В этом мире каждые семь дней между людьми меняются тела. Неделю просуществуешь стариком, неделю – с телом гибкого подростка, младенца, инвалида или беременной, как повезёт. Тела меняются, но конфликты с близкими никуда не уходят, и по-прежнему ежедневно нужно тащиться на работу.
Майя ни разу не проснулась в момент, когда тело сменялось. В эту сентябрьскую среду она тоже ничего не почувствовала – проспала, пробудилась от ноющей боли в локтях и коленях. Лежа на спине, подняла над лицом руки, они были ожидаемо старческими. Пахли розовой водой и гвоздикой. Мышцы словно висели отдельно от костей, удерживаемые только дряблой кожей. Майя покачала руками из стороны в сторону, и кожа вместе с вялыми мышцами тоже заколыхалась. Будто бы заказала тело на «АлиЭкспресс», а оно не подошло по размеру.
Ощупала себя – от бёдер вверх. Мягкая кожа напоминала тёплую ткань, легко присобиралась за ладонью. На середине шеи кожа менялась – на подбородке переходила в гладкую, плотную. Как хорошо, что голове Майи всё ещё было девятнадцать.
Это случилось пять лет назад. У всех людей стали меняться местами тела. Голова оставалась на месте, у каждого своя, а ниже середины шеи раз в неделю тело сменялось, обменивалось на чьё–то другое, прилететь могло всё что угодно, любого пола и возраста.
«Мир стал похож на чизкейк, – представлялось Майе, – творожок лежит на месте, а коржик под ним кто–то раз в неделю поворачивает в сторону, любую, какую вздумается. Да, творожок – это условно головы, а коржик – тела, сложная метафора, согласна».
Встать с дивана со старческим телом всегда трудно. Появляется одышка, сложно выпрямиться до конца, суставы проворачиваются со скрипом, тело поношено и изломано.
Майя подошла к зеркалу на дверце шкафа, разделась и осмотрела себя. Эта старушка, что ниже шеи, выглядела примерно под семьдесят, но тельце у нее – пикантное, и в молодости, должно быть, она была прехорошенькой, а вот сейчас – пустые мешочки грудей.
Пугало то, как заметно меняется внешность и, что ещё хуже, здоровье с возрастом. Чужая старость падала на Майю внезапно, и «прелести» её в контрасте с молодостью ощущались резко. Даже правило появилось: тело старика – почти всегда неделя насмарку.
«Интересно, а старики, которым прилетают молодые тела, они что делают? Бегут в любимый парк за мороженым или… Обидно только, когда мозг старика умирает и убивает выпавшее ему молодое тело».
Майя оделась, умылась и прошла на кухню. Забрасывая в кружку растворимый кофе, пару ложек рассыпала, потом рассыпала сахар, потом уронила тряпку, которой собирала рассыпанные кофе и сахар. Старость – не радость.
Правда, когда прилетал детский организм, выходило не лучше: – тело не понимало, чего от него хотят, в нём – Майя с этим уже сталкивалась – самочувствие было прекрасным, но движения – дезориентированными. Хорошо, думала Майя, что ей не прилетали психически больные тела – это было невозможно, радовалась, что её голова в этом плане здорова и всегда оставалась с хозяйкой.
Наконец, кружка с кофе задымилась на столе. Мать была на работе, брат в школе, Майя могла спокойно позавтракать.
Она вспомнила: первый год после того, как начал «поворачиваться коржик», творилась жуткая неразбериха. Как обращаться с чужими телами, как ходить чужими ногами на работу, как вообще существовать – никто не знал.
Люди стали делать на запястьях татуировки с важной информацией о себе.
Имена давали теперь не родные родители, а временные хозяева тел, и на следующей неделе уже новые хозяева зачеркивали прежние имена и набивали новые. Если можно было распознать род деятельности бывшего хозяина тела, если оно очевидно имело спортивный вид или хорошую растяжку, на его запястье били «балерина» или «гимнаст». Но работать по старой профессии жизнь быстро отучила. Тела не слушались голов и получали травмы. Ну как можно водить в театр тело танцовщицы, репетировать и выступать, имея голову, например, сварщика? Тело мозгу ничем не помогало – да, красивое и гибкое, но сигналы–то ему посылал какой–то Петр Иванович!
Иногда, конечно, головам балерин прилетали тела других балерин, но уже запущенные, обрюзгшие, непослушные и деревянные. Тренированные руки и подкачанные ноги стали просто поводом неделю повыделываться умениями или подзаработать в каких–то мутных забегаловках.
Так со временем все «телесные» профессии и завяли.
Актеры играли, планируя по три замены на роль. Врачи оперировали тем, что имели, или пациенты умирали без операций.
Постепенно мир организовался и привык.
Что реально было ценным – татуировки с названиями лекарств. Тела обследовали в спас–центрах и набивали на запястьях нужные списки. Так можно было вовремя понять, что к вновь прилетевшему организму должен прилагаться, например, аэрозоль астматика, и вовремя его получить. У семьи Майи, как почти у всех, дома с годами скопилась огромная аптечка. А что делать? Лучше быть готовым к любому диагнозу.
Зато выжили и расцвели интеллектуальные профессии. Ведь, если у тебя голова репетитора по физике, таргетолога, журналиста, ты сядешь и будешь работать, хоть без пальцев, хоть сгорбившись колесом.
Художники и парикмахеры тоже вполне могли рисовать и стричь любыми руками. У художников даже творчество стало поинтереснее со всеми этими экспериментами, появились выставки вроде «Только женскими руками» или «Созидательный Паркинсон».
Допивая кофе, Майя включила ноутбук, забросила в рот хвост бутерброда и запустила личный кабинет спас–центра, самой крупной организации поддержки разума и тела. Она работала стажёром–психологом и мечтала в скором времени попасть в основной штат.
Прошёл входящий вызов.
– У меня нет обеих ног! – закричал женский голос без приветствия.
Психологи вообще выиграли в новом мире. Если ты просыпаешься и видишь ниже шеи заплатанное шрамами тело военного или нечто с какой–нибудь тяжёлой степенью инвалидности, ты наверняка захочешь поговорить с психологом.
Майя работала почти всегда. Если не получалось сидеть за ноутбуком, она всегда могла работать лёжа, по гарнитуре. К счастью, её знания, её губы и голос были с ней неразлучны.
После безногой женщины упали вызовы от получивших впервые тело другого пола и одного гермафродита. Потом пошли те, кто мучился от своей «непривязанности к плоти» и размышлял о том, где же всё–таки есть душа. Тела болели, пугали и возбуждали, а головы рассуждали, паниковали и мучились.
Майе везло: чем сложнее случай, тем больше платит государство.
А вот где ей не слишком везло последние несколько лет, так это в отношениях с матерью. Ужасная невротичка, она словно бы разлюбила Майю пять лет назад. Майе явно казалось, что мать ненавидит её. Она не чувствовала никакого родства ни с материнскими светлыми прядями, ни с серыми глазами младшего, семилетнего брата.
– Приёмыш! – так с недавних пор он начал дразнить сестру. Тоже не чувствовал родства, видимо.
Майе досталась внешность отца: тёмные волосы, островатые уши, скулы–бритвы. У неё были карие глаза того, кто давно бросил семью. Тонкие губы того, кто «сволочь, козёл и не смей о нём спрашивать».
– Ты как отец! Ты – точно твой отец! – слышала Майя из раза в раз, не понимая, в чём угадала чужие повадки. Зато она теперь знала точно: нет никакой души в груди. И душа, и личность, характер – всё в голове.
Тяжело ощущать родственные связи с семьёй, расставшись с собственным телом. Оно, еще юное, щуплое, помнилось Майе теперь смутно, как фильм, просмотренный в полусне. Майя понимала, что оно где–то там, под чужими головами, уже неузнаваемо изменилось, созрело, что сейчас ему уже девятнадцать…
А здесь, кроме головы, Майе теперь каждую неделю доставалось тело чужое. И мать больше не любила её.
«Ох, девушка, спасибо. Прямо–таки стало легче!»
«Не за что. Помните, это всего на неделю. Всего доброго!»
Отложив наушники и дождавшись выключения ноутбука, Майя потянулась – тело ныло и было слабым, упругого удовольствия от потягивания не случилось.
Мать вернулась со смены в магазине. Вскоре вернулся из школы брат.
– Помой полы! – бросила мать, стоило Майе появиться в гостиной. Никаких скидок на усталость или немощь тела.
Когда Майе в том году выпало нечто с пустотой ниже правого плеча, она всё так же мыла полы и посуду, а разбитая слабостью прибывшего ей однажды набора из конечностей тоньше спиц, как и прежде, тянулась к полкам, чтобы стереть пыль… Когда брату Майи выпало тело немощного старика, он радовался: не пошел в школу и весь день баловался, играя с дряхлой шестипалой рукой. Несправедливо, ему уже семь.
Мать прощала ему неуважение к чужим телам. Майе же всегда твердила: «Ведь у кого-то сейчас твое. Хочешь, чтобы с ним поступали так же?» И Майя смазывала кремом чужие сухие пальцы, подстригала чужие желтые ногти, делала пробежку в тучном теле и усиленно питалась в худом…
Майе часто хотелось сдаться. «Люди запускали себя и прежде, до обмена телами, а сейчас вовсе – кто будет беречь чужое? Напоят, накурят, обколют, всё равно через неделю дадут новое. За больными телами ухаживать неприятно и тяжело, и кто–то просто пережидает такие недели в кровати, не своё же и ладно. Почему мне нельзя?»
Брат отказался от ужина и убежал к себе в комнату. В этот раз ему попалось взрослое женское тело, и он, судя по всему, снова проведёт вечер, перемеряя весь материнский шкаф, как в прошлый раз, защемит молнией платья чужую кожу, истыкает иголками брошей… Захотелось скорее сбежать из дома.
После уборки Майя наконец вырвалась. Спустившись во двор, отдышалась, а потом вызвала такси до набережной.
Да, пусть ехать рискованно, мало кто доверял водителям на все сто, ведь руки теперь у всех чужие, но ей так хотелось застать закат!
Усевшись в машину, Майя глянула на свои острые колени в синих колготках. Для семидесятилетних ног, конечно, синие колготки – явная пошлость. Плевать.
Майя тоже как будто больше не любила себя. Красота для неё изменила значение. Быть красивой – значило подходить головой к новому телу, его шее, плечам, быть пропорциональной и одноцветной.
О, Майе выпадали удивительно разные тела! Каждое утро в новом теле она подходила к зеркалу и долго рассматривала границу на шее – тонкую линию, разделяющую ее и чужую кожу, ее голову и чужое остальное, гадала, чье же оно сегодня, какая у этого тела жизнь?
Разнообразие пугало и удивляло бесконечно. Она то люто ненавидела людей, то безгранично любила ни за что.
В конце мая её кожа была цвета горького шоколада, сама по себе лоснилась на солнце, и шрамы на ней, такие же темные, казались насыпанными дорожками какао.
В начале июня Майе удалось вернуться в прошлое лет на восемь. Детскому телу пришлось таскать её взрослую голову по социальным магазинам – как раз пришло время обновить обувные пары. Тощие мальчишеские ножки несли Майю по улице легко и весело, правда, за высоким столом было сидеть некомфортно, низко.
Прилетали – со шрамами, смешными татуировками, вроде «левая сиська», и страшными, вроде «тебе захочется героина» и «уже дупло».
Попался мужской торс с суздальскими церквями и храмами, почти что карта.
Свезло как–то с ногами: короткими, деформированными, почти декоративными… Майе пришлось с ними ползать по квартире, потому что брат почём зря занимал общую инвалидную коляску, катался и пел.
– Там, где пехота не пройдёт и бронепоезд не промчится, солдат на пузе проползёт! – сопровождал он натужные перемещения сестры. – И ничего с ним не случится!
В конце августа Майя впервые проснулась беременной: пришло не просто тело, но вместе с ним человек. Ей нравилось гладить теплую кожу на крепком натянутом животе и ощущать себя огромной шкатулкой, хранящей жизнь.
– Своих–то детей уже не вырастишь, – вздыхала мать. – Только переходящие теперь, только дети мира. Ты, смотри, терпи неделю, не рожай, растить не на что…
Такси встало в гудящей пробке. Закат Майя пропустила. Она выскочила из машины, пошла в сторону набережной. Небо потускнело и переходило из голубого в синее, а желтые листья на деревьях горели от фонарного света.
Улица напоминала непрофессиональный подиум: толпа шла коряво и вразнобой.
У реки встретило одиночество.
Майя подошла к чугунным перилам и потянула подбородок вперед, в сторону воды, вдохнула прохладный воздух. Прохлада вечера почему–то ощущалась только под носом, лицу было комфортно и благостно, а вот руки очень быстро заледенели, видимо, однажды кто–то их обморозил.
– Тебя беспокоит, что ты не можешь потрогать своими руками своё же лицо?
Это слева подошёл кто–то с головой стильно стриженного, зеленоглазого, лет около двадцати. Всё ниже шеи у него было спрятано в объемном синем пальто. От него летел тонкий аромат парфюма.
Майя быстро разговорилась. Она вообще чувствовала, что в новом мире время идёт очень быстро и времени всё время ни на что толковое не хватает. Если бы этот парень сразу предложил ей пойти и заняться сексом, она бы, наверное, согласилась. Но он не предлагал.
– Да, прямо по паспорту Эмиль, – представился парень. Он протянул руку из широкого овала рукава, Майя пожала ее и скользнула глубже в рукав. Запястье было пушистым, густо заросшим черным и жестким волосом.
– С таким не замерзнешь.
– Мерзну!
Эмиль рассказал, что его голове двадцать три года, что он мечтал стать пожарным и даже успел поступить в академию МЧС, но потом смысл профессии почти потерялся и он бросил учёбу: – Пожары никуда не делись, но тушить их одним знанием теории?
Теперь у него было несколько подработок – по состоянию.
Лицо Эмиля притягивало взгляд. Майя потянулась сморщенными покрасневшими пальцами к его подбородку, погладила: – Чужие руки чужим рукам рознь.
Они прошлись вдоль реки. Эмиль заманил Майю в небольшую пекарню:
– Всегда вкусные булочки. Временами кривенькие, но форма не главное.
Расставаясь, они обменялись телефонами.
С того сентября Эмилю вечно доставались некомфортные тела: неполноценные, нездоровые, о совместных прогулках пришлось надолго забыть.
Каждую неделю Эмиль спрашивал в чате:
– У тебя хэви бади или хэппи бади? У меня хэви…
Майя, когда сама могла, ездила к Эмилю на квартиру и помогала ему ухаживать за собой.
У всех его тел был единый запах – аромат парфюма Paco Rabanne, и это их как–то объединяло. У всех тел были общие – его – повадки, его темп движений. Майя раньше не думала, что даже большими грубыми руками можно прикасаться осторожно и трепетно.
– У меня сегодня настоящая китовая туша! – позвонил он в середине ноября.
Ему выпало тело тучного мужчины: опухшая, надутая шея со складками, отекшие локти и колени. У Эмиля не было одежды большого размера, и Майя, пользуясь кое–какими связями в спас–центре, раздобыла ему комплект белья и верхней одежды. Она привезла вещи, помогла Эмилю переодеться и решила во что бы то ни стало его выгулять.
Она вынесла стул к подъезду и помогла Эмилю спуститься на улицу.
– Хэви бади, хэви лайф, – тяжело опустился Эмиль на стул.
Ноябрь стоял пронзительный, уже почти белый, тихий.
– Я люблю тебя, – сказала вдруг Майя Эмилю. Сначала сказала, а потом прочувствовала: это было правдой. Любовь ударила ей в голову, в этом мире буквально – влюблялись в головы. Она полюбила даже не живой череп, а его – какого–то эфемерного, прячущегося где–то за огуречными радужками, существующего в виде облака теплоты и нежности, в виде души.
– Я тоже тебя люблю, – сказал Эмиль.
И Майе сразу стало комфортно в её чужом теле. Пусть у этого женского тела среднего возраста не было двух пальцев на левой руке, пусть бёдра были в растяжках и шрамах, пусть болели проколотые соски, ей показалось, что она полюбила себя в тот момент его глазами.
После такого признания вновь и особенно сильно захотелось заняться с Эмилем любовью. И пусть у него было отталкивающее тело, и пусть всегда теперь в этом мире–чизкейке казалось, что в постели не двое, а четверо, пусть – захотелось.
По пути домой Майя вновь и вновь размышляла: зачем это всё так придумано? В чём мораль такого мироустройства? Стоит ценить своё тело? Нужно уважать и ценить людей? Как ты к другому, так и к тебе? Это правило, к сожалению, не работало.
Итоговое собеседование в спас–центр было назначено на последнюю среду месяца. Выбор дня был странным: в среду менялись тела, все в этот день были нервными, поступало много звонков…
В утро собеседования Майе прилетело тело какого–то возрастного мужчины, сердечника. От любого шороха давило в груди и заходилось дыхание. Майя внимательно вчиталась в список лекарств на запястье и вытащила из шкафа аптечку. Важно не умереть вместе с этим телом, умрёт само – убьёт голову.
За шорохом инструкции к таблеткам послышался стон. Майя, схватившись за грудь, вышла на звук.
Её мать появилась из спальни скрючившись. От неё шёл крепкий, прошибающий запах грязного тела.
– Придётся тебе вести меня, – сказала она со вздохом. И Майя обречённо кивнула.
Её брату выпало тело совсем маленького мальчика, ростом меньше метра, косолапого, беспокойного. Пока Майя собиралась и собирала мать, он неловко играл в своей комнате, а выходя на кухню и в туалет, несколько раз падал. Для безопасности пришлось его поместить в манеж.
Написал Эмиль. Ему прилетело тело юной девушки и он уже гулял по набережной, готов был увидеться после собеседования. Майю легонько кольнула зависть.
По улице мать еле переставляла ноги. До магазинчика, где она работала больше двадцати лет продавцом, можно дойти за пятнадцать минут, но с больными ногами…
– Всё думаю, а вот не было бы тебя… – начала вдруг мать.
Майя промолчала, перевела дыхание. Одновременно повалил крупный снег и вышло солнце.
В магазинчике Майя включила свет. Поставила для матери табурет перед кассовым аппаратом и рядом стул – с бутылкой воды, таблетками, положила телефон и печенье. Витрины мелко тряслись и гудели. По трубам за стеной гулко шла вода.
– Прости, что ли, – вдруг сказала мать. Майя растерянно улыбнулась, постояла и вышла.
Дома вытащила брата из манежа на пол. Бросила в рот парочку крекеров, глотнула молока, а затем принялась за конспекты по психологии и устав спас–центра. Сердце колотилось неровно.
Только Майя начала созвон, из комнаты брата послышался шум и плач. Майя извинилась и побежала в комнату, отбросила опрокинутый стул, подняла брата с пола, успокоила. Кто бы успокоил её – от напряжения снова сдавило в груди.
Остаток собеседования она просидела с братом на коленях, легонько подкидывала его и прицеловывала в горячий висок. К счастью, начальницу это умиляло. Она обещала сообщить решение позже, прощалась с улыбкой.
Майя почему–то не хотела отпускать брата. Он будто был совсем маленьким, пах как любой ребёнок, сладко и тонко, слушался и лежал тихо, нуждался в ласке.
– Всегда надо меня обнимать, – он почти засыпал.
Майя убаюкала его на своих руках и унесла в кровать.
Эти «прости, что ли» и «всегда надо меня обнимать», кажется, опьянили. Майя включила на ноутбуке музыку и замерла на стуле.
Сердце билось неровно. Не ровно, но легко.
Опустив голову, Майя увидела, как сменяются тела под подбородком. Испугалась, вскочила. Домашние штаны и футболка то почти пустели, то раздувались, треща по швам.
Тела менялись, менялись, менялись.
И вдруг смена остановилась.
Майя встала перед зеркалом и рассмотрела свое тело. Границы на шее не было. Майя рассматривала своё тело. Своё.
Что же было с ним всё это время? Кому оно принадлежало? Как обходились с…с ней? Тело не убил умирающий старческий мозг, его не сбила машина, не пырнул маньяк…
На правой кисти виднелись горошины мелких шрамов. Синие вены подплывали к поверхности кожи на сгибе руки, а затем снова ныряли вглубь… Цепочка родинок спускалась со щеки на шею и ниже.
«Грудь, живот, ноги – всё такое красивое. Может потому, что родное?»
В груди звенело от затаенных слез.
В коридоре Майю ждала застывшая мама. Её цепочка родинок тоже спускалась со щеки на шею и дальше, под блузку, на плечи – по родному телу. Она подносила ладонь к лицу и плакала, больше не чувствуя чужой запах.
Майя подошла к ней, встала рядом и обняла. Она столько лет не обнимала маму своими руками, а мама не обнимала её своими.
Из комнаты вышел брат, привлеченный необычной тишиной. Только в свете коридорной лампы он начал рассматривать и себя. – Это – ты, – Майя обняла его.
Она поцеловала маму и брата, ещё и ещё раз, затем спешно схватила куртку с крючка и ушла из квартиры.
Майя бежала к Эмилю и думала: интересно, он выше ростом? Форма не главное, форма не главное… Но, если поступал на пожарного, наверное, были хорошие физические данные.