотов и народного фольклора я могла в любой момент вылететь с балкона. А спустя час с балкона вылетел бы и Николай.

«А почему спустя час?» — спросите вы. Потому что сначала нужно доделать двери.

Вот фотография улыбающегося человека. У него приятное лицо и ямочки на щеках. Завтра он покончит с собой, и больше никогда на его щеках не появятся ямочки.

В социальных сетях появился полезный флешмоб: люди, переживающие депрессию, открыто в этом признаются и выкладывают в Сеть свои фотографии. На них обычные люди, обычные лица, такие же, как все.

Цель флешмоба — показать, что депрессию не видно невооруженным глазом, но она есть. Мне очень близок этот флешмоб, я хочу его поддержать. Этот текст — мое лицо. Лицо человека, который столкнулся с депрессией.

Нет, я сама не в депрессии и никогда не была в ней. Но мой любимый человек, мой муж, в какой-то момент, который я не успела отследить, провалился в депрессию, в существование которой я не верила, пока не увидела ее своими глазами.

Моего мужа зовут Миша. Мы в браке более 15 лет. Он самый веселый и жизнерадостный человек из всех, кого я знала (друзья не дадут соврать). И вот этот человек вдруг просто берет и гасит свет внутри, погружается во мрак.

Проблема в том, что это вам со стороны очевидно, что там темно и сыро, а он отлично видит в темноте и с каждым днем все меньше скучает по свету. Там, где свет, больше не весело и не френдли, там даже наоборот — хмурые люди, которым что-то от тебя нужно, проблемы, задачи, обязательства. А в своей болезни ты как бы в чуриках: чур тебя не трогать.

Однажды мы с мужем смотрели фильм «Игра в прятки». Нет, он не о депрессии — о раздвоении личности. Там какой-то неведомый Чарли совершал страшные преступления на глазах у маленькой девочки, а ее папа, пытаясь ее защитить, весь фильм искал этого Чарли. В конце выяснилось, что папа и Чарли — это один и тот же человек.

То есть сначала он на глазах у ребенка кого-то убивал, потом выходил из комнаты, а через минуту вбегал в нее, хватал плачущую дочку за плечи, тряс и кричал: «Кто? Кто это сделал?» Меня потряс тот фильм. Разве могут две противоположные личности уживаться в одном человеке? Теперь я знаю ответ, я его видела. Могут.

Депрессия превращает одного человека в совершенно другого. Моего мужа зовут Миша, но иногда он Чарли. Нет, он, конечно, не убивает людей, не расчленяет животных и не совершает преступлений под покровом ночи. Единственное преступление, которое совершил Чарли, — пришел и отнял у нас Мишу, уволок его в сумерки и держит там в заложниках. Чарли — это такой нарицательный образ человека в депрессии.

Жизнь выставляла счета и напоминала об обязательствах. Мише звонили с работы, с учебы, ремонтники. Звонила я, говорила: «Купи молока». Чарли раздражался, кутался в сумерки. Ему было плевать на молоко, на меня и даже на себя. Чарли хотел чуриков и сумерек.

Первое время, когда ты еще не знаешь, что депрессия уже пустила в человеке свои метастазы, ты живешь как ни в чем не бывало и списываешь постоянную хандру, перманентное недовольство и вспышки агрессии на его усталость, проблемы на работе. Ты пытаешься взять ситуацию под контроль, таскаешь человека в театры и гости, постоянно спрашиваешь: «Да что с тобой?»

Ты спрашиваешь у Миши, а Миши уже нет. Есть Чарли. Ты начинаешь подозревать, что проблема в измененном сознании человека, в том, что он Чарли. Чарли не хочет тебе отвечать, ты его раздражаешь. Ты открываешь дверь в его сумерки, и сквозь проем сочится свет. Чарли отвечает агрессией — беспочвенной, злой, токсичной.

В конце концов ты все поймешь и перестанешь открывать дверь без очень уважительной причины. Вам с Чарли не о чем говорить. Да что там — эту дверь очень хочется заколотить, а потом сбежать, далеко-далеко.

Но сбежать — это слабость, это бросить человека в беде. Так нельзя. Нужно набраться смелости и научиться видеть в темноте. Потом войти в сумерки, найти там Мишу, протянуть ему руку, сказать: «Пойдем!» — и выбежать на свет. Вдвоем. А вот потом заколотить дверь, чтобы Чарли навсегда остался там, в своих заколоченных сумерках.

Однажды Миша лежал на диване, к нему подбежала наша маленькая дочка, стала трогать ладошками его лицо и что-то смешно лопотать на своем языке. Мой муж бы схватил ее, подбросил к потолку, зарылся бы в ее ладошки, засмеялся, защекотал, зацеловал. А Чарли просто отвернулся к стене.

Вот это отличная зарисовка про депрессию: когда к тебе рвется жизнь, а ты выбираешь стену.

Чтобы объяснить контраст между Мишей и Чарли, я приведу пример. Мой муж — очень заботливый человек. Он любит через действие. Он думает обо мне наперед и решает проблемы, которые еще не возникли. Например он мог приехать за мной на мероприятие, где я целый день хожу на каблуках, и привезти балетки. То есть он подумал о том, что я могу устать на каблуках, и решил эту проблему до того, как я произнесу: «Блин, ноги болят, жуть».

Чарли, как и любой человек в депрессии, не способен замечать никого вокруг, не говоря уже о проявлении заботы. Это как если вы ранены и задача — выползти с поля боя. Вряд ли в этой ситуации вы сможете заметить еще кого-то раненого, не говоря уже о вероятности его спасения.

Мы в тот день переезжали со съемной квартиры на новую, в которой ремонт был в разгаре (Миша начал ремонт, а Чарли завалил). Ну ничего: крыша над головой есть, ванная, унитаз и мультиварка тоже. Жить можно.

Был последний день. Нужно было собрать вещи, упаковать, перевезти. Дети веселились, бегали по опустевшей съемной квартире. Я паковала одежду, Чарли — микроволновку.

— Где мои баночки прозрачные? — хмуро спросил муж.

— Не знаю.

— Ты не выбрасывала?

— Я не помню.

— Что значит не помню? — заводился он. — Я сказал не трогать эти банки, мне они нужны.

— Миш, что ты кричишь, я не помню, где твои банки.

— Я кричу не из-за банок, черт побери, я кричу из-за того, что всем плевать, что хочу я! — закричал Чарли и ударил кулаком в стену.

После чего собрался и ушел.

Я одна в разобранной квартире. Ну, то есть с детьми. Работы — невпроворот. А уже темнеет. И вот я с хнычущей дочкой и мужественно пытающимся помочь сыном три часа пакую вещи, потом мы делаем шесть ходок вниз-вверх — пакуем вещи в машину, потом едем на новую квартиру.

Помню, мы ввалились в квартиру абсолютно без сил. Катюха заснула прямо на руках, сын нес тяжелый тюк с вещами.

— Ты давай ложись спать, я машину сама разгружу.

Я вхожу в комнату и вижу Мишу. То есть Чарли. Он просто спит. Я тяжело вздыхаю, перекладываю дочку в кроватку. Мне хочется растолкать этого идиота ногами, исхлестать по щекам, потрясти за плечи и наорать на него так же, как орал он: «Ты идиот, слышишь?» Но это Чарли и он не слышит.

Я еще час перетаскиваю вещи. Говорю себе мантру: «Это болезнь, это болезнь, это болезнь». Потом ложусь рядом, обнимаю мужа и говорю: «Ты молодец, что не натворил глупостей». Выдержка уровня Бог. Я это делала для Миши в благодарность за то, каким он был. И для себя, для своей совести. Я знаю, что если бы упала в депрессию, Миша бы меня не бросил.

Я теперь знаю, что любовь не спасает от депрессии. От депрессии спасают врач и таблетки. Лично мне именно это было самым сложным — оправдывать агрессию сумерками. Мой опыт говорит, что это было ошибкой.

Я всю жизнь проповедовала гипотезу, что ультиматумами ничего не добьешься. Что единственный способ получить желаемое — это любовь и нежность. Все так. Только эта формула работает с Мишей. А с Чарли — ультиматумы, угрозы, все что угодно.

Если вы, жалея Мишу, прощаете Чарли абьюзинг, то сразу покупайте тональный крем замазывать синяки, а лучше позаботьтесь о хорошей медицинской страховке — она вам пригодится. К сожалению, агрессия сама не иссякнет.

И пока вы прощаете крики и кулаки, разбивающие стены в сантиметре от вас, трактуя свои действия как поддержку, на самом деле происходит попустительство болезни. Поддержка — это спасти Чарли от самого себя.

«Значит, так, дорогой, орать на меня ты не будешь, ясно? Выбирай: или семья, или болезнь. Если выберешь второе — то и ответственность за этот выбор на тебе».

Чарли не пустит Мишу к врачу, ему это невыгодно. Ему выгодно оставить его в сумерках навсегда. Но. Миша-то не умер. Сквозь сумерки и затмения, сквозь мрак небытия Миша слышит детский смех. Это смеются его дети. И видит глаза женщины, которую любит. Измученные, заплаканные глаза. Миша пойдет к врачу. Он очень сильный, он многое может сделать сам. Многое, но не это. Вылечиться от депрессии самому невозможно.

И Миша идет к врачу. Он знает: дорога туда выстлана не уговорами, не слезами, не ультиматумами и не опытом потерь. Только внутренним знанием: все, вот это дно. Хочешь здесь остаться? Или всплывать? Если всплывать, то вот телефон врача. Давай руку.

А дальше вы вместе идете сквозь сумерки на свет. Вот тут нужно крепче сжать руку и все простить. Потому что это Мишина рука.

Наверное, вот тут будет уместен хеппи-энд. Про «жили они долго и счастливо». Я не знаю, каким должен быть «энд», чтобы расценить его как «хеппи».

Миша еще сражается с Чарли. Депрессия не насморк, она длится не неделями — годами. Когда он победит — а я очень в него верю и болею за него, — он сможет рассказать о Чарли лучше, чем я. Если он в принципе захочет об этом говорить. Но для того чтобы вспоминать об этом как о прошлом опыте, нужно окончательно выйти из этой сумеречной зоны и убедиться, что твой фонарь горит ровно и уверенно освещает твой путь, а не пугливо подрагивает на воздухе, ежеминутно грозя погаснуть. Нужно захотеть уйти из сумерек, которые не хотят, чтобы ты уходил.

Одну мою подругу ее личный Чарли выпустил только через пять лет. И в таком состоянии, что эти свои пять лет, потерянные в сумерках депрессии, она восстанавливала по фотографиям. Она их честно не помнила. Там же нет эмоций, впечатлений, прозрений, там есть беспросветная мгла, густая, как нефть.

С некоторых пор мой самый большой страх — упасть в депрессию. Я очень этого боюсь, потому что понимаю: от этого никто не застрахован. У меня есть психолог, к которому я бегу при первых признаках хандры, и кричу ей, тяжело дыша: «Быстрее проверь меня на признаки Чарли!»

Я очень боюсь депрессии. Депрессия превращает обычного здорового человека в моток колючей проволоки с потухшими глазами. Он как бы есть, но нет. Господи, спаси и сохрани.

А пока вот вам мое лицо. Я считаю, что те, кто был рядом с человеком в депрессии, кто не бросил, кто хотел помочь, кто дышал с ним одним воздухом, отравленным обреченностью, такие же герои этого флешмоба.

Я благодарна судьбе за этот опыт. Я очень многое поняла, находясь вот в этой турбулентности депрессии, и продолжаю получать все новые и новые инсайты. А главное, теперь я отлично вижу в темноте.

Я не верю в существование женщин, которые не хотят замуж. Все хотят. Просто некоторые, самые «мудрые», подобострастно лукавят и подыгрывают мужчинам. Говорят то, что те хотят слышать, чтобы их любили и ценили еще сильнее. Иногда они и сами начинают верить в то, что не хотят, уговаривают себя. Мол, сейчас модно не хотеть — и я не хочу.

Но все маленькие девочки-принцессы мечтают вырасти, надеть белое платье с фатой и сказать «да» самому лучшему мужчине на свете. Это такая правильная добротная девчачья мечта, которую выросшие девочки загоняют вглубь подсознания в угоду мужскому эгоистично-рациональному взгляду на жизнь. Мол, ну зачем инвестировать кучу денег в не несущий никакой выгоды штамп?

На Пашиных похоронах Пашина мама сказала Маше крамольное: «Ты кто такая?» Маша — это Пашина жена. Они жили вместе почти 8 лет, но не были расписаны. У них был общий сын, общий дом и общая постель. Не было общего штампа.

Однажды Паша, молодой (42 года), здоровый (он бегает), успешный (свой бизнес) человек поцеловал жену и утром уехал на работу. Спустя час у него оторвался тромб, и Паша умер, мгновенно, за рулем. Слава богу, никого не убил, въехал в столб. За рулем несколько секунд был мертвый человек.

Маша о смерти мужа узнала только вечером, когда он вовремя не пришел домой. Из больницы, куда отвезли Пашу, позвонили Пашиной маме. По документам Паша не женат, в телефоне есть Маша, но кто такая эта Маша?

Пашина мама ненавидела Машу всю жизнь. Маша убаюкивала на руках двухлетнего Матвея Павловича, который совсем недавно научился говорить «папа», и страдала. Она потеряла любимого человека, свое спланированное завтра, защищенность и надежное плечо. Как жить теперь? Безработная мать-одиночка.

Маша за две недели похудела на девять килограммов. По килограмму за каждый прожитый вместе год. Маша давно мечтала похудеть после родов, а Паша всегда любил исполнять ее мечты. И вот, даже после смерти.

Матвея они зачали в Венеции. Венеция была Машиной мечтой, которую Паша с радостью исполнил. Я шутила, что медовый месяц и свадебное путешествие у них были, а свадьбы не было. Предлагала свои услуги как ведущего.

— Я для вас бесплатно отработаю, — уговаривала я, смеясь. — Ну, за еду. За салат «Цезарь». Или оливье. И горячее. Обязательно горячее.

— Оль, ну мы правда не понимаем, кому нужны эти пережитки, — смеялся в ответ Пашка. Маша не смеялась, молчала. Она была хорошая жена, поддерживала мужа. Тема угасала сама собой, потому что в нее никто не подбрасывал дровишек.

Маша, убитая горем, звонила свекрови и спрашивала, когда и во сколько ей приехать в морг, чтобы попрощаться.

— Ты кто такая? — холодно спрашивала Пашина мама. Отсутствие штампа и наличие горя дали ей право так сказать. Она все эти годы не любила Машу. Так бывает, когда мама очень любит сына и считает любой его выбор недостойным.

— Я жена. — Маша всхрипывала в трубку.

— Покажи штамп. — Свекровь безжалостно била наотмашь.

— Я мама вашего внука, — напоминала Маша.

— Матвей еще малыш, ему не нужны эти эмоции.

— Матвей должен попрощаться с папой.

— Не должен. Я считаю, что это лишнее. Травмировать ребенка незачем.

Пашина мама показала, кто здесь главный. Она решает, где будет похоронен Паша и что лучше для его сына, а Маша никто. Маша рыдает у меня на плече. Эта социальная несправедливость душит ее и даже немного отодвигает на второй план саму трагедию.

— И все из-за этого чертового штампа, Оля? — спрашивает она и поворачивает ко мне свое опухшее от слез лицо.

— Тише, Маш, Матюшу разбудишь.

— Нет, ты мне скажи.

Я иду на кухню заварить Маше успокоительный чай. Я тоже не попала на похороны друга, потому что я прежде всего Машина подруга, а Маша никто. Но Маша узнала через друзей время прощания и пришла в морг.

Морги сейчас модные, в них тоже есть электронная очередь. Маша вошла в зал ожидания и увидела всех родственников и друзей. Они стояли вокруг рыдающей Пашиной мамы плотным кольцом поддержки.

Маша остановилась в нерешительности. На табло было написано, что прощание с Павлом состоится через десять минут. Маша села напротив концентрированного скопления Пашиной родни.

К ней подошла тетя Юля, у которой они с Пашей часто гостили, дядя Гриша, которому Паша, владелец автосервиса, всегда чинил машину бесплатно, и Валерка, лучший Пашин друг. Все обняли Машу и вернулись к маме.

Наконец табло известило, что можно пройти в зал для прощания. Маша встала и тоже двинулась к залу.

И вот тут Пашина мама спросила громко:

— Ты кто такая?

— Теть Нин, ну не надо, — сказал Валерка. — Ну не время сейчас.

— И правда, Нин, не надо, — поддержала тетя Юля.

— А кто она такая? — грозно спросила Пашина мама у мгновенно поникшей родни.

— Я жена, — тихо напомнила Маша. У нее не было сил на борьбу. Она просто хотела поцеловать в последний раз человека, которого целовала девять лет.

— Мой сын не женат, — прошипела Пашина мама.

На эту сцену стали оглядываться родственники других усопших. Перед Машей закрылись двери, за которыми был ее Паша. Маша села на пол, подавленная горем. Спустя пять минут из дверей выскочил Валерка, подхватил ее под руки и затащил все-таки в зал.

Маша попрощалась с Пашей. Она не узнала его в гробу. Когда машина врезалась в столб, Пашино лицо сильно пострадало. Ему нагримировали новое, чужое. Маша поцеловала чужого, холодного мужчину в лоб и вышла из зала в гробовом молчании.

Маша рассказывает мне эту историю в десятый раз. Я понимаю, что так она по слову, по капельке выпроваживает боль. Поэтому я слушаю молча, мешаю чай.

— Почему ты не дожала его, Оль? — Маша возникла за спиной так неожиданно, что я вздрогнула.

— Кого?

— Пашу.

— Маш, ты о чем?

— Ты всегда приставала к нему, почему он не женится на мне. В шутку, в прибаутку, но давила. А он отшучивался.

— Маш, а почему ты молчала? Почему давала ему возможность думать, что не хочешь за него замуж? Почему среди всех исполненных им твоих мечт не было самой заветной, самой главной?

— Он не хотел, не считал нужным. А я хотела, чтобы он сам захотел!

— Какая глупость! Маша, он у тебя рыбак. Его лучший отдых — удочка и Селигер. Но он объездил с тобой все отели всех курортов. Потому что этого хотела ты! Ему твоя Венеция ни разу не сдалась. Он ее не хотел, а ты хотела. И его счастье — видеть, что ты счастлива, исполнять твои мечты. Он любил тебя.

— Вот в этом и дело. Любил, а жениться не хотел. Знаешь, года четыре назад мы сильно поссорились ночью, и он ушел, хлопнув дверью. А я осталась дома, сидела, обняв подушку, и думала о том, что он имеет полное право не вернуться. Он свободный мужчина. Ничей. Красивый. Высокий. Его тут же подберут. Что его тут держит? Я? У меня все как у всех, нигде не поперек. И я поклялась себе, что если он вернется, я не буду ему перечить. Буду жить, любить и в рот смотреть. Потому что когда он счастлив, то и я счастлива.

— Вы, ребят, в вашем соревновании, кто кого сделает счастливее, потеряли навык коммуникации, — сержусь я. — На, пей чай. Я пойду проверю Матюшу.

Я сижу у кровати Матвейки, который распластался звездочкой, выбился из-под одеяла и спит в позе летящего супермена. Он очень похож на Пашку. Копия. Вот он, Пашка, только маленький.

И вот что я думаю, ребят, про ваши гражданские негражданские браки. Это, конечно, ваше дело — жениться или нет. И все чаще мужики, заботливые, хорошие, порядочные, выбирают не ставить штамп. Нивелируют ценность института брака.

— Мне это не нужно, это пережиток, это же просто штамп, — говорят мужчины.

— Да-да, — вторят им женщины, на которых они не женятся. Молчат, поддакивают.

Ну, чтобы не делать мозги. Потому что иначе он может взять и уйти навсегда. Ночью. В свою свободу. И никаких обязательств. Только общее прошлое, но его к делу не пришьешь.

Но брак, ребята, — это как бы публично зафиналить выбор. Сказать социуму, который клубится вокруг тебя, живет в соседней квартире, работает в соседнем кабинете, едет рядом с тобой в маршрутке, стоит в очереди к врачу, мол, я искал-искал, но лучше вот этой женщины не нашел. Я ее выбираю.

У общества есть правила. Например выбрал — женись. Или там проезд в электричке стоит 50 рублей. У тебя есть этот полтинник, но ты думаешь: зачем платить, если можно не платить? Можешь проехать всю жизнь бесплатно зайцем. И еще посмеяться над теми идиотами, кто оплатил проезд.

А может ведь и не повезти. И контролеры высадят тебя с поезда. И штраф сдерут. Понимаешь? Жизнь может содрать такой штраф, что ты похудеешь от стресса на девять килограммов за две недели.

Так что можете закидать меня примерами счастливых нерасписанных семей, но я не верю в существование женщины, которая не хочет замуж. Просто в эти ваши образцовые семьи еще не пришли контролеры.

Мужчины, женитесь на женщинах, которых любите. Женитесь и любите их законно. И в горе, и в радости. В болезни и здравии. Пока смерть не разлучит вас.

Моя подруга Алла уверена, что все мужчины изменяют своим женам. Если жене не изменяют, значит, ее не существует. Либо муж просто очень хорошо шифруется.

— Все мужчины полигамны. — Алла говорит уверенно, как политик с избирателями. — С этим глупо спорить. Это как спорить с тем, что лягушка умеет прыгать.

Алла развелась три года назад. Друзья шутят: развивалась, развивалась — и развелась. Алла и правда развивалась. Ходила на тренинги личностного роста, искала свое предназначение. Предназначение нашла, а мужа потеряла.

Муж был хороший. Качественный. Щедрый и веселый. С ним было надежно и нескучно. Алла его недооценила: не боялась потерять. То есть даже как-то не подозревала о такой возможности. Дома он ходил в одних трусах, над которыми набухло пузико, ковырял в носу, чесал зад и оставлял несмытые сопли и подтеки зубной пасты на раковине.

— Что, сложно раковину протереть? — злилась Алла.

Она любила уют, а уют предполагал чистоту. Каждое утро она заходила в ванну после мужа, и ее хорошее настроение врезалось в грязную раковину. Муж шутил, что она патологическая чистюля, поэтому после смерти попадет в чистюлище. Алла смеялась, и смех заглаживал раздражение. Муж считал инцидент исчерпанным, а следующим утром все повторялось вновь. Алле было сложно даже предположить, что вот этого человека с соплями, задом и пузом могут увести. Кому он нужен?

Оказалось, нужен. Появилась еще одна претендентка отмывать раковину от его соплей. Алла сначала даже больше удивилась, чем расстроилась. Опешила. Когда в твоей постели запах другой женщины с длинными секущимися волосами — это как пощечина. Эти волосы, их цвет и структура — все, что она знала о сопернице. Длинноволосая сучка.

У Аллы тоже были длинные роскошные волосы. Муж любил накручивать их на кулак, когда… Неважно. Алла представила, как он так же, в той же позе накручивает чужие секущиеся волосы. Ее передернуло.

У Аллы обострилась астма и начались панические атаки. Организм бастовал и хотел задохнуться назло мужу. Чтобы он знал, что потерял, и безутешно плакал всю жизнь. И остался бобылем. И больше никогда не женился. Но Алла понимала, что так не будет. Скорее наоборот.

Алла пошла в парикмахерскую и обрезала волосы. Сделала каре. Голове стало легче. И в голове.

На тренингах личностного роста говорили, что жизнь одна и жить нужно ярко, не оглядываясь по сторонам. И если кто-то портит твою жизнь, то не нужно волочь на себе тяжелые обиды и оглядываться. Нужно спихнуть этот якорь, стряхнуть, как сопли. Эта аналогия больше подходит для мужа Аллы. Стряхнуть и смыть.

В итоге Алла развелась из-за измены мужа. В процессе развода ситуация стала еще более унизительной: перед Аллой никто не оправдывался, не извинялся, вину свою не замаливал, от развода не отговаривал. Алла бы простила, но ее прощения никто не просил.

Последней каплей стала фраза его сестры, которую Алла все время брака считала своей сестрой. Так вот она сориентировалась в ситуации и, как это модно сейчас говорить, переобулась в прыжке. Сказала слегка высокомерно:

— От идеальных не уходят. Значит, не доработала где-то. Не додала.

Для Аллы это был удар. Ей предпочли другую женщину, совсем не идеальную. Неидеальный с соплями мужик предпочел неидеальную женщину с секущимися волосами. А сестра предательница. Малолетка глупая. Набила бабочку на пояснице и ждет, что ее теперь замуж возьмут. Алла учила ее готовить тар-тар и суп-пюре. А она смеялась и говорила, что в наше время готовят только лохушки, потому что не могут найти мужика, который в состоянии оплатить ресторанную еду. Вот теперь посмотрим. Кому ты нужна, дура малолетняя, без борща, но с махаоном на жопе.

Алла не выдержала, выяснила, кто она. Любовница. Обычная, вот обычная. Пройдешь и не заметишь. А Аллу — заметишь. Алла была лучше по всем показателям: тело моложе, ноги длиннее. И тар-тар. И суп-пюре.

Но, видимо, были еще какие-то показатели, по которым Алла проиграла, и они оказались весомее ног и супов. Алла захлебнулась возмущением. Никто и никогда так ее не унижал.

Алла искала спасения в историях чужих разводов и измен. Они примиряли ее с действительностью. Потому что в тех историях мужья изменяли даже самым совершенным женщинам.

Она листала глянец. Читала биографии. «В голове не укладывается, — думала Алла. — Как так может быть? Вот же, идеальная женщина. От такой не уходят! А ушел! Ушел, кобель!» И вдруг Аллу осенило. Не нужно копаться и искать общее в обманутых женщинах. Общее в них только то, что они женщины!

— Изменяют всем женщинам. Бинго! — поняла Алла и успокоилась. Стала хорошо спать, астма больше не душила горло.

Она ничем не хуже и все делала правильно. Просто она женщина, и в этом все ее преступление.

— Ну, вот про лягушек, раз ты сама о них вспомнила, — говорю я Алле. — Есть такой пример. Три лягушки сидят на кочке. Одна из них собирается прыгнуть в воду. Сколько лягушек на кочке?

— Две!

— Почему две?

— Ну так одна ж прыгнула.

— Алла, она собиралась. Собираться и прыгнуть — это две разные вещи, понимаешь?

— Это к чему?

— Это к измене. Хотеть и изменить — разные вещи. Ворчливый сладострастец Иван Кузьмич, может, и рад изменить, но кому он нужен с волосами в носу и ушах и в майке-алкоголичке?

— Но если шанс выпадет и звезды совпадут, то он изменит!

— Измена — это сложный и накладный для совести и кошелька процесс. Целое приключение, азартное и рисковое. Там мало только лишь желания, даже страсти мало. Там столько факторов должны совпасть! Нужно, чтобы оба хотели и могли. Нужно, чтоб было место. Нужно, чтобы у обоих было алиби. Чтобы они оба были настолько умны, чтобы складно врать.

— Некоторые не удосуживаются складно врать, — вздохнула Алла.

— А между тем врать — это же вообще целая наука. Ложь — это как строительство дома. Она нагромождается поэтажно, и нужен очень крепкий фундамент, очень хороший цемент, чтобы каждый этаж проложить и скрепить надежными версиями лжи. Потому что любая трещина — это падение всей башни.

— Оля, тебе просто выгодно так думать. Думать, что уж тебе-то никто и никогда не изменит.

— Алла, да я в сознании. Я обычная совершенно, и у меня не поперек. Просто мой муж в этом вопросе жадный и ленивый. И еще брезгливый. Он уверен, что люди совпадают запахами. Однажды я купила ему куртку, и он сразу понял, что она не новая, хотя на ней был ценник. «Она пахнет каким-то мужиком, — сказал мой муж. — Ее уже носили». И не смог ее носить. Он мой запах знает наизусть и любит его. А все другие запахи — чужие. К ним надо привыкать, влюбляться.

А у него на это времени нет, и желания особо тоже. Это ж надо гоголем ходить, выпячивать свои достоинства, сиять, как медный рубль, дарить цветы. Он лучше домой пойдет, там борщ и дети. И жена в огурцовой маске на лице. Но своя и пахнет огурцом. Я в нем уверена поэтому. А не потому, что я уникальная и медом намазана.

Измена — это весы. Ты всегда знаешь, что там, на другой стороне весов. Готов ли ты этим рисковать ради сексуального приключения, которое еще не гарантированно закроет твои дефициты? Большинство изменщиков не секса ищут, а адреналина и вдохновения. Это те, кто уже отчаялся получить их в семье. У кого весы со стороны семьи стали совсем невесомыми.

— Не успокаивай себя банальностями, Оля. Если он будет ехать в поезде, в купе со смазливой 20-летней куклой, то ее клубничный запах сразу перекроет всю твою аргументацию возможностью безнаказанно сходить налево. Клубника вкуснее огурца.

— Алла, ты провокатор, — смеюсь я. — То есть ты не допускаешь мысли, что он скажет: нет, клубничка, у меня есть жена, и в доказательство станет прямо в купе читать наизусть мои посты?

Алла тоже смеется. Она уверена, что я наивна, как любая жена, голова которой плотно закопана в песок наивности. А я не считаю, что я наивна. Я считаю, что у каждого свой опыт и своя правда, в которые нам выгодно верить.

Я верю в честных мужчин, которые не изменяют. Не потому, что случай не представился. А потому, что для них семья — это высшая ценность и ее нужно нежно беречь. Верю в мужиков, которые живут в уверенности, что им досталась самая лучшая женщина на земле, и боятся ее потерять. Им огурец важней клубники. Мой муж часто говорит, что я лучшее, что случилось с ним в жизни. Ну и почему я должна ему не верить? Я вот согласна.

А Алла верит в нечестных мужчин. Потому что главный мужчина в ее жизни поступил с ней нечестно, хотя ничто не предвещало. И теперь она подозревает, что все остальные — такие же, с червоточинкой. И когда уверен, что ты купил червивое яблоко не потому, что не повезло, а потому, что все червивые, то с этим проще жить. Такое искусственное торжество справедливости, и никому не обидно.

Поэтому Алла верит в свою выгодную правду, и ей с этой правдой не так больно переживать свою личную трагедию.

— Лену помнишь? Худая такая, с челкой? Разводится. Муж признался, что изменял. — Алла смотрит на меня ликующе, будто выложила козырь против моих шестерок.

— Светленькая такая? Блин, жалко ее. Я вот считаю, что измена должна стать прерогативой умных людей, способных уберечь свою вторую половину от такой информации.

— То есть пусть втихую ходят налево? Оригинально.

— Пусть вообще не ходят. А если ходят, то втихую. Я же говорю, измена — накладное для совести мероприятие. Тяжеленный груз на душе. Не все в силах вынести.

Там нельзя просто поклубничить и как ни в чем не бывало прийти домой и есть борщ, приготовленный женой. Ей же в глаза смотреть нужно, жене этой. А совесть, она же вместе с тобой борщ ест. И думает: вот старалась она, варила, свеклу терла, капусту, а я чужой бабой пахну! И не вывозит мужик мук совести, часть на женщину перекладывает. Признается. Мол, прости меня, горемыку. Бес попутал, кобелину. А она прощает, куда деваться. Любит же. И живет потом с этим всю жизнь. Спать ложится, а та любовница как бы с ними. Потому что жена уже не про то, что завтра приготовить, думает, а про то, как муж ее целовал.

Алла вздыхает. Она устала от одиночества, хочет семью и детей. Но за три года после развода она пока не встретила достойного мужика. Всех достойных, видимо, расхватали щенками и лепили под себя.

Алле предлагалось либо переделывать то, что было уже слеплено, — а это очень сложно, ведь с годами пластилин затвердевает и лепка превращается уже не в лепку, а в пиление по затвердевшей глине, либо взять то, что никому не нужно. А такое и Алле не нужно.

А нужен добрый, успешный, работящий. Влюбленный в Аллу по уши. А где ж такого взять?

Алла — успешная женщина. У нее салон красоты, даже два. На первый папа дал, на второй сама заработала. Алла нашла свое предназначение — делает людей красивыми.

Она думает, что здорово бы делать людей не только красивыми, но и счастливыми. Такой же салон открыть, только не красоты, а счастья. Приходишь туда несчастный, одинокий, а уходишь цветущий и счастливый. Вот как такой сделать?

Алла грустит. Успешная одинокая женщина. Сейчас это тренд. Очень много красивых и успешных одиноки. Все они хотят вложить свои ресурсы в надежный банк, который их оценит и приумножит. А кругом одни ларьки «Быстроденьги» и сомнительные предприятия.

Успешная женщина дорога в эксплуатации. Причем я не про деньги, деньги она и сама может. Просто успешной женщине соответствовать нужно. Не отсвечивать, а соответствовать. То есть тоже быть успешным в какой-то сфере, в любой. Чтобы два успеха, как параллельные прямые, поддерживали друг друга магнитными полями взаимного восхищения.

И Алла ищет этого восхищения. Пока не нашла. Если кто-то нравится — так сразу женат. Женат, но не прочь намотать на кулак длинные (она снова отрастила) волосы Аллы. Пока жена с детьми на даче.

Но Алла знает, что ни одна женщина не найдет в своей постели ее волос. Потому что Алла не хочет, чтобы из-за нее какая-то другая женщина задохнулась из-за панической атаки или астмы.

Пусть эта неведомая женщина живет себе счастливо, делает огурцовые маски на лицо и беззаботно варит борщ. И думает, что ее муж ей не изменяет. Наивная.

Муж Анны Карениной простил ей измену, спас ее от смерти, полюбил дочку, рожденную от другого мужчины. Ей было тошно от его идеальности. На его фоне ее собственные поступки казались особенно кощунственными и не имели оправданий. Нет, он не был тряпкой. Он пытался ей запрещать, строил шлагбаумы ультиматумов.

Но она не могла стать лучше, а сделать его хуже тоже не могла. Она пыталась сбежать, но от себя не сбежишь. И она пошла на вокзал и нашла поезд. Как решение.

Я муж Анны Карениной. Приторный и правильный чиновник, хороший человек. Такой хороший, что хочется прибить. Занимаюсь благотворительностью, спасаю людей. Еще немного — и замироточу. На фотографиях уже заметен нимб, поданы документы на причисление меня к лику святых.

Иногда я сама себе противна в этом своем смиренном благоговении. Мне хочется засунуть руки в таз с грязью и вытереть их о свое белое пальто. Я работаю над этим. Пока мимо.

Моя любимая история — про очень хорошего мужа, с которым решила развестись очень обычная жена. Муж успешный, красивый, статный, отличный семьянин и отец. А она от него уходит! Как? Куда? Ты с ума сошла?

Но она устала жить и оттенять. Хочет просто жить и не подсвечивать чужую белизну. Она разводится без видимых причин. Не потянула такого мужика, слишком хорош для нее.

Он разбит. Не понимает: как так? Ведь он из тех, кого нельзя бросить, можно потерять. Он решает ей отомстить: показать, что она потеряла, и заставить кусать локти.

По выходным он забирает дочь и в воскресенье должен вернуть девочку в шесть вечера. И вот — шесть вечера. На крыльце дома стоит бывшая жена с подругой, ждет бывшего мужа с дочкой. К дому подъезжает шикарная тачка. Из нее выходит бывший муж. Одет с иголочки, пострижен, улыбчив. В руках букет для мамы, который они выбирали вместе с дочкой.

Он открывает дверь, из машины выпархивает счастливая дочка-принцесса с новой куклой и воздушным шаром, бежит к маме. И вот с букетом и улыбкой к жене и ее подруге направляется он. Он совершенство.

Подруга, не справившись с эмоциями, шепчет тот самый текст, который он бы так хотел слышать:

— Как ты могла от него уйти, он же идеальный?

И бывшая жена, обнимая дочку, кутаясь в любимую вязаную кофту, абсолютно счастливая в своей свободе, отвечает:

— Ничего. Он работает над этим.

Я бы хотела быть иногда плохой. Я не про импульсную случайную «плохоту» с ее пересоленными борщами и белым бельем, постиранным с красным носком. Я про повсеместную внутреннюю плесень, ментальную гниль, желание причинять боль, творить подлость, ругаться матом, толкать локтями, жалить взглядом, про жажду ярости и повсеместного разрушения.

Во мне этого нет. Я, даже когда злюсь, никого не хочу обидеть и ударить. Могу на эмоциях задеть словом, но тут же раскаяться и долго просить прощения. Мне физически некомфортно быть плохой. Если я залью в мой бензобак энергию ненависти, я никуда не уеду, заглохну на первом же светофоре.

А просто я могу оправдать любой плохой поступок. Как правило, в знаменателе любого плохого поступка лежит дефицит любви. Ну или психологический диагноз.

Люди не становятся подлецами просто так. Подлецом быть сложно, неприятно. Это как жить на мусорке, мириться с запахом. И уйти нельзя, потому что мусорка внутри. Человек сам выбирает быть подлецом. Между подлецом и неподлецом выбирает подлеца. Зачем?

Думаю, не от того, что он счастлив. Выбирают образ подлеца те, кто внутри заполнен сквозняком обид и колючей проволокой одиночества, недолюбленные, ожесточенные, необнятые люди.

Эта подлость — их защита от внешнего мира. Он их укусил, а они его. Подлецы нуждаются в помощи еще больше, чем неподлецы. Если внутри любовь, она и выплескивается.

У моей подруги Нины ребенок, сын, попал в аварию. Стал инвалидом-колясочником. Жизнь разделилась на до и после. Она посвятила себя служению болезни сына. Всю свою жизнь перестроила под него. Ушла с работы, научилась делать массаж, перепробовала все методики. А муж не смог. Назовем мужа Вова.

Однажды Вова вышел погулять во двор с сыном на коляске. Пришел на детскую площадку, на которой раньше играл его здоровый сын. Все на них смотрели: кто-то с любопытством, кто-то с жалостью. Всем было до них дело. Муж погулял, вернулся домой.

— Что у нас на ужин? — спросил он из прихожей.

— Сейчас массажист придет, я убиралась, — сказала Нина. — У меня только каша Семе. Я не прислуга. Сходи в магазин.

Муж собрался и ушел в магазин. И не вернулся. Через магазин ушел из семьи. Подлец. Слабак.

Женщины сильнее мужчин. В стрессовой ситуации это особенно очевидно.

Нина не прощает предательства. Она считает, что Бог обязательно отомстит Вове. У Бога свой реестр страшных грехов, и Нинин муж занимает в нем лидирующие позиции. Первый претендент на ад.

На днях муж попросил у Нины свидетельство о браке. Без него не дадут развод. То есть он решил не просто уйти, а официально закрепить свой уход. Нина звонит мне, рыдает, злится, просит написать пост возмездия.

Мол, мужики, вы слабаки. Сволочи, предатели. Вы бросаете нас, женщин, с болезнями и детьми-инвалидами, вы находите в 50 лет новых жен, вы предаете чувства, плюете на обязательства, у вас нет совести, есть только жажда жизни. Я слышу, как плачет Нина на том конце трубки.

— Напиши! Напиши! Напиши! И затегай его. Он читает тебя, пусть сгорит от стыда.

— Нин, — виновато говорю я. — Я не могу. Понимаешь, он ушел вместе со своей совестью. Ему же с ней спать. Это же наказание посильнее.

Я хотела сказать «посильнее инвалидности», но не уверена, что это уместно.

— Я правильно понимаю: ты на его стороне?

— Нина, нет, конечно. Нет. Он тысячу раз не прав. Он поступил подло. Но ты понимаешь, мне кажется, он ушел не из-за сына. Ему не хватило командной игры. Сплоченности, семьи.

Болезнь мальчика — страшный удар. Муж контужен. Нина нашла себя в спасении, занялась лечением сына, выкарабкалась. А он остался там, на войне, брошенный и никому не нужный. Нина ушла от Вовы к болезни сына и живет с ней семьей. А он за бортом — оглушенный, опустошенный. Он не может найти себя в спасении сына, там все вопросы закрыла Нина, он не может простить себя за то, как все случилось, он не знает, как это все прожить и принять. Он убегает куда глаза глядят. Там, над пропастью во ржи, наверное, есть ответы. Или на вокзал?

— Нин, а вот когда он придет за свидетельством, ты можешь налить ему чаю? Не ругаться, обнять?

— Может, еще в жопу поцеловать?

Я замолкаю. Я понимаю. Нину распирает от гнева и несправедливости. Она сейчас не может поделиться теплом. Она сама ледник. Ледник никого не может отогреть. И заросший щетиной, непонятно где живущий муж тоже такой же, одинокий айсберг. Айсберг ходил гулять с сыном и натыкался на чужие взгляды, и цепенел от холода, и леденел от жалости, и покрывался коркой равнодушия. Он пришел домой. Что на ужин? Ну скажи: макароны. Макароны — это забота. Это щепотка тепла. А макарон нет. Есть массажист, болезнь сына. А ему, мужу, дома нет места.

Мне кажется, все так. Я не могу возненавидеть его за компанию с Ниной, у меня не получается. Я наращиваю в себе мощь его подлости. Ушел, сволочь. Бросил. Дрянь. Немужик.

Но внутри меня пусто. Не отзывается. Нет энергии в моем гневе, потому что нет гнева. Есть желание сварить ему макароны. Сказать: на, поешь. Будут силы — соберись. Сходи еще раз погулять. Ты привыкнешь, примешь.

— Я не могу, Нина, — говорю я. Это я про пост.

— Спасибо, подруга, — говорит Нина. — Ты настоящий друг.

Она строит между нами баррикады ерничества, манипулирует дружбой.

— Вот когда у тебя с Катей все случилось, я тебя поддержала.

Это правда. Нина поддержала: искала врачей, предлагала денег. Я не знала, что это платная услуга. Я теперь должна взамен возненавидеть ее мужа. Нине плохо, ей нужно время. Она один в поле воин: сражается с болезнью, борется за сына. Она все на алтарь, это так правильно. Нина идеальная.

— Нина, прости меня. Я не буду писать плохо про Вову. Я тебя люблю.

— Да пошла ты, — говорит Нина и бросает трубку.

Ну слава богу. На моем белом пальто огромная клякса. Я ужасная подруга. Я пишу этот пост. На заднем фоне играет музыка.

Мне кажется, это Вселенная что-то хочет сказать Вове. Если вдруг Вова и правда меня читает.

Я сегодня видела любовь. Если бы я была художником, я бы схватила холст и торопливыми штрихами, боясь упустить детали, написала бы этих двоих. И можно даже без подписи, и так очевидно: «Это любовь».

Я была за рулем, спешила домой, слегка превышая скорость. Дома меня ждет грудная дочка, она вот-вот проснется — нужно успеть на кормление. На светофоре я резко затормозила, в последний момент осознав: не проскочу.

И тут увидела их. Точнее, сначала я наткнулась на ее укоризненный взгляд, адресованный мне: мол, нехорошо лихачить. Я даже подняла руки вверх открытыми ладонями: извини, не права. А потом они неторопливо пошли по зебре прямо передо мной. На фоне серой осенней мороси, припорошенной первым таящим снегом, они лучились летним солнцем.

Как они смотрели друг на друга! Мне кажется, если пройти между ними, можно споткнуться о неосязаемые нити взаимопонимания, упругой нежности и безоговорочного доверия. Они шли и смеялись о чем-то своем в коконе взаимности. Он был значительно выше нее, она подобострастно поднимала голову, улыбалась, ловила волну его тепла и щурилась от нежности. Он гладил ее по голове так ласково, так чувственно. Они общались без слов. Она, не открывая рта, как бы говорила ему: «Я люблю тебя, будь осторожен!» А он ей: «И я тебя. Спасибо, что ты у меня есть».

На парне были круглые черные очки. Он, вероятно, был слепой, шел осторожно, в руке — специальная трость. А другой рукой он держал ее поводок.

Она собака-поводырь. Немецкая овчарка. Уверенная, гордая, влюбленная в хозяина. Она шла чуть впереди его, уверенно вела его за собой и улыбалась всей пастью. Я не могу объяснить, но, ей-богу, это была улыбка! Когда они перешли дорогу, он благодарно прикоснулся к ее макушке. Она завиляла хвостом. Настоящая женщина. Кокетка.

Я вздрогнула от нетерпеливого сигнала клаксона: оказывается, давно горел зеленый, а я не трогалась с места, задерживала движение, никак не могла оторвать взгляд от этих двоих.

Я знаю, что увидела их не просто так. Наверно, чтобы рассказать вам эту двухминутную историю слепой любви. Слепой в смысле безусловной, а не в смысле незрячей. И эти двое очевидно счастливее многих из нас, кто прекрасно видит, но не видит прекрасного.

Они перешли мне дорогу, чтобы показать, как в незрячем мире можно жить не зря, и ушли, счастливые, в свою наполненную любовью жизнь. Эх, если бы я была художником…

Мой муж относится к разряду тех людей, которые искренне недоумевают, зачем идти в кинотеатр, если можно скачать фильм и посмотреть его дома. Если бы я убила мужа в день знакомства, я бы уже вышла и жила бы счастливо. Ходила бы в кино, сколько влезет, хрипло смеялась бы беззубым ртом, чесала бы купола на плече, не крысятничала бы на кухне и называла бы ложку веслом. Но я не убила. И вот теперь мучаюсь.

Муж считает, что дома можно валяться в трусах, чесать зад, есть борщ и ставить фильм на паузу, если приспичило. В кинотеатре, если ты проделаешь все вышеописанное, тебя не поймут. Прямо начиная с трусов. Поэтому зачем?

Я давно смирилась. Варю борщ и почти не хожу в кинотеатры. Мне неинтересно без мужа.

Однажды мне случайно перепали билеты в китайский цирк. Он приезжал в Москву с гастролями. Билеты отдал заболевший сосед.

— Конечно, пойдем, — сказал муж.

«Ничесе», — подумала я.

Во время представления после жонглеров и глотателей шпаг в цирке был такой номер: 20 минут по канату шла коза.

Берется коза. Берется канат. Натягивается. И пускается коза по канату. Конечно, за скобками годы тренировок несчастной козы. Во время номера коза просто идет. Ме-ме-медленно идет. Кто-то за кулисами скребет гусли. Это ужасно скучный номер.

Через десять минут коза доходит до пункта Б, и у тебя появляется надежда, что номер закончен. Но нет. Козу разворачивают и пускают обратно.

Лара по жизни неряха и растеряша. Вечно засунет вещь куда-то и не может найти. На самом деле это еще и оттого, что вещей очень много. Больше, чем можно запомнить.

После развода Лара умудрилась потерять себя. Позже выяснилось, что за 36 лет жизни она себя вообще и не находила, но в браке это было неочевидно, потому что голова была забита бытовыми проблемами, а не самореализацией.

Когда муж ушел, Лара еще пару месяцев жила накатом. Писала ему сообщения с указаниями как действующему мужу, забывая, что он бывший: сдай повторный анализ крови, найди осеннюю обувь — сегодня холодно, поздравь Иваныча. Муж не отвечал, заслонялся забором игнора от последствий неудачного брака.

Неудачным брак окрестил сам муж. Лара считала его обычным, как у всех. Жили — не тужили, купили машину, дружили с соседями, отдыхали на Селигере, ругали правительство. А муж говорил: «Мне скучно».

Лара не понимала. Что скучно? Все так живут. Никто не ходит на голове. Обычная семья — это не камеди-клаб, а домашние пельмени в четыре руки, дурацкая ваза в подарок свекрови на юбилей и переполненное мусорное ведро как повод для скандала. Нескучно — обычно.

Лара жила по принципу снегоочистителя: гребла все в свою сторону. Все к себе, все в семью.

— Встреть меня на машине вечером, — звонила она мужу. — Тут палас хороший выкинули.

— Зачем нам палас? — спрашивал муж.

— На дачу.

— У нас нет дачи, — напоминал муж.

— Будет, — поясняла Лара.

Все антресоли, все шкафы в их квартире, а также балкон были забиты хламом, который будет жить на даче, которой пока нет. Даже если она будет — она будет завтра, а жить в баррикадах хлама приходилось сегодня.

Муж заезжал вечером с брезгливым выражением лица, грузил палас с ненавистью. Домой ехали в машине, заполненной паласом и негодованием поровну.

— Ну что не так? Скажи. — Лара видела, что зреет скандал, и пыталась его избежать.

— Люди выкинули гнилой палас, а ты подобрала.

— Я бы не подбирала, если бы у нас были деньги на новый.

— Нам хватает денег на нормальную жизнь, нам не нужен палас.

— Это тебе не нужен.

— А тебе все нужно! — разочарованно говорил муж и отворачивался от Лары. Сложно быть единомышленником снегоочистителя.

Муж ушел к горбатой девочке. Ну, то есть женщине, но она была очень маленького роста, а маленькая собачка до старости щенок. У нее был настоящий горб на спине и шило в жопе. Первое — буквально, второе — фигурально. Желая скрыть горб, маленькая женщина прицепляла рюкзак на спину и шла в горы. В горах нет людей, которые косо смотрят. Ее жизнь — путешествие, ее траектория — вперед и вверх.

Ларин муж смотрел на эту женщину с таким восхищением, что даже перед людьми неудобно. Лара следила за ними из-за угла. Она испытывала боль, которая притуплялась, когда она что-то делала. Например, следила. Ларе хотелось выйти и плюнуть ему в лицо. И сказать хлесткие слова-пощечины. Но она не могла их подобрать, потому что муж, уходя, оставил ей все, и Ларе казалось, что он оставил ей все нажитое не из благородства, а как-то даже с облегчением.

Соперница Лары была по-женски неухоженна. Это сразу видно. Невыщипанные брови, секущиеся волосы, косолапая походка. Не женщина, а недоразумение. Лара делилась с сестрой болезненным недоумением. Проиграть горбатой женщине было особенно обидно.

— Почитай про Фриду Кало, — советовала сестра. — Та вообще была вся поломанная, со штырями в теле, страшна, как смертный грех, а сколько мужиков ее хотели.

— Фрида была талантлива.

— Ну, может, и эта его «красавица» тоже талантлива, — резонно предполагала сестра.

— В чем?

— Откуда ж мне знать.

— Он ушел от меня к горбатой бабе. — Лара поясняла сестре то, что она и так знала. — Горбатой, понимаешь? Она, интересно, может на спине вообще спать?

— От всех уходят, Лар. От любых женщин. Влюбляются в талант.

— То есть ты, родная сестра, намекаешь, что я дерьмо собачье, а горбунья эта — Алла Пугачева? Спасибо за поддержку!

Лара бросала трубку. Ей было очень больно и хотелось обижать всех вокруг, чтоб им тоже хоть чуть-чуть было больно. Это немного восстанавливало баланс справедливости во Вселенной.

Муж после развода расцвел, похорошел и даже открыл свой маленький бизнес. При Ларе он просто мечтал, а тут взял и сделал. Лара говорила, что это оттого, что «ему нечего терять», но всем было очевидно, что говорит она так из вредности. Потому что ее собственный муж показательно влюбился в другую женщину. Влюбился в ее легкость, свежесть, не утяжеленную мещанским вещизмом, в ее очевидный талант наслаждаться жизнью и дышать полной грудью.

При Ларе он дышал пылью старого паласа. А тут — горы. Воздух звенящий, прозрачный, обволакивающий. В таком воздухе хочется обниматься и летать. Открывать свой бизнес, смеяться в голос, строить дома, сажать деревья, рожать сыновей.

У него появилась прорва энергии, некуда девать. А с Ларой он хотел только лежать. Один. Не было аппетита жить. Не то чтобы хотелось умереть, завернувшись в пыльный палас, но просто было все равно. Что воля, что неволя.

А тут влюбился — и началась жизнь. Ларин муж не видел горба, видел только глаза, в которых отражались горы, и плавился от любви.

Лара все ждала, когда он нагуляется, и по привычке писала СМС: «Отдай в химчистку свою дубленку», пока не напоролась на его первое и последнее ответное послание: «Лариса, не пиши мне больше, прошу тебя по-хорошему. У нас будет ребенок, твои СМС нервируют мою жену. Не вынуждай меня менять номер».

Лара зашлась волной боли. Ей казалось, что за полгода она привыкла к мысли о своей свободе, а здесь оказалось, что рана кровоточит так же, как в первый день. Она позвонила сестре, прорыдала ей в трубку новости. Сестра вздохнула в ответ:

— Ларчик, хватит жить прошлым. Тебе надо найти себя и жить для кого-то. Вложиться эмоционально. Тебе надо кого-то спасти, — сказала сестра, которая работала в каком-то фонде и увлеченно занималась спасением чужих жизней.

Лара подумала, что найти себя было бы неплохо и спасти кого-то тоже, но принцип снегоочистителя «все грести под себя» сработал и здесь, и Лара решила спасти себя. И вложиться в себя. Поэтому она решила заниматься спортом. Это и самореализация, и прозрачная схема вложений. В браке она растеклась и расслабилась, так что работы над телом предстояло много. И мотивация есть: муж увидит обновленную ее и пожалеет. Станет кусать свои локти и проситься назад. Но Лара не пустит, потому что у нее будет к тому моменту новый муж, красивый и богатый.

Лара купила абонемент на фитнес. Стала заниматься грамотно и регулярно, с тренером. Отрабатывала на совесть деньги за абонемент. Результат стал заметен уже через три месяца. А через полгода Лара превратилась в спортивную статную женщину с идеальным прессом и красивой осанкой.

Однажды она шла домой с работы и встретила бывшего мужа. Он вез перед собой розовую коляску и излучал счастье. Лара прошла мимо, обновленная, красивая, а он ее не заметил и не узнал. Он был поглощен содержимым коляски, и до всего остального мира ему не было никакого дела. Лара пришла домой и расплакалась от обиды. Зачем быть красивой просто так? Для самой себя можно быть любой, лохматой, в прыщах и без кубиков на животе, а красота — это труд, в знаменателе которого заложен чужой восторг. А если он равен нулю, то рушится вся формула, потому что на ноль делить нельзя.

А еще на ее балконе стояла коляска: ее бесплатно отдала коллега с работы, у которой подросли дети. Лара забрала ее для своих будущих детей, которые будут расти на будущей даче, для которой есть уже куча нужных вещей (и лестница, и лейка, и набор инструментов), гниющих на антресолях и страдающих от собственной неприменимости. Коляска-то хорошая, постирать — и как новая.

Лара подумала, что она сама похожа на эту коляску. И на палас. Она красивая, перспективная, чуть пользованная, пыльная, но, по сути, почти новая, ждет своего часа, прозябая в ненужности.

Лара заплакала от жалости к себе так горько и страстно, как плачут только дети, потерявшие любимую игрушку. Лара снова потеряла себя. Точнее, призналась, что и не находила себя. Даже в спорте.

Лара бросила спорт, хотя по абонементу имела право ходить еще полгода, и провалилась в вязкий кисель апатии. После развода она еще трепыхалась, горела остаточными чувствами, злилась, страдала и психовала.

А теперь в Ларе выключили свет. И сказали «тс-с-с». И повесили табличку: «Не беспокоить».

Лара решила начать новую жизнь и выкинуть из дома весь хлам. К ней в квартиру вошел мужчина, которого прислала сестра, чтобы он помог вынести ненужное. На балконе у него засветились глаза.

— Вы точно решили все выбросить? — спросил он с восторгом.

— Точно, — сказала Лара бесцветным голосом.

— И лестницу? И инструменты? И палас?

— Да.

— Я бы забрал на дачу.

— У вас есть дача? — спросила Лара.

— Будет, — уверенно ответил мужчина.

Лара усмехнулась и посмотрела на него с интересом. Снегоочиститель почуял родственную душу, попробовал завестись, затеплились светом погасшие фары.

— Как, говорите, вас зовут?

— Константин.

— Костя, хотите борща?

— Борща? — Костя обернулся. — Правда? Хочу. Очень. Я один живу. На пельменях.

Лара налила борщ в две глубокие тарелки. Борщ пах чесноком. Ну надо же. Еще утром он был пресным, как кисель.

Ларе захотелось красоты. Она накрыла обеденный стол красивой скатертью, порезала сало и зеленый лук, подсушила хлеб. Поставила два красивых бокала под квас.

— Ничего себе! — сказал Костя, увидев этот кулинарный натюрморт. — Ничего себе!

— Ничего — себе. Все — нам, — пошутила Лара.

— А сколько вашему ребенку? — спросил Костя, поедая борщ с таким аппетитом, что даже вспотел.

— У меня нет детей, — призналась Лара.

— Как нет? А коляска?

— А это на дачу.

— У вас же нет дачи, — напомнил Костя.

— И у вас нет, — напомнила Лара.

Костя и Лара встретились глазами. По-настоящему. «Мы с тобой одной крови», — сказали глаза и заискрились нежностью.

Через неделю Костя и Лара решили, что рентабельней Косте переехать к Ларе, чем перевозить вещи. К весне они купили дачу, на которую перевезли лестницу, лейку, инструменты и палас.

Вещи ожили, встрепенулись, задышали вторым дыханием, почувствовали свою миссию — обуючивать новый дом.

Лара гуляла по берегу леса, на котором стоял сруб их нового дома, и думала о том, что, судя по трехдневной тошноте, скоро им пригодится коляска. Та самая, которую она не успела выкинуть. Она же почти как новая, только постирать.

— Знаешь что сделал твой любимый Вова? — Аня так кричит в трубку, что мне кажется, я и без телефона ее услышу. — Я стою на шоссе. Пробила колесо. В машине ребенок. Стою на аварийке, знак выставила, а он едет мимо и не останавливается помочь ребенку! Своему, блин, ребенку! Ну не сволочь?

Аня захлебывается слезами.

— Сволочь, — соглашаюсь я.

— Сволочь! А ты его защищаешь, — истерит Аня.

— Ань, я не защищаю. Мне просто жаль, что рушится семья, и я прошу тебя еще раз подумать о компромиссах.

— Даже сейчас? Ты все еще советуешь подумать о компромиссах? Он не остановился, Оля. Проехал мимо жены и дочери в беде! А нас еще не развели вообще-то!

Аня находится в состоянии развода с мужем. Том самом яром состоянии, когда ты исступленно ненавидишь человека, которого любила семь лет. Аня, когда говорит о Вове, моментально превращается в старуху Изергиль: у нее сразу все лицо прорезают рвы мимических морщин, глаза зажигаются яростью, искаженный злобой рот изрыгает мат. «Как ненависть старит женщину!» — в ужасе думаю я, глядя на Аню.

Я знаю ее много лет. Маленькая, худенькая хохотушка, глазищи в пол-лица, копна светлых спутанных волос на голове. Безобидный одуванчик. Они с Вовой — одна сатана. Очень друг другу подходят. Такие легкие, яркие, интересные. Вечно по каким-то выставкам шарятся, достают билеты на закрытые спектакли, квартирники посещают. Творческая интеллигенция, в общем.

Аня художница. Пишет непохожие портреты заказчиков. Говорит, это ее фишка. Написать похоже может любой ученик Строгановки, просто усвоив правила создания портретного рисунка. А вот так, образно, необычно, сложно, через графику, через ломаные линии — это авторский стиль Ани.

Я его не понимаю, но уважаю. Она художник, она так видит. Все время знакомства (а это лет десять) предлагает написать меня. Я против. Я себя точно не узнаю в этом нагромождении нитей и линий, и мне будет грустно. Но чтобы не обидеть Аню, придется врать, что красиво. А я не люблю врать. Поэтому нет.

Но у Ани есть свои фанаты и даже постоянные заказчики. Вова тоже творческая личность. Он увлечен необычным хобби: создает корабли в бутылках. Может, видели. Лежит такая бутылка, а внутри парусник. Как? Как он там оказался? Вова знает как.

Леся жила осторожно, будто входила в холодную воду. Каждый шаг — через преодоление якорей сомнений, через сопротивление обстоятельствам. Быть или не быть? Плыть или не плыть?

Леся всю жизнь аккуратно формировала свою хрестоматийную биографию. Чистую, складную, без выпирающих острых углов. Училась на отлично, работала успешно, сделала карьеру. По жизни шла, не спотыкаясь: нет судимостей, срывов, абортов. Нет темных историй.

Нет вредных привычек. Хотя эта выверенная, по линеечке прочерченная, ровная до зубного скрежета линия жизни — разве не вредная привычка?

Замуж Леся вышла после 30 от усталости: она устала выбирать. Купировала внутри себя страх ошибки «вдруг не он?» и, чтобы закрепить эффект «все правильно», быстро забеременела. Родила пухлого беспроблемного сына, похожего на купидончика. Вот она, пожалуйста, полноценная семья. На радость родителям.

Муж был хороший, но не без недостатков. Он был весьма ленив, тяжел на подъем и совершенно слеп к бытовым неурядицам. Например, мог помыть руки под протекающим краном и не заметить. Сесть на диван со сломанной спинкой и не заметить. Пройти мимо раздраженной его хроническим «незамечанием» Леси и не заметить.

Лесю и правда невероятно раздражала необходимость просить. Хотя — следует отдать должное мужу — после просьбы он был вполне безотказен. Делал все, о чем просили. Не оперативно, но обязательно.

Леся вдруг как-то внезапно устала просить. В какой-то рутинный вторник вдруг поняла: все. Последнее, о чем попросила мужа, — уйти. Ей нужно было понять, что такое плавание на открытой воде. Без изнуряющего ожидания, что человек в один момент вдруг прозреет.

Разошлись хорошо, по-доброму. Муж оказался еще и понимающим. Не истериком. И благородным. Ушел в съемную однушку рядом с работой.

Разлука скорректировала фокус Лесиного внимания: она вдруг увидела со всей возможной резкостью, сколько муж делал для них с сыном. Претензия о его инфантильности и неучастии в жизни семьи померкла, и частица «не» жалобно повисла на ржавом гвозде Лесиных заржавелых обид.

На время разлуки Леся словно переселилась в целлофан. Ей всегда было мало воздуха, и весь мир виделся слегка размытым. После расставания какое-то время живешь чувствами наизнанку, и любой может сделать больно, просто случайно задев твое вывернутое наружу нутро.

В разлуке с мужем Леся хорошо рассмотрела то, что в его поведении стоило подчеркнуть зеленой ручкой. Он верный, порядочный, ответственный, умный. Любит их с сыном. Что еще надо? Починенный кран? Да, неплохо бы, но жить можно и под звук капель, тихо стучащих о фаянс раковины.

Леся захотела вернуть мужа, точнее, вернуть «как было». Это оказалось несложно. Нужно было просто прийти и выдернуть мужа из его целлофана. Он жил в съемной квартире, и в декорациях его берлоги солировали заляпанная насмерть масляными брызгами плита, грязный на вид лежалый плед с потертыми тиграми и старая мебель, готовая чихнуть от обилия пыли.

Наверно, в таких условиях он тоже понял, как много делает Леся без афиширования своих забот. Леся пришла к нему в берлогу мириться. Муж был не против, страстно уложил ее на тигров, но от них пахло затхлостью и хроническими болезнями пожилого хозяина квартиры.

— Пойдем домой, а? Я не могу в такой грязи… — сказала Леся.

В общем, помирились. Муж вернулся. Леся старалась продлить эйфорию от этого факта, начать новую жизнь, полную прозрений и мудрого смирения. Но в новую жизнь вернулся старый муж, такой же слепой к бытовым неурядицам. Ему нужно сказать: почини кран — и он починит. Но без голосовой команды — не дождешься.

Я позвонила Лесе и попросила о помощи. У меня вчера на машине спустило колесо. Возможно, я наехала на гвоздь и не заметила. Муж на работе допоздна, завтра у него важная презентация проекта. Значит, придет поздно, уйдет рано — не сможет решить мою проблему оперативно. Нет смысла его беспокоить. Пусть спокойно презентует свой проект, а когда освободится — поменяет колесо.

Но без машины мне совсем неудобно — утром везти ребенка в сад. Я позвонила Лесе — наши дети ходят в соседние группы — и попросила разрешения сесть им на хвост. Договорились, что Леся проедет через нас в 8 утра — ей по пути. Я успокоилась и легла спать.

Но мой муж, возвращаясь с работы в два часа ночи, заметил пробитое колесо на нашей припаркованной у подъезда машине. Он не знал про мою договоренность с Лесей, но знал, что завтра с утра его беременная жена с маленьким сыном должны будут идти по утреннему морозу в сад или, нервничая, ждать такси, которое может опоздать на час, а у сына с утра секция самбо.

Муж тихо, стараясь не шуметь, переоделся прямо в прихожей и ушел в ночь менять колесо. Что-то там переставлял, менял запаску.

В 6 утра я бужу мужа запахом вареного кофе. Он совсем не выспался, часто моргает сонными глазами. У него сегодня важное мероприятие, и мне хочется помочь ему нырнуть в этот день с максимальной эффективностью.

Мы за завтраком болтаем про разное, но я молчу про колесо — ему явно не до того. Уже уходя и целуя меня на прощание, муж говорит:

— Будь аккуратна за рулем, я колесо сменил, но на ходу не пробовал.

— Ты ночью менял колесо?!

— Да. А что?

— Ничего. Ты молодец.

Я чувствую себя защищенной от холода, одиночества и бытовых неурядиц. От спущенных колес, от протекающих кранов, от «я все сама». Я это очень ценю, страстно целую мужа на прощание и истово желаю ему удачного дня. Испечь, что ли, его любимый медовик сегодня?

На часах — полвосьмого. Я решаю дать сыну поспать и звоню Лесе — отменить совместный променад. Благодарю ее за готовность помочь, говорю, что сама привезу сына в сад часам к 10, сразу на секцию.

— На такси? — уточняет Леся.

— На машине.

— Ты успела поменять колесо?

— Миша ночью поменял.

Леся напряженно молчит, а потом задумчиво добавляет:

— Я уже неделю прошу своего поменять лампочку в стопаре. У меня один горит, — она совмещает в уме лекала мужских поступков. Меряется мужьями.

Я знаю, о чем она думает: ее муж поступил бы так же, как мой, но после многократных просьб.

— Вот только не начинай, — прошу я. — Не накручивай. Ты уже пробовала. С ним лучше, чем без него.

Лесе кажется, что ее раздражение возвращается с новой силой. В ее жизни снова — дежавю! — наступает момент, когда от громкости тихого навязчиво-безжалостного стука капель из потекшего крана лопаются барабанные перепонки.

— Слушай, ну у каждого в шкафу свои скелеты, — говорю я, чтобы что-то сказать.

— Что тебя больше всего бесит в твоем муже? — спрашивает Леся таким тоном, что я понимаю: мне придется ответить.

Мне не хочется дружить с Лесей против собственного мужа, но его образ навязчиво блестит на фоне Лесиного разочарования в своем выборе мужчины, поэтому я, глубоко вздохнув, предательски выкладываю козырь:

— Мой страшная неряха. У нас в квартире вечный склад его вещей. Причем мне он запрещает его убирать — там чисто его технические штуки, проводочки всякие. Так и живем, как на компьютерном кладбище.

— Беспорядок? — хмыкает Леся, нивелируя своим хмыком масштабность моей проблемы.

— Проблема не в беспорядке, а в том, что он категорически не умеет избавляться от хлама и старья. Мне кажется, что, когда я стану старой, шапоклякистой сварливой старушенцией, он никогда не заменит меня на молодуху, потому что не умеет избавляться от хлама.

Я шучу, но Леся не смеется. Чужие проблемы всегда кажутся легко разрешимыми. Чужой бардак — ерунда по сравнению со своими перегоревшими стопарями. Мне не нравится Лесино настроение. Оно пахнет старым потертым пледом с тиграми.

Здесь один статус — «все сложно». Кто-то уйдет, кто-то останется терпеть. И что из этого выбора на самом деле ошибочно — покажет время.

В конце концов, иногда эта глупая ошибка, дважды возмущенно подчеркнутая красной ручкой, может стать самым ярким воспоминанием в твоем скучном, вышколенном, набитом пятерками дневнике жизни.

Однажды друг из института пригласил меня на свадьбу. Он был совсем еще молодой парень, компанейский, веселый, всегда окружен девчонками. Неужели нагулялся?

Поздравляя его с грядущим событием, я спросила с любопытством, как именно он понял, что пора жениться.

Я ждала в ответ красивую историю про утренний солнечный лучик, проскользнувший по ее волосам, водопадом разлившимся по подушке, и про то, как он, любовавшийся ею все утро, в эту секунду вдруг понял, что хочет просыпаться с этой женщиной всю жизнь.

Но друг хмыкнул и рассказал, как он съел вечером несвежий творог и сильно отравился, его тошнило всю ночь, рвало отчаянно, он не успевал добежать до туалета и «обтоксикозил» всю квартиру. Обессиленный, он заснул под утро прямо на полу, а его девушка всю ночь убирала за ним несвежий творог и ни разу не упрекнула и не поморщилась.

Когда он проснулся, она принесла ему на завтрак вместо кофе бульон и гренки: сказала, что желудок пострадал, добивать его кофейными раздражителями не надо, а надо восстановить баланс бульончиком.

У него ужасно кружилась голова, но когда он сделал первый глоток бульона, то в голове вдруг все прояснилось, головокружение прекратилось, он зажмурился от счастья, посмотрел на нее и сказал: «Выходи за меня!»

Вот такая история любви.

Я сморщилась от того, как это неромантично: никаких тебе солнечных лучиков и водопада волос, только рвота и бульон. «У меня, конечно, будет иначе», — решила я.

Мой роман с будущим мужем Мишей развивался в то время стремительно. Мы везде ходили за руки, и расстаться даже на сутки казалось немыслимым.

Однажды у меня заболел зуб. Я пошла к врачу.

— Восьмерку надо удалять, — сказал стоматолог.

— Надо так надо, — ответила я.

Удаляли мою восьмерку мучительно долго, в процессе разворотили десну и порвали губу. Я ничуть не преувеличиваю. Домой я пришла с опухшей щекой, порванной губой и ознобом.

Что было дальше, я помню плохо. У меня случилось воспаление, температура скакнула до 40, и несколько дней я провела в беспамятстве, глотая кровь из сочащейся десны и пытаясь снять отек холодными предметами, приложенными к щеке.

Все это время Миша кормил меня с ложечки протертыми супчиками, вливал в мой опухший рот кефир, мазал йодом порванную губу.

На третий или четвертый день, когда мне стало получше, я добрела до зеркала и ужаснулась: бледная, осунувшаяся, кожа отдает синевой вместо румянца, лохматая, с колтунами, с опухшей щекой, потрескавшимися губами и застывшим кровоподтеком в месте, где мне порвали губу, я была похожа на воскресшего зомби.

Я заплакала от жалости к себе. Подошел Миша и обнял меня.

— Как ты можешь меня обнимать, я же похожа на привидение!

— Ты самая красивая на свете! Посмотри на себя! Сейчас вот только щечка пройдет.

— Ты издеваешься? — разозлилась я и обернулась на Мишу.

И вдруг поняла, что он абсолютно серьезно. Он правда не замечает ни колтунов, ни нездоровой бледности, он влюбился так, что даже порванный рот и раздутая подушка щеки не портят меня в его глазах. И вот тут он и произнес те самые желанные три слова:

— Выходи за меня!

Даже не знаю, что хуже: несвежий творог или порванная губа.

Мы поженились. У нас получилась очень веселая и крепкая семья. Спустя семь лет с момента начала наших отношений мы родили долгожданного сына.

Первый год жизни первого ребенка — настоящее испытание для любой семьи. Статистика разводов говорит, что именно в эту пропасть чаще всего падают браки и разбиваются.

Нашу семью также настиг этот кризис: мы врезались в ссоры, скандалы и непонимание. В знаменателе кризиса распласталась хроническая усталость родителей.

Рваный сон, проблемы с грудным вскармливанием, невозможность принять душ тогда, когда хочется, принудительная диета из-за диатеза — все это превращало меня в издерганную мегеру. Я была постоянно раздражена, и любая мелочь выкипала в скандал.

Я ждала помощи от мужа, но он много работал, пытаясь обеспечить семью всем необходимым: уходил засветло, приходил затемно. Возвращался всегда уставший. Еще в прихожей его встречала заплаканная я с готовым приданым из претензий.

Мне хотелось выговориться, поистерить, как мне тяжело, а в ответ услышать: «Да ты моя хорошая, как же я тобой горжусь!» А потом ему бы обнять меня да взять отгул на пару дней.

Но муж ответно злился, зеркалил мое настроение: он, смертельно уставший, пришел с работы, а вместо борща на него, видите ли, ушат претензий вылили. Муж пыхтел и хлопал дверями. Мы увязли в болоте непонимания.

Крошечный сын дышал атмосферой гражданской войны, а потому часто плакал, постоянно диатезил, мало ел и плохо спал.

Мишина сестра задумала в подарок папе на день рождения забавный видеоролик. Вся семья должна сфотографироваться в забавных позах с табличками, на которых написаны разные милые пожелания юбиляру.

Сестра позвонила брату (моему мужу), брат идею поддержал, а мне рассказать забыл. Мы были в ссоре, наказывали друг друга демонстративным игнором.

В день, когда сестра приехала фоткать меня для ролика, я была особенно несчастна. Ночью почти не спала, днем разболелась голова, с мужем так и не помирилась, сын капризничал. Раздался звонок. Я открыла дверь с истерящим ребенком на руках. Пришла сестра, что было для меня полной неожиданностью.

Сестра виновато пояснила, что нужно сфотографироваться с табличкой «желаю счастья». Мне было некогда. Я ужасно выглядела и была раздосадована, что муж даже не предупредил меня о сюрпризе. Мне ничего не хотелось, кроме сна и тишины.

Мне казалось, что все вокруг — будто назло! — живут легко и весело, и только одна я тону в болоте материнства. Пока сестра пила приготовленный мной кофе, я кое-как закрутила хвост из немытых волос, сменила заляпанную детским питанием футболку на стираную, взяла табличку в руки и принудительно улыбнулась.

Честно признаться, я никому не желала счастья в ту секунду, я желала, чтобы меня оставили в покое и дали спокойно утонуть. Сестра уехала, выполнив задачу.

Через неделю прислала на рецензию милый семейный поздравительный ролик. Он объективно был чудесен, с долей юмора и осязаемым через экран океаном любви.

Все плакали при просмотре от переполняющих чувств. И мой муж тоже плакал.

— Я бы даже взял и на работе показал коллегам, — сказал он, промокая глаза салфеткой.

— А что же не возьмешь? — спросила я: мы все еще были в напряженных отношениях, холодная война продолжалась с переменным успехом.

Холодная война — это когда есть две стороны и обе проигравшие.

— Потому что придется отвечать на вопросы про вот это фото. — Муж остановил ролик на кадре со мной.

Уставшая, ненакрашенная, с гримасой вместо улыбки, я будто нехотя держала табличку.

— А что, стыдно тебе за жену, да? — с вызовом спросила я, готовая к очередной атаке противника. — Хотелось бы красивую, улыбчивую и холеную? А я, прикинь, в дýше трое суток не была и вообще забыла, когда ела разогретую еду! А для этого надо всего ничего — чтобы ты хоть раз в неделю с работы пришел не за полночь, а вовремя!

У меня потом случился нервный срыв. Мысль о том, что муж меня стыдится, выбила меня из колеи настолько, что пришлось обратиться к врачу.

Но кризис мы пережили. Даже не знаю как. Наверное, просто любовь была настоящей и смогла пробиться сквозь залежи обид и взаимных претензий. Мы сумели друг друга понять и простить и чудом не пополнили статистику разводов.

Дальше было как-то попроще. Мы выдержали злую турбулентность и вылетели на ровную поверхность неба. Не без облачков, конечно, но в спокойную и тихую.

Я стала вести мероприятия. Это были такие побеги в праздник из будней материнства. Из этих «загулов» я возвращалась счастливая, напитавшаяся энергетикой признания, страшно соскучившаяся по своим мальчишкам.

Оказалось, что секрет счастливого материнства — это принадлежать себе. А если в какой-то момент вы поняли, что потеряли себя в пучине бытовых дел и забот, — найдите возможность найти себя. Верните себе себя.

Ваше внутреннее счастье — лучший источник света для ваших детей.

Перед каждым мероприятием я выходила из дома обычная, ненакрашенная, в любимом удобном платьишке и балетках. Я шла к визажисту, который делал мне мейк и укладку, а потом в гримерке я переодевалась в праздничный наряд, красиво облегающий и подчеркивающий то, что нужно облегать и подчеркивать, вставала на 12-сантиметровые каблуки. Потом шесть часов на сцене. После мероприятия я переодевалась обратно, в свое, домашнее, смывала грим, обувала балетки и бежала домой.

Однажды муж с маленьким сыном приехали меня встречать после концерта, который я вела, застали еще на сцене и пошли ждать за кулисами. Выпорхнув со сцены, я бросилась их целовать, но сын даже заплакал, не узнав меня.

— Он тебя такой красивой и не видел никогда, — хмыкнул муж, успокаивая малыша. И добавил с нотками легкой грусти: — Да и я тоже.

Я задумалась. А ведь и правда: дома я в тапках и футболке, а тут такая фифа! В тот момент я придумала мужу сюрприз. Однажды тихо сбежала из дома, красиво нарядилась, сделала у визажиста мейк и локоны и вернулась домой, как на сцену.

— Ой, — удивился муж. — Ничего себе!

— Дааа, — кокетливо улыбнулась я.

— А ты куда намылилась? Ты не говорила, что у тебя концерт.

— А у меня нет концерта. Это я для тебя такая.

— Для меня?

— Да.

— Погоди, то есть концерт уже был?

— Да не было ничего! Я для тебя так накрасилась и оделась! — немного рассердилась я на непонятливость мужа.

— Оль, а зачем? Я обожаю твое чистое личико, твои непослушные волосы, и твои домашние шортики я обожаю. В таком виде по дому ходит моя женщина. Естественная и красивая. А вот эту Аллу Пугачеву я знать не знаю. Ресницы эти, тоналка на лице. Да я тебя тронуть боюсь. Если все это для меня, то спасибо, конечно, но иди умойся. Верни мне мою жену.

Вот за это я люблю своего мужа. Он каждый день, сам того не зная, признается мне в любви вот такими вот поступками.

И в сотый раз доказывает, что некрасивых женщин не бывает. Бывает неумение скрыть свои недостатки и показать достоинства.

Я люблю своего мужа крепкой, нерассуждающей любовью. Это когда видишь все его недостатки и принимаешь их со смирением, как холодную весну или дождливое лето. Никуда не денешься, надо жить: теплее одеваться или брать зонт. Важная составляющая отношений — не ждать от партнера больше, чем он может дать.

Например, мой муж — вечный источник беспорядка. Он входит в чистую квартиру, и через пять минут квартира заполняется отпечатками его присутствия, а порядок утекает сквозь пальцы. На столе лежат часы, на серванте — кошелек, не закрыта тумбочка, куда он заглянул в поисках чего-то нужного, на диване валяется рубашка.

У меня портится настроение. Потому что порядок создавала я, и я им дорожу. Я им вдохновляюсь. Это все равно что я пишу красивый натюрморт с румяным яблоком и изогнутой вазой, а муж проходит мимо и кладет рядом с вазой смятую салфетку, которая калечит гармонию. Можно встать и убрать салфетку, но настроение все равно уже пропало.

Муж знает, что не прав, но ничего не меняет. Он не любит менять по ходу — к каждому вопросу подходит комплексно.

Если он, дождавшись нужного настроения, берется за уборку, то эта уборка настолько тщательна и придирчива к мелочам, что иногда непонятно, что он там, в маленькой комнате, делает третий час. А он просто внимательно разобрал шкаф, протер полки, сложил все обратно и устал. Все остальное потом. Может, завтра. А лучше, когда будет настроение. А его может и не быть. И комната останется частично не убранной, а я останусь частично недовольна. Это называется прокрастинатор-перфекционист.

Я понимаю, что, если бы жила одна, жила бы в порядке и уюте. Я так хочу. Муж тоже хочет. Точнее, говорит, что хочет. Но если бы хотел, то сделал бы. А значит, на самом деле не хочет. Точнее, может и хочет, но потупить в комп или погулять с друзьями хочет сильнее.

Мне приходится выбирать между порядком и мужем. Я легко делаю выбор в пользу последнего, это легкий выбор. Мне не приходится мириться с более жесткими недостатками: например алкоголизмом, домашним насилием или кобелизмом.

Отсутствие порядка можно пережить. В конце концов, можно постоянно прибираться самой, но я так не хочу. Переделывать сложнее, чем делать. Пусть он лучше не сорит, чем я буду каждый день убираться, мне что, заняться больше нечем?

Можно нанять женщину из соседнего подъезда, и она уберет квартиру. Проблема будет решена, и в семье воцарятся мир и гармония. Но муж любит, когда все на своих местах. А чужой человек не знает, где эти места. Даже я, живя с мужем 13-й год, не всегда знаю, где эти места.

В своем беспорядке муж ориентируется лучше, чем в моем порядке. Потому что я положу брошенную им вещь туда, куда мне кажется логичным, а муж считает, что у женщин нет логики, а значит, я точно положу не туда, куда положил бы он.

Мы часто ссоримся из-за этого, я инициатор. Я леплю снежки из своей злости и метко кидаю их в мужа колкими замечаниями, мщу за то, что неидеальный. Работаю в режиме «пила», язвлю, подкалываю. Он сначала отшучивается, потом заводится, потом пылит. И вот всполох гнева — и готово. Мы в ссоре.

«Зачем я это сделала?» — удивляюсь я потом сама себе. Ведь в целом это ничего не изменит, а качество жизни на ближайший день пострадает.

Когда я в ссоре с мужем, меня будто выключают из розетки. Глаза не горят, все падает из рук, день не срастается. Живу на автопилоте. Разговариваю с людьми, а думаю о другом. О том самом. Люди чувствуют мою невключенность и теряют ко мне интерес. Правильно делают.

Я выдумываю повод, звоню или пишу какую-нибудь ерунду типа «не забудь сегодня поздравить Н.» или «забери плед из химчистки», а между строк это значит «я не слышала тебя уже полдня и страшно соскучилась». Он пишет в ответ «ок», я читаю «я еще обижен».

Злость вскипает с новой силой. Он еще и обижен! Но мой жизненный заряд совсем на нуле, и мне невыгодно кочевряжиться. Я хочу любви и ласки. Я знаю, что он отходит небыстро, нужно время. Но при этом я знаю, что если со мной что-то случится прямо сейчас, он бросит все и прибежит.

Однажды мы очень сильно поссорились. Я вулканически истерила, а потом в пылу скандала порвала важные для него бумаги (они валялись в беспорядке) и, психанув, уехала. Спустя десять минут у меня заглохла машина на пустынном шоссе поздним вечером.

Я позвонила мужу в момент, когда он только обнаружил порчу своих важных документов, — на пике его возмущения. Но я этого не знала и была напугана ситуацией. Он грозно рявкнул в трубку. Я пролепетала, что влипла, что машина сломана, и объяснила, где нахожусь. Я знала, что он опаздывает на встречу, что теперь из-за меня придет на нее без документов и что он в бешенстве.

— Да пошла ты! — сказал муж, выслушав меня.

Я не поняла, что это значит, и решила, что он не придет. Он пойдет на встречу, и мне это будет хорошим уроком за мои истерики и психи. Ничего конструктивнее, чем разреветься, в тот момент я не придумала. Я ныла, сидя в машине с аварийкой, и даже выйти не могла: ключ зажигания намертво заблокировался в замке, и при попытке открыть дверь яростно срабатывала сигнализация.

В окно постучали, и я вскрикнула от неожиданности. Муж! Он пришел, нет, наверное, прибежал, потому что за десять минут пешком преодолел путь, который я те же десять минут ехала на машине.

Он сел за руль, и машина податливо заурчала, мягко завелась, ключ повернулся нужным образом. Техника в его руках всегда ведет себя, как похотливая женщина: работает безотказно и с энтузиазмом. Муж выразительно посмотрел на меня. Я чувствовала себя идиоткой. Я запомнила тот случай очень хорошо.

Я вздыхаю и вместо образных фраз пишу мужу: «Прости меня, малыш. Я тебя люблю!» Спустя секунду он отвечает: «Ок».

«Черт, какая злопамятная и упрямая сволочь!» — думаю я. Но тут же приходит еще одно СМС от мужа: «Я тоже очень тебя люблю!» Упрямая, любимая сволочь.

— Я не хочу макароны, — сказала Леська и скривила лицо.

— Тут тебе не ресторан, — грубо оборвала дочку Лиза. — Ешь.

— Мааа, я хотела гречу, мне надоели макароны, я наелась.

— Я сказала ешь, наелась она, — нахмурилась Лиза.

Лиза только что поссорилась с мужем. Настроение было на нуле. Муж говорил с ней грубо, холодно и совершенно непонятно. Это был какой-то совершенно чужой муж, не тот, с которым она жила девять лет и которому рожала детей. Этот другой: высокомерный, брезгливый.

— Что уникального ты мне даешь? — спрашивает он.

Лиза злится, она не знает ответа. Наверное, ничего уникального нет в ее супах, стираных носках, плюшках с корицей, чулках и белье. Лизе кажется унизительным этот вопрос. Он подразумевает, что тот максимум, который она ежедневно на протяжении девяти лет дарит этому человеку, им не замечен. А значит, его как бы нет.

Даже в постели: нет ни азарта, ни страсти, ни любви. Физиология, как в учебнике биологии.

— Иди сюда, Леську тошнит! — крикнул муж с кухни.

Лиза вошла и увидела, что Леську и правда стошнило. Она не хотела макароны, она наелась. Но мама сказала «ешь», и Леся съела. Теперь все платьице и весь пол в макаронах. Лиза отвела дочь в постель, включила мультики. Вернулась, стала убирать за дочкой и поняла, что ее тошнит от мужа и от их брака. Она наелась, сыта этими отношениями по горло. Она их больше не хочет.

Лиза вымыла кухню. Муж в пижаме вошел с чашкой. Он перед сном всегда пьет кефир.

— Я подаю на развод, — сказала Лиза.

— О как, — сказал муж и налил кефир.

— Думаю, если от единицы отнять ноль, то будет единица. Я тебе ничего не даю, а значит, потери ты не ощутишь.

— Обидки. Ясно.

— Почему обидки? Хотя да, обидки. Надоело слушать, как я ничего не делаю.

— Я так не говорил. Я просто спросил, что ты делаешь. А ты сразу орать.

— Это ненормальный вопрос. Задавая его, ты как бы говоришь: я не вижу результата, не вижу, что ты для меня делаешь. И получается ничего.

— А нельзя просто ответить? Без ерничества? Может, я правда просто не вижу.

— Вот у тебя в руках стакан кефира. Чистые стаканы не сами собой образуются в шкафу. И кефир не растет в холодильнике. И плов не сам себя приготовил. И пижама твоя пахнет свежестью не просто так. И дети в кружках и на хоккеях не сами себя развивают.

— Я понял.

— Но в этом нет ничего уникального. Ведь можно нанять женщину, и она все это сделает за меня. Постирает, уберет и приготовит. И даже в постель можно нанять женщину, были бы деньги. Твои уникальные деньги. Видимо, именно они главнее всего.

— Ты замечаешь, как ты со мной разговариваешь? Как ты позволяешь себе со мной разговаривать?

— А ты? Ты замечаешь, что ты дома, а не на совещании? И я не твой подчиненный? И я не должна глотать то, что мне кажется обидным, ради 13-й зарплаты.

— Лиза, смени тон. Это раз. Два — это то, что мои слова — попытка разобраться, а не оскорбить. Я спрашиваю не просто так. Я хочу, чтобы дома жила женщина, которая меня вдохновляет. А не кошка, гуляющая сама по себе, с кучей комплексов, претензий и обидок. Так себе приданое.

— Этим приданым я обросла за девять лет брака.

— Знаю. Я брал тебя без ничего, влюбленный в твои глаза и твое тело. А теперь глаза смотрят в телефон, а тело стало совсем другим, уж извини.

— Я родила тебе двоих детей!

— Я знаю. Тело изменилось не просто так, но изменилось. Я просто констатирую факт, а ты опять в слезы.

— Это такой злой унизительный разговор. Я не хочу говорить о том, как я обабилась, как стала клушей, как вокруг тебя ходят идеальные куклы, а дома баба в бигудях и с половником.

— Унизительный, потому что правда?

— Унизительный, потому что это твоя правда.

— Ну расскажи мне твою. Я же потому и спрашиваю.

— Я думаю, что любящий человек никогда не спросит такого. А спрашивает только тот, кто разлюбил. Я вот уже полгода ощущаю себя несчастной, но мне в голову не придет спросить, что уникального ты мне даешь. Я обнимаю тебя ночью, дышу твоим затылком, и этой уникальности мне достаточно. И в этом вся моя правда.

— То есть любишь, но хочешь развестись? Логика какая?

— Я не хочу наблюдать, как ты ускользаешь в чужие идеальные постели, пока я чищу фамильное серебро.

— А сделать хоть что-то, чтобы я не ускользал, не хочешь?

— Хоть что-то. Ну конечно, я же ничего не делаю.

— Мам, я теперь снова есть хочу, — в кухню вошла Леська. — Только не макароны.

Лиза вздохнула. Подавила раздражение.

— А вот папочка тебя накормит, пусть побудет мной хоть минут десять, — сказала она и вышла из кухни.

Заглянула в комнату к сыну:

— Если хочешь есть, иди на кухню, там папа Лесю кормит.

— Ого, — сказал сын. — Тогда хочу. Интересненько!

Бросил джойстик и побежал к отцу. Лиза легла на кровать, вошла в Интернет. Забила в браузере: «Развод, какие нужны документы?» Поисковик выдал ссылку: «Анджелина Джоли и Бред Питт развелись». Лиза открыла и стала читать статью. Тот факт, что даже от таких красивых и идеальных женщин, как Анджелина, уходят мужья, успокаивал, примирял с действительностью.

На тумбочке завибрировал телефон мужа. Сообщение от Эммы. Лиза открыла его: «Завтра локация встречи меняется по просьбе подрядчика. Они выбрали ресторан в соседнем здании. Я вас встречу, шеф, в лобби в 10 и провожу. Документы у меня». Лиза вздохнула. Эмма. Имя какое заморское. И положила телефон на место. Стала прислушиваться. Пахло яичницей. Обычной. Такой неуникальной. Но становящейся такой уникальной, когда ее готовит для тебя любимый человек.

Мужчина — это личный бог каждой женщины. В него нужно истово верить, его нужно слушать и внимать его заповедям. Он должен быть намолен и залюблен, и тогда он будет мироточить энергией любви в адрес той женщины, которая его боготворит. Женщина расцветет и замироточит в ответ.

Простая формула семейной религии. Я проповедую ее давно, с тех пор как минутная вспышка атеизма чуть не лишила меня семьи.

Я включаю опцию «Мэрилин Монро». Падам-падам-па-дудли-дам-пу!

Мужчины бьются в прозрачном сачке моих чар, трепыхаются, но это бесполезно. Беру их, тряпичных, с глазами, подернутыми пленкой сладострастия, и делаю с ними что хочу. Могу отпустить на волю, могу приколоть булавкой к коллекции тех, кто уже страдает по мне.

Я привыкла: воспринимаю эту игру как должное. Делаю карьеру через флирт, конвертирую мужское внимание в благосклонность и не вижу в этом ничего плохого, хожу с козырей. А что?

Глупо копить шестерки липового целомудрия и чинной благовоспитанности, в то время как на руках такие тузы.

Муж знает, что я нравлюсь другим мужчинам. Во-первых, он не идиот, а во-вторых, я и не скрываю этого факта, не прячу переписки, не бросаюсь пугливо к телефону и не ухожу разговаривать на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Мужа это бодрит, держит в тонусе. Он знает, что если что, то все.

«Если что» уже было. И мы теперь оба знаем, что если в один будний, ничем не примечательный вторник я вдруг пойму, что мне замужем тесно, душно и скандально, я уйду уже в среду, оставив в шкафу голые вешалки и тоскливую записку с обещанием забрать зимнюю обувь ближе к зиме. Это не приступ высокомерного самолюбования и гордого нарциссизма, я знаю, о чем говорю, — я так уже делала.

Мой брак тогда споткнулся о непонимание и перерос в изнуряющую холодную войну с частыми ожесточенными стычками. Повод для стычки всегда ничтожен, последствия всегда глобальны.

Я уходила рыдать в детскую — больше некуда. Сын поднимал на меня глаза и спрашивал: «Мама, ты плачешь?» Я, упиваясь страданием, отвечала упавшим голосом: «Нет, просто соринка в глаз попала!»

Я жила с намертво приклеенным несчастным выражением лица, была похожа на страдающую Веру Глаголеву.

Мне тогда показалось, что починить нашу треснувшую семью невозможно, и я сняла квартиру, взяла ребенка и чемодан с платьишками и ушла в тугую гордость наслаждаться одиночеством.

В том конфликте, конечно, было много всего наверчено, и объективности ради хочу заметить, что муж мой в тот период тоже не фэн-шуем занимался и не ромашки собирал, а активно подвигал меня на этот подвиг — хлопнуть дверью, потому что был растерян и подавлен моей деструктивной энергией возмущения, и в качестве фидбэка выдавал агрессию или пофигизм, что логично в ответ доставало со дна моей души вредные примеси хабалистости и язвительной сварливости.

В общем, я уверенно выдернула себя из розетки, через которую поступал ток любви моего мужа. Решила, что обойдусь без этого источника питания. Зато вместе с током пропадут глухие рыдания в подушку, ожесточенные словесные баттлы, нервная экзема и мужские грязные носки.

В свободе больше смысла, драйва, событий и… свободы, решила я. Такая, как я, не может быть замужем, решила я. Не может оттенять. Мои амбиции выпирали из замужа и сталкивали мужа с пьедестала. Я сама хотела на пьедестал, хотела любви, славы и признания, а получала ссоры из-за бытовых неурядиц и демонстративное молчание.

Какое уж тут «боготворить». Я тогда и не думала строить храм для поклонения своему Богу, я вполне успешно строила «Дом-2». В общем, разошлись.

Прошел почти год, я наигралась в свободную женщину. Поняла: не мое. Хочется опять подключиться к мужской энергии, смотреть, как муж толково чинит полочку, а потом вдохновенно ест мой суп, подкидывает сына к потолку, а потом завороженно смотрит передачу про рыбалку, хочется стирать его носки, гладить его рубашки, засыпать у него под мышкой и чувствовать себя женщиной.

Я поняла, что изнуряюще скучаю по мужу. Он тоже. Наверное, это называется «созависимость». Как в песенке: «Если рядом муж — это хорошо, а когда наоборот — плооохо».

Предстояла нехилая работа над ошибками, но мы, настрадавшись разлукой, сдали ее экстерном. Я собрала свой чемодан с платьишками, взяла сына и вернулась к мужу. Мы соединились, учли опыт потерь и уроки компромиссов и зажили пуще прежнего — стали жить-поживать да добра наживать. Я люблю эту историю и дорожу ею, она хранится в моей драгоценной шкатулке с инсайтами, но бывает и по-другому.

Мои родители прожили почти 40 лет в ненависти и раздражении. Про таких говорят: как кошка с собакой. Это правда, они ругались всегда, прерываясь на отдых и сон.

Когда один входил в орбиту другого, например отец входил в прихожую квартиры, то мать выходила с кухни, вытирая мокрые руки о полотенце, и язвительно швыряла в отца фразой:

— Явился? Перегаром несет, как с винзавода! Чтоб ты сдох когда-нибудь от своей паленой водки!

— Привет, — здоровалась я с отцом.

— Старая коза, — отвечал он и пояснял мне: — Это я не тебе.

До идеальной жены моя мать не домолчала около 40 лет. Подумать только: 40 лет жизни ушло на черновик. Наверное, в прошлой жизни они были кошкой и котом и привыкли думать, что в запасе еще восемь жизней и что когда эта неудачная и прогнившая проблемами жизнь закончится, ее можно будет смять и выбросить в мусорное ведро, а перед собой положить чистый лист.

В браке они были даже больше 40 лет, но я даю им первые год-два на идиллию. Нельзя же сразу после свадьбы нырнуть в деготь, сначала ложка меда. Они ругались каждый день, исступленно, сладостно, до истерик, слез, разбитых чашек и проклятий. Они кричали, дрались и желали друг другу скорейшей смерти.

Когда мне было семь, они даже развелись, но, ко всеобщему изумлению окружающих, не разъехались, а продолжали жить вместе. Ненавидеть друг друга и жить вместе. Как в коммуналке, с замками на дверях комнат. В моей голове два этих кадра не монтируются. Возникает титр с надписью «зачем?» и разбивает вдребезги логику.

Удивительно, но когда отец умер, самым безутешным страдальцем по этому поводу стала мама. Я недоумевала: она все годы мечтала о его смерти, каждую ссору кричала, подвывая, в его одутловатое лицо: «Когда уже ты освободишь меня?!» — подразумевая именно смерть как избавление, и вот пожалуйста. Он фактически выполнил просьбу, а она рыдает.

И это тоже созависимость, но замешенная не на любви и настоянная не на осознании ценности партнера. Наоборот, это патологическое состояние огромной разрушающей силы, цунами в рамках отдельной семьи. Нездоровая глубокая поглощенность партнером, разрушающая его по кирпичику и мазохистски уничтожающая собственную личность.

Вы становитесь фанатами скандалов и поклонниками истерик, жизнь без которых уже кажется пресной и недостаточной. Ненависть — личный наркотик, год за годом требующий увеличения дозы.

Я, впитав опыт родителей, выросла в тетеньку, активно диагностирующую подобную деструктивную созависимость в других семьях. Потому что я до дрожи в коленях боюсь повторить сценарий родителей.

Мой рентген запрограммирован на чужие цунами, я их вижу и хочу помочь.

Говорят, чужую беду рукой разведу. Это потому что со стороны решения чужих проблем кажутся очевидными.

Мне хочется подойти и со всей откровенностью произнести: «Если вы потеряете кошелек, вы расстроитесь, потому что потеряете кучу денег. Так почему вы не расстраиваетесь, теряя кучу времени? Ведь время такой же ресурс, только невосполнимый. И вы безбожно теряете кошельки со временем, но не замечаете этого, в то время как вирус патологичной созависимости пожирает ваши личности. И уже скоро наступит крайняя стадия, когда будет поздно, больно и ни к чему что-то менять. Поэтому или срочно чините семью, или бегите в разные стороны. Не миритесь с этим, не терпите, не ждите, что все изменится само собой. Вытаскивайте себя сами, как барон Мюнхаузен, за волосы из тягучего липкого болота взаимной ненависти, а иначе это не семья, это болезнь».

Не болейте своими партнерами по жизни, а просто любите их. Замечали, как много дополнительной смысловой нагрузки в строчках Марины Цветаевой: «Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами»?

Всем важна похвала. Когда мой сын восьми лет лезет на дерево, он кричит: «Мам, смотри!» И я смотрю. И он лезет туда, на самый верх, и машет мне оттуда рукой.

— Молодец! — кричу я, задрав голову. — Я так тобой горжусь!

А если я не смотрю, он не полезет. Ему неинтересно покорять мир, если это некому оценить. Моя кошка Ладошка, живя на даче, работала охотницей. Я вставала утром раньше всех, варила кофе и выходила на крыльцо с дымящейся чашкой, желая насладиться пробуждением природы. На крыльце красиво лежали задушенные мыши. Это Ладоня работала ночью и хвасталась: смотри, хозяйка, как я умею. Я орала, расплескивая кофе на крыльцо. Из комнаты выбегал взлохмаченный разбуженный муж, его выдернул из сна мой крик о помощи.

— Убери! Убериии их! — орала я.

— Это же инстинкт. Похвали кошку, она молодец, охотница.

У кошки инстинкт ловить мышей, у меня инстинкт орать при виде мертвых мышей. И живых тоже, кстати. Однажды Ладошка жила на даче без нас целую неделю и не ловила никаких мышей. Прилежно ела корм, который ей насыпали проинструктированные соседи. А потом приехали мы — и снова мыши. Даже кошке важна похвала.

Ната ушла от мужа. Муж у Наты денег не носил, комплименты не говорил, отцом-образцом для детей не был. Зачем такой? А Ната успешна, открывает третий салон. Она скинула балласт и взмыла ввысь. И вроде все хорошо, парит.

— Знаешь, а я ведь поняла, в чем была ценность моего мужа, — говорит Ната.

— В чем?

— Я прихожу домой после удачного дня. Меня заметили, оценили, признали, а рассказать некому. Дети маленькие, им пока сказочки. А так хочется рассказать кому-то!

— А мама? — Я вспоминаю, что у Наты есть мама, красивая, холеная женщина с модной стрижкой. — А мама что, не хвалит?

— Хвалит, но мама хвалит за все. И это как-то обнуляет эффект. Во вторник хвалила за то, что терплю мужа. В среду — за то, что ушла. В четверг — за то, что живу без мужика и не жалуюсь. Мама просто любит.

Я понимаю, о чем Ната. Нужен заслуженный «молодец» от того, кто полюбил тебя вот такую, со всеми недостатками. Не мама. Не дети. Именно он.

— Ната, ну, ты же знаешь, что ты молодец, ну объективно. Сильная, крутая, самодостаточная.

— Знаю. А ночью плачу, как слабая и закомплексованная. Знаешь, мой бывший любил лежать на диване и ковырять пятку. У него там сухая кожа. Я прям бесилась. Звук еще такой противный, брр. И всегда оставлял открытой зубную пасту, всегда. Бесил прямо. Ведь сохнет! Ну что за проблема? Закрой, а? Придурок! И вот его нет, все хорошо. Знаешь, что я делаю? Не поверишь.

— Ковыряешь пятку?

— Оля, да!

— И пасту не закрываешь?

— Не закрываю.

— Ну подожди, время должно пройти.

— Понимаю я. Главное, чтобы мотивации хватило совершать эти подвиги в обмен на драную пятку.

Я смеюсь. Я люблю Нату, она самокритична и не врет себе. Это важное условие успеха, к которому многие идут по ступенькам чужих «молодцов». А если они заканчиваются, нужно не останавливаться. Идти дальше на ощупь вверх. Твой собственный «молодец» ничуть не хуже. За него хотя бы не надо платить разбитыми надеждами.

Сегодня подарила Нате зубную пасту и сертификат на педикюр. Она хохотала. Люблю своих подруг.

Мой муж всегда нес ответственность за свою жизнь, это было одной из сильнейших черт его характера. За 15 лет брака он научил этому и меня.

Однажды я чуть не попала в аварию, но не попала — вырулила за секунду до. Я, еще не отдышавшись от пережитого ужаса, позвонила мужу и прорыдала ему ситуацию.

— Меня Бог спас! — закончила я.

— Ты сама себя спасла, — сказал Миша. — Ты, твой опыт, твоя внимательность, твоя реакция. Не отдавай лавры своих заслуг другим. Ты сама молодец.

Спустя неделю я ехала с дачи и узнала, что в Москве прямо сейчас проходит важное статусное мероприятие, а я как-то пропустила анонс. Я была в шортиках и маечке. Для дачи отлично, но не для конференции. Переодеться я не успевала. Решила рискнуть, развернулась и поехала на мероприятие. Меня не пустили. Сказали: у нас дресс-код. Я расстроилась. Позвонила мужу.

— Представляешь, какие сволочи, Миш, — сказала я обиженно. — А я столько времени потратила!

— Оля, ситуация предсказуема. Уровень мероприятия ты знала. Могла бы позвонить и уточнить перед поездкой, пустят ли тебя в шортах. Ты сама виновата.

В августе прошлого года в наш дом постучала беда. Заболела маленькая дочка и потеряла слух. Мы с Мишей сплотились в этой сложной ситуации, стали одной командой, действовали сообща. За два месяца глухоты у ребенка распалась речь. Вместо первых слов появилось глухое мычание. У меня рвалось сердце, я немного умирала каждый день. Не могла смириться, не могла это слышать.

— Иди собирай документы, я с ней посижу, — сказал муж.

С дочкой он был нежен, ему не мешало то, что она его не слышит. Они играли и смеялись как ни в чем не бывало. Мы ждали операцию по восстановлению слуха. Последняя неделя перед ней была особенно мучительна. Это очень страшно — ждать операцию. Операция — это наркоз, большой риск. Но зато потом — слух, полноценная жизнь.

С другой стороны, если вдруг заболеть и пропустить операцию, то другого шанса на восстановление слуха уже не будет. Время работает против нас. А значит, надо бояться каждого чиха и сквозняка. Я пугливо отпускала старшего сына в школу: а вдруг принесет оттуда какую-нибудь заразу. Я боялась выходить из дома, боялась гулять с дочкой. Меня трясло, я не могла спать, не могла есть, не могла жить. Муж подходил и прижимал меня к себе, напитывал верой. Дрожь проходила.

Операция дочери прошла успешно. Муж приезжал к нам в больницу каждый день, обуючивал больничную палату, привозил нам фрукты и деликатесы, хотя во всем этом не было необходимости. Он как мог участвовал в спасении дочери, я это понимала. Поэтому говорила: «Конечно, приезжай. Спасибо за подушки. Да, привези ягод».

Наконец мы вернулись домой. У дочери на ушках теперь специальные процессоры, она слышит. Началась реабилитация по возвращению речевой деятельности. Я была очень рада, что все позади. «Вот теперь заживем!» — думала я.

Первую неделю после операции я пролежала, впечатав лицо в подушку. Из меня выходили страх и усталость. Рядом лежал муж в таком же состоянии.

Через неделю я вскочила, обновленная. Мне захотелось бежать в разные стороны, чтобы нагнать все упущенное за время болезни время.

— Вставай! — сказала я мужу. — Хватит валяться.

Но он не встал, он был подавлен, будто выключен из розетки. Ничего не хотел.

— Я еще полежу, — сказал он.

Я была удивлена, присматривалась к нему. Никак не могла подобрать слово, чтобы охарактеризовать его состояние. Я убегала по делам, возвращалась веселая, с цветами и эмоциями. Миша встречал меня потухший.

— Как прошел твой день? — спрашивала я.

Он пожимал плечами. Ничего не отвечал и ничего не спрашивал в ответ. А раньше его всегда интересовало, как прошел мой день. Я начинала рассказывать сама, не дожидаясь вопроса. Как бы хвасталась ему тем, как хорошо мне там, в большом мире. Не то что тут, с ним.

Миша еще глубже прятался в свою раковину. Он был разрушен, хотел тишины и покоя. Он перестал играть с детьми, перестал смеяться, шутить. Вот и глагол-символ его новой жизни — «перестал».

Я сходила с ума от бессилия. Надо же что-то делать, как-то спасать. Я же обещала тогда, 15 лет назад, что и в горе, и в радости.

— Как твой экзамен? — спрашивала я вечером. Миша хотел получить МВА.

— Никак. Вопросы идиотские, тесты придирчивые, не на реальное знание, а на доскональный зубреж формул.

Я понимала: он не подготовился и не сдал.

— Как твои проекты?

— Никак. Там все тупят.

Я понимала: Миша выпал из процесса, остался за скобками, а никто из команды не стал замедляться и входить в его положение.

— Как ремонт?

— Никак. Полная хрень. Все из-за этой бригады.

— То есть не из-за того, что ты запустил этот процесс, перестал его контролировать, пустил на самотек?

Кто подменил мне мужа? Кто этот человек, который не в силах взять ответственность? Что с ним? Что это за состояние? Депрессия? Надолго ли она?

Я гуглю. Узнаю, что в 80 % случаев человек, погружаясь в депрессию, теряет семью, потому что со стороны депрессия выглядит как тунеядство. Лежит человек — бездельник. Что делать с бездельниками? Бездельников нужно осуждать, от них нужно уходить. А что же еще? Семья немножко терпит — и разбегается. Мол, нет, это невозможно. Или вставай — или прощай. Я решила бороться.

Но как? Я сказала мужу: иди к врачу. Он сказал: разберусь. Я сказала мужу: пей таблетки. Он сказал: разберусь. Нельзя вылечить человека, если он не считает, что болен. То есть считает, конечно, он же не идиот, но уверен, что справится сам.

Он лежал. Время шло. Я смотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела несчастная женщина, у которой вянут лучшие годы. Мне хотелось парить в небе, а мой партнер тянул меня вниз, отнимал силы и вдохновение.

Надо уходить. Ведь эти потерянные полгода — это моя ответственность. Я потеряла их с собственного согласия. Миша сам меня этому научил. Жить нужно ярко, весело, вприпрыжку, а не вот так брести уныло, неуверенно, без энергии. Ясно, надо разводиться, пополнять статистику. Я же сильная, я справлюсь. Вытяну двоих детей одна.

Решение принято. Я готовилась к разговору с сыном, подбирала слова. Думала, как рассказать о грядущем разводе так, чтобы не травмировать ребенка. Дочка еще совсем мала, она ничего не поймет. Однажды я разбирала вещи и нашла ракушки. Мы давно привезли их с моря.

— Если приложить ракушку к уху, можно услышать шум моря, — сказала я и протянула по ракушке мужу и сыну.

Дочке не протянула. Она, конечно, теперь хорошо слышит, но не настолько, чтобы расслышать море.

— Знаешь, а ведь если бы я тогда не затянул с ремонтом, мы переехали бы в июле и с ней бы этого не случилось, — вдруг сказал Миша.

Я резко обернулась и посмотрела на мужа. Я вдруг поняла, что с ним. Мне с моей проницательностью потребовалось полгода, чтобы понять. Он просто надорвался. Ответственность за ситуацию с дочкой он по привычке взвалил на себя. Держал ее, неподъемную плиту, над головой. А она оказалась тяжелее, чем он рассчитывал. И она рухнула на него, эта плита, и придавила.

В этот момент я поймала слово, которое никак не могла поймать, слово, характеризующее его состояние. Миша был придавлен чувством вины. Он считал, что это он во всем виноват. И теперь его крохотная любимая дочь не сможет услышать, как в ракушке живет море. У него коротнула жизненная проводка, огни погасли, больше нет маяков. Куда идти? Зачем?

Я, конечно, могу уйти. Оставить его там, под плитой, одного в темноте, затопленного разочарованием в жизни, семье и себе. А могу остаться и бороться, по миллиметру вытаскивать его из-под плиты.

— Ты ни в чем не виноват, Миш. Эта болезнь — лотерея. Не надо брать на себя ответственность за все на свете. Достаточно нести ответственность за свою собственную жизнь.

Я поняла, что все это время муж дрожал, а я должна была — как он когда-то — подойти и обнять, а не гундеть, страдать, вздыхать и осуждать. Я верила во врачей и таблетки. Врачи знают, какие тут нужны слова и действия. Таблетки заботливо доставят в кровь серотонин, гормон счастья. Но ни таблетки, ни врачи не скажут:

— Давай я помогу держать тебе твою плиту.

Я поняла, что мой уход — это не про силу, а про слабость. Это будет не уход, а побег от проблем. С раненым партнером, цинично брошенным на поле боя, нужно остаться, сплотиться, выкарабкаться вместе. Прикрывать, страховать, гипсовать. Я подхожу к зеркалу и вижу там того, кто может и хочет все исправить. Чтобы потом, когда все будет хорошо, снова подойти к зеркалу и посмотреть в глаза тому, кто сам создал свое «хорошо».

— А знаешь, Миш, ракушка на самом деле не хранит шум моря.

— Ты о чем?

— Когда мы прислоняем ракушку к уху, мы слышим не шум прибоя, а шум нашей крови, бегущей по венам. Просто это очень похожие звуки.

— Я знаю.

— Даже если Катя не может этого слышать, ее кровь бежит по ее венам. Она жива, понимаешь? Никто не знает, как все сложилось бы, если бы мы успели с ремонтом. Может, на новом месте ее подстерегала бы еще более страшная болезнь. Все происходит так, как должно происходить. Мы не в силах предотвратить некоторые вещи. Но мы в силах достойно их принять и пережить. Мы не можем сделать так, чтобы дети не болели. Но мы можем их спасти. И мы спасли. Видишь?

Миша смотрит на дочь и плачет. Он стал очень сентиментальным после всего пережитого.

— Море не в ракушке, Миш. Море внутри. Мы все сделали правильно.

Он кивает, верит. Он сможет. Потому что любовь сильнее любой статистики.

Однажды мы с мужем решили развестись. Это было давно, больше десяти лет назад, но потрясения тех дней я помню до сих пор. У меня было ощущение, как будто я стою на пронизывающем ветру. Я стояла тут и раньше, просто раньше был муж, который принимал удар ветра на себя, заслонял меня от сквозняка, и холод обтекал меня, прижавшуюся к мужу, не задевая.

Решение о разводе созрело мгновенно и состояло из обид, эмоций и соплей. Мне было ужасно жаль себя, потому что мои «лучшие годы» вдруг полетели в трубу, хотя всегда летели к перспективам.

В двух словах: меня в семье слишком много. Больше, чем половина. Я хотела решать все как мужчина, но тупить как женщина. Делать все по-своему, импульсивно и нерационально, но если что не так — плача, бежать на маникюр, пока муж расхлебывает последствия.

Я уткнулась в стену непонимания, вырастила обиду. Она была холодная и шершавая и ночами ложилась спать между нами. И если мне вдруг хотелось обнять мужа, то он на ощупь казался холодным и шершавым. Я ощущала обиду и убирала руку.

Мне захотелось мести, чтобы мужу стало холодно и шершаво, как мне. Захотелось совершить что-то провокационное, чего я никогда бы не совершила, не будучи обиженной. Чего-то запретного. Ну, ясно чего.

Мне захотелось, чтобы меня с руками оторвали. И чтобы муж сказал самые заветные три слова: «Я не прав».

Я всегда была очень милой, верной и правильной женой. Отличницей с дневником, полным пятерок за борщи и прилежание. Но черти из моего омута никуда не делись, и они были обижены на мужа больше меня. Именно они отчаянно жаждали мщения.

Я упаковала целлюлит в плотный капрон новых утягивающих колготок, надела вырез, к которому прилагалось небольшое платье, и пошла в бар. Красиво села за стойку, оголила колени, втянула живот, выкатила бедро.

Бедра — моя сильная сторона. Они широкие. В них — кость. Широта бедер шепчет окружающим мужчинам, что я качественная самка и легко справлюсь с производством потомства, поэтому они маскулинным чутьем закружили в районе моих бедер.

Я заказала коктейль. Я вообще не пью алкоголь. Мой отец был алкоголиком и пил каждый день и много. А я восстанавливаю баланс Вселенной и не пью вообще. Мне невкусно.

На коктейльном стакане был лимон в сахаре. Я стала его сосать. Фу, как пошло звучит. Хотя я просто ела сладкий лимон, пропитанный алкоголем. Он был немножко похож на мою жизнь в тот период: сладкую только снаружи, а внутри кислую и пьянящую.

Я сидела на высоком стуле у стойки и была немножко Керри из «Секса в большом городе», немножко Скарлетт и немножко мадам Грицацуева. Рядом сел мужчина. Он был совершенно невзрачный. Если бы он совершил преступление, скажем, ограбил банк, никто не смог бы его описать. Вот если бы я совершила — все сразу бы меня описали. Если уж не лицо, то бедра. И зарисовали бы с удовольствием.

Но зато у этого мужчины были усы. Они жили совершенно отдельной жизнью от его невзрачного лица. Такие живые, завитые наверх. Он был немножко Мюнхаузен, но совсем не барон. Смешной какой-то, нелепый. Он спросил:

— Ну что, как дела? Что новенького?

Я подумала, что такой вопрос могут задать только близкие друзья. А для человека, которого ты видишь первый раз в жизни, все новенькое — с момента рождения.

— Нормально. Вот коктейль пью. А у тебя что новенького?

Я как бы стала ему близким другом.

На консультацию к сурдологу мы поехали всей семьей. Дочке почти год, она не слышит, перенесла менингит. Мы поехали за хорошими новостями, а не за приговором. Я ждала чего-то вроде «промывайте ушки, слух вернется в течение недели». По пути заехали на заправку, там была очередь.

— На обратном пути заправимся, — сказал муж.

— Подожди тогда, сейчас я кофе возьму, — попросила я.

Запах кофе — это самый жизнеутверждающий аромат на свете. Если кто-то стоит на подоконнике, собирается прыгнуть, то надо, если есть возможность, сварить кофе. Этот аромат — лучший аргумент за жизнь.

— Отличного вам дня, — сказала мне женщина в кокетливой бейсболке.

— Спасибо, — обрадовалась я, расценила это как хороший знак.

Она тоже пила кофе, мы чокнулись пластиковыми стаканчиками и рассмеялись.

Мы приехали в медицинский центр в 10 утра, а вышли оттуда в 17 часов вечера. Мы прошли все исследования и узнали: можно ничего не промывать, наша дочь абсолютно глухая, ничего уже не спасти. Врач говорила страшные слова: инвалидность, операция, нет времени, спешить. Они бились о стекло моего оцепенения, не проникали внутрь.

— Знаете, мы сейчас ничего не понимаем, — сказал муж. — Можете написать нам на бумаге? Или я диктофон включу.

Я поняла, что он тоже в стекле. Не понимает. Мы вышли из кабинета. В коридоре нас ждал старший сын. Он школьник, ему семь.

— Мам, а я выиграл в шахматы подряд восемь раз! — сказал он ликующим голосом.

Внутри меня разорвался шар раздражения.

— Сколько можно играть в планшет? Ты вообще способен на что-то еще, кроме этих чертовых игр? — сказала я своему голодному ребенку, целый день прождавшему в коридоре.

Мы вышли на улицу. Сели в машину.

Мы заехали на ту же заправку. Женщина в бейсболке снова сделала мне кофе.

— Как ваш день? — мило спросила она, широко улыбаясь.

Мне захотелось ударить ее по лицу, стереть улыбку.

— Не ваше дело, — грубо сказала я и стерла улыбку.

Муж в машине включил музыку на полную мощность. Капсула авто пульсировала звуком.

— Сделай потише, — сказала я.

— А что, она же все равно не слышит, — кивнул муж на спящую дочь.

— Но мы-то слышим, — с раздражением сказала я.

— Мам, я есть хочу, — сказал сын. Он сидел сзади, смотрел в окно, планшет я у него отобрала.

— Потерпишь! — в один голос рявкнули мы с мужем.

Мы приехали домой, поужинали. Я считала минуты до момента, когда можно будет заснуть. Когда я провалюсь в сон, который прервет боль.

Меня раздражал муж. Меня раздражал сын. Я стала вспоминать этот день. Какая мерзкая врачиха. Не успела поставить диагноз, а уже говорит про инвалидность. Никакого такта. Мы живые люди, а не роботы. Нужно пойти на сайт и написать жалобу на эту гадкую бесчувственную женщину.

— Что ты делаешь? — спросил муж.

— Пишу отзыв об этой бабе.

— А что она тебе сделала? Это ее работа. Она диагноз поставила. Она не виновата, что Катя оглохла.

— Слушай, заткнись, а? Ты самый умный, да?

— У нас есть в доме что-то алкогольное? — спросил муж. Он у меня не пьет.

— Не знаю, только если что-то подарочное. Виски, кажется.

— Тащи. Хочу напиться.

— Ну да, только этого не хватало!

Вот мне кипела злость, я не могла взять ее под контроль. Я поняла, что сейчас кого-то ударю. Для начала в стену, а там будет видно. Я схватила ключи от машины, стала обуваться.

— Ты куда?

— Гулять.

Я выбежала в ночь, прыгнула в машину и выехала на МКАД. Машин было мало, время близилось к полуночи. Я встала на обочине, включила аварийку.

— Ааааааааа! Ааааааааа! Ааааааааа!

Я кричала до вздувшихся жил, до поступивших от крика слез. Я слышала свой крик, вибрировала им. Я кричала так громко и так страшно, что, мне кажется, меня было отлично слышно и сквозь закрытые стекла на всем МКАДе.

Домой я приехала в три часа ночи. Муж спал, уронив голову на руки. Рядом стояла початая бутылка виски. С непривычки ему хватило и пары стопок. Я грузно села на табуретку рядом. Муж проснулся, стал тереть глаза.

— Я выпил, — сказал он, будто извиняясь. — Я спать.

Я кивнула.

— Сердишься? Молчишь? — спросил муж.

Я помотала головой.

— А что?

Я взяла бумагу, которая лежала на столе. Написала: «Я потеряла голос». Муж встал, поцеловал меня в макушку и сказал:

— Прорвемся. Эта глухота не помешает нам любить дочь.

И ушел спать. Я перевернула лист бумаги, тот самый, который дала врач. На обратной стороне было написано: «Вашей дочери нужна кохлеарная имплантация. Нужно направление. И КТ височных долей, чтобы понять, сколько у вас времени. Срочно, ребят. Срочно! Эмоции потом. Сейчас спасите ей слух! Держитесь. Вот все контакты. Скажите, что от меня. Молюсь за вас». Я заплакала. Голоса не было, я хрипела. Было очень больно. Ободранное криком горло болело, ныло сердце. Но где-то там, в эпицентре боли, зарождалась надежда и благодарность.

Я поняла, что миру вокруг не все равно. Даже если на первый взгляд это не так.

Одноклассник пригласил меня на настоящее взрослое свидание. Сказал: «Я зайду за тобой в субботу в 11. У меня для тебя сюрприз». «Ух ты!» — подумала я.

Обычно мои свидания проходили так. Мальчики звонили и спрашивали у моей мамы: «А Оля выйдет? А пусть захватит санки». А тут вон как, по-взрослому. Одноклассника звали Вова, он был высокий и математик. В 16 лет этого вполне достаточно, чтобы влюбиться. Я рассказала маме.

— Я не пущу, если не буду знать, куда вы намылились, — строго предупредила мама. — Мне не нужно, чтоб ты в подоле принесла.

Ну конечно. Меня, круглую отличницу и скромницу, первым делом поведут на свидание в бордель. Куда ж еще? Вова зашел за мной в субботу ровно в 11. Галантно подал мне пальто. Я оценила. Мама вышла в прихожую, заряженная на конфликт.

— Можно с вами посекретничать, Нина Ивановна? Чтобы не портить Оле сюрприз, — спросил Вова.

Они зашли в комнату и вернулись оттуда через минуту, заговорщически смеясь.

— Ну, хорошо вам провести время, — сказала мама и перекрестила нас.

Ничего себе! Обычно всем моим ухажерам доставалась порция уничижительного ерничества и обидная кличка. «Ну что там твой сопливый усач, куда пропал?» — спрашивала мама, например, про мальчика, который посмел шмыгнуть носом в ее присутствии. Ну, Вова! Ну молодец! Нашел подход к маме.

Мы поехали на метро. Вова оплатил наш проезд и был очень заботлив. Спрашивал, хочу ли я есть, пить и не дует ли мне из окна. Я понимала, что это другой уровень. Не «Оля-выйдет-скиньте-мячик», а настоящее свидание.

Мы приехали на выставку, на настоящую, взрослую. До того момента на выставках и музеях я бывала только с классом, и это было ужасно скучно, ибо в искусстве я ничего не понимала, а шалить было нельзя. А тут выставка — и мы вдвоем, без учителя.

У Вовы было два билета. Мы вошли в красивые залы. На стенах развешаны картины. На всех картинах — лошади. Они бежали, стояли, ели или смотрели с картины укоризненно одним глазом.

Мы молча ходили от картины к картине. У каждой стояли секунд по 30. Мне было ужасно скучно, ибо в искусстве я по-прежнему ничего не понимала, а шалить было по-прежнему нельзя.

— Тебе нравится? — спросил Вова.

— Очень, — убедительно соврала я.

— Мне надо тебе кое в чем признаться, — сказал Вова.

— Давай.

— Знаешь, кто автор этих картин?

— Нет.

— Мой отец.

— Правда? — Я посмотрела на Вову с благоговением и перевела взгляд на подпись под картиной. Фамилия художника совпадала с Вовиной.

— Ого, это же так здорово! — Я абсолютно искренне не скрывала восхищения. — Вов, ты прости меня, я совершенно ничего не понимаю в искусстве, но эти кони очень красивые. Они как настоящие.

— Да не подбирай слов, расслабься, я и сам ничего в этом не понимаю, — засмеялся Вова.

Мне вдруг сразу стало с ним хорошо и спокойно, захотелось сказать ему «спасибо» и взять его за руку. И я взяла, а он нежно сжал мою ладошку в ответ.

Мы закончили осмотр экспозиции и вышли на улицу. Легкий морозец немедленно нарисовал нам румянец на щеках. Мы решили «немного прогуляться» и прошагали, весело болтая, две или три станции метро, пока не обнаружили, что уже стемнело. Это было идеальное свидание, взрослое и красивое.

Мы были окутаны коконом взаимной влюбленности и будто смаковали каждую минуту. Что бы мы ни делали — болтали, молчали, смеялись, пили чай, — все было кстати, все было ловко и прекрасно.

Мы приехали на нашу станцию метро около 9. Мама просила в 9 быть уже дома, а тут еще идти и идти.

— Я знаю, как тут срезать, — сказал Вова и решительно потянул меня в сторону гаражей.

— Ты уверен?

— Конечно. Со мной ничего не бойся.

Картинка была немного пугающая. Длинный коридор из гаражей, освещенный тусклым оранжевым фонарем, легкий кокетливый снежок и никого, кроме нас.

Я поняла, что сейчас случится поцелуй. Моя рука давно и надежно грелась в Вовиной. Он вдруг развернулся и притянул меня к себе. Вова был выше меня на голову и наклонился к моему лицу.

— Ну и что это мы тут шляемся? — вдруг раздался глухой и низкий голос охранника. — Что вам надо?

Он стоял под фонарем, с бородой, лохматый, в тулупе, и был похож на йети.

— Мы просто путь срезаем, — сказал Вова. — Сейчас уйдем.

— Тут нельзя ходить, если вы не владелец гаража, — сказал охранник. Он говорил очень быстро, было очевидно, что он пьян.

— Мы не знали. Я тут часто хожу.

— А я вам говорю: нельзя. Идите отсюда.

Мы с Вовой припустили к выходу и молча, быстрым шагом дошагали до моего дома.

— Блин, этот охранник все испортил. Без него свидание было бы идеальным, — сказал Вова, стоя на крыльце моего дома. Он опять наклонился за поцелуем. Я отстранилась.

— Мне надо тебе кое в чем признаться, — сказала я.

— Давай.

— Знаешь, кто этот пьяный охранник?

— Нет.

— Мой отец.

Вова сделал шаг назад. Вздохнул. Я не поняла, сочувствует он или осуждает. Вова вышел из-под козырька подъезда. На него падал снег. Он стоял, не шевелился и был похож на памятник. Между нами возникла неловкость размером с Вселенную.

— Спасибо за почти идеальное свидание, — сказала я и вошла в подъезд.

Поцелуя так и не случилось. Я думала о том, что в моей жизни в принципе нет ничего идеального. Все «почти».

— До завтра? — крикнул в закрывающуюся дверь смущенный Вова.

Я не успела ответить. Хотела сказать: «Посмотрим». Посмотрим, что будет завтра.

А назавтра моего отца уволили с поста охранника гаражного кооператива за пьянство. Он стал сидеть дома и просто проживать дни, есть, смотреть телевизор и спать. Я достала из шкафа альбом для рисования, зашла в комнату к отцу.

— Не хочешь порисовать?

— Что порисовать? — удивился он.

— Что угодно. Например коней.

— Коней?

— Да.

— Почему коней?

Я знаю, почему коней. Потому что мне очень хотелось гордиться папой.

Я испекла шарлотку. В кухне вкусно пахло печеными яблоками. Шарлотка — это моя материализованная забота: я завтра рано утром уйду на работу (веду мероприятие) и не успею сказать мужу, что люблю его, а он проснется и узнает об этом из вкуса печеных яблок, застывших в сладко-нежном тесте.

Я надела на руки нарядные прихватки, наклонилась к духовке достать пирог и не услышала, как муж вошел в кухню: он всегда ходит бесшумно, потому что босиком. Он полным восторга голосом сказал:

— Кис, поздравь меня, я прошел кастинг в телепередачу «Охота»!

Я резко выпрямилась и застыла с шарлоткой в руках. «Охота» — это новое реалити-шоу. Там нужно прятаться от российских спецслужб, каждый день меняя место дислокации, в городе, усыпанном камерами и людьми. Задача — продержаться и не быть пойманным 28 дней. Лучшие Эркюли Пуаро в это время будут искать тебя, используя все свои таланты, составляя твой психологический портрет, просчитывая твои ходы. Очень интересное шоу.

Я так и стояла спиной к мужу, и он не мог видеть моего лица. Понимаете, у нас двое детей. Ну теперь, видимо, у меня, а не у нас. Младшей дочке восемь месяцев. Все это время мои ночи разорваны кормлениями и капризами грудничка.

Последний раз я спала подряд четыре часа в день родов, восемь месяцев назад. Во мне накопилась вселенская усталость. Муж занят и редко бывает дома. Я храню очаг из последних сил, не успеваю мыть посуду и полноценно готовить. Варю пельмени, купленные в магазине.

Плюс у меня проекты, заказы, мероприятия, обязательства, ответственность. Я не могу сказать молодоженам, которым еще в феврале обещала провести свадьбу, что «я устала и найдите замену». Я не могу разорвать заключенные договоры. Я отличница: умру, но сделаю.

У нас уехала на лето няня. Есть я и муж. Еще у нас ремонт, который требует много нервов, денег и терпения.

Это коротко о том, почему радостная новость мужа показалась мне эгоистичным заявлением какого-то чужого человека, не посвященного в изложенные абзацем выше факты. Я стояла спиной к нему с таким лицом, как будто он всадил мне нож в спину. Если бы он всадил мне нож, он бы сошел с ума — и у него было бы хоть какое-то оправдание. Муж продолжал вдохновенно лопотать что-то про шоу:

— Там нужно было разработать и защитить план, где я планирую прятаться все эти 28 дней. Я там такого понаворотил! Написал, что буду ночевать и на острове, и в монастыре, и в конюшне, и у цыган, и с бомжами.

Я закипала. Сжимала зубы, чтобы, искрясь ненавистью, не сказать ему в залитое восторгом лицо: «Вот пусть теперь цыгане и бомжи рожают и воспитывают твоих детей!»

Хотелось со всей дури швырнуть разгоряченный противень ему в лицо. Или нет, лучше в помойку, чтобы ни грамма нежной яблочной заботы не досталось этому матерому инфантильному эгоисту. Но в голове отчаянно билась мысль: «Соберись, не смей плакать. Где твоя сила воли? Сила, мать ее, Оли?! Не смей ныть! Ты должна его поддержать, потому что такой шанс дается раз в жизни, потому что он счастлив, ему это надо. Просто поддержи его, не омрачай радость своими истериками».

Я медленно поставила шарлотку на стол, сняла прихватки, принудительно взглянула на потолок, остановив слезы, обернулась к мужу и со всей возможной искренностью нежно сказала:

— Я так за тебя рада! Так горжусь тобой! — Мы обнялись.

— Такой шанс дается раз в жизни, ты же понимаешь, — говорит муж, прижимая меня к себе. У него слегка виноватый торопливый тон. — Бежать через неделю. Я все решу и организую. Машину починю, ремонт запущен, там все под контролем, если только форс-мажор какой. Придумаем шифры какие-нибудь, я найду возможность передавать весточки.

Я уткнулась в его плечо и молчала. Есть такое слово «оторопь». Вот, пожалуй, это оно и было.

У мужа зазвонил телефон, и он ушел в комнату. Я рванула в ванную, закрылась, включила воду, чтобы он не слышал моих рыданий, и разрешила себе поплакать. Я думала о том, что выбрала неправильную тактику. Я не жалуюсь на жизнь, говорю только про счастье. Я и правда счастлива, ведь тот абзац, который написан про причины моей усталости, можно прочитать совсем с другой интонацией. С восторгом и ликованием, чуть хвастаясь своей интересной и яркой жизнью.

У нас двое детей. Двое классных здоровых детей! Мальчик и девочка. Сын красивый, спортивный будущий первоклассник. Младшей дочке восемь месяцев — самый умильный возраст. Плюс у меня миллион проектов. Я востребованный профессионал, это же прекрасно! Еще у нас ремонт, значит, скоро мы будем жить в большой и светлой квартире. Собственно, я так и делаю.

Я вздохнула, выключила воду, промокнула глаза полотенцем. Есть такая известная фраза: «Если у тебя в детстве не было велосипеда, а сейчас у тебя «Бентли», то в детстве у тебя все равно не было велосипеда». У моего мужа в детстве не было велосипеда. У него, по сути, и детства как такового не было, он все детство работал старшим братом и не доиграл в «Зарницу». А теперь судьба ему, взрослому, посылает детство, и он с восторгом крутит это детство в руках, скачет по квартире и ни за что не хочет с ним расставаться.

Я вышла из ванной и вернулась на кухню, крикнув в комнату, где муж играл с детьми: «Через десять минут будем ужинать, расскажешь подробности! Жутко интересно!»

Утром я тихонечко собиралась на мероприятие. Все мои еще крепко спали. В прихожей, где я обувала туфли на каблуке, в которых мне предстояло прожить весь день, на полочке лежала анкета, которую муж заполнял для шоу. Черновой вариант, наверное. На вопрос «Какие у вас слабые места?» стоял ответ: «Очень люблю жену и детей». У меня подкатили вчерашние слезы. Язвительный голос внутри меня уточнил:

«Любишь? И в чем это выражается? В том, что ты в разгар адового жизненного периода решил сбежать из семьи и заделаться казаком-разбойником?» Но я заглушила в себе эту радиоточку, транслирующую разъедающие ядерные мысли. Нельзя допускать этой ржавчины, она опасна своими последствиями. Можно очень быстро доказать себе, что муж меня не любит, и сбежать от него раньше, чем он соберется в свой проект.

«Я мудрая женщина! — напомнила я себе. — А мудрая женщина всегда намолчит себе счастье».

Муж в тот день, когда я работала, сидел с двумя детьми. У него — я знаю — была куча планов: собрать кроватку дочке, которая выросла из колыбельки, съездить за деталью в магазин автозапчастей, пропылесосить квартиру. В течение дня мы пару раз созванивались, но разговаривали про детей: чем накормить дочку, во что одеть сына.

В полночь я, открыв дверь своим ключом, вошла в квартиру. Споткнулась о спинку несобранной кроватки, включила свет. Увидела на полу прихожей песок, принесенный на подошвах кроссовок. Поняла: не пылесосил.

Тихо, на цыпочках, в полной темноте я прокралась в комнату. Дочка спала прямо у мужа на груди, смешно раскинув пухлые ручки. Под мышкой у отца спал сын, свернувшись калачиком. Я умилилась, подумала: «Все-таки он замечательный папа».

— Переложи ее, — шепотом попросил муж. — Она уже крепко спит.

Я переложила дочку в колыбельку (надо срочно собрать кроватку!), муж отнес сына в его комнату. Мы легли рядом и обнялись. Я прямо в нарядном бежевом платье. Прежде чем я буду его снимать, нужно снять макияж, а я смертельно устала, ноги отчаянно гудят. Из-за них и перевозбуждения я не засну до утра и следующий день буду разбитая — так всегда после больших и сложных мероприятий. Муж обнял меня, поцеловал в макушку.

— Как все прошло?

— Отлично.

— Я ничего не успел, — пожаловался он.

— Я вижу.

— Сидеть с детьми — это адовая работа. То одного покорми, то вторую помой. Не знаю, как ты умудряешься еще работать: писать сценарии, посты, готовить, стирать.

— Я тоже ничего не успеваю, Миш, — усмехнулась я. — Вот и весь секрет.

— Ты мой герой, — говорит муж, еще сильнее прижимая меня к себе.

У меня текут слезы, коверкая красивый вечерний макияж. Я молчу. Мне очень приятно, что он это понимает, что я не декларирую свою усталость через скандал, что она ему и так очевидна.

— Я завтра займусь ремонтом, — говорит муж.

— Хорошо.

— И да, я принял решение не участвовать в «Охоте», — говорит муж.

Я замерла, приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо, подсвеченное бледным молочным светом ночника:

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Из-за меня?

— Из-за себя. Я не могу бросить тебя сейчас, не прощу себе. Не время. Вот подрастут дети, тогда и побегаем.

— А вдруг у тебя больше не будет шанса попасть в такой проект?

— Я не знаю, как насчет проекта, но точно знаю, что у меня не будет больше шанса создать такую семью.

— Слушай, я справлюсь, правда.

— Знаю, что справишься. Абсолютно в тебе уверен, иначе не пошел бы на кастинг. Вопрос — какой ценой. Моим детям нужна здоровая, веселая и счастливая мама, а не издерганная, нервная, на последнем издыхании делающая вид, что все отлично.

Я крепко обнимаю мужа и плачу от счастья, размазывая остатки макияжа по лицу. Вот теперь верю, что любит.

«Кирилл очень хороший парень, присмотрись к нему», — сказала мама. Он и правда был хорош: носил длинное черное пальто. Все мои ухажеры были студентами и носили куртки, а Кира — пальто. Для меня это пальто было символом взрослости.

Кирой хотелось хвастаться: чтобы он заезжал за мной и увозил за семь морей на глазах у подружек. Он старше меня на десять лет. Я очень старалась быть ему интересной. На каждое свидание собиралась тщательно, как на собеседование. Готовила темы для разговора, мониторила прессу, выискивала интересности.

Кира — обеспеченный и достойный претендент на мои сердце и руку. У него есть прошлое, о котором он мне «когда-нибудь расскажет». Я сгорала от любопытства, не понимала, почему от него, такого красивого, доброго, щедрого и успешного, ушла его жена.

Когда он жевал, его зубы издавали звук. Такой звонкий ударный скрежет зуба об зуб. Когда Кира ел, я его ненавидела. Этот звук почему-то был невыносим, меня физически начинало тошнить, я с трудом терпела. Мне нравился Кира, но только с пустым ртом.

Кира водил меня в кино и рестораны, катал на кораблике по Москве-реке, учил этикету, рассказывал, как вести себя в высшем обществе.

— А ты читала Рюноскэ? — спрашивал Кира.

— Что?

— Акутагава Рюноскэ, ты читала?

Мне было стыдно. Я не читала. Я Маринину читала, про убийства и Каменскую, и даже не подозревала, что такой писатель с трудновыговариваемым именем вообще существует и что-то пишет.

Любой такой Кирин вопрос как домашнее задание: нужно обязательно найти и прочитать, чтобы на следующем свидании достать из грязи свое удрученное безграмотной непросвещенностью лицо.

Мы с Кирой пришли в ресторан. Он — ресторан — был весь в позолоте. Вензеля и канделябры. Не ресторан — музей. Я глазела по сторонам, открыв рот.

— Закрой рот, — улыбнулся Кира. — Неприлично.

Я низко опустила голову и запунцовела от стыда. К нам подошла официантка. Она и выглядела, и одета была лучше, чем я. Она принесла меню и любезничала с Кирой.

— Ты позволишь мне самому выбрать? Хочу тебя побаловать. — Кира вел себя достойно, на флирт официантки не отвечал.

— Конечно, я все равно ничего не понимаю в этих названиях. — Я улыбнулась, пряча нарастающий ужас. Я боюсь устриц, мидий и всяких деликатесов, которые непонятно как есть. Я бы выбрала оливье, его я понимаю и люблю. Но тут итальянский ресторан, тут нет оливье. Тут есть капрезе с радиккьо. Черт! Над нами стоит новый официант, не уходит. Что он хочет?

— Попробуй шампанское, — снисходительно говорит Кира. — Мы ждем, когда дама попробует и одобрит.

— А, да? — Мне стыдно. Я не знала. Официант надел вежливую улыбку, но все равно пахнет высокомерием.

Я, смущаясь, под их пытливыми взглядами пригубила отвратительно кислое шампанское.

— Ну как? — спрашивает Кир.

— Вкусно, — вру я. Я не пью, тысячу раз ему об этом говорила.

— Оставьте, — говорит Кир официанту. Тот гордо уходит, кивнув Киру.

На красиво сервированном столе, накрытом кипенно-белой скатертью, стоит сет с паштетами. К ним поданы длинные хлебные палочки. Их можно купить в любом универсаме, но тут они называются красивым итальянским словом «гриссини» и стоят больших денег. Раз в пять дороже, чем в универсаме.

— На следующей неделе мы идем с тобой на оперу, — говорит Кир. — Я взял билеты на хорошие места, тебе понравится. Это Мазепа.

Я стремительно краснею. Мазепа, что-то знакомое. Композитор? Писатель? Герой? Только бы Кир не спросил про Мазепу. Я не люблю оперу. Мне 19, я люблю «Руки вверх». Я не понимаю, когда поют высокими сильными голосами совершенно непонятные тексты. Мне дико скучно, а вот тынц-тынц — очень даже весело. Но я не могу признаться в этом Киру.

— Ух ты! — говорю я про оперу. — Жду с нетерпением.

— Сегодня поедем ко мне? — как бы между прочим спрашивает Кир. Он достаточно долго за мной ухаживает. Пора переходить на новый уровень.

Кира, скрывая волнение, берет хлебную палочку, то есть гриссини, макает в паштет, начинает есть. Зубы выстукивают свою зубную чечетку. Мне физически плохо от этого звука, он невыносим. Это мой личный пенопласт по стеклу. Я с трудом изображаю индифферентность.

Я вижу жену Кира, которая сидит перед ним за столом и смотрит, как он ест сваренный ею борщ. Морщится, смотрит, а потом встает и идет в прихожую, где стоит приготовленный ею чемодан.

— Ты чего? — кричит Кира в сторону прихожей, прожевав. Он интеллигент, интеллигенты не кричат с полным ртом.

Но жена уже вызвала лифт и не слышит. Да и как объяснить? Ну, мелочь же, ерунда. А поживи годик — и эта мелочь станет размером со слона и заслонит добродетели своим зубным скрежетом. Жена входит в лифт, и за ней закрывается дверь. Кира когда-нибудь расскажет мне эту историю, если я поеду к нему. Но я не поеду.

Я поняла: если кто-то когда-то захочет на мне жениться, я посажу его перед собой и накормлю. И если мне не противно будет слышать и видеть, как он ест, — выйду за него. Это мой личный пунктик.

Я не поеду к Киру не потому, что опера и Акутагава Рюноскэ. Наоборот, это важное и магнитит меня к нему. До этого нужно дорасти, и с Кирой я дорасту быстрее, но этот звук — не могу. Я его не люблю, этого Киру, и никакой Акутагава с Мазепой не в состоянии влюбить меня в него.

— Мне завтра рано в институт, — сказала я Кире.

Он все понял, он был хорошим и благородным. На следующий день в институте заболел преподаватель, и нас отпустили с последних пар. Образовалось свободное время. Мы решили завалиться к Мише большой компанией без предупреждения.

Миша — парень с параллельного курса. У него была своя хата: убитая, но своя. Там не было родителей, что делало Мишу кумиром молодежи. Туда можно было завалиться в любое время.

Мы купили три пачки самых дешевых пельменей с начинкой из туалетной бумаги и, вероятно, каких-то мясных обрезков. Миша открыл дверь: «Ооо, заваливайте!»

У него уже были гости — две девицы из института. Мне они сразу не понравились. «Проститутки», — подумала я, хотя они были милыми и выглядели прилежно.

У Миши была большая кастрюля. Он как хозяин не пустил нас на кухню и ловко сам сварил пельмени, выложил на большую одноразовую тарелку. Эта тарелка мылась миллион раз и была неубиваемо многоразовой.

Мы сели вокруг стола, набодяжили сладкого чаю. Миша включил музыку. «Крошка моя, я по тебе скучаю…» — послышалось из колонок мое любимое тынц-тынц. Мне сразу стало ужасно весело, мы до слез хохотали над какой-то ерундой. Так весело бывает только в 19 лет.

Нас было 11 человек, а вилок в Мишином доме пять, и еще пять ложек. Все получили приборы, а Миша благородно не получил, но не расстроился. Он положил на свою тарелку порцию пельменей и стал есть их руками, держа каждый пельмешек за хвостик и весело купая его в ванночке дешевого майонеза. Он ел, зажмурившись от удовольствия, и его уши шевелились в такт жеванию.

Тогда я еще не знала, что Миша в свои 19 давно живет один, учится за свой счет, работает, помогает родителям, живя почти впроголодь (в 19 лет сложно зарабатывать много), и такие внезапные компании, как наша, очень любит — ведь это фактически веселая сытость с доставкой на дом.

Я ничего не знала, а просто любовалась тем, как некрасиво, неинтеллигентно он ест. Никакого этикета! Но мне от этого было так хорошо и весело, что я никуда не хотела уходить.

Миша взял хлеб и стал собирать им бульон, вылившийся из разварившихся пельменей, а потом поместил этот размокший хлеб в рот, причмокивая от удовольствия. «Ужас какой», — думала я, с удовольствием наблюдая за ним. Я очень хотела за него замуж.

Однажды мы опаздывали на поезд, который должен был отвезти нас на юг. Мы выстрадали этот отпуск и ждали его всем сердцем. За три часа до отхода поезда мы с мужем и сыном сели в заранее заказанное такси.

А дальше случился какой-то дорожный коллапс. Мы просто стояли в пробке два часа, ни на сантиметр не продвигаясь к цели. Мы были в трех километрах от ближайшего метро, на котором можно было домчать до вокзала, но идти до метро пешком по палящему солнцу с большим багажом и маленьким ребенком на руках — настоящая утопия.

Наконец пробка отмерла. В метро мы влетели за 30 минут до отхода поезда. Ехать десять станций. Нам с мужем было очевидно: мы опоздали, ведь там еще по вокзалу бегать, искать платформу. Но мы все равно ехали. Молча, погруженные в мысли о неслучившемся отпуске.

Я пыталась понять, что хочет сказать мне Вселенная этим отмененным счастьем. Двухлетний сын весело скакал по сиденью вагона и не разделял нашего состояния. Мне хотелось отшлепать его по заднице, хотя я ни разу за всю жизнь не поднимала руку на ребенка.

Мы вбежали в здание Казанского вокзала в 15.35. В 15.30 наш поезд должен был уйти, но он стоял на месте как вкопанный. Я не верила своим глазам, но табло показывало «Москва — Анапа».

Когда мы подлетели к последнему вагону, поезд тронулся. Мы закидывали вещи на ходу, а ребенка передавали в вагон в процессе бега по платформе.

— Что-то задержали отправление, — пояснила проводница, убирая подножку, когда мы, задыхаясь от бега и стресса, пытались отдышаться в тамбуре. Потом мы долго шли по составу, искали наше купе. А когда нашли и закрыли за собой дверь, мы с мужем обнялись, и он нервно засмеялся, а я заплакала.

Вот это я называю повезло: случилось то, что не должно было случиться. И это — в твою пользу.

Если ты ранней весной посадишь семена помидоров в майонезные баночки, поставишь их на залитый солнцем подоконник, будешь следить за температурным режимом проклюнувшихся всходов, потом, ближе к лету, заботливо перевезешь повзрослевшие саженцы на дачу, пересадишь их в новый собственноручно построенный парник, обеспечишь регулярный полив на весь сезон, удобрения и прополку, а осенью тебя встретят в парнике мясистые сочные помидорные сердца, ты будешь считать, что тебе повезло? Конечно, нет! Это будет вполне ожидаемый результат ежедневного труда.

В отношениях с мужем мы прошли все стадии: принятия друг друга как партнера по жизни, смирения с недостатками, мудрости ценить достоинства. Мы вместе с институтских времен: первых свиданий (с букетом полевых цветов), мизерных зарплат (только на проездной), с юношеских вспыльчивых обид (а я тебе верила!), затяжных ссор (не звони мне больше!), жгучей ревности (какая Лена?!), страстных примирений (что, прямо здесь?), с макарон как единственной еды, на которую у нас получалось зарабатывать (но у родителей не брать ни копейки!), с первых карьерных побед (давай на море съездим?) и провалов (пока на мою поживем), с робких планов на жизнь (давай ребенка?), с просмотром фильмов под одним пледом (мне так хорошо с тобой), с «ты будешь моей женой?», с первых больших покупок (только не в кредит), с теста с двумя полосками, с «у вас будет мальчик!», с первого смеха сына, с нервных срывов (ты обещал с ним погулять!), с собранных к маме чемоданов (не могу больше!), с возвращений с повинной (не могу больше!), с объятий в прихожей, с «давай больше никогда?», с «иди сюда», с «и я тебя».

Как в анекдоте про золотую рыбку, когда «хочу, чтобы у нас все было», у нас все было. Мы совсем не идеальные.

Мы проходили эти отношения уровень за уровнем, как компьютерную игру. Мы теряли жизни, растрачивали энергию, заходили в тупики. Мы проигрывали, расходились в разные жизни.

Я замерзла и ушла: думала, в свободе теплее. Конечно, была страшная, душераздирающая ситуация, мы врезались в нее и распались на мелкие кусочки. Вместо того чтобы сплотиться, стали обидчиво зализывать раны, каждый свои, и ждали друг от друга спасения. А кого может спасти смертельно раненный? Ему бы себя собрать.

Я взяла летние платья и ушла в осень. В моей ладони жила ладошка сына. Она пахла леденцами и ответственностью. Я наслаждалась гордостью.

«Мне ничего от тебя не нужно», — сказала я мужу. А он кивнул. Согласился, подлец! Я ждала, что он побежит за мной, станет хватать за руку, пытаться впихнуть пластиковую карту. Он же знает, что со мной его маленький сын, что я не умею зарабатывать. Зато я умею весело тратить, а тут много надо. Отдельная жизнь обиженной мамы с ребенком в съемной квартире стоит очень дорого. Я верила, что муж одумается, ходила везде с телефоном, ждала звонка. Но телефон молчал.

Он молчал так изнурительно громко, что я, рыдая, в порыве отчаяния кинула его об стену. Телефон разлетелся на маленькие кусочки и напугал спящего сына. Он, маленький, проснулся и заплакал. Я обняла его, поцеловала в макушку, и подумала: «Ну вот, теперь еще и телефон».

Итого мой долг с учетом неоплаченной квартиры за октябрь около сотни. Как выяснилось, деньги везде, их просто нужно видеть. И мы их не видим только тогда, когда у нас есть такая возможность или когда нам что-то — гордость ли, статус ли, лень — важнее денег.

А когда за тобой горят мосты, то в этом пламени хорошо видны твои ошибки и возможности. Я в одночасье научилась зарабатывать, прямо во вторник, потому что в следующий четверг мой долг был бы уже 135.

Я сказала Вселенной: мне нужно 100 тысяч, срочно, прямо завтра. У меня зазвонил телефон (я нашла старый аппарат-слайдер, он еле работал, но был в состоянии принимать звонки, а большего от него и не требовалось).

— Надо срочно за меня провести завтра свадьбу, — сказал мой друг, ведущий праздников. — Я ногу сломал, лежу в больнице. Нога привязана. Сценарий скину. Какой-то начальник Департамента строительства. Сколько возьмешь?

— 70.

— Ты охренела? Я сам за 35 бы вел.

— За срочность и форс-мажор. Он начальник или кто? Он же не хочет свадьбу свою сорвать?

Не хотел. Он был начальником Департамента строительства и умел строить. И знал, что семья — это тоже строительство. А свадьба — фундамент. Он согласился на 70. Невеста, то есть уже жена, была довольна, трогала его под столом. Он сидел, пунцовый, и глупо улыбался улыбкой счастливого человека.

— Желаю вам любви, — сказал я при прощании и, подмигнув, поправила трусики невесты, выглядывавшие у него из кармана кокетливым кружевом.

— Как школьники. — Он смущенно улыбнулся в ответ.

Заплатил 80. Хороший строитель. «Спасибо, Вселенная, — сказала я мысленно. — Надо еще 20». На следующий день на основной работе мне неожиданно выписали премию 30 тысяч. Я решила, что десять — это откат Вселенной, и потратила его на благотворительность.

Вселенная оценила мою щедрость: засыпала заказами, я выбралась из кризиса. Мой ноль при единице мужа стал вполне самостоятельной цифрой. Я больше не ноль, и отныне меня надо брать в расчет.

Я собой гордилась, но мне очень хотелось, чтобы муж тоже гордился, узнал, кого потерял, и пришел с повинной. Так и сказал: «Ну надо же, какая ты!» Но он ничего не говорил. Улыбался вежливо, забирая сына. Улыбался вежливо, возвращая сына. Вот и вся коммуникация.

Я навзничь упала в одиночество. Свобода, она разная. Для самодостаточных людей она заманчивая и пахнет приключениями, случайными знакомствами, непредсказуемыми вечерами, бессовестным флиртом, жадными поцелуями в лифте с мужчиной, от которого пахнет сексом и алкоголем, и эти две ноты сплетаются в запах бесперспективности. А потом утренний побег из чужой захламленной квартиры, черт, где второй чулок, и как я здесь оказалась, и больше никогда, и Машка, забери меня, не знаю где, в Чертаново.

Я решила действовать. Отдала ребенка дедушке на выходные. Купила белье, которое подчеркивает. Кружевные чулки. Каблук 12 сантиметров. Волосы украсила небрежностью. Закусила губу, спрятанную в пошлую красную помаду. Надела плащ поверх белья. Я была дистиллированная страсть. В разрез плаща был виден край чулка. Пока шла до машины, чувствовала себя Чиччолиной. Мужчины оглядывались.

Приехала к бывшему мужу в начале первого, позвонила в дверь. Сердце выпрыгивало из груди. Никто не открывает. А если его просто нет дома? А если он не один? Меня обдало ужасом. Об этом я не подумала. Мы год живем раздельно, а я и допустить не могу, что он посмотрит в другую сторону. Наконец он, сонный, открыл дверь.

— Что случилось? — спросил он, щурясь от внезапного яркого света с лестничной клетки.

— Ты один?

— Нет.

— Нет? — Я почти умерла, задохнувшись унижением.

— Нет, я с кошкой. Что случилось?

— Можно войти? — спросила я и распахнула плащ. Он стал щуриться еще сильнее. На нем были старые семейные трусы, подаренные бабушкой, которая практиковала экономное шитье мужского нижнего белья. Они пахли чем угодно, кроме страсти. Бабушкой они пахли, даже когда свежие.

— Слушай, ты очень сексуальная, правда. Но я третью ночь не сплю. Проект сдаем. Мне вставать через три часа.

Он что-то там еще лопотал про «извини», про «я оценил» и про «давай в другой раз», пока я, униженная, бежала по лестнице, проклиная каблуки и утирая слезы раздавленной гордости.

— Больше никогда! — рыдала я в машине, размазывая смоки айсы, имея в виду под «никогда» любую форму общения с этим подлецом.

Через два дня я вернулась к нему на ПМЖ — он сам пришел за мной ночью. Подготовленный. С цветами и в новых трусах.

Я это все к тому, что не бывает в семье «повезло». Бывает «выстрадано», «построено», «создано», «отработано», «склеено». Семья — это кропотливый труд, и нет более мудрой и более банальной фразы. А вы говорите «повезло».

Подарочная упаковка, сверху — нарядный бант. Нечто тонкое, прямоугольное, размером с открытку. Что там?

— Это мне? — удивляюсь я.

— Тебе, — отвечает муж.

Я недоверчиво беру подарок из его рук, опасливо распаковываю. Внутри меня и в помине нет предвкушения праздника, скорее настороженность.

Я давно не получала подарков, год, наверное. Может, больше. Тот год я вообще прожила в капсуле тревожного недоумения и растерянности с ощущением, что я разбила песочные часы жизни, и теперь песчинки дней бесконтрольно сыплются в никуда, а я не успеваю их не то что запомнить — заметить.

Я всегда занималась благотворительностью, была активным волонтером, часто общалась с родителями детей с неизлечимыми диагнозами, помогала им собрать деньги на то, что улучшит качество жизни их детей, а взамен закрывала свои личные гештальты. Я училась у них принятию жизни в стрессовых условиях, таланту оставаться человеком, когда обстоятельства выкорчевывают душу.

Есть сегодня и сейчас, а завтра нет. Завтра это когда? Неизвестно, что там будет завтра. Мне очень близка эта позиция, я стараюсь качественно проживать каждый свой день, накачивать его смыслом, заполнять важными делами. Я инвентаризирую свою жизнь на предмет токсичных людей и событий, прибираюсь в ней, вычищаю плесень обид, избавляясь от того, что якорит, выношу за скобки тех, кто не вдохновляет. Я давно так живу, и вдруг заболел мой муж — провалился в депрессию. Депрессия — это когда человек провалился внутрь себя.

Нырнул так глубоко, что я перестала узнавать в нем мужчину, которого выбрала в мужья много лет назад. Вместо него какая-то потухшая, выключенная, грубая оболочка человека, забитая претензиями и недовольствами по макушку. Я первая поняла: что-то не так. Очень заметно со стороны, когда в человеке гаснет огонь.

Когда погас маяк моего мужа, я уткнулась во тьму. Я стала его искать, растерянно водила руками в темноте. Я не могла понять, почему он не подойдет и не возьмет меня за руку — мой же маяк горит, его отлично видно. Но муж лег на диван и отвернулся к стене, и жил в таком состоянии — отвернувшись к стене.

Конечно, у него были основания для депрессии. Он пережил сильнейший стресс — болезнь и инвалидность дочери — и сломался. Жизненные потрясения и стрессы — это прививки, они формируют наш иммунитет.

У меня было сложное детство, полное лишений, потерь, зашкаливающих за норму переживаний. Символ моего детства — мокрая от слез подушка. Этот опыт научил меня грамотно страдать. Страдать грамотно — значит не съезжать в жертвенность. Страдания отныне делали меня активной. После каждого очередного потрясения я уже не падала на обочину жизни без сил, а, наоборот, разгонялась. Я со всем отчаянием бежала вперед, согнувшись от боли. Смерти, потери, болезни близких — это удар в солнечное сплетение. Я научилась бегать по жизни, согнувшись от страданий, но не теряя в темпе.

Мой муж в отличие от меня никогда не переживал сильных жизненных потрясений. Никого не хоронил и не терял, у него не было глобальных предательств, он не жил нервами наружу, его не выворачивали наизнанку. У него хорошая, большая семья, образцовые родители, отличная карьера, ранний успех. Иммунитета к страданиям не было никакого.

Когда я смотрю, как все вокруг стремятся создать своим детям беспроблемное детство, я часто думаю, не медвежья ли это услуга. Выпустив своих нарядных отпрысков, причесанных, красивых, со стройной психикой во взрослую жизнь с ее потрясениями, стрессами, потерями и проблемами, не станет ли это для них откровением, не придут ли они к нам в 20 лет все в душевных синяках, не спросят ли: какого черта, мам, ты не предупредила?

Когда у мужа случилась первая серьезная трагедия, она оглушила его сразу и мгновенно. Свет маяка коротнул и погас. Муж погрузился во тьму. Мгла заполоняла пространство вокруг, он ее не замечал. Он замер в этой невесомости, убаюкал себя в ней, застыл на год или около того.

Я заметила, что свет погас, и хотела починить проводку, но этого нельзя сделать со стороны. Нельзя прийти в чужой маяк. Нужно, чтобы хозяин маяка сам захотел его снова зажечь.

Но чаще всего хозяин маяка наслаждается тьмой. Он не знает, что болен, он думает, что просто устал. А время неумолимо идет. То самое время, которое состоит из сегодня, а завтра нет. Очень страшно.

Я живу в темноте, источаемой погасшим маяком мужа. Мне плохо. Я думала, психологическое насилие — это что-то вроде «ты никуда не пойдешь», а оказывается муж, отвернувшийся к стене на год, — это тоже психологическое насилие. Мне категорически не хотелось домой.

Получалось, что я проповедую одно, а сама так не делаю, не живу сегодня. Существую, страдаю и ничего не меняю, потому что менять я могу себя, а не другого человека. Тумблер «вкл/выкл» у нас только для своих маяков.

Я растерялась. С одной стороны, «живите сегодня, завтра может и не быть». Скидывайте мешки с песком и взмывайте вверх. Летите, не оглядываясь. С другой — тот, кто был мне маяком 15 лет, а потом превратился в якорь, в мешок с песком, который нужно сбросить, чтобы взмыть.

Я могу, но разве это честно? Разве справедливо? Спарта какая-то, а не семья. Слабых — за борт, сбросить со скалы. Я живу, разрываемая противоречиями. Я хочу помочь, зажечь, но как зажечь того, кто смирился с тьмой?

Через год я решила уйти, нашла свой ключ от двери, ведущей в свободу. Почему? Я больше так не могу. Проблема не в том, что муж заболел. Проблема в том, что его это устраивает. А может, и не устраивает — он не знает, он разучился чувствовать. Когда человек теряет слух, он перестает замечать звуки. Когда человек заболевает депрессией, он перестает замечать все и всех, включая самого себя. Он кутается в свою тьму, в которой нет обязательств и проблем, нет вкуса и чувств.

Невесомость. Невесомость бывает в космосе, в безвоздушном пространстве. Вот человек в депрессии — это маленький автономный космос в личном безвоздушном пространстве. Он не плохой и не хороший, он никакой и нигде. Он лежит на диване, отвернувшись к стене, и никто не замечает, что он в невесомости.

Все замечают только неотвеченные звонки и недоделанный ремонт, а он не может никому звонить и собирать мебель. Он злится на несправедливость: он же 15 лет отвечал на звонки и только сейчас перестал. Он же строил и создавал все 15 лет, а заметили это, когда он остановился. Это нечестно, отстаньте, дайте поспать!

Прежний мир, населенный детьми, родней, любимыми борщами, звонками с работы, друзьями, рыбалками, существует где-то там, за иллюминатором его космического корабля. Оставьте его в покое.

Я намертво вмонтирована в реальность. Я понимаю, что не могу вылечить мужа. Я не могу пить за него таблетки, не могу ходить за него к врачу, не могу за него признать, что есть проблема. Я могу только уйти или остаться — выбор только такой. Даже ультиматумы мои не нужны, он их не увидит в темноте. Его глаза привыкли к ней.

Тот год — это 365 «сегодней», не заполненных счастьем, покрытых только глаголом «ждать». Я жду. А чего я жду? Что другой человек изменит мою жизнь? Так не бывает. Только сама.

Чтобы выздороветь, ему нужно встать с дивана и сесть за штурвал, а я могу быть только вторым пилотом. А он первым, живым. Это его космический корабль. Но он включил автопилот. Ему все равно, сядет он или разобьется, он летит во тьме. Останови, я сойду. Дети, дайте руки, мы уходим.

— А папа?

— А папа остается.

Папа даже не заметит. Я просто ухожу, не могу больше ждать. Мне 35, я не знаю, сколько всего лет проживу с учетом того, что завтра нет, но я хочу прожить как минимум еще столько же. Еще 35 лет ждать? Нет, я не могу жить в застрявшем лифте.

Жизнь каждого из нас — это лифт. Все хорошо — ты едешь вверх, все плохо — ты едешь вниз. Депрессия — это когда ты застрял, стоишь на месте, ждешь лифтера. Но лифтер — это ты сам. Сколько нужно времени, чтобы это понять?

Я застряла вместе с тобой, но я не хочу, я боюсь темноты, я хочу ехать. Вверх, вниз, куда-нибудь, но ехать. Прости, я тебя люблю, я готова бороться, но не ждать. Бороться — это про надежду. Ждать — про умереть в своем сегодня, не трепыхаться. А завтра может не быть. Я больше не могу.

Ты не виноват, что заболел. Ты виноват, что не лечишься, а само не пройдет. «Вот полежу еще немножко». Сколько? Еще год? Оставить все как есть — это усугубить, довести до предела, когда человек станет опасен и самому себе, и окружающим. А максимум, который я могу сделать для тебя, — не уходить. Все остальные пилюли мимо. Я могу найти врачей и лекарства, но ты не прочтешь между строк заботу, только тот факт, что в тебя не верят, хотят починить, чтобы ты опять исправно оправдывал чужие ожидания. Звонил и строил. А ты впервые в жизни точно знаешь, чего хочешь. Лежать.

Этот мир населен врагами, он небезопасен, из него нужно спасаться, нужно создать свой личный мир, окруженный рвом невесомости, там тебя никто не найдет.

— Что, что ты для меня сделала? Что хорошего такого? Что?

— Я не ушла.

— Тоже мне заслуга! Ничего не сделала, просто не ушла.

Весь мир следил за тем, как спасали шахтеров в Чили. После взрыва они оказались заточены глубоко под землей, и все то время, пока до них бурили землю, чтобы опустить туда, к выжившим, капсулу-лифт, все молились: «Только бы успеть, только бы спасти».

Сначала удалось опустить туда небольшую посылку с водой. Шахтеры, просидевшие в кромешной тьме без еды и воды почти две недели, второй посылкой попросили зубные щетки. Это была очень вдохновляющая просьба, она была про жизнь. Если человеку не все равно, пахнет ли у него изо рта, это означает, что он точно не планирует умирать.

Потом специалистам все же удалось аккуратно пробурить скважину нужного размера, и под ликование толпы спустя две недели из подземного плена одного за одним достали всех шахтеров. Их было 33 человека. Это было чудо, вторая жизнь, подаренная людям.

Психологи, которые сопровождали шахтеров и их семьи, в этом нелегком пути ожидания освобождения говорили очень важную фразу: «Когда они вернутся, самое главное — не меряться уровнем стресса. Им там было тяжело, вам тут было тяжело. Вы ничего друг другу не докажете».

Депрессия — это вот так же. Ты там, заточен под землей. А я тут, наверху, греюсь под солнцем. Но это не значит, что мне легче, чем тебе.

Каково это — знать, что твой любимый человек заточен в болезни или в шахте, и ты ничем не можешь ему помочь? Ты же от этого и впал в свое время в депрессию, когда чуть не потерял дочь, когда она, обессилевшая, лежала под капельницами, а ты перекладывал ее себе на живот, чтобы твоя энергия жизни перетекала в нее. Может, вся перетекла? Себе не оставил?

Муж собрал сумку, ушел. Забыл сказать, куда. Репетиция развода. Я закрыла дверь — пусть идет. Какая разница, где лежать, отвернувшись к стене. Ему все равно, а у нас нет якорей.

Я слушала себя. Ну что, так легче? Душа металась. Окуналась в вину (бросила сломанного человека!), пыталась лететь вверх (ну ведь якорей теперь нет), истерила, опрокидывалась в хандру.

Муж вернулся через три недели, заросший какой-то, странный. Протянул подарок. Подарочная бумага, сверху — нарядный бант. Тоненький, прямоугольный.

— Это мне? — удивилась я.

— Тебе, — ответил муж.

Я распаковала. Внутри была медицинская карта из частной клиники, где муж под руководством специалистов лечил свою депрессию и тревожное расстройство личности. Медицинская карта, вся испещренная печатями и записями. История болезни, которую лечат. Наконец-то!

Мне вдруг стало светло, снова зажегся маяк. Я разглядела своего мужа, вот же он, рядом! Я заплакала.

— Это все, что я могу сейчас тебе подарить, — сказал муж.

— Это самый дорогой в моей жизни подарок.

Мы вдвоем в одном космическом корабле, точнее, вчетвером: еще же дети. И кошка. Мы снова летим. И даже если мы в турбулентности, первый пилот живой, это не автопилот, он не отвернулся к стенке, он выравнивает штурвал, лупит по всем кнопкам, меняет тумблеры и пытается стабилизировать полет.

Капитан, что делать? Я готова! Я с тобой, я помогу, я рядом. Мы вместе выравниваем этот полет и, вероятней всего, вырулим из этой мертвой петли, потому что мы команда. Мы снова летим вверх.

— Спасибо, что не ушла.

— Спасибо, что ты сильнее болезни, что ты снова смог полететь. Ты мой герой.

Я сохраню на всю жизнь этот самый дорогой в моей жизни подарок. Дороже бриллиантов и мехов, машин и яхт. Символ надежды, починенных браков, исправленных ошибок, вылеченных болезней и новой жизни, символ того, что любовь сильнее всего на свете, даже невесомости.

Этот рассказ посвящается моему мужу. В каком-то смысле он автор сценария, потому что этот сценарий мы прожили вместе и теперь вместе о нем говорим. Мой муж — это мой герой. Человек, который упал, но нашел в себе силы встать, победить болезнь и пойти вперед.

Статистика говорит, что это удается совсем маленькому проценту людей. Я верю, что, публикуя этот рассказ, мы не просто делимся нашим опытом, мы вместе спасаем тысячи людей, мы дарим веру заблудившимся во мгле людям и тем, кто давно потерял в беспросветности свои маяки.

Я главная женщина в твоей жизни, и с этим уже ничего не поделаешь. У тебя, конечно, будут другие, уже есть. Разные: сладкие, терпкие, капризные, красивые, значительно красивее меня. И ты будешь мстить мне через них, будешь смаковать их тела и думать: «Видишь, я забыл тебя!»

Ты будешь яростно мстить мне за то, что я не вписалась в намечтанный тобой женский силуэт, за низкую степень покорности, за высокую концентрацию страсти, за мою личную территорию, яростно защищаемую паролями, за смех, рожденный не тобой, за право делиться сокровенным по настроению, за то, что для других у меня тоже есть запас ласковых слов, за ревность, которая живет в тебе и унижает твое достоинство, за побег из подконтрольной тебе тюрьмы, оккупированной твоими ожиданиями.

Ничего такого в моем личном пространстве нет, так, девичьи ментальные побрякушки, но мне нужен этот оазис, этот мираж, свободный от твоей власти, чтобы не забывать о себе и иногда, растворившись в твоем мире, вновь обретать себя там, в этой личностной автономии. Но ты домыслил частокол измен и предательств, ты так неистово мне не доверял, что все остальное теряло смысл. Зачем тебе женщина, в которую и которой ты не умеешь верить?

Твой внутренний мир слеплен Сальвадором, притягивает и завораживает, но все намешано и перевернуто, его трудно расшифровывать. А я не хочу трудно — хочу легко. С тобой так не бывает.

Теперь ты будешь отдавать другим женщинам то, что предназначено мне. Но они не почуют подвоха в твоей оголтелой страсти, не унюхают запаха мести, не заподозрят тени моего присутствия, спишут все на отражение своей собственной неподражаемой индивидуальности и красоты.

Женщины глупы, правда? Особенно когда дело касается их социальной оценки в глазах окружающих. Цену себе знают, понимают, что она завышена, но ни копейки не уступят.

А ты, обесточенный, будешь курить на чужой кухне, смотреть в чужое окно, транслирующее чужой двор, в чужом халате, пахнуть чужой женщиной и думать обо мне.

Я все делала по-другому, может, не так искусно и темпераментно, как она, но я была насквозь в тему, ни одного фальшивого аккорда, зеркально отражала тебя, вся настолько твоя, что даже страшно.

У нас с тобой получалось. Мы хорошо звучали вместе: чисто, виртуозно. А сейчас ты куришь, непроизвольно морщишься и хочешь в душ, потому что пережил бездарное треньканье невпопад, надрывное жужжание вместо музыки, несмотря на подозрительное соотношение бальзаковской опытности, лолитной молодости твоей партнерши и твои старания.

Ты готовился, надел новое, надушился сладкой хвоей, проявил чудеса выносливости, растянул прелюдию, искал губами оттенки ее звучания, пытался ненавязчиво вплести свою музыкальную партию в ее дребезжание. Технически все получилось, но ты подавлен. Ты куришь, потому что концерт провален. Хочется разбить инструмент о стену и уйти в дождливую мглу без зонта — наказать себя холодом, отмыть себя дождем.

Ты надеваешь свою помятую одежду, не выпуская сигареты изо рта, вежливо и принужденно целуешь ее, сонную, на прощание в макушку, обещаешь позвонить и торопливо уходишь в ночную промозглость, потому что точно знаешь, что больше никогда не будешь пахнуть этой женщиной.

И на замызганном крыльце потерянной во дворах многоэтажки ты стоишь и жалобно кутаешься в не спасающий от одиночества пиджак, потерянный человек, без координат и ориентиров.

Откуда я знаю, что все так? Потому что у меня то же самое. Я ищу забвения от твоей любви, целую других мужчин. Они по-другому говорят, пахнут по-другому.

От тебя пахло сладкой хвоей, ты любил гладить мое лицо, будто старался запомнить его на ощупь. Никто из других так не делает, и хорошо. Я боюсь, что ударю его, того, другого, кто будет плагиатить твой неповторимый стиль. Я трепетно берегу неприкасаемую территорию памяти о тебе и твоих повадках.

Психологи говорят, что развод по уровню стресса равен смерти любимого человека. Чушь какая. Смерть — это понятный и предсказуемый конец ожиданий и надежд, обрубленная культя будущего.

Память небыстро меняет глаголы после твоего имени на прошедшее время. Все закрыто наглухо, заколочено, все расплывчато тонет в сознании. А знать, что ты жив-здоров, что кому-то улыбаешься, берешь за руку, целуешь своими вечно обветренными губами, даришь цветы, — это пытка, растянутая во времени, безжалостная инквизиция.

Я тоже устала играть соло. Хочу закутать твою мелодию в свою и укачивать ее в ритме, понятном лишь нам двоим, хочу надеть твою рубашку и тоже пахнуть сладкой хвоей. Но ты же гордый.

Ты считаешь, что мужественность — это отсутствие мягкости. Сказал как отрезал, но ты отрезал свой кусок нашей общей мелодии. А мужественность — в способности быть мягким только с той, без которой ты не звучишь. А иначе зачерствеешь, покроешься коростой циничности и разучишься верить в чудеса.

Но это мое мнение, его можно смахнуть из памяти и, маскируя злость похотью, набрать номер другой многообещающей женщины, чтобы уже этой ночью вдохнуть ее запах.

А я сегодня иду на свидание с бородатым и колючим мужчиной. У него есть музыкальный вкус, и это обнадеживает, наделяет перспективами наш будущий вечер. А могла бы идти в твою рубашку, щекотать твою шею своим дыханием и, дурачась, ласково кусать за мочку уха. Много чего еще могла бы, если бы ты разблокировал свою чертову территорию запретов.

Но каменная гордость и свод выдуманных принципов важнее моей мелодии в твоем сердце, поэтому я ухожу к бородачу, который уже в машине начнет трогать мою коленку и сально шутить про планы на вечер.

Не делай вид, что тебе все равно. Ты слишком долго учишься компромиссам, так долго, что мне стали нравиться бородачи. Любовь не должна быть жертвоприношением гордости.

Теперь вся территория — моя, и никому не интересны ни зашифрованные паролем мессенджеры, ни во сколько я буду дома, ни чьи голоса там, на втором плане, смеются, царапая тебе душу. А мне не нужно столько автономности, хочется в оккупацию, в плен твоей смирительной рубашки, которая на четыре размера больше.

Слышишь, главный мужчина моей жизни? Я говорю с тобой каждый день и каждую ночь. И пишу тебе письма, которые ты никогда не прочтешь.

Потому что не сможешь, разбив липовую гордость, подобрать пароль, простой и очевидный, как прямая последовательность цифр: Саль-ва-дор.

Мой муж продумáн и оптимизатор. Продумáн — это существительное. Оно означает, что если мы, например, идем гулять, то я одеваю детей, одеваю себя и выхожу из дома. На улице через десять минут сын хочет пить.

— Ой, я забыла, — говорю я.

— А я взял, — говорит муж.

Дочка хочет рисовать, ищет мелки.

— Ой, я забыла, — говорю я.

— А я взял, — говорит муж.

Налетает сильный ветер, дети мерзнут, надо бы кофты.

— Ой, я забыла.

— А я взял.

Начинается дождь. Мы всей семьей прячемся под зонт, который взял муж, а я забыла. Вот это и есть продумáн.

А оптимизатор — это другое. Вот, например, мы оба любим пить кофе с молоком. Если я открываю холодильник и вижу, что нет молока, я тут же одеваюсь и, несмотря на наличие других планов, иду за молоком. И уже через полчаса пью кофе с молоком. А если муж открывает холодильник и видит, что нет молока, он начинает думать, как вмонтировать покупку молока в список дел так, чтобы она не стала автономной потерей времени. В итоге он идет за молоком вечером, по пути из химчистки в школу, где он должен забрать сына, и весь день пьет кофе без молока. Вот это оптимизатор.

Однажды друзья пригласили нас вместе с ними посмотреть салют в день города с шикарной набережной. Мы радостно согласились и прыгнули в машину. Если доедем без пробок за час, впереди нас ждут зажигательные три часа веселья, радостного общения, детского смеха и вкусной еды, а потом красивый салют на десерт.

Я была в предвкушении встречи с друзьями, замирала от восторга. Хотелось беззаботности, хохота и завораживающей красоты салюта. Муж посмотрел по навигатору, что там с пробками. Помимо пробок он заметил, что у нас по пути большой магазин стройматериалов, а там точно есть все необходимое для ремонта дачи.

— Заскочим на 20 минут, — сказал муж.

В нем ликовал оптимизатор. Мы заскочили. Но на 20 минут не получилось — получилось на полтора часа. Пока муж ходил по магазину, я ждала его с детьми у входа и переписывалась с друзьями, которые нас очень ждали.

— Мы скоро! — пообещала я.

Потом мы снова выехали, но увидели пустой шиномонтаж, а мужу надо было что-то выяснить про балансировку. И мы заскочили на 20 минут. Но задержались, пока что-то там подтягивали и подкручивали. Пока муж был в шиномонтаже, я ждала его с детьми у входа и переписывалась с друзьями.

— Мы скоро! — пообещала я и стерла сообщение. Черт его знает, скоро мы или не скоро.

В итоге мы снова выехали, превысили скорость, спешили, пропустили поворот и прибыли на место за 20 минут до салюта, голодные и поникшие. Друзья устали нас ждать, встретили саркастическими упреками, ресторан был переполнен, еды дождаться нереально, я заказала кофе, который пообещали сварить минут за 30. Я уже не хотела никакого салюта, я хотела домой. И даже кофе уже не надо — настроения нет.

Одну и ту же историю можно рассказать по-разному. Можно сделать протокол и расписать тайминг, а можно написать целый яркий рассказ про события и участников, интересный и смешной. Вот муж по жизни пишет протокол, информативный и достоверный, а я — художественную миниатюру, образную и забавную.

Я злюсь на мужа. Он сильнее меня как личность и весомее в семье, поэтому он главный, король лев, и это правильно. Но сила должна заключаться не столько в количестве дел, которые он успеет переделать за день, сколько в чувстве удовлетворенности прожитым днем. Если бы мы по пути на салют, скажем, попали в аварию, то последним моим впечатлением было бы стойкое раздражение и усталость. А я хочу салюта из эмоций, счастья и восторга. Понимаешь, муж?

Когда я была маленькая, меня заставляли доедать. Наливали тарелку борща и говорили: ешь. И я ела, доедала. Потом я выросла и, видимо, в каком-то непережитом протесте теперь всегда оставляю еду на тарелке.

Муж оптимизирует свою жизнь и рикошетом оптимизирует мою, но в процессе оптимизации перемалывается тот факт, что я женщина. Что я по-другому устроена: живу на вдохновении и кураже, а их невозможно оптимизировать.

И если есть настроение ехать к друзьям, то нужно ехать к друзьям и ничего не оптимизировать, потому что оптимизация убивает и кураж, и настроение.

Когда муж был маленький, его тоже заставляли доедать. Наливали суп и говорили: ешь. И он ел, доедал и промакивал хлебушком тарелку. Потом он вырос, и этот навык превратился в паттерн. Он теперь всегда доедает еду, даже если наелся.

Если перенести этот образ на жизнь, то он и живет так. Любое жизненное событие, любое мероприятие съедает до краешка. Образно говоря, он никогда не уйдет ни с одного праздника до торта. Он всегда с мероприятий уходит последним, со всеми пообщавшись, со всеми познакомившись, все перепробовав, выжав из мероприятия максимум эмоций, вычерпав впечатления до донышка и промокнув хлебушком. Иногда, когда очень вкусно, он вылизывает тарелку и мурчит от удовольствия. И это скорее про всю его жизнь, а не про обеды.

Мы собрались на дачу. Я не хотела ехать: там сломан душ, и на кухне совсем старый шкаф с посудой, я каждый раз удивляюсь, как там тетрисом не сложатся все полки вместе с посудой. А на веранде прогнили доски.

Мне сложно отдыхать в таких условиях, я напрягаюсь. Но чтобы что-то исправить, нужно там жить, чинить, менять, латать, и все это в отсутствие комфорта. Мы сели в машину.

— А машина исправна? — Я тяну время, придумываю причины не ехать. — Ты же хотел что-то там починить. Починил?

— Ты что, забыла? Помнишь, мы на шиномонтажку заезжали перед салютом? Там все и починили, — говорит муж.

Значит, поедем. Обратного пути нет. Дети спят в машине. Я думаю о том, насколько слово «нужно» важнее, чем «хочу». Насколько шиномонтажка важнее салюта, а прагматичность важнее куража.

Муж паркуется на участке, а я вхожу в дом. Вижу, что веранда перестелена — новыми досками, надежными и светлыми. Открываю шкаф и вижу внутри абсолютно новые полки.

— О! Ты починил полки? И веранду? — недоверчиво спрашиваю я мужа.

— Да! Помнишь, мы в стройматериалы заехали? Я там все необходимое купил, чего не хватало, и на той неделе перестелил.

— Ух, вот это здорово. Молодец. Кофе будешь?

Я делаю кофе.

— Черт, я молоко забыла.

— А я взял.

С чашкой кофе я выхожу на веранду, сажусь на крыльцо и прислоняюсь головой к дому. Пахнет настоящим деревом и свежескошенной травой: соседи приехали раньше и успели покосить. Я щурюсь от солнца и наблюдаю, как по лужайке носятся наши дети.

— Сейчас кофе попью и тоже покошу, — говорит муж, который сел рядом.

— Какой ты молодец! — искренне говорю я, радуясь, что мне достался такой оптимизатор и продуман.

— А душ? Душ ты видела? Я починил!

— Шутишь? Два года же не могли починить!

Я смотрю на мужа и чувствую салют из эмоций, счастья и восторга.

Она со злостью кричала что-то ему в лицо, так отчаянно, так горько, что казалось, речь о чем-то глобальном, непоправимом. Он молчал, слушал, низко опустив голову.

Я выходила из узких дверей магазина, слегка забуксовала коляской в проходе и стала невольным свидетелем чужой трагедии, заключенной в эмоциональный, взрывной диалог. Она, полоснув по мне взглядом, вежливо съехала в громкий шепот, от чего звук ее голоса стал зловещим и почти угрожающим:

— Ты обещал! Ты обещал! Зачем тогда обещал?

Он пытался оправдаться, бормотал что-то про премию, которую не дали, про «обязательно решу, ты потерпи», про «ну что мне, банк ограбить?» Он, молоденький, растерянный, в желтой фирменной рубашке магазина бытовой техники с бейджем «продавец-консультант Сергей» выглядел таким несчастным, будто совершил преступление века. Для него так и было: он не купил девушке, в которую влюблен, то, что обещал. Он ничтожество, не мужик.

— Засунь ее знаешь куда? — Наконец девушка со всей возможной злостью впечатала в грудь парня букет сирени так, что он брызнул хлопушкой фиолетовых лепестков, и, громко чеканя шаг каблучками лаковых туфель, пошла прочь.

— Аня, ну не уходи, я не могу сейчас бежать за тобой, понимаешь? Меня уволят, и тогда я точно не смогу купить. Аня!

Она не оглянулась, гордо шла вперед. Весенний ветерок играл копной ее кудрявых волос, дразнил летом, задирал юбочку. Аня, красивая и молодая, обиженно уходила от того, кто не может исполнить ее мечты сегодня, сейчас. Ей нужно сейчас!

Как он смотрел ей вслед! Так смотрят на тех, ради кого готовы умирать, сворачивать горы, совершать подвиги, устанавливать рекорды, крутить земной шар быстрее энергией любви.

Сергей, обесточенный ее возмущением, умирал с каждым шагом, отдаляющим от него ту, ради которой он хочет жить. Она ему нужна сегодня, сейчас. Ему нужно сейчас!

Сергей, Сережа. Ты прости, я подслушала. Знаешь, только не делай глупости. Твоя девочка, твоя Аня, она не плохая, нет. Она чудесная, очень красивая. Эти ножки, эти глазки, эти волосы, кудряшки, ты балдеешь, да? Она хорошая, просто маленькая еще. Она пока не понимает важного. Точнее, для нее сейчас другое важно, а что важно на самом деле — она поймет потом.

В 20 лет ты как ребенок, который нарядился к празднику. А праздник — это вся будущая жизнь. И она вот-вот брызнет салютами, восторгами, улыбками. И ты готов и вдохновенно ждешь.

И она ждет салюта, а тут зачеты, мамины истерики, подработки, сорванный отпуск, почти язва желудка, подружкина свадьба на зависть, обгрызенный маникюр, невыполненные обещания, вдребезги разбитые мечты. Когда праздник?

В 20 лет любой девочке кажется, что на нее еще много кто будет смотреть так, как ты, что такой взгляд не уникален, что пригоршню таких взглядов можно легко перечеркнуть поджатыми в обиде губками, променять на другие ценности. Что впереди много-много мужчин, готовых кинуть к ее ногам весь мир, и очень важно не прогадать и выбрать самый качественный, самый большой и спелый мир.

И не дави на нее, ради бога, своей покорной влюбленностью, не нужен ей твой бесплатный сиреневый мир, она ищет самый дорогой. Твоя сирень для нее — символ невыполненных обещаний, пахучее фиолетовое разочарование. Она не видит, не умеет пока видеть: все, что у тебя есть, — охапка весны в обмен на улыбку, «любимая, все будет хорошо, дай руку, дай время, пойдем вместе». Что ты ценой обеда бегал в парк — в тот, дальний, где самые густые кусты сирени, чтобы собрать этот букет про любовь.

Она прозреет, потом, через время. У всех это время разное. Прозреет, когда узнает, что ночи с нелюбимыми пахнут чужим потом, и прячут правду в стыдных смятых простынях, что объемные дорогущие букеты редких цветов, заказанные завистливой секретаршей, метящей на ее место, быстро вянут и не пахнут, что показательная щедрость — всего лишь прихожая репутации. Что он такой умный, целеустремленный, надменный, со смещенным центром тяжести в область кошелька, не умеет говорить ласковых слов, чувствовать боль, читать настроение и компенсирует это отсутствие тепла теплом подаренных мехов. Подходит сзади и великодушно накидывает на плечи блестящий шикарный пушистый очередной подарок.

Твоя Анечка просто еще не знает, что твоя сирень дороже контрольного пакета акций самой дорогой нефтяной компании, потому что ни за один самый бесконечный счет в банке она не сможет купить восхищенный взгляд влюбленных глаз. Я подхожу к Сергею, который в нерешительности замер у урны.

— Хочешь выбросить цветы? — спрашиваю я.

— Хочу. Ей они не нужны.

— Нужны, просто она еще об этом не знает.

— А когда узнает?

— Не скоро.

— И что делать?

Я пожимаю плечами:

— Жить.

— Жить? — Он примерил совет на себя.

— Жить.

Сергей смотрит на меня внимательно. Оценивает, можно ли мне доверять. Я, ненакрашенная, с детьми, с коляской, загруженной продуктами, улыбаюсь ему, слегка щурясь от солнца, и поправляю съехавшую панамку дочери. Я произвожу впечатление той, кто может иметь о простом приземленном человеческом счастье некоторое представление.

— Это вам, — наконец говорит Сергей и протягивает букет. Он, букет, слегка побит, но не сломлен и гордо благоухает положенным нежно-фиолетовым дурманом. Я с удовольствием принимаю цветы. Обожаю сирень.

— Спасибо, Сережа. Я сейчас приду, поставлю этот букет в красивую вазу на кухне у окна, буду думать о тебе и улыбаться.

Он хмыкает, заботливо поправляет съехавший бейджик, неторопливо уходит обратно в магазин, подмигивая моим детям на прощание, а мне машет рукой и произносит губами из-за стеклянной двери беззвучное «спасибо».

А я сейчас приду и поставлю этот букет в красивую вазу на кухне у окна. Там еще есть место рядом с той ароматной охапкой сирени, которую подарил ночью муж. Он пришел с работы глубоко за полночь, переодел костюм на джинсы с футболкой и с многообещающим «я сейчас!» исчез на полчаса. А все потому, что я, неприхотливая счастливая женщина, люблю сирень.

Третий день на пляже наблюдаю одну и ту же пару с ребенком. Их сложно не заметить: они очень молодые, модные, красивые, яркие. И постоянно ссорятся.

Позавчера он злился, что она забыла еду, которую он приготовил для пикника. Вчера она ругалась, что он не уследил за сыном и тот подбежал к морю и промочил кроссовки.

Они постоянно шипят и цыкают друг на друга, и это так странно, так диссонирует с их внешней красотой и идеальностью. Сыну года четыре где-то. Сегодня он стоит в сторонке и смотрит на купающихся детей. На Балтике распогодилось, включили солнце и тепло, но ветер дует. Дети дрожат, но лезут в воду. Мальчик стоит в теплой кофте и куртке, на голове капюшон от кофты, шея обмотана шарфом.

— Не подходи к воде! — кричит ему мама.

У нее красивая татуировка на ноге и прикольные черные очки.

— Что ты его кутаешь, как зимой, — ворчит папа.

У него стильно выбриты виски и красивый, накачанный торс под майкой с модным принтом.

— А может, мне его в море 15-градусное засунуть? — ерничает она. — Вообще-то у нас ребенок болеет.

— Он потому и ходит всю жизнь с соплями, что ты ему иммунитет шубами формируешь.

— Он болеет, нельзя его сквозняками лечить! Если его сейчас в море засунуть, он еще и ангину схватит. Ты будешь потом по врачам шастать?

— То есть кутаем от болезней, а болезни от кутанья. Замкнутый круг какой-то, — злится папа, встает, порывисто идет к сыну, снимает с него шарф и куртку.

— Надень обратно! — кричит она, они с мужем ругаются, но в итоге кофту снимают. Мальчик остается в куртке. Папа отдает ему свою бейсболку вместо капюшона. Возвращаются на покрывало поссоренные.

А мы шли сюда мимо санатория, где лечатся детки с ДЦП и различными другими серьезными заболеваниями. Там как раз была, видимо, утренняя зарядка на воздухе, и мамы поднимали ножки и ручки своим детям, разминали их, потому что сами они не могут. Я смотрю на море и думаю, что эти двое поссорившихся даже не догадываются, что у них вполне здоровый ребенок.

— Ты говорил, что мы на Кипр полетим, — ворчит она, кутаясь в плед. — В тепло. А в итоге что за море такое? Теплых вещей два чемодана.

— Ты же знаешь, почему так получилось, — злится он. — Ты же знаешь, что еле-еле сюда наскребли. В этом году так. Хочешь в Москве сидеть? Или побогаче кого найти?

У него ходят желваки. Она прошлась по больной мозоли. А могла бы и поддержать, ведь обещала в ЗАГСе, что будет рядом и в горе, и в радости.

Мой сын увидел море, когда ему был годик. Полетел на море с дедушкой. Дедушке было 55, и он тоже видел море в первый раз.

Я знаю людей, которые никогда не были на море. Ни на каком. Нет денег и возможностей. Я смотрю на море и думаю, что эти двое даже не догадываются, насколько они богаты.

— Я хочу в купальнике на пляже. Я молодая, красивая. Хочу фоточки с загаром в Инстаграм. Жизнь проходит, Денис. — Она надевает очки, чтобы скрыть, что чуть не плачет.

— Ничего не проходит. Вон солнце выглянуло, раздевайся. Я тебя сфоткаю! Красивую. Люди вон купаются. Что ты сидишь в спортивном костюме?

— Ветер! Мне холодно! Я вся в мурашках. — Она капризно кутается в плед.

— Иди сюда. — Денис подходит, чтобы обнять жену, прижимает ее к себе, целует в макушку. Она обиженно подергивает плечиком. Пока молодая и красивая, может себе позволить.

Мимо проходит слепой дедушка в черных очках. Он идет, улыбаясь, в засученных брюках по кромке моря. Его за руку бережно ведет внучка. Я их знаю, вчера они угощали мою дочку Катюню изюмом. Внучке немного скучно медленно идти, но она любит дедушку, это очевидно по тому, как нежно она его держит под локоток, как старается, чтобы он не споткнулся. И всегда предупреждает:

— Волна! Сейчас волна!

А дедушка будто специально в этот момент старается шагнуть поглубже, и вот он уже замочил засученные брюки.

— Ну, деда, я ж предупреждала!

Они с внучкой смеются, проходят мимо.

— Мам, а этот дедушка слепой? — спрашивает меня сын. Он вчера играл с собакой и не присутствовал при нашем знакомстве.

— Да, сын. И не только дедушка.

— А кто еще?

Я смотрю на маму, которая порывисто встала и ушла надевать на сына снятую мужем кофту. Ей показалось, что сын дрожит. Муж вскочил и, разозлившись на демарш жены, стал демонстративно собираться домой, засовывая покрывало в коляску.

— Как выясняется, вокруг очень много слепых людей, сынок, которые в упор не видят очевидного, — отвечаю я.

— А почему они так делают?

— Потому что не знают, что они слепы.

— А они когда-нибудь станут видеть?

— Надеюсь, да, сынок. И очень надеюсь, что еще не будет поздно.

Море податливо ластится к ногам, игриво кокетничая барашками волн. Пойду купаться.

Я выросла в семье, в которой любовь выражалась глаголами повелительного наклонения «поешь» и «надень». Я не жалуюсь и не хвастаюсь — констатирую.

Взрослые вокруг меня не практиковали объятий и поцелуев, не говорили друг другу ласковых слов. Им было важно, чтобы я была сыта, одета по погоде и делала уроки.

Я не знала, что бывает иначе, даже не догадывалась и выросла в этом сценарии. Не зная, что любовь может быть синергией нежных слов и мягких объятий. При этом я была счастлива обычным детским счастьем.

Потому что весело, потому что птичка, «классики» и солнышко. Я называю это «заряжена детством». Внутри постоянно восторженные салюты, потому что детство.

У будущего мужа другая история. Он долго не получался у родителей, а потом, уже на пике их отчаяния, вдруг получился. Родился маленький мальчик, пухленький купидончик, и на него вылилась лавина нежности. Мишенька купался в родительском любовании, был обласкан, зацелован и затискан. Он так и рос, залюбленным пупом земли, целых пять лет, а потом все кончилось — родился брат. Потоки нежности пошли в обход первенца.

Мишенька растерялся, испытал стресс, пытался понять почему. Он плохо себя вел? Сломал самосвал? Он больше так не будет.

Родители были заняты выживанием, барахтались в тугих 90-х. Крохотная комнатка, двое маленьких детей — быт безжалостно выжирал молодость, время и силы. Целовали Мишеньку теперь иногда по касательной, любовь приходила рикошетом от брата. Но все равно в семье был культ восхищения детьми и их успехами.

Еще через пять лет родилась сестра. В десять лет Мишеньке пришлось принудительно повзрослеть: хорошо учиться, присматривать за братом, гулять с сестрой. И за взрослость плата в виде хоть и мимолетной, но обязательной ласки, уставших маминых объятий, папиной руки, запутавшейся в вихрах давно не стриженной шевелюры.

Так Мишенька и рос, ощущая на контрасте дефицит любви, и, повзрослев, упрямо искал в девочках свою потерянную нежность. И тут судьба, словно насмехаясь, предложила ему меня. Я была одета в хмурость, закрыта от людей на все замки и щеколду. Миша брал штурмом, прорывался, завоевывал, окружил заботой, оформленной в слова и действия. Я не стала выбираться из окружения — сдалась, ослабила оборону, разрешила себя целовать.

У Миши были серьезные намерения. Он привел меня в родительский дом.

— Здравствуй, Оленька, — сказала мама. — Проходи. Мы с папочкой ждем вас с Мишенькой. Сейчас придут Ирочка и Коленька, и будем обедать.

Я была в недоумении. Я думала, что имя, как одежда, должно расти вместе с носителем. В четыре года можно носить ползунки, а к 20-летию пора купить костюм. В детстве можно быть Оленькой, но к 20 пора одеться в отчество. Почему Оленька? Потом поняла: эта семья — территория уменьшительно-ласкательных суффиксов. Тут все Оленьки, Мишеньки, Коленьки.

Я прошла в комнату. На стенах — дипломы и грамоты детей. Присмотрелась. За четвертое место, за пятое, за участие, лауреат. Дети не побеждали в конкурсах, просто участвовали, но родители восторженно видели победу в факте участия и, аплодируя, вешали рамочки.

Я опять удивилась. Мои грамоты за победы в олимпиадах пылились в старой папке с ненужными документами. Мои победы не были культивированы, они были упакованы в пыль. Меня очень боялись перехвалить и на всякий случай не хвалили вообще. А вот растут трое перехваленных, и ничего, вроде нормальные, незазнавшиеся, вполне себе перспективные дети. «Надо же, бывает по-другому!» — подумала я, впервые усомнившись в незыблемости моего сценария.

Мы с Мишей стали жить вместе. Он поминутно говорил, что я красивая. Я раньше как-то не задумывалась, красивая я или так, обычная. А он не мог пройти мимо, чтобы не выразить свой восторг, смотрел с восхищением, подходил обнять, не веря своему счастью обладания. «Наверное, я и правда красивая», — подумала я, озадаченно глядя на себя в зеркало, и усилила эффект каблуками и мини. Чтобы подчеркнуть.

Он говорил, что я талантливая. Я подозревала, что он прав, но пока ощущала все пунктиром, неточно. Мишу же приводил в восторг любой продукт моего творчества. Стихи, статьи, танцы, песни. Ну, первые три пункта — ладно. Но вот песни. У меня категорически нет слуха. Я заподозрила мужа в субъективности, но уже не спорила. Да, талантливая.

Он говорил, что ему со мной повезло, говорил «спасибо, что выбрала его».

Без нежности и ласки вполне можно жить. Я же жила! Первые 20 лет. Я не знала, что любовь нужно зеркалить и возвращать сторицей, что в ответ на «я тебя люблю» нужно ответить хотя бы «я тоже», а не «я знаю». А в ответ на «ты красивая» нужно сказать «это ты красивый», а не «да, спасибо».

Шли годы, муж отчаялся ждать. Аплодисментами стер ладони в кровь, аплодисменты стали утихать. Я к тому моменту признала в себе звезду, поймала талант за руку, сформулировала и очень удивилась, почему муж вдруг стал хандрить, прыскать раздражением. Рядом с ним живет звезда, она выбрала его! Что еще нужно?

Я отчитывала его скандалами за ослабленное восхищение. Давай-ка поактивней там, видишь, я расправила крылья, лечу, скажи мне, как я хороша в полете, что молчишь? Но он терял интерес к аплодисментам, стал посматривать на другую сцену.

Дома звезда ходит в халате и ест куриную ножку прямо из кастрюли, как бы снимает образ в прихожей и надевает перед выходом. И где-то там, на жизненной сцене, стоит, раскинув руки, и отдает энергию, а домой приползает уставшая и разрядившаяся.

А муж должен обогреть, отлюбить, зарядить, принести чай, укрыть одеялом, сказать: «Боже, какая же ты невероятная!» А за это плата в виде халата и куриной ножки. Миша понял, что ошибся, что я не находила его потерянную нежность и не смогу ее вернуть.

Однажды я, красивая, умная и талантливая, пришла домой и услышала пустоту. Никто не хлопал и не заваривал чай, никто не приготовил бензин восхищения, чтобы залить в мой бензобак таланта. И в этот момент я поступила как настоящая женщина — обиделась. Как он мог? Неблагодарный, безответственный человек. А говорил, что любит, лжец. Я испытывала злость и желание отомстить. Отомщу-ка я ему своим успехом.

Он будет идти по улице и на каждом столбе видеть мои афиши. По радио — анонс моего выступления. Он включит телевизор — а там я. И он станет кусать локти и проситься назад, но я не пущу, я гордая. Я не прощаю предательства.

Шло время. Я упала навзничь в глухую апатию. Пустой бензобак отказывался творить без дозаправки. Не пелось, не писалось, не танцевалось. Только лежалось лицом в подушку. Страдалось, хандрилось. Я вдруг заметила своего мужа, услышала. Потерявши, заплакала и стала кусать локти и проситься назад.

Я научусь, обязательно научусь нежности. Я буду возвращать ее тебе порционно, только дай мне этот кредит доверия. Я обещаю, это будет прекрасная кредитная история со своевременностью каждого платежа.

Эта история с хеппи-эндом. Она про «сердцу не прикажешь», про склеенное счастье, про «я люблю тебя — нет, это я люблю тебя».

Но самое главное, она про то, что любви нужно учиться вдохновенно и самоотверженно. И благодарить Бога за эту возможность, и обожать эту науку, и всегда с радостью спешить на этот самый любимый предмет в школе жизни.

И тогда все получится, найдется потерянная нежность, приумножится и отольется дивидендами в счастливых глазах детей, которые растут в правильном жизненном сценарии и, повзрослев, подарят любовь своим половинкам и родят новых счастливых детей. Концентрация счастья вокруг стихийно увеличится, и люди станут друг другу улыбаться, потому что весело, потому что птичка, «классики» и солнышко.

Я всегда четко знаю, нравлюсь я мужчине или нет, хочет он меня или нет. Даже если он, наряженный в галстук и накрахмаленную рубашку, сидит за столом с упругой женой, которая считает его рюмки и вовремя сует салфетки — промокнуть рот, увлажненный семгой, я все равно знаю: да или нет.

Я такие вещи чувствую: внутри словно загорается лампочка радара, предупреждающая меня об охотнике. Мол, твой заповедник больше не безопасен, вон тот, с бицепсами и зарождающимися очагами лысины, положил на тебя глаз. Аларм-аларм. Мое поведение никак не меняется, но предупрежден — значит, вооружен.

Тот торжественный банкет, который я вела, проходил на первом этаже отеля, в котором жили гости. Гости — это мужчины на 80 % и на 20 % женщины, закрепленные за своими партнерами. Это во многом определило течение праздника.

Мужики хотели выпить и не заканчивать на этом вечер, искали глазами варианты некультурной программы на ночь. И тут на сцену выхожу я. «О! — подумали мужики. — И ходить никуда не надо».

Внутри меня замигала гирлянда предупреждающих лампочек. Воздух стал тяжелым и осязаемым, внутри него плескалось желание. Можно было резать его порционно и подавать в борделях на десерт.

Вот тут оговорюсь. Я в состоянии вполне объективно оценить свою внешность и не питаю никаких иллюзий на этот счет. Во мне зашита куча несовершенств и неидеальностей. На мне природа не отдыхала, но и не упахивалась, посмотрим правде в глаза. Скажем так, она работала, но это был первый день после отпуска, и не было вдохновения и отдачи. Хотелось домой и обратно в отпуск. Поэтому лень было идти за лекалами, рисовали меня по памяти. Вышла я хорошо, но кривовато. Природа не расстроилась, сдобрила меня изюмом. Дорисовала копну волос, удлинила ноги. «Ничо так, — сказала природа. — Сойдет».

Я и правда ничо так, а местами очень красивая. Так говорит мой муж уже 14 лет. Ты очень, говорит, красивая.

У меня есть основания ему верить. У меня ноги, грудь и плавный перепад талии в бедра объемной волной. Эта волна волнует мужчин больше всего. Она шепчет им глубоким грудным шепотом, что я качественная самка, и если меня поймать, утащить в нору и там оформить подобающим образом, я буду раз в девять месяцев выстреливать качественным потомством и достойно продолжу род.

У мужика встает ряд вопросов относительно обладания. Качественные самки обычно строптивые и капризные, они хотят большую нору и жирного мамонта. Ну и по мелочи. Бриллиантики, море, машину-автомат. «Потяну ли?» — скучнеет мужик.

Может, в глобальном плане и нет, но вечер с пятницы на субботу создан для суперменов. Где твои красные трусы, айда спасать мир. Ну или хотя бы вот эту самочку на сцене. Очевидно же, что она страдает от одиночества. Через призму алкоголя я похожа на Мэрилин и немножко на Шэрон. Адская смесь сексуальности и азарта.

— Официант, еще 200 граммов храбрости, — говорит мужик.

Я веду мероприятие, шучу и улыбаюсь на сцене. Флиртую с тостующими, невзначай задеваю их бедром. Их лица каменеют, становятся похожими на лица спортсменов, которые подняли над головой совершенно неподъемный вес. А я (а что я?) возвращаюсь на сцену и объявляю следующий номер. В перерыве пишу мужу:

«Встреть меня. Ресторан такой-то».

«А ты что, не на машине?» — удивляется муж.

«На машине».

«А зачем тогда?»

У нас в семье оптимизированы все процессы. Например, если кто-то работает, второй сидит с детьми, и наоборот. Он не понимает, почему он вместо запланированных дел должен пристраивать детей и ломиться в какой-то ресторан за взрослой и самодостаточной женой. Поясни: зачем?

Я не знаю, зачем. Их много, а я одна, вот зачем. Белоснежка, блин. Но с другой стороны, мы в центре Москвы, в отеле полно народу, мы же не в пещере с дубинами. «Ладно, отбой», — пишу мужу, повергая его в недоумение и подозрение, что у меня критические дни и перепады желаний.

Мероприятие стремительно приближается к завершению. В зале все меньше трезвых лиц. За кулисами ко мне подходит бородатый мужик.

— Мой номер 312, — шепчет он с придыханием. Говорят, он генерал. Но конкретно сегодня он генерал своей судьбы и хочет нескучно провести вечер. — Не обижу, — добавляет он.

Я не буду давать ему пощечин и изображать оскорбленную невинность. Мне 34, из которых семь я веду мероприятия. Если за каждое такое предложение я буду раздавать пощечины и толчки, то смогу смело взять псевдоним Олька-джиу-джитсу.

— Хорошо, — говорю я. — Иди к себе, я скоро. Сейчас закончу тут.

Обнадеженный генерал уходит к лифту. Выпил он много, а встал рано. Он сейчас примет душ и ляжет ждать. Он быстро заснет, а утром и не вспомнит. К вечеру я знала еще два десятка номеров, в которых проживали супермены, и получила дюжину предложений продолжить вечер нескучно.

Наконец все закончилось. Я оставила вещи в штатном номере организаторов, который на десятом этаже отеля, и иду к лифту. В лифте стоит он. То ли Вова, то ли Витя. Вовитя. Он не пил и весь вечер смотрел на меня тяжело и безнадежно. Раздобыл у организаторов мой телефон и писал сообщения с комплиментами. Писал, кстати, грамотно, даже о пунктуации не забывал. Грамотность — моя эрогенная зона. Но я глубоко замужем и не жалею об этом.

Моя лампочка, сигнализирующая об опасности, мигает на полную мощность. Я даже замедляю шаг, понимая, что остаться наедине в лифте может быть чревато. Я жду, что лифт закроется и он уедет, но Вовитя придерживает воссоединяющиеся двери лифта, не дает им сблизиться. Он хочет, чтобы я успела. Далее замедлять шаг неприлично.

Вовитя весь вечер мечтал обо мне на трезвую голову, что сильно усложняет ситуацию. Он думает, что я зажигаю в постели и в жизни так же, как на сцене. В этом он недалек от истины, но это его совершенно не касается. «Не для тебя», — как поется в мудрой известной песне. Вовитя красив, богат и почти разведен. Адская смесь для зажигательной ночи, а отказов он — при этих вводных — наверняка никогда не знал.

Я медленно вхожу в секс, то есть в лифт. За нами закрывается дверь. Я, нервничая, нажимаю на кнопку с цифрой десять, слегка обернувшись к кнопочной панели позади себя. Я тяжело дышу, мне страшно. Он смотрит тяжело, не сводит глаз. Лифт медленно ползет вверх, не так стремительно, как градус страсти. Воздух зреет, наливается желанием. Я понимаю, что ни центр Москвы, ни отель не спасут меня от звериных, маскулинных инстинктов. Его тяжелая рука тянется к кнопке «стоп».

— Не надо, — шепчу я. — Не здесь.

Моя задача — выбраться из замкнутого пространства, утрамбованного основным инстинктом, а дальше я разберусь. Лифт дернулся, замер и нехотя распахнул створки на десятом этаже. Я вздохнула. В проеме коридора стоял мой хмурый, выдернутый из обыденности муж, держа в руках мою куртку.

— Я забрал твои вещи, — строго сказал он. — Можно ехать, если ты закончила. Или еще дела?

— Нет, я закончила, — сказала я и многозначительно обернулась на своего лифтового попутчика.

Он все понял, почему-то закашлялся и хмуро вышел из лифта не на своем этаже. Вместо него в лифт вошел мой муж и нажал на первый этаж.

— Как все прошло? — миролюбиво спросил он, смирившись с потерянным вечером. Он вообще очень отходчивый.

От мужа пахло борщом, который я приготовила утром, и парфюмом, который я ему подарила: получился чесночный Givenchy. Я почувствовала прилив страсти.

— Как обычно, — медленно сказала я, облизнув пересохшие губы, наклонившись к мужу, и решительно нажала на кнопку «стоп».

Все мое детство состояло из шлагбаумов: мне всегда и все запрещали. Запреты были главным инструментом воспитания. Слово «нельзя» я слышала чаще всех других слов. Иногда запреты были оправданны: «Нельзя трогать спички», иногда нет: «Не бери с собой на прогулку игрушку, нельзя». Почему нельзя? И почему все остальные берут?

Я выросла в этой запретной парадигме, в частоколе закрытых дверей. Я усвоила, что большинство вещей в этом мире мне нельзя. Просто нельзя или надо заслужить. Из-за большого и прочного нельзя я пугливо выглядывала и смотрела, как другим можно.

Однажды я купила сыну конструктор-горку. Его нужно было собрать из желобков и пускать по нему шарик. На большой коробке было нарисовано, как именно собрать. Я стала собирать четко по инструкции. Сын мне помогал, подавал детали. Мы собрали горку, сын пустил шарик. Наигравшись, он сломал горку и пошел обедать и спать.

После сна он снова вернулся к горке, стал ее собирать, а я в это время готовила ужин. Я вошла в детскую и поразилась: сын собрал новую горку, совсем не такую, как на картинке. Мне и в голову не пришло, что можно отступить от того, что нарисовано на коробке, и собрать свою собственную оригинальную горку. Я думала, можно так, как нарисовано, а все другое нельзя. А сын не знал про нельзя, он просто пробовал, и у него получилось.

Есть люди, которые живут в своих нельзя всю жизнь строго по инструкции, написанной для них другими, чужими людьми. Готовят строго по рецепту. Сколько вешать в граммах? Работают строго по должностным инструкциям. Живут педантично, по правилам, которые усвоили в детстве.

Я выросла, обремененная запретами, и теперь щедро делюсь ими со своими детьми, прямо навьючиваю их своими нельзя. Я не разрешаю ребенку ошибаться. Точнее, не так: если я вижу, что он делает что-то неправильно — не так собирает пирамиду, не той стороной лепит пазл, — я тут же его исправляю. Вот так правильно. Видишь?

Мне кажется, что я экономлю ему время: зачем учиться собирать неправильно, а потом переучиваться? На самом деле я лишаю его своего опыта, своего мира и своих открытий. Я просто дарю ему целую гору шлагбаумов, их же у меня полно, некуда девать, а я же такая хорошая мать.

Однажды мы с мужем заселились в гостиницу ночью, я вышла на балкон и сказала:

— Смотри, какие звезды!

А он ответил:

— Здорово, эти звезды просто необходимо смотреть с крыши!

Я засмеялась. Мне и в голову не пришло, что он серьезно. На крышу же нельзя!

— Почему нельзя? — удивился муж.

— Я не знаю почему. Потому что просто нельзя. Никто не лазает по крышам ночью.

— Это потому что они спят и не знают про звезды, — сказал муж и протянул руку. Я недоверчиво протянула ему свою.

Мы поднялись на лифте на верхний этаж гостиницы, а оттуда по темной пожарной лестнице вышли на крышу и стояли там, обнявшись, смотря на звезды.

Муж стоял и наслаждался любимой женщиной и звездным небом, а я стояла и ждала, что сейчас придет кто-то, администратор или охранник, выгонит нас с крыши и скажет «нельзя». За своим волнением я почти не разглядела звезд.

Господи, дай мне мудрости! Я не прощу себе, если загорожу своим детям звезды.

Я так хочу научиться замечать, когда я оберегаю ребенка от опасности, а когда от жизни. Я сама учусь жить без шлагбаумов, без нелепых и ненужных нельзя, и у меня не всегда получается. Я иногда срываюсь в спасательную строгость, там надежно и спокойно и можно наблюдать за тем, как другие живут полной жизнью, и ничем не рисковать. Но там, где нет этих эмоций и риска, нет и звезд, которые я пропустила из-за своих чертовых нельзя.

В последнее время я почти не использую в речи глагол «не могу», потому что практически все «не могу» вокруг меня на самом деле маскируют обычную манипуляцию.

— Я не могу его простить, — делится со мной Тамара. Это она про мужа.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

— Вот моей дочери полтора года, Том. И она не может сама надеть колготки. Правда не может, но уже скоро сможет. И это объективное «не могу», а твое «не могу простить» — это кокетство. Тут не «не могу», а «не хочу».

— Но я не могу.

— Вот я сегодня опоздала на встречу. Ты же простила меня, Том? Простила. Значит, ты умеешь прощать.

— Ну ты сравнила: опоздание простить или измену.

— А неважно, это ты уже торгуешься, как в анекдоте, когда муж спрашивает жену: мол, за сколько ты переспишь с другим мужиком? Она кричит, что она не проститутка. А он уточняет: что, и за десять миллионов не переспишь? Она говорит, что за десять, наверное, переспит. А муж говорит: ну вот, то, что ты проститутка, мы выяснили, осталось договориться о цене. Так и у тебя, Том. Осталось договориться, что ты хочешь простить, а что нет, просто выбрать.

— Ну вот измену простить не могу.

— Не хочу, Том. Ты не хочешь потом с этим жить. Ты имеешь на это полное право. Просто возьми на себя ответственность за этот поступок. «Не хочу прощать» — это ответственность. Будет больно, будет развод, будет новая жизнь без него, но зато тебе не придется ложиться в постель с призраком другой женщины, дышать предательством. «Не могу» — это про потребность быть жертвой. Я не могу, поуговаривай меня, свози на Мальдивы. Может, я там смогу.

Тома пыхтит, ей не нравится этот разговор. Совсем недавно ее муж каждую ссору бросался к окну с криком: «Я без тебя не могу». Мол, выпрыгну, если уйдешь. Она рассказала об этом, будто хвасталась. Мол, вон как меня любят.

Тома считает, что это кармическая связь и он правда не может. Я считаю, это оттого, что в пубертате он так и не окончил курсы сценического мастерства. Тома рассказывает, как он рвет шпингалеты и запрыгивает на подоконники после каждого разлада. Где-то в глубине души, мне кажется, ей даже нравится эта «больная любовь» с надрывом, со страстями. Это ж половозрелая ромео-и-джульетта, такая оголенная эмоция, прямо на грани, прямо ух!

— Том, тут нет никакой драмы. Тут либо болезнь, либо манипуляция.

Мне кажется, это какая-то дикость. Если бы мой муж бросился к балкону, я бы проорала:

— Счастливого полета!

А если бы я бросилась к окну, муж проорал бы:

— Давай-давай, и проверь, чтобы внизу люльки строительной не было.

Я смеюсь, говорю об этом Томе. Она закатывает глаза. Она уверена, что я ничего не знаю о настоящих чувствах. Любовь без вырванных шпингалетов не считается.

— Вы вообще ругаетесь? — спрашивает меня Тома.

Ей хочется чужого семейного хардкора.

— Ооо, Тома, дорогая, мы ругаемся. Мы еще как ругаемся! У нас такие страсти кипят, что я удивляюсь, почему участковый до сих пор не заглянул к нам на огонек.

Но наши ссоры растут вместе с нами, меняются, взрослеют. Когда мы ругаемся с мужем, я злюсь, но одновременно, видя, как злится он, начинаю его жалеть. Чем яростнее он в своих претензиях, тем громче для меня его крик о боли. Нужно спасать.

Но нельзя спасать мужчин, нельзя жалеть. Мужчина должен спасаться сам. Если ты это делаешь за него, он перестает чувствовать свою силу. Мужчина должен быть сильным и нужным, он должен ощущать, что без него не могут.

Вот Тома не может. Она после института нигде никогда не работала. Она беспомощна и потеряна в быту, как владелец Черкизовского рынка в Милане.

Мужчина должен физически ощущать свою нужность, незаменимость. У меня с этим сложности, я могу. И не могу играть в «не могу». Я могу без мужа, но не хочу. Мужу мало моего «не хочу», оно его злит. Не то чтобы он это осознает, это скорее подсознательная злость.

Свобода каждый день выбирать друг друга. Мне нравится эта свобода, я не хочу врать, играть в слабость. Если я стану изображать беспомощность, я не стану женственнее, я стану лицемернее, а я не хочу лицемерить. Дело в том, что я расту, становлюсь мудрее, мне нравится быть собой. Я разрешаю себе не оправдывать ничьи ожидания. Я впервые в жизни влюблена в себя, и мне это нравится. Я считаю, что я красивая, не потому что кто-то мне это сказал, я просто так себя чувствую. Поэтому я никому больше не вру, даже себе. Себе в первую очередь.

— Ты же просила совет? Не перегни палку, Том, — говорю я подруге. — Раздели свою обиду на свою же несамостоятельность.

Я бы еще добавила: и помножь на его выдранные шпингалеты, но Тома не сильна в метафорах, а я не хочу обижать Тому. Могу, но не хочу. Я очень сильно чувствую разницу между этими словами.

Моя подруга Алла эмигрировала в Германию. Живет в чужом государстве со своим российским менталитетом, как бы в чужом монастыре со своим уставом. Меряет немецких мужчин русской рулеткой. Рассказывает, какие они, немцы, прагматичные. Алле не хватает в них широтыдушивности, щедрости, разухабистости!

А Ганс, ее берлинский ухажер, на первое свидание повел ее в клинику донорства сдавать кровь нуждающимся в переливании.

Ганс считал, что это романтично. Алла так растерялась, что сдала и потеряла сознание. Пришла в себя от того, что Ганс бил ее по щекам. Отличное первое свидание — кровь, насилие и рукоприкладство.

Но Ганс влюбился в хрупкость, скромность и утонченность русской барышни. Позже Алла узнала, что за донорство, кстати, полагались какие-то деньги, но их Ганс не отдал Алле. Забыл, наверное.

Алла — искусствовед, она и выглядит как искусствовед. Влюбленный Ганс рассказывал ей сказки. Он был немножко Андерсен. Говорил, что они будут жить в замке. Потом, когда он разъедется с мамой. Ганс все никак не мог вылететь из переполненного родительского гнезда — боялся потерять вероятное наследство.

Еще он обещал миллион алых роз, как поет знаменитая тезка его возлюбленной, уважаемая Гансом, но пока дарил практичные цветы в горшках. И вот на днях Ганс интеллигентно пригласил Аллу в музей Коха.

— Я думала, художник, — рассказывает Алла.

— Какой? Ван Кох? — Я давлюсь хохотом.

— Дура ты, — беззлобно смеется Алла в ответ. — Был такой художник Йозеф Антон Кох. Пейзажи писал.

В общем, нарядилась она экскурсоводом. Блузон, черная юбка в обтяг, очки надела музейные, чтобы пейзажи лучше видеть. А оказалось, что это Генрих Герман Роберт Кох. Ну, который туберкулез вылечил. У которого палочка.

И вот она вся, такая искусствоведная, бродит среди увеличенных микробов, бацилл и бактерий, будто в гримерке у Елены Малышевой, и подозревает, что Ганс или маньяк, или дурак, но при любом раскладе с ним надо кончать. Я уже не слушаю — рыдаю от смеха.

Алла, дорогая, возвращайся в Россию, а? К родителям, ко мне, к Виталику.

У меня на глазах девушка упала на эскалаторе. Просто поскользнулась и грузно упала на колени. Я ехала на соседнем эскалаторе, охнула, испугалась. Я вообще почему-то боюсь эскалаторов.

Но кто-то ее подхватил, какая-то женщина помогла встать. Девушка встала, отряхнулась. Ее парень ехал на следующей за ней ступеньке и даже не шелохнулся. По-моему, он даже закатил глаза, мол, какая ты неуклюжая.

А девушка смутилась, ей стало неловко за себя. Она начала жарко оправдываться перед ним, что-то быстро говорила. У нее на зубах были брекеты, она прикрывала рот ладошкой, такая вся неидеальная.

Парень говорил что-то в ответ, почти не глядя на нее. Он повернул лицо в мою сторону, и я прочла на его лице брезгливость, а девочка что-то говорила и говорила ему. И столько страстного отчаяния в ее голосе! Она будто просила прощения за свою неидеальность. Прости, что я такая.

Я ловлю в себе яростное раздражение. Мне так жаль эту девочку и так хочется сказать этому парню что-то разоблачительное. Хочется прямо обогнать их, подойти к нему, нарушив все личные границы, и спросить: ты кто такой, герой? Тебя должна любить только королева, да? Простой девчонки недостаточно? Ты зачем унижаешь ее своим отношением?

Видишь ли, королевами не рождаются. Королевы вырастают из напуганных и неуклюжих девочек. Хочется подойти к девочке, взять ее за плечи и сказать громко, чтобы перекричать шум поездов: не живите ни дня с теми, кто вас не ценит, кто не пугается за вас, когда вы падаете, кто стесняется вашей неуклюжести и брекетов, кто думает, что любовь королевы ценнее, чем любовь простолюдина.

Не надо, не дарите им ни минуты себя, потому что они недостойны. Они всегда будут смотреть сквозь и ждать королеву. Может быть, даже дождутся и уйдут, не оглядываясь, кутаясь в связанный вами свитер. Им не нужна ваша низкопробная любовь в брекетах. Они сломают ваши мечты и даже не заметят, ослепленные новой, достойной любовью.

Все истории в этой книге прожиты мной лично или случились с моими близкими людьми, но в любом случае они пропущены через сердце, выстраданы и оформлены в лучшую словесную форму из доступных мне.

Сила этих историй — в уязвимости автора.

Меня часто спрашивают: «Не страшно вот так открываться перед чужими людьми?»

Я совру, если скажу, что не страшно. Страшно, конечно. Я же не знаю, кто купит и прочтет эту книгу. Может, очень плохой человек.

Многие люди уязвимость расценивают как слабость, а открытость — как прямой призыв к нападению. Но я написала ее не для них. Я не знала, кто ее будет читать, но я знаю, для кого я ее писала.

Я создавала эту книгу для таких же простых людей, как я сама. Я всю жизнь учусь быть женой, мамой, хорошим человеком, и это не всегда хорошо получается.

Отношения — это работа. Ты можешь вдохновенно работать, стараться, строить идеальную семью, а можешь в одночасье собрать чемодан и уволиться при первой ссоре.

И всем нам свойственно сомневаться: а правильно ли я сделал? Верно ли? Может, стоило остаться? Или уйти раньше? Или то, что происходит, это нормально? А я уже счастлив?

Мы ищем эти ответы в других судьбах, в опыте старших, в книгах о любви. Моя книга отвечает на все эти вопросы. Она своеобразная индульгенция на ошибки. Все ошибаются, и ты ошибайся на здоровье. Любой выбор правильный, потому что он твой. И вообще, мы же не роботы.

Я очень люблю историю про Гудзон, как опытный пилот посадил только что взлетевший самолет на воду, потому что он врезался в стаю птиц и двигатели загорелись. Но самолет успешно сел на воду, никто не пострадал. Пилот стал национальным героем.

Но когда ситуацию прогнали на специальном авиатренажере, он показал, что пилот совершил ошибку и напрасно рисковал сотнями жизней, сажая самолет на воду: он вполне мог дотянуть на горящих двигателях до ближайшего аэродрома, посадка на который многократно безопасней, чем на воду.

Этот факт кардинально менял дело. Национальному герою грозила тюрьма. Неважно, что никто не пострадал — ведь мог бы пострадать, и тогда этот странный выбор пилота — садиться на Гудзон — был бы чреват поломанными судьбами пассажиров. Но пилот на финальном заседании комиссии сказал судьям и коллегам:

— Знаете, чем я отличаюсь от авиатренажера? Я человек, у меня есть чувства. И когда птицы попали в сопла, я просто испугался. Понимаете? И секунд десять я был в оцепенении. Тренажер — это машина, он ничего не боится. Я прошу вас, давайте сделаем скидку на человеческий фактор: заложите эти десять секунд в тайминг тренажера. Человеку, за спиной которого сотни живых людей, на принятие решения требуется на десять секунд больше, чем машине.

Это время заложили в тренажер, и он показал необходимость посадки на Гудзон без вариантов.

Мы все живые! Мы сотканы из чувств. Мы способны бояться, мерзнуть, смеяться. А главное — мы способны любить!