Любовь к Родине невозможна без любви к родной земле, к ее природе, без бережного отношения к ней. С самого детства нас окружают пушистые, крылатые, лохматые существа. Это и охрипшая от лая дворняга с соседнего двора, и твой проказливый кот-мурлыка, чернявый скворец, из всех других птичьих домиков облюбовавший твою скворечню… Иные из этих животных на долгие годы остаются жить с нами, встречи с другими коротки и случайны. Но как ни мимолетны эти встречи, они оставляют заметный след в твоей памяти и сердце…

…Взлетев прямо к солнцу, песня жаворонка внезапно оборвалась. Зазевался пернатый певец. Только и заметил своего страшного врага — кобчика, когда черная хищная тень заслонила все небо.

А по земле шел человек. Может, и не заметил бы он, какая драма разыгралась над его головой, не свались с неба дрожащий, перепуганный комок. С храбрым отчаянием жаворонок нырнул в распахнутую телогрейку. И затих у самого сердца — большого и доброго, рядом с которым и крошечное, птичье, забилось спокойнее, ровнее.

Человек накормил птицу, дал ей время отдышаться и отпустил на волю допевать недопетую песню. И все удивлялся, как же это догадался жаворонок искать спасения у человека?

Очень удивились и туристы, всей семьей заночевавшие в лесу, когда к их костру припожаловал… ежик.

— Папа, он, наверное, ручной? Из живого уголка убежал? — предположил мальчишка.

— Не похоже. С какой-то бедой прибежал колючий.

Стал отец перебирать ежиные иголки. Так и есть! Две толстые пиявки накрепко присосались к зверьку. Только их оторвали — ежика и след простыл.

В минуту смертельной опасности со своей бедой бросились к человеку и лесной зверек, и звонкоголосый жаворонок. И не ошиблись. Люди, оказавшиеся рядом с ними, оценили это как проявление доверия к их сердцу, к их уму, к заботливым рукам. Это доверие нельзя обмануть. Как же потом уважать себя?

Удивительно живучи воспоминания детства. Иногда человеку, суровому и неулыбчивому, давно уже шагнувшему во взрослую жизнь, с чего-то вдруг припомнится смешной лопоухий щенок, который всегда поджидал его под школьным окном. И что-то теплое шевельнется в груди. И радостное.

А если вспомнится иное? Как неожиданно вдруг захлебнулся трелью и навсегда замолчал скворец, недавно распевавший на высоком тополе, росшем у крыльца. Ты тогда скорее спрятал в карман рогатку, воровато оглянулся. Нет, никто не видел! Но тебе-то самому и сейчас еще стыдно и непонятно — зачем же ты так?

«Зачем же вы так?» — хочется спросить мальчишек, живущих в одном большом московском дворе. Хотя, казалось бы, ничего особенного в их дворе и не произошло. Просто не стало забавного, смешного котенка, любимца всего дома. Его убили.

Трудно поверить, что в мальчишеской толпе не было ребят, которые рады были бы вырвать котенка из жестоких рук, но стыдно было показать свою «слабость». Как же забыли эти мальчишки, что жестокость и злоба — это как раз удел слабых, жалких людей?

Хочется напомнить им, что взрослые и сильные люди принимают законы об охране природы, запрещают промышленный лов удивительных, еще не разгаданных животных — дельфинов, заботливо обходят и птичье гнездо, и несмышленый желторотый выводок.

И не от бездумной щедрости отводит человек под заповедные места лучшие леса и степи. А для того, чтобы подарить своим наследникам и ромашку на заливном лугу, и рыжую белку, мелькнувшую на сосне.

Доброе, заботливое отношение к природе, ко всему живому — это смешная сентиментальность? Признак слабости, мягкотелости? Нет! Это прежде всего одна из ярких граней щедрой, широкой души.

Очень верно можно судить о человеке по тому, как относится он к природе, к животным. Даже по тому, какие тропинки прокладывает он в лесу. Вряд ли будут хорошими людьми те, кому ничего не стоит раздавить на дороге зазевавшуюся лягушку, ради шутки разрушить за минуту огромный муравьиный дом. Такому «шутнику» можно не бояться: никто не сумеет ответить обидчику. Опасаться нужно одного — взрастить в своей душе трусливую жестокость.

Все живое на земле давно возвысило над собой человека как самого разумного, сильного. И это очень лестно — быть властелином природы. И очень ответственно.

Срубленное не вырастает, загубленное не возрождается. Прежде чем поднять топор, спроси себя: а посадил ли ты новое дерево? Вскормил ли хоть одного птенца, смастерил ли скворечник, вскопал ли грядку? Любить природу по-настоящему — значит беречь ее, воссоздавать, помогать ей.

Рассказы Ямиля Мустафина — об обязанности быть Человеком. Хороших встреч с удивительным миром природы желает вам писатель, встреч, от которых сердце становится чище, разум — богаче.

Этот дом пустовал уже несколько лет. Неизвестно почему, но никто не въезжал в три светлые, сухие комнаты, хотя с квартирами в военном городке было плохо. Может, потому, что одна сторона дома выходила окнами на скалистую сопку и, когда свирепствовал июльский тайфун, желтые потоки воды и грязи хлестали по стенам и окнам. Стоял дом на отшибе, высоко над тротуаром, как голубятня, и совсем рядом шумело море.

Неизвестно, сколько бы еще он пустовал, если бы не приехал молодой лейтенант с женой. В штабе ему сказали, что квартир пока нет, намекнули: мол, надо было приезжать пока без жены. Заметив на лице молодого офицера растерянность, начальник штаба обратился к капитану:

— Товарищ АХО, да ведь есть, кажется, у тебя дом.

Капитан заморгал веками почти без ресниц и выпалил:

— Так точно, есть! Только там давно уже никто не живет.

— Вот и хорошо, — обрадовался лейтенант, но, тут же спохватившись, выжидательно посмотрел на начальника штаба.

— Вселяйтесь, лейтенант. А там посмотрим: появится возможность — переселим.

Так и решилась судьба долго пустовавшего дома.

С первых же дней от крыс не было спасения. Они осаждали этот дом упрямо, ожесточенно, точно хотели выжить людей. Вскоре вдоль стен через каждые полметра зазеркалились куски жести величиной с ладонь. Когда и это не помогло, дыры стали засыпать битым стеклом, подбрасывать мышьяк.

Как-то лейтенант встретил соседа, корейца Лю Чин Фу. Старик, как всегда, сидел на камышовой циновке, разостланной на камнях, и играл с голопузыми внуками.

— Хорошо спи, капитана? — добродушно спросил он лейтенанта, держа на тощих руках разом пятерых крепких малышей.

— Плохо, Лю, — ответил офицер и, присев на корточки, поманил бритоголового, с пучком волос на макушке, как у запорожца, мальца.

Маленький «запорожец» понимающе улыбнулся — черные глаза пропали в щелках припухших век, и он, как медвежонок, заковылял к соседу. Потом обнял лейтенанта за шею и начал увлеченно перебирать блестящие пуговицы с якорьками.

— Зачем плохо спи? — снова спросил старик. — Голова боли? Нехорошо.

— Нет, Лю, крысы все…

— Ай-я-я! — вскочил старик.

Внуки посыпались было, как семечки из перезревшего подсолнуха, но каким-то чудом успели зацепиться за плечи, за шею, а двое повисли на руках.

— Крысы шибко плохо.

— Плохо, Лю.

Вдруг Лю задумался и, цокнув языком, сказал возбужденно:

— Моя, капитана, выручай тебя, кис-кис маленький давай. Шибко злой. Вырастет большой — хороший будет.

Вечером старик принес крохотного, невзрачного котенка.

— Хороший кис-кис. Злой. Теперь твоя крыса убегай, — улыбаясь всеми морщинками лица, сказал Лю и погладил котенка, который тут же завалился на бок и, ощерившись, начал отбиваться передней лапой.

Зеленый ромбик в зрачках округлился, покраснел, глаза стали раскосыми.

— О-о! Шибко хороший кис-кис, — еще раз сказал старик и, все еще улыбаясь, вышел.

Котенок страшился всего. Когда к нему подходили, прилипал к полу, серая, в желтых разводьях некрасивая шерсть дыбилась, тупые ушки прижимались к головке, и он начинал шипеть с присвистом, как змея.

— Зачем, старик, принес такого дикаря? — спросила хозяйка после неудачных попыток приручить котенка. — Разве справится такой малыш с крысами?

Котенок уже сутки не ел: ни колбасы, ни курятины, ни мясного бульона. Он изредка лакал воду из блюдца и, когда в комнате никого не было, жалобно мяукал. Но стоило ему увидеть хозяев, он тотчас переставал плакать и забивался под кровать или за ящик.

— Какой самостоятельный! Гордец! И не пожалей-то его! — улыбалась женщина. — Что будем делать? Может, он больной?

Вечером лейтенант ушел дежурить на корабль. Хозяйка осталась одна. Котенок всю ночь пищал в соседней комнате и не давал уснуть.

Утром, возвращаясь со службы, лейтенант зашел к Лю и рассказал ему, что котенок ничего не ест.

— Ай-я-я! — захлопал себя по тощим бедрам старик и закачал головой. — Мой забыл. Бедный кис-кис! Корми его сырой мясо, сырой яйца. Мама его живи сопка, камень. Ай-я-я! Нехорошо моя делай, забывай. Он, маленький, кушай хочет, просить не умей…

— Дикий, что ли, он? — спросил лейтенант.

— Дикий-дикий! Шибко злой! Расти шибко сильный.

Дома лейтенант рассказал жене, что котенок дикий. Жена посмотрела настороженно на котенка, самозабвенно лакавшего сырое яйцо, и спросила:

— Оставим, что ли?

— Конечно, куда же его…

С этого дня котенка стали называть Дикаркой.

Была Дикарка не по возрасту серьезной, не гонялась за бумагами, как все котята, не висела на занавесках, скатертях, а передвигалась всегда бесшумно, крадучись. Солнечных зайчиков, за которыми с удовольствием охотились ее сверстники, Дикарка презирала. Ласки она не терпела, и, когда хозяйка брала ее на руки, Дикарка сжималась, как пружина, и начинала недовольно махать длиннющим хвостом, прядала ушами. Тогда женщина спускала ее на пол и спрашивала:

— Ну что тебе?

Кошка только отряхивалась и неслышно уходила в другую комнату.

Пробовала хозяйка брать Дикарку на постель, зная, что все кошки мира любят тепло. Однако котенок при удобном случае моментально покидал мягкое ложе. За такое упрямство и суровость хозяйка быстро охладела к Дикарке и даже перестала замечать ее.

Вот хозяин совсем другой. Он не мнет ее, как какую-нибудь тряпку. Но стоит ей подойти к нему и потереться боком о его ноги, он тут же наклоняется и говорит: «Ну что, соскучилась?» — проведет медленно сильной ладонью по спине, отчего хвост задрожит, а глаза сами закрываются.

Дикарке еще нравилось лежать на коленях у хозяина, когда он писал за столом. Распластав длинное гибкое тело, Дикарка могла часами лежать неподвижно. Она успевала вздремнуть; при этом видела все, что делает хозяин. Они не мешали друг другу. Если же хозяин начинал гладить Дикарку, она чуть-чуть высовывала розовый язычок и шипела с присвистом, под рыжевато-бурой шерстью проступали желваки.

— Ну ладно. Забылся, — говорил хозяин и убирал руку.

Жена спрашивала:

— Почему Дикарка любит тебя?

— Мы просто не навязываемся друг другу.

— Нет, она тебе навязывает свое, а ты все равно держишь ее на коленях. — В голосе жены слышалось недовольство.

Когда начинался такой разговор между супругами, Дикарка невесомо спрыгивала на пол и, печальная, уходила в другую комнату.

— Любит она тебя, — серьезно говорила жена.

Когда лейтенанта не было дома, Дикарка скучала, подолгу крутилась у двери, надеясь услышать знакомые шаги, ходила по комнате как тень.

Встречала же хозяина сдержанно. Радость ее выдавало только то, что она чаще прикладывалась к блюдцу с водой и, задрав хвост, как бы мимоходом, терлась о ногу хозяина. Дикарка не мурлыкала, как другие кошки. Она вся дрожала, как под током. Она не могла дождаться, когда хозяин снимет одежду, пахнущую морем, умоется и сядет за стол.

— Ты что же это все вокруг да около, а ко мне не идешь? — спросит хозяин.

И только тогда Дикарка вспрыгнет ему на колени.

Однажды к молодоженам зашел старый Лю. Держась за его шаровары, настороженно выглядывали два внука.

— Как живет, капитана? Крыса больше нету? Убегай? Кис-кис живи? Расти большой? — быстро-быстро спрашивал старик и тут же сам себе отвечал: — Хорошо живи. Кис-кис большой расти. Крысы убегай. Хорошо!

— Спасибо, Лю. Крыс действительно теперь нет. А Дикарка выросла.

Она лежала, растянувшись, в углу, как маленькая тигрица. Однако стоило малышам приблизиться к лейтенанту, как Дикарка зашипела и сердито забила хвостом по полу. Ребятишки отпрянули и спрятались за Лю.

— Кис-кис хороший! Любит капитана шибко, — обрадовался старик. — Твоя тоже любит?

— Конечно, — засмеялся лейтенант. — Как же иначе? А если нет — чепуха какая-то получится. Эксплуатация.

Однажды вечером кошка впервые вышла на улицу. Она растерянно потопталась на камнях, то выпуская, то пряча когти, принюхиваясь к незнакомым запахам. И вдруг огромными прыжками помчалась на сопку.

— Дикарка! Дикарка! — позвал хозяин.

— Неужели она не вернется? — спросила жена.

— Не знаю. Ведь дикая. Посмотрим…

Женщина ушла домой, а муж еще долго стоял и звал Дикарку.

Солнце уже наполовину затонуло в море, раскалив у горизонта воду, скалистые сопки дыхнули жаром, зазвенели цикады, заквакали приглушенно в расщелинах лягушки.

Ночь наступила сразу, точно задернули над землей гигантскую штору, расписанную звездами.

Человек сидел на теплой каменной ступеньке и терпеливо ждал Дикарку. Уже несколько раз звала домой жена, а он все не уходил.

Кошачьими глазами перемигивались в чернильном небе звезды, дзинькали цикады, в камнях шуршали ящерицы, а может, и змеи — здесь их вдосталь. Вдруг рядом появились две звезды и медленно стали приближаться к человеку.

— Дикарка!

Кошка тут же вспрыгнула на колени хозяина и, вытянув шею, неумело коснулась его подбородка.

После этого случая хозяева уверовали, что Дикарка никуда не убежит. И в самом деле, она могла часами пропадать в скалах, но всегда возвращалась. Соседские кошки не признавали Дикарку, она — их.

Дикарка, как и все кошки, боялась воды, моря. Но когда хозяйка шла на берег встречать мужа, кошка следовала за ней. Она терпеливо ждала хозяина, забравшись на крышу или акацию. В такие минуты воробьи могли, не рискуя ничем, спокойно расхаживать перед самой ее мордой.

Как-то раз, когда корабль только пристал к берегу, лейтенанта сразу же вызвали в штаб.

— Я быстро, вы домой идите, — сказал он жене. — Дикарку забери.

Дома кошка лениво пошла в свой угол и, грустная, растянулась на подстилке. Хозяйка впервые заметила, что она почти в два раза длиннее обычных кошек.

— Не скучай, скоро вернется твой хозяин, — заметила женщина, накрывая на стол.

Дикарка благодарно махнула длинным, уплотненным на конце хвостом.

— Придет, придет…

Вдруг внимание хозяйки привлек какой-то шорох над головой и легкий звон люстры. Она подняла голову и застыла в оцепенении: по стержню люстры сползала черная змея. Хвост ее был еще в отверстии потолка, откуда торчал крюк для подвески абажуров.

Змея медленно сползала, слегка покачивая плоской головой. Звякнула выпавшая из рук посуда, и хозяйка, вскрикнув: «Дикарка!», в ужасе отскочила от стола. Змея на миг застыла, ощупала раздвоенным языком стекляшки и еще быстрее начала спускаться.

Крик хозяйки, подобно пружине, подбросил Дикарку. Она не выгнулась дугой, не фыркнула, ощетинив усы, не сузила глаза до вертикальной черточки, — она стала сейчас еще длиннее, вся расслабившись, пошла к столу.

Кошка бесшумно вспрыгнула на стол, не задев ни блюдечка, ни чашки. И тут ее заметила змея. Она зашипела громко, как гусыня, — видно, такая встреча не входила в ее расчеты. Какое-то мгновение змея и кошка мерили друг друга ненавидящими взглядами. Вдруг враги бросились друг на друга. Зазвенели стекляшки люстры, загрохотала посуда. Дикарка успела схватить змею за шею и стала рвать ее зубами, когтями. Змея не раз пыталась обхватить метровым туловищем своего врага, но кошка ловко увертывалась. В какое-то мгновение змея освободилась от кошки и успела скользнуть к дыре в полу. Но Дикарка одним прыжком настигла ее и сомкнула зубы на шее змеи. Собрав последние усилия, змея начала извиваться так, что кошка замелькала в воздухе, как прыгающий мяч. Потом змея сразу обмякла, раскрыла оранжевую пасть, показались тонкое основание языка и огромное, похожее на вход в нору горло, глаза блеснули в последний раз и подернулись пленкой… Змея походила сейчас на кусок старого швартового каната.

Дикарка отошла в сторону. И только сейчас вся ощетинилась и мелко-мелко задрожала. Она долго еще смотрела на свою жертву и время от времени старательно облизывала лапы, бока, грудь.

После этого случая в доме несколько дней держалось уважительное молчание. Старый Лю при встрече говорил:

— Кис-кис будет маленький, давай мне. Шибко хороший будет маленький кис-кис.

— Обязательно дадим, Лю, — обещал лейтенант.

Наступили ясные дни сентября. Не было летней духоты и той влажности, когда за ночь обувь покрывается бурым налетом плесени.

Дикарка отяжелела, но ходила еще неслышней. Характер ее стал мягче. Теперь она больше лежала в своем углу.

Хозяева отвели ей большой ящик, наложили туда тряпок. По совету старого Лю ящик поставили в темный коридор: кошки не любят, когда смотрят на их слепых, беспомощных детенышей.

— Маленький кис-кис шибко некрасивый. Мама стыдно, — объяснил старик.

Вскоре в ящике появились пятеро котят, похожих на мышей. Об этом первой узнала хозяйка. Она увидела котят и ахнула.

— Ой, какие страшненькие!

Дикарка прикрыла собой детенышей и зашипела.

Неожиданно лейтенанта командировали в дальний город. Кошка слыхала разговор хозяев и уловила в их голосе волнение. Особенно у хозяйки.

— Уезжаю, — сказал хозяин, подойдя к ящику, и погладил Дикарку. Она недовольно взмахнула тяжелым хвостом. — Недельки через две вернусь. Теперь у тебя свои заботы, у меня свои… — Пальцы хозяина прошлись по спине не как обычно.

Дикарка сама подставила под ладонь голову и впервые, как домашняя кошка, замурлыкала неумело, будто стесняясь.

Хозяин уехал.

Через несколько дней котята открыли глаза. Мать вытаскивала их зубами за шиворот из ящика, и они часами гонялись друг за другом по темному коридору. Но стоило появиться хозяйке, как они старались забиться в какую-нибудь щель или, завалившись на бок, шипели.

Прошла неделя, вторая. Хозяин не возвращался. Дикарка начала беспокоиться. Она все чаще входила в комнату хозяйки и выжидательно смотрела на нее. Высунув головы из-за порога, с любопытством глазели ее диковатые котята. Как им ни было любопытно, порог они не переступали.

Хозяйка не замечала состояния Дикарки. Только изредка бросала:

— Что поделаешь, не торопится наш хозяин.

Прошла третья неделя. Дикарка встревожилась. Она даже пробовала ночами призывно мяукать. Хозяйка за это ее отругала:

— Ну что ты кричишь? Чего тебе не хватает?

Однажды кошка весь день где-то пропадала. За окном с утра лил дождь. Притихли котята, забившись в угол, как совята, таращили глаза и шипели, когда к ним подходили.

Дикарка вернулась поздно вечером, мокрая, промерзшая.

Прошла еще неделя. Лейтенант все не возвращался.

Дикарка теперь почти не отходила от своих детенышей. Она похудела и стала еще некрасивее.

На исходе пятой недели кошка исчезла из дому. Исчезли и котята.

Люди говорили, что в сопках появилось семейство дикой кошки, по приметам очень похожей на Дикарку.

Лейтенант, вернувшись, несколько дней искал Дикарку на ближних сопках, но все было зря.

Только однажды прибежал старый Лю и с порога быстро-быстро заговорил:

— Капитана, ходи быстро. Там сиди твой кис-кис и смотри тебя… Вон там сиди, — показал Лю на старую развесистую акацию и сам же удивился: — Нету!.. Ай-я-я! Твоя долго ходи, капитана. Кис-кис долго жди.

…Лейтенанту вскоре дали новую квартиру. В старой снова стали хозяйничать крысы. Дикарка еще несколько раз появлялась возле дома в сопровождении котят. Когда прибегали Лю и лейтенант, она уходила в сопки. Лейтенант звал: «Дикарка, Дикарка!» Кошка оборачивалась, вслушивалась в знакомый голос, тоскливо мяукала и уходила.

Она боялась еще раз привыкнуть к этому человеку.

Щенок был черный, величиной с варежку, с дымчатыми глазами.

— Голубоглазый! Голубоглазый! — захлопала в ладоши десятилетняя Марина, как только увидела его.

От такого восторженного крика щенок спрятал хвостик между ног, втянул в плечи несоразмерную с туловищем большую голову и настороженно покосился на девочку. Марина, лаская его, приговаривала:

— У-у-у! Какой маленький-маленький! У-у-у! Какой ершистый…

Щенок пытался отползти в сторону, потом закрыл глаза, сжался весь, думая, что спрятался, и притих. Но рука девочки всюду находила его.

— Пусть пообвыкнет, дочь, оставь его, — посоветовал отец. — Он совсем еще маленький. Вот видишь, с глаз еще пелена не сошла.

Почувствовав свободу, щенок робко отполз в угол и улегся на старой телогрейке, которая с сегодняшнего дня стала его постелью, домом. Щенок тихонько поурчал, неуклюже потыкался мордой в торчащие куски ваты, свернулся запятой и уснул. Во сне он скулил, взвизгивал, точно плакал, несколько раз громко зевнул, широко раскрывая розовый, утыканный острыми зубками рот.

Щенка назвали Шер-Хан.

В доме почти все были рады щенку. Отец говорил, что у дочери теперь будет занятие — ухаживать за собакой, она полюбит животных. Мать на этот счет имела свои мысли: мол, когда Шер-Хан вырастет, то ее Марина сможет одна гулять по вечерам на улице — с собакой ее никто не осмелится обидеть. Только бабушка при удобном случае норовила незаметно пнуть щенка и целыми днями ворчала:

— Да по мне, хоть пропади он пропадом. Век прожила — собак не держала, и ничего, живу не хуже других…

Шер-Хан же рос бойко и уже сам ласкался, хотя и неумело, то к Марине, то к ее родителям. Бабушку несмышленыш избегал. При ее появлении ложился на пол, становился похожим на живую запятую.

Шер-Хан привязался к Марине больше всех. Он платил за любовь откровенной любовью. Куда бы девочка ни шла, щенок всюду следовал за ней.

Шер-Хану все в этом мире было любопытно и Доступно. Он ел то же, что едят люди, спал когда хотел, резвился по настроению. Правда, раза два в неделю ему еще давали по ложке пахучей, тягучей жидкости. Глотать эту жидкость было очень неприятно. Когда Шер-Хан, полуприкрыв глаза, отворачивал брезгливо мордочку, Марина уговаривала:

— Пей, ну, пей же! Я маленькая тоже пила рыбий жир… — Девочка хорошо понимала щенка и поэтому с охотой вылила бы эту жидкость, но рядом почти всегда стоял теперь отец и, поглаживая Шер-Хана, говорил:

— Пей, братец, это нужная штука.

Когда Шер-Хан научился спускаться с крыльца и подниматься, он, видно, решил, что стал сильным зверем: начал трепать обувь, зло грыз игрушки, приносил с улицы кости, тряпки…

— Началось! Теперь он вам покажет!.. — говорила в таких случаях бабушка и шлепала щенка по крутому заду.

Шер-Хан, прижав уши, косился и не спеша трусил в свой угол. Он всем видом показывал, что презирает бабушкино наказание.

Однажды соседский кот Васька, которого все считали самым ленивым и трусливым котом на свете (на самом деле так и было, потому что Васька только и знал, что есть да спать), подошел к Шер-Хану, лакавшему молоко, и отбросил его тупым носом от миски. Щенок подумал, что Васька играет с ним. Он припал на передние лапы, завилял упругим, похожим на резиновый жгут хвостиком и залаял звонко, весело. Васька взъерошился, выгнулся и зашипел. Шер-Хан игриво положил радостную морду на землю, и тут же кот ударил его лапой по носу, мяукнул так громко и противно, точно рядом отрывали доски от забора, прибитые ржавыми гвоздями. Шер-Хан взвизгнул и начал тереться мордой о траву. Васька подскочил и обрушил на щенка серию боковых ударов, как боксер, а затем спокойно начал лакать чужое молоко.

Щенок скулил и, мотая головой, бегал возле крыльца.

— Тьфу! Не собака, а сущий заяц! — выругалась бабушка. — Шелудивого кота испугался. Да его мыши не боятся.

Марина чуть не плача залила глубокую рану на носу Шер-Хана йодом. Щенок дрожал, скулил, жалобно попискивал. С этого дня Шер-Хан стал боязливым: он обходил далеко любой незнакомый предмет, боялся окриков и еще больше привязался к Марине.

К пяти месяцам Шер-Хан стал величиной со взрослую дворняжку. Но все равно было видно, что он еще юн и, как подросток, угловат. Грудь его была развита слабо, шея длинная и тонкая, во рту не хватало нескольких зубов, глаза смотрели на мир удивленно и с интересом. Щенок мог часами носиться по лесу, облаивая чуть ли не каждый пень. На зов девочки Шер-Хан отзывался немедля и, подбежав, прыгал вверх и успевал языком провести по ее лицу. Марина деланно сердилась:

— Ну какой ты нехороший! Нельзя так!

Шер-Хан по голосу чувствовал, что его хозяйка не против, если он еще раз оближет ее.

Гуляющие по лесу при виде Шер-Хана строго говорили:

— Уберите собаку!

— Да по ней хоть пешком иди, она и ухом не поведет, — отвечала Маринина бабушка и, взяв прутик, кричала: — Вот я тебе! Ишь, разбегался!

В подтверждение бабушкиных слов Шер-Хан поджимал хвост и убегал к Марине.

Родители Марины были удивлены трусливостью Шер-Хана. На самом деле, зачем и кому нужна трусливая собака? Соседи по даче тоже говорили: мол, хорошая собака в пять месяцев уже должна иметь характер, а по злобности не должна уступать взрослым собакам.

Маринины родители не особенно разбирались в собаках, поэтому стали подумывать, как бы избавиться от Шер-Хана и взамен купить породистую собаку с хорошей родословной.

Только Марина по-прежнему любила Шер-Хана и все свободное время проводила с ним.

Даже тогда, когда девочка возвращалась из леса исцарапанная Шер-Ханом, со следами его зубов на руках, она радостно говорила отцу:

— Посмотри, папа, какой Шер-Хан сердитый бывает! — И показывала руки.

— Чужих бы он так, а то тебя… Собака должна чужих кусать, а не своего хозяина.

Девочка не понимала, почему собака должна обязательно кусать людей. На границе — дело другое, там враг, а тут все свои.

Осень наступила неожиданно, вдруг.

Все меньше появлялось на реке купальщиков. А однажды река совсем опустела. Даже на лодочной станции никого не было. Бело-голубой флаг обвис, тупо звенели цепи, скрипели лодки, редкими хлопками плескалась вода под деревянными мостками. Весь день светило солнце, но никто так и не появился на реке.

В один из таких дней Марина пошла гулять со своим Шер-Ханом в ближний лес. Песик радостно зарывался носом в опавшие листья, фыркал, ложился на спину, как лошадь после купания, и смешно дрыгал лапами. Марина бросала время от времени Шер-Хану палку и кричала:

— Апорт!

Щенок нехотя подбегал к палке и долго разыскивал ее в густой траве, припорошенной первыми опавшими листьями дуба и клена. Найдя палку, щенок подбросил ее над собой и, урча, снова бросился на нее. И только потом с палкой в зубах пошел к хозяйке. Но и тут Шер-Хан не мог унять свою игривость, он нырнул в кусты и погнался за бабочками, лениво летавшими вокруг него. Как девочка ни кричала Шер-Хану, приказывая вернуться, щенок так и не послушал ее. Шер-Хан забежал за старинный месяцеобразный мост, перекинутый через ручей на высоте пяти-шести метров.

В поисках Шер-Хана Марина вышла из леса и подошла к ручью. Она снова стала звать собаку. Над краем моста показалась черная голова Шер-Хана. Марине почудилось, что щенок улыбается.

— Какой же ты нехороший, — упрекнула Марина.

Шер-Хан засуетился и заскулил.

Тут к Марине подошли два мальчика.

— Чего ты кричишь? — спросил задиристо смуглый мальчишка с оттопыренными ушами и почти вплотную подошел к девочке.

— Ничего. Я собаку… — ответила Марина, не подозревая подвоха, который ей готовили мальчишки.

— «Ни-че-го»? — передразнил ушастый. — Да ты нам всех снегирей распугала! — Мальчишка плюнул сквозь редкие зубы.

— Никаких снегирей сейчас нет в лесу. Они только зимой появляются… — Марина чувствовала себя как затравленный зверек, но смолчать не смогла.

— Значит, нет снегирей? — подошел второй, белобрысый мальчик, в коротких штанишках и белых гольфах. — А может, есть? — Он ехидно посмотрел на Марину и ударил ее по ноге прутиком.

— Чего дерешься? — чуть не плача, спросила девочка. — А то вон собаку позову.

Марина посмотрела на мост. Шер-Хана там не было.

— Собаку?! — удивился ушастый. — Да она у тебя цыпленка боится — все об этом знают. Дай ей, Димка, чтобы она не хвасталась.

Белобрысый мальчишка стеганул Марину еще раз прутиком.

— Шер-Хан! Шер-Хан! — закричала девочка и побежала к мосту.

У края моста снова показался Шер-Хан. Он удивленно посмотрел на свою хозяйку — таким голосом она его еще ни разу не звала.

— Да это щенок. Не бойся, Димка! — сказал ушастый и побежал за девочкой. Он догнал Марину и преградил ей путь.

— Шер-Хан! — умоляюще крикнула девочка.

Щенок на какую-то долю секунды заюлил у края моста, скульнул и вдруг черным комом полетел вниз на зов своей хозяйки.

Шер-Хан упал между девочкой и смуглым мальчиком, чуть задев того хвостом по лицу. Ребята испуганно шарахнулись в сторону, но тут же подбежали к бездыханно лежащему, обмякшему Шер-Хану. Марина осторожно тронула собаку рукой. Щенок открыл глаза и жалобно заскулил. Поднял было голову, но тут же уронил ее снова и закрыл глаза, задышал глубоко, шумно…

— Может, его к доктору? — испуганно спросил Димка.

— Это из-за вас! — заплакала Марина.

Голос у Димки дрожал. Его приятель стоял чуть в стороне и тоже тихо, как бы рассуждая, сказал:

— Еще говорили, цыпленка боится… а он с какой верхотуры… Обязательно нужно собаку было звать…

— Вы, вы виноваты! — Марина залепила оторопевшему Димке пощечину.

Ушастый отпрянул и промямлил:

— Правильно, конечно, ты ударила.

А Марина говорила Шер-Хану:

— Ну вставай же! Больно?

У собаки одно ухо вздрогнуло и чуть приподнялось.

Ребята сделали носилки из своих пиджаков, положили на них Шер-Хана и молча понесли. Девочка шла рядом и все время гладила голову собаки. Теперь уже Шер-Хан не скулил, уши его стояли.

— От отца-то не попадет нам?

Марина не разобрала, кто спросил, но ответила с достоинством:

— Если бы узнал, что из-за вас… попало бы. Но я не скажу.

Ребята облегченно вздохнули и заговорили громко.

Шер-Хан зашевелился на носилках, поднял голову. Мальчишки опустили носилки на землю. Пошатываясь, Шер-Хан поднялся, вяло махнул хвостом и медленно пошел.

— Смотри-ка, — обрадовался Димка.

Шер-Хан шел прихрамывая, время от времени останавливаясь. Теперь его уже не манили бабочки, кружившиеся возле самого его носа. Шер-Хан как-то сразу повзрослел. Ребята шли молча. Только возле самого Марининого дома ушастый мальчик сказал:

— Вот мне бы такого…

Дома отец поинтересовался, почему Шер-Хан хромает. Девочка рассказала, что произошло в лесу с ее собакой. Правда, она не назвала имен ребят.

Маринин отец как-то пристально посмотрел на лежащего у ног дочери щенка, точно он его видел впервые, и поймал себя на мысли, что Шер-Хан сейчас удивительно похож на живую запятую.

— Запятая, Марина, не точка… А мы было уже точку поставили, — сказал отец.

Вторую неделю море швыряло рыбачий баркас по волнам. Измучены люди, на исходе провиант и вода.

Рыбаки слышали гул разыскивающих их самолетов и вертолетов, но низкие, тяжелые тучи тщательно укрывали их от пилотов. Если ветер разгонял тучи, то откуда-то появлялся туман, торопливо обертывал баркас так, что могла позавидовать личинка шелкопряда. Люди опять слышали только гул моторов и гудки где-то проходящих пароходов. Людей пугали эти гудки — видимость была нулевой, и пароходы могли случайно разутюжить баркас. Поэтому рыбаки до боли в глазах настороженно глядели по сторонам. И так какой уже день…

Сперва у баркаса отказал мотор, и его понесло в море. Рыбаки не особо беспокоились — не сегодня, так завтра их хватятся и разыщут обязательно. Но, как назло, на следующий день подул шквалистый ветер, и море начало ломаться, швырять в рыбаков пригоршни острых осколков брызг. Сразу пропала темно-синяя полоска горизонта, небо упало в море, и все завертелось в холодном водяном аду.

— Видно, надолго закуролесило, — заметил бригадир Иван Фотиевич и, неуклюже повертев по сторонам крепкой, иссеченной временем, морщинистой шеей, надвинул на лоб зюйдвестку. — Степан, подсчитай-ка провиант, воду, — обратился он к сидящему на корме мотористу. — Да поточней. Если обсчет сделаешь — в сельмаг не сбегаешь. Далековато…

— Если и ошибусь, невелика беда. Не в аптеке же мы с тобой.

— Не паясничай! — одернул бригадир.

— Мне что, я готов, пожалуйста… — И Степан полез в небольшую фанерную надстройку в носовой части баркаса, где был сложен весь провиант.

Рыбаки вполне серьезно называли эту будку кают-компанией.

— Зачем ты его так, Иван? Больно строг уж! — подал голос дед Порфирий, очищавший зачем-то ячейки сетей от морской травы, разного мусора. — Молодой он, вот и куролесит.

— Море, дед, глупые шутки не любит. Вы это знаете лучше меня…

Бригадир, опершись на руки, встал с банки и осмотрелся кругом. Баркас почти зарылся, накренился.

— Да-a, братцы, надолго, видать, это… Ну, а вы что притихли? — обратился Иван к практикантам, смирно сидевшим на сетях и прикрывшимся от ветра одним дождевиком. — Замерзли? Идите в каюту. Там тише, теплее.

— Нам, Иван Фотиевич, и здесь хорошо. Правда же, Серега?

— Ага…

— Тогда дело! — Бригадир подошел к ребятам и поправил на спине дождевик. — Промочит. А вам повезло. Прямо скажу…

Серега улыбнулся и подтолкнул локтем приятеля: мол, что я тебе говорил.

— А что, и повезло, хоть деда спросите. Чтоб первый выход в море — и сразу в такой шторм, редко бывает! Оморячитесь сразу! — серьезно говорил Иван Фотиевич.

Бригадиру уже приходилось кричать надсадно, прикладывать ко рту ладонь, чтобы его слышали.

— Верно Иван говорит, — поддержал дед бригадира. — Вы, ребятки, как хороший якорь, закалитесь. Это уж точно…

Но старого рыбака никто не расслышал. Ветер так выл, точно вокруг баркаса собрались полчища волков. Волны становились все могучее и злее. Теперь они уже не хлестали баркас, а играючи перебрасывали его меж собой.

Море стало тяжелым, вязким.

Из надстройки показался Степан. Прикрываясь ватником, он прополз по мокрым рыбинам к бригадиру и сказал ему, что в рундуке два кирпича хлеба, неполных два анкерка воды, три банки тушенки, помидоров штук двадцать…

«Нежирно, — подумал грустно бригадир. — Холодно, есть хотеться будет», — а сам переспросил моториста:

— Воды точно сколько?

— В двух анкерках…

— До стакана надо было сосчитать!.. Говорил же тебе.

— Подумаешь, стакан!

Второй день прошел без особых перемен. Море, казалось, теперь равнодушно бросало одинокое суденышко и просто издевалось над ним. Было холодно и сыро. Хорошо еще, не шел дождь, хотя космы туч тащились по волнам и, казалось, ненасытно пили морскую воду.

Вечером четверо укрылись в кают-компании, а Иван Фотиевич остался дежурить — всякое может случиться. Ночью его сменил на час Степан, а потом дед Порфирий. Серега слышал сквозь сон, как бригадир выговаривал деду:

— Вы пошто лишний час на вахте простояли? Хотите себя загубить и этих! Вам я сказал час стоять, а вы! Если бы я не проснулся, значит, еще стояли бы? Так выходит? — Бригадир с трудом сдерживал гнев.

— Да я, Иван, хотел как лучше… Мы и днем приляжем, а ты все на ногах… Ночной сон, Иван, что чай горячий в стужу… — пробовал защититься старик.

— Ладно… Идите и отдыхайте.

Море не думало успокаиваться и не подавало к этому никаких признаков. Оно по-прежнему гудело ненасытно и горбилось круто.

Бригадир сидел озабоченный, укрывшись дождевиком, он тревожно гадал, сколько дней еще простоит такая погода, ведь хлеба осталось всего на два дня, воды можно чуть растянуть, а там, может, дождь пойдет… Перестанет штормить — их наверняка разыщут…

На пятые сутки кончились продукты, в одном анкерке осталось воды чуть больше трех литров. Рыбаки приуныли совсем. Ветер вроде бы стал стихать, но каждый знал, что непогода еще простоит день-два. Временами холодный воздух сменялся теплым. Тогда вместо туч на баркас наползал туман. Становилось душно, больше хотелось пить.

Воду буквально по глотку отпускал сам Иван Фотиевич.

— Ребята, вы сразу не глотайте влагу. Подержите во рту. Оно так лучше, — учил он мальчишек и показывал, как нужно делать: вливал в рот немного воды и причмокивал толстыми обветренными губами.

Бригадир пытался это сказать весело, а получалось грустно и не смешно. А услышав раз, как Сережа шепотом сказал Вите, что у него язык к нёбу прилип и он бы мог выпить сейчас целое ведро, Иван Фотиевич сказал:

— Это что, Сережа. Во время войны я был как ты. Получил я первый раз восемьсот граммов хлеба на рабочую карточку и залпом съел. Представляешь, какой кусище? Во! И все равно было мало. Почему? А потому, что вбил себе в голову «мало», и все тут. Понял?

— Конечно, ведро Сережа не выпьет, Иван Фотиевич. Он так просто, для красного словца, — ответил за друга Витя.

— Ведро! Может, бочку тебе? — съязвил моторист, и красивое лицо его стало хищным.

— Ты, Степан, сам плюгавый, а злости в тебе на десятерых, — подал голос дед. — И откуда она у тебя берется? Ума не приложу.

— У вас занял…

— Нет, милый, такое добро я не одалживаю людям и тебе не советую.

На шестые сутки море неожиданно стало утихать. Меж туч нет-нет да и покажутся лучи солнца. Они радовали и в то же время пугали Ивана Фотиевича: будет солнце — можно определиться, где они сейчас, но зато люди пить захотят еще больше. Волны теперь уже не швыряли баркас, а перекатывали его на своих горбах и убаюкивали измученных рыбаков.

Постепенно солнце раздвинуло щупальцами тучи, и море тотчас охотно забирюзилось, заблестело монетами. Не так убого выглядел и баркас, хотя он был изрядно потрепан. Вдруг в небе послышался шум крыльев, и тотчас около сотни ласточек стали пикировать на баркас. Услышав тревожное щебетанье пернатых, Иван Фотиевич вышел из каморки и сиплым голосом крикнул:

— Вы посмотрите только, что делается на белом свете! Чудо! Истинное чудо!

Увидев человека, несколько ласточек взлетели ему на плечи, голову и бойко, даже требовательно, начали что-то говорить на птичьем языке.

Первым на воздух вышел Степан. Он прикрылся рукой от солнца, поморгал смешно белыми ресницами и только потом увидел ласточек, облепивших баркас.

— Кыш! — замахал руками моторист.

Ласточки защебетали, плотнее заприжимались друг к другу, раскрывая широко острые клювики.

— Ты что, с ума спятил? — схватил Степана за шиворот бригадир. — Не видишь, уморились они.

— Уморились! А если бы не мы, куда они сели? — огрызнулся Степан и все норовил вырваться из цепких рук бригадира. — После них баркас кислотой придется драить! — показал моторист на белые потеки.

— Ничего, не отсохнут руки, если раз в жизни добро сделаешь птицам, — ответил Иван Фотиевич.

Вышли из каюты дед Порфирий, Сережа, Витя.

— Ласточки! Сколько их! — удивился Витя и протянул руку.

Тотчас несколько птиц уселись на руке и защебетали почти как цыплята.

— Э-э! Видать, беда загнала их сюда, — подал голос старый рыбак. — Умаялись, сердешные…

Увлеченные таким странным поведением ласточек, их небоязнью человека, рыбаки на какое-то время забыли о своей беде. Каждый пытался сказать пернатым что-нибудь доброе, ласковое, хотя отлично понимал, что птицам все равно.

— Пичужек что-то мало, — заметил старик. — Посчитай, чуть больше сотни. А они тысячами перелетают. Видно, сердечные, в такую непогоду запропали.

— Невидаль какая! Смешно даже глядеть на вас. Ничего бы еще эта салажня умилялась, а то вы, дед Порфирий… Тьфу! — зло сказал Степан и ушел в каюту.

Теперь все море сияло на щедрую улыбку солнца. Хотя оно все еще колыхалось, но уже не было таким грозным, как вчера.

Вздремнув под солнцем, снова заголосили ласточки, однако улетать не думали. Перья на них высохли, и они выглядели даже важными.

— Хоть осеннее солнце, а старые кости греет, — перебирая ячейки сетей, сказал старый рыбак.

И сразу всем неимоверно захотелось пить.

— В анкерке еще есть немного воды. По глотку можно будет выдать. Как вы думаете, дед Порфирий? — спросил бригадир деда. — Погода на ясную пошла. Не сегодня-завтра найдут нас.

— Конечно, Иван.

Витя принес анкерок и кружку. Показался и Степан с кружкой. Бригадир налил полкружки теплой воды и подал деду. Тот посмотрел на кружку пристально, подержал в другой руке, как бы взвешивая, протянул ее Вите.

— Я посля… Ты ведь знаешь, Иван, нам, старикам, нельзя пить много…

Витя недоверчиво посмотрел на деда, проглотил слюну и отдал кружку Сереже.

— Пей не торопясь, — подсказал Иван Фотиевич. — Придем на берег — дюжину лимонаду куплю.

Сережа отпил глоток и стал сосать воду медленно-медленно, точно это был мед.

Вдруг ласточки заволновались, защебетали, а штук десять уселись на анкерок и стали тыкаться клювом в отверстие.

— Иван Фотиевич, да они же пить хотят! Их жажда мучит, — догадался первый дед Порфирий.

— Напоим их, ребята? — вдруг спросил бригадир и, как никогда, просительно посмотрел на Сережу и Витю. — Мы через день-два напьемся. Слыхали ж — ищут нас. А им лететь сколько…

— Ладно… — согласился Витя.

— Ну, а ты, Сереж?

— Я тоже согласен…

Сережа вернул кружку бригадиру, Витя наполнил ее до краев. Дед Порфирий успел принести железную неглубокую миску. Ласточки пили долго, шумно, запрокинув головы и полуприкрыв с коричневым отливом глаза. Некоторые успели подраться, выкупаться в миске. Старый рыбак незлобиво ворчал, мягко поддавая широкой ладонью под раздвоенные хвосты:

— Ох, шельмы, что же это вы другим пить не даете!

— Какая трогательная сцена! — съязвил Степан и обратился к бригадиру: — Мою долю прошу оставить. Я не обязан им, они — мне.

— Останется — оставим. Медуза! — обрубил бригадир и снова помрачнел.

Отдохнув еще немного, ласточки поднялись, сделали круг над баркасом и полетели дальше на юг.

На баркасе снова стало тихо, рыбаки забрались в каюту и улеглись. Каждый думал свою думу. Людям было о чем думать. Тем более что оставшиеся три-четыре кружки воды бригадир запретил пить до завтрашнего дня. А пить хотелось так, что при одном взгляде на анкерок голова кругом шла.

Вечером, когда солнце прятало в море свою раскаленную спину, над баркасом навис вертолет, по трапу спустился и снова поднялся человек. Вертолет улетел. Рыбаки махали ему вслед рукой.

Возле баркаса резвились дельфины, прыгая с волны на волну; они точно хотели сшить трещины моря, сгладить его морщины.

Море-то сгладится, а кто сровняет трещину, легшую между Степаном и рыбаками…

Уже несколько дней крепкий запах гари стоял над Тайшетом. Жители тревожно посматривали на восток, где тайгу озаряли всполохи зарниц, точно кто-то без устали махал огромным красным полотенцем. Даже собаки, которые обычно целыми днями грызлись меж собой, сейчас молча лежали у ворот, сторожко прислушиваясь к далекому гулу.

Днем солнце медным тазом глядело сквозь облака дыма. Тайшетские ребята, не щурясь, смотрели на красное светило и находили на нем пятна.

— Эвона какие горы-то на нем! — взобравшись на крышу, радостно кричал двенадцатилетний Джамиль.

— А то мы без тебя не увидим! Подумаешь!.. — ответил Гога, старательно выковыривая стареньким перочинным ножом смолу из лиственничного бревна. Мальчишка поднял вверх давно не стриженную голову и, жуя ароматную смолу, зашепелявил: — Бабушка моя говорила: еще не то будет…

— Выплюнь серу, жадина! Что бабушка говорила? — крикнул приятелю Джамиль, осторожно ступая по драночной крыше.

Гога с трудом вытолкнул языком янтарный комок серы.

— Ну что твоя бабка сказала? — неторопливо переспросил Джамиль, хотя заранее знал, что Гогина бабушка, частенько посылавшая проклятия на головы пионеров, вряд ли могла сказать что-нибудь путное.

Поддерживая рукой сползавшие штаны, Гога деловито заговорил, стараясь подражать голосу бабушки:

— Не то еще будет. Бог покарает нас!..

— Ври больше!

— Ври-ври, — передразнил приятеля Гога. — Чай, бабушка лучше тебя знает. Отчего тайга горит? Не знаешь. А бабушка знает. Кусок солнца упал и зажег тайгу. Глянь, сколько выщерблено. Теперь всегда будет так…

Тут только Гога заметил, что приятель не слушает его, а внимательно куда-то смотрит. «Сам уставился, а мне не говорит. Чего он там интересного увидел?» — обидчиво подумал Гога.

Вдруг Джамиль закричал таким голосом, точно его кипятком ошпарили:

— Звери! Глянь, сохатый!

Гога перелез с изгороди на сени, с сеней по шатким, занозистым дранкам взобрался к Джамилю.

— Где, где звери? Я говорил: еще не то будет! — подтягивая штаны, тараторил Гога, стоя на четвереньках у края покатой крыши.

— Давай руку, — сказал Джамиль. — Видишь, сколько их!

Гога наконец поднял голову и взглянул в сторону улицы, заросшей березняком и ельником.

Если бы не дома с крепкими саженными заплотами, тайшетские улицы можно принять за таежные вырубки, где заботливо, по-хозяйски оставлена молодая поросль.

Обезумевшие звери, легко перепрыгивая через высокие изгороди и заборы, держали путь на запад. Запахло паленой шерстью, горелым мясом. Судорожно двигая впалыми боками, звери бежали молча, видать, не один десяток километров. Прохожие, прижимаясь к домам, старались не мешать этому необыкновенному шествию лесных обитателей. Казалось, даже лайки и те понимали, в какую страшную беду попали животные. Собаки чутко водили клинастыми ушами, скулили, с трудом сдерживали свой норов.

— Вот чешут так чешут! — обрадованно закричал Гога. — Глянь, как лиса юлит возле сохатого! Эвона сколько белок-то! А-лю-лю!..

— Чего раскричался, дурень? — упрекнул приятеля Джамиль. — От огня бегут, а тебе радость. Сколько, поди, погибло там их.

— Да я не радуюсь. Я так просто. Уж больно смешно рыжая бежала.

— Тебя подпалить, интересно, как бы ты побежал? — сердито оборвал его Джамиль.

Вдруг звери повернули вправо и через огороды выскочили на улицу — здесь тайга почти вплотную подступала к поселку.

Впереди всех, припадая на переднюю ногу, несся старый лось с обломанным рогом. В его настороженных глазах не было и тени страха. Зверя не пугали ни шум поселка, ни запах человеческого жилья, ни даже собаки — его извечные враги. Самое страшное — огонь — было теперь позади. Лось на миг замер и тяжело повернул назад большую рогатую голову. Вся его могучая усталая фигура как бы говорила: «Вот я и вывел вас из ада».

Неожиданно пронзительный крик, похожий на обрывистый вой сирены, прошил улицу:

— Про-о-онька, открывай ворота! Гони лешего! Собаку, собаку спускай!

Гогина бабушка, угрожающе размахивая вилами, точно трезубцем, шла на сохатого. Лосина удивленно посмотрел на исступленно кричавшую старуху, мотнул горбатой головой и смело пошел в проем ворот, которые поспешно, с каким-то остервенением стал закрывать рыжий Пронька Судаков — отец Гоги. Возле него вертелась огромная, с колодезной цепью на шее черно-белая лайка и никак не хотела выходить на улицу, где, напирая друг на друга, растерянно топтались звери.

— Полкан, ату! Взять! — науськивал собаку Пронька, таща упиравшуюся лайку за цепь.

Полкан рычал, визжал, садился на серпастый хвост.

— Ногой его, дармоеда! Уйдет ведь! — верещала старуха, стараясь отбить сохатого от других животных.

Первой смекнула о западне лиса.

Она заюлила перед мордой лося, точно говорила: «Куда ты, остерегись!» Потом, внюхиваясь острой мордочкой в запахи, шедшие из раскрытых ворот, вдруг прыгнула в сторону и стрельнула к лесу. Другие звери вначале было пошли за сохатым, но, увидев размахивающую вилами старуху, тоже последовали за лисой. Сохатый величаво прошел во двор, чуть покосив на спрятавшегося за столбом Проньку печальными глазами, в которых еще сохранились отблески пожара.

Гогин отец хорошо знал, какой страшной силой обладают копыта и рога лесного красавца. Разъяренный зверь легко валит деревья толщиной с оглоблю, мощных рогов его страшится сам хозяин тайги — медведь.

— Закрывай ворота, раззява! Убежит! — рявкнула старуха и юркнула в калитку. Загромыхал березовый засов. Ворота закрылись намертво.

— Что они делают, Гога? Ты посмотри только! — затормошил приятеля Джамиль. — Они же забьют его!

Гога сморщился, сник, будто должны были забить его самого, и вдруг сказал твердо и решительно:

— Я не дам, Джамиль! Вот увидишь!..

Он сполз на животе с крыши, спрыгнул на землю и, прихрамывая, побежал домой.

Джамиль догнал приятеля у калитки. Тот стучал то кулаками, то пяткой в дюймовые доски и надрывно кричал:

— Бабушка, открой! Папаня! Не надо его!..

Неподалеку стояли соседи и осуждающе поглядывали в сторону дома Судаковых. Среди других выделялся голос кузнеца из механических мастерских, заядлого медвежатника Степана Корякина:

— Куркули проклятые! Звери, можно сказать, у человека защиту искать пришли, а вы их…

— Ты бабками, бабками стучи, — посоветовал Джамиль приятелю. — Ими громче!

Гога вытащил из карманов свои знаменитые биты, залитые свинцом, и приложил ухо к калитке. Его удивила тишина во дворе. Слышалось только повизгивание Полкана, да кто-то легкими шагами мерил большой двор Судаковых.

— Папаня, открой! — затарахтел бабками Гога.

— Ну входи. Принесла тя нелегкая! — пробубнила старуха, приоткрывая калитку ровно настолько, чтобы бочком мог пролезть только один внук. Более рослый Джамиль тоже сунулся было вслед за другом, но сухая, точно палка, рука ударила его по плечу.

— Носит тут всяких. Ты что, не видишь, чем твой родитель занят? Бог услышал мои моленья и ниспослал такое богатство…

— Не дам! Не дам!.. — не своим голосом закричал Гога.

В ответ завыл Полкан. Сохатый остановился посреди двора и как бы сейчас только увидел, что попал в ловушку.

Его уже не могли выручить ни быстрые ноги, которые не раз уносили от волков, ни крепкие, как сталь, рога, сшибавшие одним ударом десятипудовых медведей.

Откуда было знать сохатому, что эта тщедушная крикливая старуха и ее угрюмый сын окажутся кровожаднее волков. Ведь он сам зашел сюда на запах сена и потому, что очень устал. За эти дни он видел много людей, и все они были добры к нему. Он ведь тоже не растоптал в толчее, когда переходил вброд Байроновку, рысь с детенышем, а медведь, два дня бежавший следом, не вцепился ему в спину.

Сохатый еще раз услышал крик мальчика: «Не дам, папаня! Не надо!..»

И этот вопль сильно ударил его в грудь.

Такой удар зверь впервые получил лет восемь назад от седого, со шрамом на боку сохатого. Тогда он поднялся и отстоял свое достоинство. А сейчас вот не может встать на ноги. Почему так горит грудь? Пожар остался далеко-далеко позади, а грудь горит все жарче…

Джамиль, услыхав выстрел, затарабанил по калитке еще сильнее. К нему подбежал дядя Степан, задубасил кулачищами:

— Пронька, открой! Калитку снесу! Что наделал?!.

— Больно-то не стращай, — мямлил Пронька, — не из пужливых мы… — И почему-то открыл обе половины тяжелых ворот.

— Ты что, не мог в калитку впустить этого медведя! — упрекнула бабка, с трудом удерживая вырывавшегося из рук Гогу. — Будет тебе истязаться-то. Бог послал нам этакое богатство…

— Не бог, а вы заманили его с папаней, — всхлипывал Гога. — В тайге он показал бы вам!..

Джамиль держался за куртку дяди Степана, пахнущую железом, с ненавистью и в то же время настороженно поглядывал на бабку.

— Все же порешили животину… — не то спросил, не то осудил кузнец. — От пожара убег, а вот от Проньки… Ох и мерзавец же ты, Судаков! Как только земля тебя носит! — Степан сплюнул и подошел к умирающему зверю.

— Я что? Сам он пришел…

Сохатый лежал, завалившись на бок. Голову его уже тронула седина, огонь поджелтил концы разлапистых рогов, но глаза были необыкновенно молоды и умны. Он не стонал, не хрипел, не дергал судорожно ногами. Он умирал гордо, с достоинством. По его мощному телу пробегали мелкие волны, точно ему было холодно, и хватал он воздух с каким-то придыханием, жадно, широко раздувая коричневые сухие ноздри.

Сохатый не хотел умирать.

Говорят, звери плачут, когда умирают. Может быть. Но этот не плакал. Глаза его были ясны и мужественны.

— Дядя Степан, он умрет? — захныкал Джамиль, дергая кузнеца за полу куртки.

— Да, сынок. Видишь, жаканом пальнул, собака.

— Ты, Степан, говори-говори, да не заговаривайся, — пробубнил Пронька и закричал на любопытных, заполнивших двор: — Чего рты-то пораскрыли! Невидаль какая! Посмотрели — и будя.

— Он же, можно сказать, защиту искал у тебя, а ты его ножом в спину!

— Эх, Пронька!..

Люди расходились как после похорон: задумчивые, не глядя друг другу в глаза.

Она была бездомной. И по существующим человеческим законам ее надо было усыпить. Попросту говоря, убить. Знала ли она об этом? Пожалуй, знала. Иначе она не пряталась бы в лесу, подальше от людского глаза.

Скрыть свое присутствие в небольшом дачном лесу становилось с каждым днем все труднее и труднее. Вот уже недели две как в лесу с утра появились женщины, без умолку говорившие с детьми. А дети шныряли по кустам не хуже гончих, и собаке от них не было спасения. Правда, она понимала, что вреда ей маленькие человечки не сделают. Но их родители? Женщины уже не раз, увидев огромную собаку, кричали на весь лес:

— Пошла вон!

— Пораспускали собак!

— Она же детей покусает!

А собака и не думала обижать детей. Даже наоборот — более озорные ребятишки сами кидали в нее палками, комьями земли. И тогда она показывала свои великолепные клыки, отчего ее черный нос делался морщинистым, точно щекотали его прутиком, и предупреждающе рычала. Обозвав ее «вредной», ребятишки без особого страха уходили к родителям.

В этом лесу гуляли и другие собаки, только с хозяевами. И трудно было определить, кто кем больше гордится — люди своими собаками или собаки своими хозяевами. Но мамаши и их дети с одинаковой завистью глядели и на собак и на хозяев. Ведь эти собаки были чистокровными, и многие из них были чемпионами. Даже коротышка такса, точно сошедшая с витрины центрального универмага «Детский мир», и та вела себя так, будто она пантера или еще какая-нибудь властительница джунглей.

Только однажды пятилетний Витя спросил громко маму, показывая на таксу, с которой всегда гуляла красивая женщина, Похожая на артистку из кино:

— Мама, а что, эта собачка под машину попала?

Мама смутилась и громко, так, чтобы слышала хозяйка таксы, сказала:

— Что ты, сыночек. Это же прелесть! Посмотри только, какие у нее уши, хвостик!

— Да, да, вы совершенно правильно заметили, — поддержала хозяйка таксы Витину маму. — Именно за хвост и уши она удостоена медали…

В это время возле них появилась бездомная собака, похожая на волчицу. Давно не чесанная шерсть на крестце скаталась, широкая грудь поднималась тяжело, бока ввалились. Собака остановилась в метрах трех от таксы, внюхиваясь, подалась вперед и вся напряглась. Такса ожила, она перебирала кривыми лапками, будто стояла на чем-то горячем, смешно хлопала ушами и сразу стала похожа на веселенькую собачку. Другие собаки давно уже потеряли интерес к ней, а эта не прошла мимо, полюбопытствовала.

— У-у, какая большая! — удивился Витя.

Видя доброжелательность таксы, собака несмело сделала шаг вперед, глаза ее засветились радостью, конец опущенного хвоста шевельнулся. Было жарко, и собака высунула красный язык, по форме похожий на детский совок.

— Да она бешеная! — закричала в испуге хозяйка таксы и потянула за поводок свою любимицу.

Собака и впрямь походила на бешеную. От этого крика шерсть на ее загривке встала дыбом, нос сморщился, заблестели белые клыки. Такса рванулась к незнакомке, хрипя от душившего ошейника, а та, по-волчьи виляя задом, косо оглядываясь, потрусила в кустарник.

— Бешеная! Бешеная!.. — неслось вслед собаке.

Через час уже все дачники знали, что бездомная собака в лесу — бешеная. Может, люди и не поверили бы, но об этом говорил человек, знающий толк в собаках. Авторитет красивой женщины был слишком велик.

На следующий день в лес пришел местный старожил Степан Терентьевич с ружьем. Он тщательно облазил все кусты, все заросли и канавы, но бешеной собаки нигде не нашел.

— Убегла, — говорил он с сожалением, когда дачники спрашивали его о собаке.

Видя в их глазах недоверие, пространно начинал объяснять:

— Я этот лес сызмальства знаю. Прошел его наскрозь. Пацаном еще облазил вдоль и поперек. Грибов тут было видимо-невидимо! Я уж каждую ямку с завязанными глазами найду. А тут — собаку. Да, почитай, она сама меня б раньше нашла аль погрызла кого там. Нету ее. Нету. Гуляйте спокойно, как в садочке.

Лес снова заполнился дачниками. О бешеной собаке уже стали забывать, но однажды она забежала во двор к самому Степану Терентьевичу, у которого жили Витя с мамой. Поджав хвост, собака настороженно рыскала по двору, когда ее увидел с терраски мальчик. Схватив со стола кусок хлеба с колбасой, он выбежал во двор:

— Собака, собака, на, на!

Узнав мальчонку, собака еще сильнее прижала хвост и все же пошла на зов. От мальчика вкусно пахло едой.

— Собачка, ты хочешь есть? Да?

От хлебного аромата больно стало языку, и тягучая слюна закапала на землю. Глаза собаки повлажнели, в них блеснул хищный огонек, и она вся дрожала от напряжения. Наконец Витя догадался разжать пальцы. Хлеба как не бывало.

— Молодец! Теперь на колбаску, — сказал он и отдал колбасу.

На лице мальчика было столько умиления и радости, точно ему подарили давно желанную игрушку. Собака, также не жуя, проглотила колбасу и умоляюще посмотрела на Витю. Мальчик понял собаку.

— Нету, — показал он пустые руки. — Все. Но ты подожди здесь, я еще принесу.

Пока он ходил, собака не сделала ни одного шага. Она стояла как изваяние, так сильно ей хотелось есть. Даже когда возле нее сердито проквокчил красно-рыжий петух и, топоча ногами, забегал возле огненным шаром, у собаки не дрогнул ни один мускул. Собака ждала терпеливо: она знала, что этот человек не обманет ее.

Минуты тянулись мучительно долго… Наконец появился Витя. Он нес батон и небольшую кастрюлю. Собака вся вытянулась, но по-прежнему с места не сошла. Кончик хвоста ее вздрагивал.

— На, ешь, собачка! — Витя поставил перед мордой собаки молочную лапшу и рядом положил батон.

Собака громко глотала и каждый раз кивала головой, точно говорила «спасибо».

Мальчик стоял рядом, упершись в костистые плечи собаки, и водил ладонью по жесткому загривку. Петух закокотал, зло сверкнул круглыми, в радужной оправе глазами, клюнул сильным клювом батон и отошел, захлопав крыльями, будто дверью хлопнул.

— Злюка ты, Петя! — замахнулся Витя.

Собака съела лапшу, старательно вылизала кастрюлю и неторопливо принялась за батон.

— Молодец, собачка. Теперь мама не будет ругаться. Скажу, собака съела за тебя, мама, за бабушку, за папу. Вот я не умею так вытирать. Молодец, собачка.

Витя сел на траву, с любопытством потрогал когти собаки, погладил шероховатую, будто прокуренную, грудь. Собака все сносила терпеливо.

В это время возле калитки раздалось тявканье таксы и приглушенный звон медалей. Собака торопливо проглатывала остатки батона.

— С кем ты это возишься, Витенька? — спросила хозяйка таксы, снимая черные очки.

Не успела красивая женщина приоткрыть калитку, как такса, скуля, потянула ее во двор.

— Боже мой! — закричала женщина, увидев Витю рядом с бешеной собакой.

Она побледнела и замахала рукой, будто с кем прощалась. Такса вырвалась и, радостно визжа, подбежала к собаке. Та снова поджала хвост и сморщила нос, точно хотела чихнуть. Такса прыгала, лизала морду своей знакомой, пытаясь заглянуть в ее грустные зеленоватые глаза.

— Собака… Со-бака! Бешеная! Мою Ладу! Ребенка!.. — снова закричала красивая женщина и побежала к дому.

Этот голос был уже знаком собаке и ничего хорошего ей не предвещал. Поэтому она осторожно перешагнула через своего кормильца, несильно ударила лапой назойливую таксу, отчего та заскулила не столько от боли, сколько от обиды, и боком выбежала на улицу.

— Собака, не уходи! — просил мальчик. — Я тебя буду кормить за маму, за папу…

Собака, как бы понимая его, остановилась у калитки и повернула свою лобастую голову, ласково скосив на него свои грустные глаза.

На крик выбежала Витина мама.

— Что случилось? Какая собака? — спрашивала она взволнованную женщину. — Сынок, почему кастрюля на улице?

— Там, там собака! Та, бешеная… — заикаясь, говорила женщина. — Иду я к вам, а она у вас, и с ней ваш ребенок… Доктору надо показать… Я свою Ладу поведу…

С улицы доносился нервный лай собак. Среди общего хора отчетливо выделялось радостное тявканье таксы и могучий брех собаки.

— Бе-ше-ная? — чуть не по складам спросила Витина мама и бросилась к сыну. — За что же такое наказание? — Лихорадочно осмотрев сына, женщина почему-то разрыдалась: — Говорил: нет собаки. «Наскрозь» прошел лес!.. Прошел! А она вон уже во дворах на детей бросается!

Мальчик по-своему истолковал материны слезы:

— Она вернется, мама. Она ела лапшу за тебя, за папу, за бабушку. Язычком вымыла кастрюлю чисто-чисто. А живот у нее как пила…

— Какую лапшу? Какая пила? — в исступлении бормотала Витина мама и, присев на корточки, покрывала поцелуями его лицо.

Такса вернулась быстро. Она старалась гордо держать голову и аккуратно ставить лапы. Хозяйка внимательно осмотрела ее всю, белоснежным платком вытерла след лапы собаки, поправила сбившийся набок бархатный нагрудник с медалями.

В этот же день Витю привезли в городскую клинику. Он никак не мог понять, зачем ему устроили такое катанье на машине.

— Ну-с, на что жалуетесь, молодой человек? — спросил дядя, похожий на Айболита, посадив против себя Витю.

— Вот тебе игрушка. Бояться доктора не нужно. Доктор не милиционер.

— А я и доктора не боюсь, и милиционера не боюсь. Даже самого большого милиционера — дядю Степу не боюсь, — сказал Витя, внимательно рассматривая молодого Айболита.

— Вот и хорошо. Значит, на что жалуемся?

— Вы знаете, — начала Витина мама плачущим голосом, — его всего облизала бешеная собака. Наверное, облизала… Люди видели. Не может бешенство перейти к нему?

— Да, случай редкий. Откуда вы знаете, что собака бешеная?

— Все говорят. Она такая… большая, глаза дикие, облезлая вся… Бездомная…

— Конечно, к бездомной собаке ребенка нельзя пускать. А пока, я думаю, ничего страшного не произошло. Ребенок развит хорошо, отклонений от нормы не вижу. И по-моему, мальчик с юмором.

Витя был занят докторским фонендоскопом, но слышал все, как мама и доктор говорили о знакомой собаке. Он во всем соглашался с мамой. И только когда собрались уходить, мальчик сказал доктору:

— А у той собаки живот похож на пилу…

— Боже мой! Что он говорит?! — Женщина потянула сына к выходу.

— Ребенок не лишен наблюдательности. Бешеные собаки щенят не приносят… Так что за здоровье сына можете не волноваться.

В тот день собака впервые за многие недели пришла в свое логово с полным желудком. Щенки, забившись в дальний угол норы, мирно спали, позевывая во сне. Собака убедилась, что все ее дети были на месте. Самый меньший — черный, похожий на отца, как всегда, спал с краю и во сне скулил от холода. Мать осторожно взяла его зубами за холку и положила в середину. Зубы, легко дробящие берцовые кости, сейчас были ласковее самых нежных рук. Щенок даже не проснулся.

Положив голову на передние лапы, собака решила уснуть, пока не беспокоят дети. Ведь ей предстоит, накормив их, опять идти на поиски пищи. Конечно, она легко могла добывать пищу — повсюду ходят крикливые петухи, суетливые курицы, игривые козлята… Но собака знала, что этого делать нельзя. Ее так воспитали люди. И между тем она ненавидит одного человека, того, который щенком купил ее и научил многим жизненным премудростям. Он гордился ею перед друзьями. На выставках она непременно занимала первые места, ее награждали грамотами, медалями. Потом вдруг ее стали называть «элита». Это, видно, было хорошее слово, потому-то люди произносили его всегда гордо, а хозяин при этом чесал ее за ухом и давал кусочек сахару.

Собака любила учиться. Она была трудолюбивой и старательной; охотно выполняла требования хозяина; легко брала барьеры, лазила по крутым лестницам, умела отыскивать среди многих следов нужный, не боялась выстрелов, ныряла в воду; когда нужно, умела гасить злобу. Но если она видела, как на тренировках некоторые хозяева били своих собак и те, повизгивая, старались лизнуть их ноги или руки, шерсть на загривке собаки топорщилась, нос собирался в гармошку, она начинала нервничать. Собака не переносила унижения других. Эту черту ее характера заметили инструкторы.

— В ней зверь сидит. Хотя она удивительно умна, — говорили они.

Ее стали дрессировать одну, и хозяин еще больше возгордился ею.

Все было бы хорошо в ее собачьей жизни, если бы однажды она не ослушалась своего хозяина и не вышла без разрешения на улицу…

Вернулась она поздно. Дома никого не было. Свернувшись калачиком, собака легла у порога. Она проснулась от знакомого стука каблуков и, отряхнувшись, завиляла хвостом, что вообще делала редко. Виновато прижав уши, собака ждала хозяина.

— Значит, пришла? Не бил я тебя. Но теперь придется.

В руках человека собака увидела свернутую в кольцо плеть, какой били ее подруг. Она остановилась на расстоянии шага от хозяина; желание лизнуть его пропало.

— Ты? Еще рычать?!

Собака не верила, что ее ударят, и поэтому не успела увернуться от плети.

— Получай!

Хозяин еще раз взмахнул плетью и тут же вскрикнул от боли. Пальцы разжались, плеть выпала… Собака, почувствовав вкус крови, разжала челюсти, и в тот же миг сильный удар ногой в грудь отбросил ее к двери. Такого коварства она не ожидала. Она хорошо знала этот прием — сомкнутую на руках челюсть нельзя было размыкать, иначе… Однако собака не пожалела, что разжала челюсть, ведь рука принадлежала хозяину. Чужую руку она бы ни за что не выпустила. От второго удара собака увернулась и выскочила на улицу.

Больше она не появлялась в этом доме…

Позже собака не раз показывалась в чужих дворах голодная, тоскующая по людской ласке, в надежде, что кто-нибудь накормит ее и возьмет себе. Но люди, которые совсем еще недавно восторгались ею на выставках, угощали вкусными вещами, тянулись погладить, теперь прогоняли ее и презрительно бросали:

— Бездомная! Куда только милиция смотрит?

А ведь она была прежней. Даже стала мудрей, сдержанней. Разве только что похудела, давно не чесана да нет нагрудника с медалями. Собака как-то еще могла понять злобу бывшего хозяина (она нарушила человеческий закон — укусила его), но неприязни к ней у других понять не могла. Собака долго и настойчиво ходила по дворам большого города в надежде, что все же кто-нибудь приютит ее. Может, она ходила бы еще, если бы ей не подбросили отравленное мясо. Уже разжевав мясо, она почувствовала, как стало сводить челюсти, обильно потекла слюна. Огромным усилием собака отрыгнула проглоченные куски и суетливо забегала по двору.

— Ага, попалась! — злорадно кричал кто-то. — Выплюнула? Но ничего, все равно подохнешь! От этого колеют даже волки…

Собака не знала, как спасти себя. Только могучий инстинкт подсказывал и толкал ее на поиск чего-то. Не хватало воздуха. В желудке резало так, точно там каталась дюжина ежей. Ей хотелось пить…

И она поняла — в воде ее спасение. Не обращая внимания на крики детей, брань взрослых, собака начала лакать воду из фонтана. Она пила долго и жадно. Теперь люди смотрели с любопытством. Она все пила и пила, пока не стало легче. Потом инстинкт толкнул собаку за город, в лес, где она отлеживалась три дня и все время ела какую-то горьковатую траву. В эти же дни она почувствовала, что скоро должна стать матерью.

Собака облазила весь лес в поисках логова, но ничего не нашла. Тогда она решила поискать убежища на дачных участках за зелеными высокими заборами, где всегда, как она заметила, было мало людей. Подрыв под забором лаз, собака пробралась на дачную территорию. В дальнем углу, заросшем крапивой и густым кустарником можжевельника, оказалась заброшенная сухая нора. Люди здесь не бывали.

…Она застонала во сне и проснулась. Семеро щенят, попискивая и урча, тянули молоко. Собака поочередно облизала всех и снова закрыла глаза, раздумывая, как бы еще раз проникнуть во двор к этому маленькому доброму человеку.

В это время Степан Терентьевич — человек с ружьем — оправдывался перед Витиной мамой:

— Я этот лес как свои пять пальцев знаю. Наскрозь прошел. Собаку не видел. Нету ее в лесу. Аж ружье зарядил для нее картечью. Лося им можно свалить, а не токмо что собаку.

— А что она, с неба свалилась к нам во двор? — напирала Витина мама. — Она, может, и не сумасшедшая…

— Бешеная… — поправил хозяин дачи.

— Это все равно, — отмахнулась дачница. — Доктор сказал, что к бездомной собаке нельзя пускать ребенка. Укусить может. А тут она сама во двор приходит. Вы же взрослый человек и должны понимать, что дачу я снимаю не для того, чтобы моему ребенку угрожала опасность!

— Оно, конечно, так. И ребенок ваш — живая душа. Я, конечно, могу замок приделать к калитке…

— Давно б пора. А то ходят все, кто ходить умеет…

Желая окончательно успокоить свою дачницу, Сергей Терентьевич взял ружье и опять пошел в лес.

— Наскрозь прошел. Нету! — сказал он вечером, вытирая фуражкой со лба крупные капли пота. — Шельма, заговоренная, что ли?..

Щенята подрастали быстро. Они уже бегали по норе и увлеченно трепали друг друга. Глаза пока у всех были одинаковые — голубовато-дымчатые. Мать знала, что скоро пелена исчезнет и щенки будут видеть хорошо. Тогда уж трудно будет удержать их в норе.

Собака больше не появлялась в дачном поселке. Она боялась привести за собой людей, неизвестно почему преследующих ее. Густыми кустарниками она преодолевала дачный лесок и бежала километра за три в соседний поселок, где по улицам всегда бегали беззаботные дворняжки. Здесь собака довольно легко добывала пищу. Сначала ее, правда, встретили не особенно дружелюбно. Но когда она разом подмяла двух задиристых дворняжек и, не покусав их, позволила им уйти, собаки стали терпеть ее присутствие и даже признали за ней некоторое превосходство.

Дачники забыли о бешеной собаке. Они снова с утра и до вечера гуляли с детьми в лесу.

В один из таких дней собака торопилась в свое логово. Настороженно пробираясь по лесу, где ползком, где постояв минуты две и не шелохнувшись, пока пройдут люди, она медленно приближалась к заветному лазу. Вдруг она увидела, как в кустах мелькнула спина незнакомой рыжей собаки. По ее шаткому бегу, прогнувшейся спине собака почуяла в ней недоброе, а главное — она могла выдать людям ее логово. Желая остановить рыжую, собака зарычала. Рыжая нехотя повернула голову с обвислым ухом. Посоловелые глаза незнакомки смотрели холодно. Собака зарычала сильней, требуя, чтоб рыжая быстро и незаметно покинула лес. Однако рыжая упрямо заковыляла на поляну, где раздавались голоса детей. На поляне, немного в стороне от ребят, в полудреме лежала такса. Заметив рыжую, такса вскочила, вытянула длинную мордочку в сторону незнакомки и беспокойно захлопала большими, похожими на плохо пришитые заплаты ушами. Заскулив, она бросилась к ногам хозяйки.

— Лада, что с тобой? — потрепала ласково таксу хозяйка и посмотрела в сторону кустов.

Там стояла, покачиваясь точно пьяная, большая рыжая собака.

— Бе… Бешеная!.. Вот она… — едва слышно сказала женщина.

Однако этот полушепот на поляне услышали все. Подростки бросились врассыпную. Посредине поляны возле своих игрушек остался один Витя.

— Собака, собака, иди сюда, — позвал он рыжую.

Таившаяся в кустах собака услышала знакомый голос и выбежала на поляну. Она поняла, какой опасности подвергается этот маленький человечек, чутьем поняла: рыжая очень опасна. Опасна не волчьей силой, не кошачьей ловкостью, а каким-то злым упрямством. В собаке боролись два желания: вернуться в кусты, уйти незамеченной от людей — и броситься на рыжую. Собака ушла бы, если бы вдруг маленький человечек не закричал испуганно:

— Мамочка, боюсь!

— Сынок! Витенька!..

В криках людей слышался зов о помощи.

Собака мощными скачками помчалась наперерез рыжей, которая приближалась к мальчику. Сейчас собака забыла о щенках, ради которых она так ловко хоронилась все лето, забыла, что вот уже в течение нескольких месяцев люди преследовали ее…

Собака настигла рыжую в двух шагах от Вити и сбила ее грудью.

Рыжая перевернулась через голову и даже не огрызнулась. Казалось, она совершенно бесчувственная. Собаке впервые приходилось встречаться с таким противником. Отскочив от поверженной, собака прикрыла собой уткнувшегося в землю лицом Витю.

Рыжая встала лениво, тряхнула кудлатой головой: желтая слюна ожерельем обмоталась вокруг крепкой шеи, остекленелые глаза смотрели перед собой, как в пустоту. Появлявшийся в них блеск был зол и страшен. Рыжая всем видом предупреждала сильную соперницу, чтобы она убралась с пути. В ответ собака оголила розовые десны. Белизной сверкнули зубы-кинжальчики. Собака чувствовала, как между ее широко расставленными ногами в страхе неподвижно лежит человечек. Не будь под ней ребенка, она в два счета расправилась бы с рыжей.

Между тем рыжая, опустив неестественно низко голову, медленно приближалась к собаке, дышала с присвистом, точно ее легкие были дырявы.

Собака одним прыжком преодолела разделяющее их расстояние и встала боком на пути рыжей, как это делали перед схваткой ее предки — волки. Рыжая будто не видела соперницу и шла вперед на мальчика. Собаке было знакомо и такое коварство. Стоит ей первой напасть и промахнуться, как рыжая сомкнет клыки на горле.

Рыжей, видно, надоела эта широкогрудая собака. Она привыкла, что в последнее время все при виде ее, поджав хвосты, убегали. А эта сама напала. И странно, не кусает, а только сбивает.

Собака в третий раз ударила грудью рыжую и едва увернулась от ее пасти — зубы щелкнули у самой морды. На этот раз рыжая устояла на ногах и, вся задрожав, вздыбилась над собакой, пытаясь сверху нанести решающий удар в шею. Собака воспользовалась ошибкой рыжей: встречным ударом опрокинула на спину, сомкнула челюсти на горле чуть пониже изжеванного уха, стала душить. Собака теперь могла одним движением перегрызть горло врага, но этого она почему-то не делала. Инстинкт подсказывал ей, что кровь рыжей опасна. Она только держала врага. Цепко, как учили ее люди.

Схватка протекала жестоко, но бесшумно. Только слышно было, как надсадно дышала рыжая, как она скребла лапами землю, вырывая траву с корнями…

Пока прибежал с ружьем Степан Терентьевич, собака оттащила рыжую подальше от Вити. Вернувшись к мальчику, ради которого она рисковала всем: жизнью, детьми, она лизнула его в лицо. Витя открыл глаза, сел, испуганно озираясь по сторонам.

— Собака, собака!.. — тихо сказал Витя и погладил свою знакомую по большой, тронутой ранней сединой голове.

Витина мама бросилась к сыну, обняла его и собаку. Прижав уши, собака настороженно сносила ласку этой женщины. Она не понимала, за что ее ласкают. Ведь она сделала только то, чему ее учили сами люди…

Восьмой час лежал Азамат в кустах орешника, подобно волку, высматривая добычу. За спиной разноголосо ворчал и натуженно скрипел вековой лес. Низкие тучи угрюмо тащились по небу, цепляясь за высоченные макушки сосен, вспарывали разбухшие от воды утробы, и тогда дождь немилосердно хлестал на землю, на все живое.

Азамат промок, казалось, насквозь, но лежал неподвижно. Он не замечал, что его лихорадит от холода, затекшие ноги не чувствовали, как метровый уж ткнулся несколько раз о размокшие ичиги и неторопливо переполз через них. Сейчас Азамат видел перед собой только лошадей, сбившихся возле шалаша табунщиков, и не мог оторвать взгляда от белой, как сахарная глыба, кобылицы.

Вожак табуна — вороной полудикий жеребец — время от времени носился по поляне и грозно ржал, предупреждая невидимых врагов. Конь начинал с низких, бархатных нот и завершал звенящими, точно рвались струны, звуками. Ему неизменно кротко отвечала белая кобылица. Словно лебедь подняв свою небольшую точеную головку, она отзывалась негромко, радостно. Чувствовала, что это право дано только ей.

В табуне бая Галиахмета она появилась всего недели две тому назад. Кобылица была знаменитых арабских кровей, и бай купил ее за большие деньги. Поэтому-то и пастухов стало четверо вместо одного хромоногого Ибрагима, дальнего родича бая.

Сейчас Ибрагим, старший табунщик, разрешил вконец продрогшим и уставшим за ночь пастухам забраться в шалаш и немного подсушить у огня промокшую одежду. Рябой пастух с бельмом на правом глазу, стаскивая бешмет, прилипший к голому телу, недовольно буркнул:

— В такую погодку даже леший своих детей на улицу не выпускает, а мы….

— Поговори еще! — одернул старший табунщик и поворошил прутиком огонь. Костер вспыхнул, точно довольно улыбнулся, и осветил широкое, с перебитым носом лицо Ибрагима. — А хозяин за что кормит вас? Чтобы вы здесь сидели и бездельничали? — Голос его стал звенящим и чем-то напоминал ржание вожака табуна.

Боясь, что старший табунщик может немедля выгнать всех, пастухи придвинулись ближе к огню.

— Да при таком вожаке кто осмелится подойти к табуну? Никто! — польстил рябой, зная, как высоко ценит Ибрагим звериный норов жеребца.

Старший табунщик довольно усмехнулся:

— Кара-буре[1] верен хозяину, это правда. При нем еще ни одна лошадь не пропала.

Ибрагим подобрел, и пастухи, осмелев, взахлеб начали рассказывать о достоинствах вороного жеребца. Старший табунщик, довольный, достал из холстяного мешочка куски корота[2] и угостил пастухов. Они, морщась и причмокивая, начали сосать крепкий, как камень, корот.

Сквозь мокрую мглу Азамат едва различал, как расплывчатые силуэты пастухов, подобно духам, таяли у входа в шалаш.

«Не выдержали, ушли… Только бы вожак не помешал», — думал Азамат, разминая затекшие ноги. Разбухшие от воды листья глухо шелестели, крупные капли горохом посыпались вниз. Человек замер. Он не дышал, а потому отчетливо слышал, как гулко колотилось сердце. Убедившись, что шепот листьев затерялся в говоре дождя, и увидев, как жеребец скрылся в другой стороне табуна, Азамат пополз вдоль опушки леса. Теперь он видел только белую голову кобылицы, которая время от времени всхрапывала и настороженно прядала чуткими ушами. «Только бы черный дьявол не заметил, — вдавливаясь в податливую грязь, думал Азамат. — Иначе все пропало. Больше такого случая не будет…»

Много дней Азамат изучал подходы к табуну, прежде чем решился на риск. За это время он изучил характеры полудиких животных, особенно вожака. А пастухов, казалось ему, он знал так, точно рос с ними на одной улице. Притаившись в кустах, он не раз слышал, как старый табунщик нещадно ругал их, если белая кобылица хоть на сажень отходила от табуна.

— Да вас на каторгу сошлет хозяин, если она пропадет. И волк может задрать, аль какой лиходей уведет…

Пастухи отмалчивались и поспешно загоняли чистокровную в табун.

Вот и сейчас белая гордо расхаживала среди лошадей и явно норовила отбиться от табуна. Молодые жеребчики, пользуясь тем, что рядом нет вожака, игриво тыкались мордами в ее бока, негромко пофыркивали и влюбленно заглядывали в голубые глаза.

Азамат знал, что ему не удастся обуздать чистокровную и ускакать, если она не отобьется от табуна, — жеребцы закружат, затопчут Азамата, а тогда уж, в лучшем случае, на шум выскочат пастухи, примчится вожак.

«Ну как ее выманить из табуна?» — отчаивался Азамат, не в силах отвести завороженного взгляда от белой красавицы. Он еще ни разу не видел ее так близко. Омытая дождем, кобылица казалась белее снега. Она даже чуть голубилась. Это, видно, оттого, что земля курилась и брезжил рассвет. Густая блестящая грива волновалась на атласной шее, а нежное, томное ржанье напоминало Азамату свадебную мелодию курая!

Завороженный красотой животного, Азамат даже позабыл об осторожности и чуть приподнялся на руках. И вдруг табун замер, насторожился, заволновался. Молодые жеребцы прекратили возню, плотно окружили, белую и, прижав уши, вытянули оскаленные морды в сторону человека. Азамат прильнул к земле и, не замечая, что царапает лицо о ветки шиповника, стал отползать назад. Прискакал вожак. Огласив небо воплем, он рысью обежал табун и, как арканом, стянул его в живой клубок. Стиснутая лошадьми, белая недовольно заржала и стала выбираться из толчеи. Встревоженный Кара-буре подскакал к месту, где только что лежал Азамат, и начал долбить землю мощными копытами: примятая трава, поломанные ветки, непонятные следы… Но запаха, по которому вожак мог определить врага, не было: пахло обычной мокрой травой, прелью леса, землей…

А он лежал буквально в двух саженях от разъяренного жеребца, в колючих кустах шиповника, и боялся шевельнуться, даже дышать боялся. Он отчетливо видел налитые кровью глаза. Ноздри жеребца с редкой щетиной тронутых сединой усов раздувались; ни разу не стриженная грива колыхалась почти у самых копыт, похожих на сковородки, которые фунтами выворачивали дерн.

Кара-буре еще раз затрубил победно и так пронзительно, что на время воцарилась звенящая тишина. Только слышно, как плюхались в лужи крупные капли стихающего дождя. Вскоре тяжелый топот вожака, приглушенный размокшей землей, затух возле табуна.

«Пронесло!» — мелькнуло в голове у Азамата, и ему стало жутко. Такое чувство он испытал лет пять назад, когда в первый раз в жизни увел чужого Коня. Тогда был такой же дождливый день…

…А началось все очень просто: Азамату хотелось быть счастливым. Ему было двадцать, и он уже пять лет батрачил у зажиточного Гарифуллы. Пара лаптей, старый бешмет с хозяйского плеча да войлок, изъеденный молью, на котором спал Азамат, — вот и все богатство. Одну мечту таил Азамат: как бы побыстрее заработать на лошадь. И казалось ему, что с лошадью непременно придет счастье, а какое оно будет — батрак не знал.

Собственную лошадь Азамат видел даже во сне. В страдную пору, когда от усталости невозможно выпрямить окаменевшую спину, а рукоять серпа, как припаянная, врастала в ладонь, Азамату виделся на поле табун крылатых лошадей. Они манили его в неведомые края, шелест развевающихся грив отдавался в ушах, от звона их копыт замирало сердце…

Азамат, как малое дитя, улыбался видению и облизывал пересохшие губы.

— Ты что? — спрашивал сердито хозяин. — Небось опять лошади привиделись?

— Ага… — простодушно отвечал Азамат и, забыв про усталость, снова начинал жать зло и остервенело: ему так хотелось стать счастливым…

«Как есть юродивый!» — думал хозяин, глядя на то, как ладно жнет батрак. А вслух подхваливал:

— Старайся, Азамат, старайся. Всемогущий аллах не забудет нас. Будет у тебя своя лошадь…

Хозяин не дал Азамату лошади ни этой осенью, ни следующей. И мир померк для Азамата. Обычно добрые, но грустные глаза батрака стали злыми, душа ожесточилась. Теперь он светлел лицом только тогда, когда оставался наедине с хозяйскими лошадьми: убирал в стойлах, задавал корм. Он нежил каждую животину, терпеливо очищал от репейников гривы, деревянным гребнем расчесывал тощенькие хвосты, осторожно отдирал с раздутых боков свалявшуюся шерсть, струпья. Называл коней Азамат одинаково ласково: «Милые мои красавцы…» Казалось, парень не замечал ни распухших, похожих на бутылки коленей, ни вечно понурых голов, чудно болтающихся на тонкой, жилистой шее.

Наверное, Азамат так бы и батрачил, тщетно ожидая своего счастья, если б однажды осенью к хозяину не заехал на тройке русский купец.

— Распряги лошадей да корму задай! — приказал хозяин по-русски.

— Не опои гляди! — бросил купец.

Азамат выскочил во двор и опешил: тройку разгоряченных серых коней едва сдерживал здоровенный кучер с черной бородой. Пристяжные были чуть пониже коренника. Они пританцовывали на месте. Коренник приседал на задние ноги и нетерпеливо перебирал передними, точно под ним горела земля.

Бородач взмахнул вожжой и озорно крикнул ошеломленному парню:

— Посторонись, малайка! Растопчут аргамаки!

Но Азамат, блаженно улыбаясь, пошел навстречу беснующейся тройке.

— Говорю ж, растопчут! — уже со страхом в голосе закричал кучер и осадил тройку.

Только что озорно хохотавший, он глупо улыбался, глядя, как Азамат спокойно подошел к кореннику и похлопал его по влажной крутой шее, снял ладонью пену с губ. Конь недовольно дернул головой, прижал уши. Запели было колокольчики, но как будто спохватились и умолкли.

— Какие красивые… — не сказал, а пропел Азамат.

— Да-a, звери! — поддакнул кучер, все еще удивляясь смелости башкира.

— Какие звери? — удивился парень. — Это же… это же… — Азамат старался подобрать слово и вдруг сказал: — Лебеди! Настоящие лебеди! Посмотри, агай, какая шея! А голова? Красавцы!

Бородач затрясся от смеха, тарантас качнуло на рессорах, как ладью на волнах.

— Кра-а-а-са-вцы! Гляньте-ка, в лаптях, не опушился еще, а тоже «красавцы»!

Кучер гоготал долго, пока коренник сердито не забил ногами. Батрак даже забыл, зачем пришел. Повлажневшими от счастья глазами он влюбленно смотрел на аргамаков: готов был верить, что этих красавцев послал ему сам аллах.

О том, что коренник исчез, узнали только утром, когда кучер пошел закладывать тройку. Он бросился на сеновал за батраком, чтобы узнать, куда девалась лошадь. Но там только ветер ворошил сухие травинки. Не было даже войлока, на котором спал Азамат.

Еще не веря, что пропажа дело рук батрака, кучер начал истошно кричать и почему-то забегал по двору. На шум выбежали раскрасневшиеся от чая Гарифулла и его гость. Бай заметался, захлопал себя по толстым бедрам, закричал на работников и аулчан, заполнивших двор:

— Чего стоите? Всем искать, всем!

А купец молча, степенно обошел закоулки двора и сказал удивленно:

— Увел! Такого зверя увел!.. И неужели тот шпингалет?! Моего Изумруда с трудом двое запрягали! Хошь, вон у Иннокентия спросите…

— Далеко не убежит. В погоню надо! — показывал свое рвение Гарифулла.

— В погоню? За Изумрудом? Да ты что?! — осерчал купец. — Он уж, поди, верст тридцать отмахал. Да какая лошадь сможет догнать Изумруда?

…Азамат же уходил вдоль тракта все дальше и дальше в сторону Челябы. Первые два дня он не давал отдыха ни себе, ни коню. Ему казалось, что погоня непременно настигнет его… Увидев впереди человека, Азамат сразу же углублялся в лес; страх нашептывал ему: «Догонят, непременно догонят… — и вкрадчиво спрашивал: — Зачем ты это сделал? Ведь ты погубил себя…» И сам же себе возражал: «Зато я самый счастливый! Я счастливый — у меня есть лошадь!»

Изумруд был первой лошадью, которую увел Азамат. С тех пор сколько и каких только лошадей не перебывало в его руках! И вороных, и каурых, и серых, и гнедых, и в яблоках, и пегих… А какие породы!

Каждую лошадь Азамат обласкивал нежно и к каждой, даже самой злой, умел подойти, усмирял легко, играючи. Уводил не всякую; малейший изъян определялся им безошибочно, и тогда он уходил, с достоинством, как привередливый покупатель. Уводил же Азамат так неожиданно и так ловко, что хозяева потом только руками разводили. И уж совсем поражались, когда со временем узнавали, что конь их продан за бесценок и, как правило, людям, понимающим толк в лошадях.

Владельцы породистых лошадей стали поговаривать, что неуловимый конокрад не иначе как знает заговор.

Иногда покупатели исподволь спрашивали Азамата, что он за чудак: рискует головой, а торговаться не умеет? Азамат улыбался своей блаженной улыбкой и отвечал смущенно, точно исповедовался:

— Люблю я их… Больно уж они красивы да понятливы… А выпрашивать рубли за радость, которую они приносят, не могу. Грешно.

Удачи так окрылили Азамата, что он, казалось, совершенно забыл об опасности своего ремесла. Счастье, которое грезилось ему, когда он батрачил у Гарифуллы, сейчас всегда было рядом с ним — стоило только захотеть.

«К чему бы это? — подумал Азамат и тряхнул головой, точно желал отогнать прошлое. — Выслеживал два дня и, кроме кобылицы, ничего не видел. А тут вдруг наваждение: всех вспомнил!» Он всмотрелся в застывший табун и пролепетал спасительную молитву: «Ля иляха иллалла!..»

Белая кобылица проводила взглядом разгневанного вожака, незлобиво, но довольно чувствительно укусила изрядно надоевшего стригунка. Тот взвизгнул и, взбрыкнув, отступил, а белая гордо прошагала к лесу. Табун сначала с завистью смотрел на ее вольность, потом, как по команде, лошади опустили головы — права, мол, и здесь не у всех одинаковые — и начали хрустко щипать сочную траву.

Белая подошла к месту, где недавно бесновался Кара-буре. Вглядевшись в кусты, она различила сквозь обвисшие ветки растерянно улыбающегося человека. Лошадь удивилась. Она хотела фыркнуть и ускакать, однако любопытство взяло верх. К тому же ничего угрожающего в этом человеке не было, а в прищуре его глаз светилась необъяснимая притягательная сила. Кобылица первый раз видела такого странного человека.

— Тпру-тпру-у-у-тпруууу… — ворковал не менее удивленный Азамат и, поднявшись, полез за пазуху, где он многие часы сберегал от дождя хлеб. Согретый теплом, хлеб источал на влажном холодном воздухе запах полей, налитых соком ржаных колосьев, солнца, цветов…

«Неужели вспугну?» — приближаясь маленькими шажками, волновался Азамат. Хлеб дрожал в протянутой руке.

«Что это я размочалился? Впервые, что ли?» — спрашивал себя Азамат и никак не мог взять в толк, отчего он так волнуется. Только когда кобылица, осторожно ощупав губами хлеб, шумно вздохнув, подобрала живот и в горле у нее что-то булькнуло, Азамат точно опьянел, голова пошла кругом. Он понял, что всю жизнь искал эту лошадь, видел ее во сне, видел парящей в небе, когда батрачил у Гарифуллы… Даже сейчас, после дождя, копыта ее серебрились, а длинный пушистый хвост струился, как шлейф, сотканный из тонкого серебра.

Больше всего Азамата поразили глаза лошади. Они были голубые и не блестели, а лучились любопытством и озорством.

Лошадь и человек разом вздохнули. Этот вздох сразу снял обоюдную настороженность. Азамат положил руку на загривок белой, та вся напряглась, будто хотела взмыть в небо, под бархатной кожей пробежала рябь.

— Ну чего испугалась?.. Тпру-тпру, тпруиньки… — ворковал Азамат и ласково-ласково гладил лошадь по шее.

Белая стояла покорно. Только чуть вздрагивала.

Первым почуял ее исчезновение Кара-буре. Он дал взбучку стригунку, от которого все еще пахло кобылицей, укусил караковую лошадь и с грозным ржанием стал скакать вдоль опушки леса. Из шалаша выскочили ошалелые пастухи. Задыхаясь от злости, старший табунщик протянул камчой по голой спине рябого.

— Найти! Обыскать лес! Иноверцы! Всех в Сибирь сошлют!

Пастухи вскочили на лошадей и помчались в разные стороны.

Кара-буре увязался за старшим табунщиком, но, получив по морде, вернулся в табун.

…Наступила холодная, злая осень. Ветер выщипывал у деревьев остатки листьев, заливаясь разбойничьим свистом, носился по горам, по темным теперь лугам. С каждым днем добывать корм для Голубой становилось все трудней. Азамат продал все, что у него было, и купил добротную попону. Бывали дни, когда он сам не ел, а, добыв хлеб, скармливал лошади. Переезжая из деревни в деревню, ночуя у случайных людей, Азамат ночи напролет думал о судьбе Голубой. Он отчетливо сознавал, что продать ее он не в силах, но и оставить лошадь у себя — значит загубить. И тогда Азамат решился на отчаянный шаг — возвратить кобылицу прежнему хозяину, где за ней будет уход. Он понимал, какому риску подвергает себя.

Азамат, видно, был одним из тех людей, чьим «чудачествам» дивятся во все времена и без которых миру стало бы горше.

На рассвете Азамат привел Голубую ко двору ее бывшего хозяина. Деревня просыпалась уныло: из-за полуразвалившихся плетней вяло лаяли дворняжки, гогоча, созывали стадо гусаки — в эту пору трудно отличить взрослых птиц от молодых. Пахло дымом и далеким снегом.

Азамат ехал без тени страха. Почему не боялся — и сам не мог объяснить. Его мысли были заняты расставанием с Голубой. Азамат знал, что теперь его жизнь померкнет…

Привязав кобылицу недалеко от дома коннозаводчика, Азамат не спеша пошел в сторону леса. Он шел медленно и боялся оглянуться, думая, что не выдержит и вернется. Вдруг лошадь начала бесноваться: она призывно ржала, вставала на дыбы, била копытами мерзлую землю… Азамат повернул обратно.

На голос кобылицы выбежали работники бая. Они были поражены, увидев белую, которая благодарно обшлепывала губами шею Азамата.

— Держите его, держите! — истошно закричал Ибрагим, а сам побежал за хозяином.

— Никуда я не убегу, — безразлично сказал Азамат окружившим его людям.

Появился коннозаводчик. На его жирных плечах болталась енотовая шуба — башкирские богачи любили подражать русским купцам; кривые ноги — в шерстяных чулках и резиновых ботах, которые мешали ему быстро двигаться.

— Она?! Честное слово, она! — тоненьким голоском пропищал богач и тяжело задышал от волнения. Он еще долго разглядывал Голубую и вдруг, топоча ногами, исступленно завизжал: — Вязать! Под суд, разбойника! Живым в землю!..

Азамата били долго, старательно: так добротно обычно молотят хлеб на гумне.

Голубую с трудом удерживали трое работников. Потом и лошадь, и все затуманилось и куда-то исчезло.

— Смотри, разбойник, в последний раз смотри на Волну. Даже она смеется над тобой…

— Нет, она жалеет меня, — с трудом, чуть слышно сказал Азамат.

— Жалеет, говоришь? — Ибрагим снова начал ожесточенно бить Азамата.

Кобылица вздыбилась, разбросала державших ее людей; оскалив зубы, она кружила по двору, норовя схватить кого-нибудь. Один из пастухов изловчился и огрел ее камчой, но тут же окрик хозяина остановил его:

— Не смей бить ее! Забыл, мерзавец, что она чистокровная!

Ибрагим не успел отбежать от Азамата, как Голубая опустила на его плечи точеные копыта. А хозяин все кричал:

— Не сметь ее трогать! Она чистокровная!

— Шайтан в нее вселился! — кричали работники, прячась от разъяренной кобылицы.

— Развяжите его… Пусть уходит… — зябко ежась и запахивая на груди шубу, бросил хозяин испуганным работникам, которые с суеверным ужасом глядели на Голубую.

Голубая стояла возле обезображенного Азамата, фыркала и мягко тыкалась головой в его лицо, точно хотела помочь человеку подняться.

…Уж сколько лет минуло, а я все не могу забыть этого человека, хотя видел Азамата только раз, да и то совсем недолго. Десятилетним мальчишкой привезли меня в аул. Мне, башкиренку, выросшему в Сибири, очень уж хотелось увидеть наших знаменитых скакунов. Обязательно на воле, в табуне.

— А в тебе, энекеш, течет башкирская кровь… — заметила моя старшая сестра Фатыма. — Ладно уж, сведу тебя, посмотришь табун.

Запах лошадей, их ржание, приглушенный топот тысяч копыт, точно где-то шли поезда, я почувствовал еще издалека. Я торопил сестру, а она, не понимая меня, говорила:

— Никуда лошади не убегут.

— Убегут! — упрямился я. — Слышишь, топочут… — и тянул ее за руку.

— Куда он тебя, Фатыма? — раздался чей-то голос.

Мы оглянулись.

— Лошадей хочет посмотреть, Азамат-агай, — смутилась сестра и поправила на голове платок, поспешно одернула платье. Из хохотушки она сразу превратилась в степенную женщину.

— Хорошее дело, раз тянет к лошадям — значит, будет из парня толк. Вот и я туда еду. Садитесь, подвезу, — предложил Азамат-агай.

С любопытством и нескрываемой радостью я рассматривал попутчика, его серую в яблоках лошадь, запряженную в плетеный тарантас.

Прижавшись к сестре, я видел перед собой только кривую спину Азамат-агая. Вдруг он запел печально, как заплакал. Я плохо понимал слова, но песня мне нравилась. Почему-то стало жаль этого пожилого человека.

— Он несчастен, энекеш, — шепнула мне сестра, — хотя и большой начальник: директор коневодческого завода. Семьи у него нет. Все лошадям отдал…

Азамат-агай, не оборачиваясь, сказал:

— Ты неправильно понимаешь счастье, Фатыма. Счастье — когда человек свою мечту в руках держит…

Прошел всего год, как рабочий поселок Тайшет стал называться городом и был отмечен на административных картах маленьким кружочком. Мы, тайшетские мальчишки, очень гордились этим и горячо спорили, станет ли когда-нибудь Тайшет больше Москвы. Нас интересовал этот вопрос потому, что мы слышали на базаре, в очередях, как взрослые уверенно говорили, что со временем Тайшет соединится с Суетихой и тогда будет чуть ли не больше столицы. А Суетиха находилась в двенадцати километрах на запад на реке Венгерке, что впадает в Бирюсу. Сейчас Суетиха стала городом Бирюсинском, и отсюда поезда, груженные лесом и рудой, идут на Абакан.

Как видите, места эти известные и за последнее время изрядно нашумевшие.

Мы все искренне верили, что наш город непременно будет больше Москвы, хотя в те годы едва ли кто из тайшетцев вообще видел нашу столицу и реально представлял ее размеры.

Мы верили в свою мечту еще и потому, что на улицах в эти годы замелькали черные «эмки», замельтешили грузовики, лесовозы. Они носились по пыльным улицам, разгоняя насмерть перепуганных гусей и заставляя истошно блеять привязанных к заборам коз с треугольными хомутами на шее.

Увлеченные машинами, мы и не заметили, как в городе появились овчарки. Это были огромные собаки, похожие на волков. Они обычно ходили с незнакомыми нам людьми и ни на кого не обращали внимания. Тяжелые хвосты их всегда были опущены, и ходили они, вихляя задом и чуть-чуть наискосок, точно как волки.

Тайшетские же собаки — дворняжки, лайки, весело носившиеся до этого по улицам, — с появлением овчарок присмирели. Пробовали они нападать стаей на чужаков, но из этого ничего не получалось. Овчарки дрались смело и беспощадно. Они молча врывались в стаю шумливых дворняжек и начинали резню. Местные собаки визжали, лаяли до хрипоты, кусали наскоками. Казалось, что они больше дрались по привычке, чем от злобы. У дворняжек не было той жестокости, которую имели овчарки. И это губило их. Позже, стоило только овчаркам немного сморщить нос, показать свои мощные клыки, как даже лайки, смело бравшие медведя, угоманивались. Их лай становился приглушенным, а хвосты, кренделем лежавшие на спинах, опускались.

В такие минуты мы гордились смелостью и силой овчарок и могли часами ходить за ними и солидно рассуждать об их достоинствах.

— Глянь-ка, глянь, лапы-то какие здоровенные! — восторгался мой сосед Сережка Лыпарев и показывал на овчарку, с достоинством идущую возле военного.

— Волчьи… — хмурился Женька Чириков. Он приехал к нам примерно в те же дни, когда появились овчарки.

— Голова-то что у теленка! — шепелявил Ленька Шкерин.

— Волчья… — твердил свое наш новый приятель.

— Уши, как у лаек, торчмя торчат. Только большие, — продолжали мы свое.

— Волчьи… — не сдавался Чириков. И говорил он все это грустно, удивляясь нашей непонятливости.

Он был единственным среди нас, кто не любил овчарок, за что мы не раз с ним даже дрались.

— Ты, Женька, просто завидуешь им, — говорили мы, — и совсем не любишь собак.

Женька до побеления сжимал пухлые губы, хмурил густые брови, сросшиеся на переносице, и угрюмо отвечал:

— Ну и пусть! Все равно они как волки…

Эти слова еще пуще раздражали нас. Ведь мы все знали, как на самом деле он любил собак, кошек и вообще все живое…

Женька удивительно быстро умел располагать к себе всех. Помню, прослышав, что к нам прибыл новичок, мы собрались проучить его. А Женька пришел в класс в большую перемену один. Его не сопровождал, как обычно, учитель.

— Я, ребята, буду учиться в вашем классе. Где мне можно сесть?

Мы молча ожидали, что вот-вот появится классный руководитель и сам посадит новичка туда, куда захочет.

— Мест нет, что ли? — спросил новичок и покраснел.

— Садись ко мне, — предложил тогда я. — Видишь, я один сижу, возле окна и на заимке, — громко и покровительственно сказал я.

— Ладно, — охотно согласился Чириков.

А к концу уроков новичок нашел общий язык уже со всеми ребятами. И мы совсем забыли, что собирались его «проучить».

В тот же день Чириков пришел ко мне домой. Мать услыхала заливистый лай нашей Дамки.

— Ой, сынок, кажись, Дамка спущена! А там кто-то идет! — всплеснула она руками и выбежала во двор.

Я услышал, как тревожно зазвенело по проволоке кольцо. Прильнув к окну, я не поверил своим глазам: наша Дамка — большая желтая лайка, прижав клинастые уши, стояла в метре от Женьки и рычала. Следом вперевалку катились два ее рыжих толстенных щенка. Не помню уж, как я оказался на улице. Мать стояла возле Женьки, который довольно спокойно говорил все еще рычавшей собаке:

— Красивая, добрая собака. Какие детки у тебя! Настоящие медвежата! — увидев меня, он спросил: — Чего же ты не сказал, что у тебя такая хорошая собака? А то бы я ей сахару принес.

— Чего, чего? Собаке — сахар? — поразилась мать. — Кто ж собаку сахаром-то балует? — и, с любопытством разглядывая незнакомца, спросила: — Будешь-то чей? А то я твоего лица что-то не припомню.

— Он приехал недавно, — пояснил я.

В тот день я показал своему новому другу наш двор: сначала мы облазили сеновал, где душисто пахло летом. Женька взял горсть сена и тут же, ойкнув, выбросил его — пальцы были утыканы иголками шиповника.

— Сено таежное, поэтому колючек много. Зато оно сытное, — заметил я.

Потом я запряг Дамку в санки и стал катать своего гостя. Женька визжал от восторга и пообещал принести в следующий раз собаке обязательно сахару, заверив меня, что собаки очень любят сладкое. А когда он рассказал мне, что жил в Иркутске, Хабаровске, Магадане, я, не желая оказаться в «бедных родственниках», выпалил горячо:

— А наш Тайшет со временем будет с Москву, во!

Женька призадумался и ответил:

— А что? Может… Вон мы были на стройке Комсомольска-на-Амуре, там тайга была, а теперь стоит город.

За такое признание потом я и мои товарищи простили ему и то, что он единственный не любил овчарок. Главное, он сразу поверил в нашу мечту — значит, и в нас. А это что-то да значило.

Когда мы уже окончательно уверовали, что наш город со временем обязательно станет не меньше Москвы, как вдруг к нам приехал Валерка Приходько. Он вошел в класс как все новички во всех школах мира: чуть-чуть робко и в то же время пытался держаться независимо. Мы обратили внимание на его суконную гимнастерку защитного цвета, портфель с блестящим замком, темно-синее диагоналевое галифе, заправленное в хромовые сапожки. Каждый шаг новичка сопровождался скрипом, точно он шел по снегу. Приходько посадили в среднем ряду на третьей парте. В этот день учительница по географии Лидия Васильевна рассказывала нам о Москве. Минут за десять до перемены она почему-то заулыбалась и сказала нам:

— А теперь, ребята, Валерик Приходько расскажет нам о Москве. Он москвич.

Мы удивленно разглядывали новичка, так как впервые видели живого москвича, да еще нашего ровесника и в нашем классе. Если сначала нас раздражали его волосы, гладко уложенные набок (а мы все были подстрижены под машинку, и наши уши, как приклеенные пельмени, торчали в стороны, подчеркивая и без того тонкие, ямистые сзади шеи), то теперь мы, раскрыв рты, влюбленно глядели на москвича, думая, что мы, пожалуй, тоже могли бы быть такими же красивыми, если бы не наши оболваненные под нулевку головы.

Валерка, видно, почувствовал, какое впечатление произвело на нас слово «москвич». Он встал уверенно, поправил и без того прилизанные волосы и начал спокойно рассказывать о Москве. Он говорил о метро, где подземные станции выстроены из гранита и мрамора, о движущейся лестнице без начала и конца, о Красной площади, Мавзолее Ленина, о часах на Спасской башне, у которых стрелки по нескольку метров, высоченных, десятиэтажных домах…

В классе было тихо-тихо — так не слушали мы ни один урок. Тридцать шесть пар глаз завидуще вперились в счастливчика и буравили его со всех сторон. Нашу отрешенность нарушила учительница:

— Ребята, давно уже был звонок. Идите на перемену. Тебе, Валерик, спасибо. Рассказывал интересно.

— Я бы мог еще, — ответил Приходько.

— Хорошо, мы в другой раз попросим тебя еще.

На перемене мы долго крутились возле новичка, не решаясь нарушить традицию, — первым должен был заговорить с нами Валерка сам. Но он молчал, скучливо разглядывая в окно школьный двор, где до невероятности юркий хромоногий завхоз сгружал с розвальней, припорошенных ржаной соломой, привезенные для нас бидоны с супом, кашей, носил в мешках хлеб. Старику суетливо помогала, больше мешая, ребятня. Заиндевелая низкорослая лошадка склонила голову под тяжестью хомута и дуги.

Первым нарушил традиции нашего класса Женька Чириков. Он, бегая за кем-то, вдруг остановился возле Валерки и спросил просто:

— Скажи, а ты правда жил в Москве?

— Правда, — медленно ответил новичок и высокомерно оглядел с ног до головы нашего Женьку.

Чириков тоже был одет хорошо, и тоже носил прическу, и тоже имел портфель и еще пенал с ячейками для резинки, перьев, ручки, карандашей. Но все это нам почему-то не бросалось в глаза.

— А что рассказывал, правда сам видел? — приставал Женька и все так же просто, не обращая внимания на наши осуждающие взгляды.

Приходько чуть смутился, пригладил волосы и начал:

— Красную площадь видел. В метро катался…

— Так просто и катался? — удивились мы.

— Да, купил билет — и катайся хоть весь день…

— Вот это да-а-а… — враз сказали все, кто стоял рядом.

Новичок спокойно продолжал:

— В Третьяковке был…

— А что это такое?

Приходько усмехнулся, оттопырил нижнюю губу, точно собирался сплюнуть.

— Это картинная галерея. Там лучшие картины мира хранятся: Репина, Сурикова, Иванова…

Мы слушали разинув рты.

— В Большом театре был. Там даже в «Дон-Кихоте» настоящая лошадь на сцену выходит. Такая белая, красивая…

Желая что-то противопоставить рассказу Приходько и показать, что мы тоже живем не в деревне, а вполне нормальном городе, и не беда, что дома и тротуары деревянные и нет троллейбусов и трамваев, я с согласия ребят послал на уроке новичку записку: «А наш Тайшет скоро будет не меньше Москвы».

Приходько несколько раз прочитал записку, кисло заулыбался: «Никогда! Ты что, с Канатчиковой дачи?» — ответил он.

Первое слово нам было понятно. Но что значили слова: «Ты что, с Канатчиковой дачи?» — мы так и не узнали.

Мы были довольны, что новичок не согласился с нами и наконец-то нам было к чему придраться.

Не знаю, как мы поступили бы с Валеркой в тот день, если бы его не встретил после уроков у вешалки приземистый мужчина лет пятидесяти. Он был одет в белый дубленый полушубок, отороченный черной мерлушкой, новые валенки и серую шапку. Не могли в те годы предположить ни мы, ни, видно, этот человек, что в шестидесятых годах в таких дубленках будут щеголять модницы.

Голубые глаза незнакомца с любопытством оглядели нас и ласково заблестели. Он погладил по голове какого-то малыша, настырно пробиравшегося к вешалке.

— Валера, как отзанимался? — взяв портфель из рук новичка, спросил мужчина. — Школа понравилась?

— Ничего, — пожал Приходько плечами. — А какая школа, сами видите, — равнодушно отвечал Валерка, неторопливо застегивая пуговицы на кожаном пальто с каракулевым воротником. Пуговицы были смешные и необыкновенные — деревянные палочки в крапинку.

— А по-моему, школа неплохая, — возразил человек. — Ну что, поехали? — И он пропустил Валерку вперед себя.

Мы обрадовались, что этот чужой человек не поддержал Валерку.

Наша школа на самом деле была в то время лучшей в Тайшете. Это была первая кирпичная школа, двухэтажная, с паровым отоплением и теплым туалетом. К последнему атрибуту мы привыкали с трудом — стыдились входить туда. Даже в морозы мы долгое время бегали на улицу, пока завхоз не догадался заколотить уличный туалет толстенными горбылями.

Мы подождали, пока вышел этот странный дядя, а потом гурьбой повалили следом.

Недалеко от подъезда школы стоял игреневый жеребец, запряженный в легкую кошевку. На крутой шее лошади прядью лежала белая грива, хвост тоже был серебристый, а сам он темно-рыжий. Жеребец сердито долбил ногой землю, грыз столб, к которому был привязан. Снег в этом году выпал скудно, поэтому копыта жеребца швыряли шрапнели мерзлой земли.

— Чего балуешь? — спросил мужчина еще издали.

Жеребец перестал долбить землю и, гордо вскинув голову, заржал звонко, потом зафыркал капризно.

Валерка шел по-прежнему впереди мужчины, ни на кого не глядя. Он привычно отбросил с заднего сиденья медвежью доху и плюхнулся в кошевку. Подошел незнакомец, положил портфель возле Приходько, поправил доху. Мы стояли в стороне и, как в кино, смотрели за всем происходящим. Для нас все было в диковину: и жеребец-красавец, будто только что сошедший с картинки, и игрушечная кошевка с расписными боками и узенькими, как у детских санок, полозьями, и облучок, подшитый кожей, и этот странный дядя…

На следующий день новичок опять приехал в кошевке. Не успел он положить в парту портфель, как к нему подошел Женька Чириков и спросил:

— Ты пионер?

— Пионер, а что? — вызывающе ответил Валерка и пригладил, как всегда, хорошо уложенные, красивые волосы.

Чириков тоже провел ладонью по своей волнистой шевелюре.

— Раз пионер, так чего ездишь как барчук? — ел глазами Валерку Женька. — Так ездили только дети буржуев в гимназии. Неужели тебе не стыдно перед ребятами? Ты ж не калека!

— А тебя что, завидки берут? — упорствовал Приходько.

— «Завидки»? — удивился Женька. — Да я плевал на тебя и на твою кошевку!

Новичок покраснел до корней волос, замахнулся, но не ударил.

— Я не ударю, у тебя вон сколько заступников, — процедил Приходько. — Но и не прощу…

— Только тронь попробуй нашего Женьку! — пригрозил я. — Дело будешь иметь со мной. — И показал ему кулак.

С этого раза мальчишки нашего класса перестали замечать Валерку. Только девочки вели себя по отношению к нему кокетливо: говорили громко возле него о Москве, спорили о площадях и скверах столицы, которых никогда не видели, во время уроков старались записки передавать друг другу через Приходько, без нужды просили у него то ручку, то линейку…

На переменах мы уже не бегали по коридорам и не хвастались, что у нас учится настоящий москвич. Может быть, мы, как в первый день, и гордились бы Валеркой, что он один из всех нас ездит на лошади в школу и домой, если бы на следующий день Женька Чириков не назвал его барчуком. Мы, тринадцатилетние мальчики, с восторгом, без всякой зависти глядевшие в первый день в след снежному вихрю, за которым скрылся красавец жеребец, после Женькиных слов прониклись чувством стыда за другого.

Обожествленный нами Валерка был низложен Женькой до плюгавенького «буржуина». И любопытно то, что до Женькиных слов мы не заметили в поведении Валерки ничего такого, что оскорбляло бы всех нас.

Вскоре мы уже забыли стычку Чирикова с Приходько и ломали голову лишь над тем, как бы все-таки заставить Валерку поверить в нашу мечту.

И тогда мы решили сводить Приходько до станции Суетиха. Для этого надо было пройти километров двенадцать по старой, заброшенной железнодорожной насыпи, по которой ходили поезда еще до революции. Теперь это железнодорожное полотно густо зарастало летом медвежатником; пахучий запах цветов этого растения дурманил голову в жаркое время, и над ними всегда шумно кружились шмели, разодетые в черно-желтые бархатные куртки. Вдоль насыпи за десятки лет выросли огромные сосны, березы, осины, а местами целые заросли черемухи. Деревья эти своими вершинами образовали свод, и поэтому старая насыпь была похожа на тоннель и всегда была полна тайн для тайшетских ребят. Зимой здесь с воем носился ветер, заметая следы разного зверья, частенько унося с собой окровавленные перья. Мы редко бывали зимой на заброшенной людьми дороге, предпочитали уходить далеко в тайгу.

Когда мы уже до мелочей продумали наш план, как пройти с Валеркой до Суетихи, случилось непредвиденное.

В этот день Валерку, как всегда, после уроков увез на кошевке тот же кучер, похожий на нашего учителя истории. Теперь мы уже не выходили смотреть ни на рысака, ни на Валерку. Мы упрямо не покидали школу до тех пор, пока игреневый конь не исчезал за воротами школы. Одевались мы неторопливо, выходили из школы не спеша. Учителя считали, что на наше поведение влияли их беседы, родительские собрания. Теперь им не приходилось дежурить у вешалки, дверей и удерживать нас от толкотни, а то и потасовок. Мы были озабочены своими мыслями.

В тот день погода выдалась тихая-тихая. Синее небо с седыми прожилками висело на дымовых столбах, выпирающих из труб каждого дома. Нахохлившиеся от мороза воробьи мячиками прыгали по дороге и шумно чирикали у незастывшего лошадиного навоза.

Я решил проводить Женьку до дому. Он жил напротив мельницы, возле которой всегда грудились подводы с зерном. Год-полтора назад это была окраина Тайшета, а теперь выросли двухэтажные деревянные дома, неподалеку появились трехметровые заборы с колючей проволокой наверху.

Мы шли по хорошо накатанной лесовозами дороге и футболили перед собой кусок льда. Клеенчатая сумка в чернильных пятнах висела у меня за плечами, и я свободно гнал перед собой ледышку, легко переигрывал друга. Мы так были увлечены, что сразу не поняли, когда услыхали:

— Ну вот, теперь посчитаемся!

Едва переводя дух, мы прекратили игру и увидели метрах в двадцати от нас Приходько. Он улыбался и почесывал за ухом огромную красивую овчарку, которая стояла рядом с ним и лениво помахивала хвостом. Собака смотрела на нас дружелюбно, серые глаза ее, казалось, усмехались.

— О, какая у тебя, Валерка, собака! — удивился я и стал поправлять сбившуюся на спину сумку, не в силах отвести очарованного взгляда от мощного, с серой подпалиной на груди и животе зверя.

Женька насторожился почему-то и встал как вкопанный.

— Ну, кто «барчук»? — внезапно процедил сквозь зубы Валерка.

— Ты… — выдохнул Женька.

Только теперь я понял, что задумал Приходько. Вдруг овчарка, которой я только что любовался, на моих глазах стала превращаться в серого, кровожадного волка. По тому, как менялся голос хозяина, овчарка то вздыбливала шерсть на загривке, то рычала, не раскрывая пасти, отчего становилась еще страшнее, то, вжав густую шерсть в уши, скалила зубы, шея у груди колыхалась.

— Повтори, кто «барчук»? — приближаясь к Женьке, твердил Валерка.

Собака шла рядом, насторожившись, чуть-чуть опустив лобастую голову. Я не выдержал и стал медленно пятиться назад, зачем-то прижимая обеими руками к животу свою заношенную, старую сумку. В этот момент за мной галопом рванула собака.

— Рекс, ко мне! — завизжал Валерка.

Я застыл, охваченный страхом, и не мог сказать ни слова. Собака тоже остановилась в нескольких метрах от меня и повернула морду к хозяину. Валерка засмеялся весело и радостно. Он никогда так не смеялся в школе.

— Фас! — вдруг крикнул Приходько и указал на Женьку.

Собака зарычала грозно и подошла к Чирикову, села перед ним, громко залаяла. Женька бросил портфель и поднял руки. Рекс перестал рычать и только время от времени показывал желтые клыки, ершил шерсть и от этого становился еще страшнее. И тут случилось невероятное. Валерка подошел к Женьке, заулыбался и неожиданно ударил его по щеке раз, посмотрел, как бы любуясь, как краснеет щека, прищурил глаза, ударил по другой.

— Вот тебе за «барчука»! А теперь ты ударь! Ударь! — напрашивался Валерка и, выпятив грудь, почти касался Женьки. Чириков стоял с поднятыми руками и, казалось, кроме собаки, никого не видел. Он пытался сделать шаг назад, как овчарка снова показала клыки и грозно рыкнула. А Валерка все улыбался и улыбался. Так смеялись у нас на сцене рабочего клуба проезжие клоуны.

— Ну, ну, ударь! — продолжал настаивать Валерка.

Женька молчал. Его смуглое лицо побелело, руки, поднятые вверх, дрожали.

— Со всеми будет так! Передай своим чалдонам, — процедил сквозь зубы Валерка и, кликнув Рекса, ушел.

Черная спина овчарки, содрогаясь при каждом шаге, долго еще стояла перед моими глазами. На снегу остались следы от ее больших лап — четыре вмятины с острыми когтями.

Наконец я робко подошел к Женьке. Не знаю, он слышал мои шаги или нет, потому что он все еще стоял молча, с простертыми, как у молящегося к небу, руками.

— Жень… Жень, — виновато начал я, не зная, как оправдать свою трусость.

Мой друг молчал по-прежнему. Тогда я поднял портфель, отряхнул от снега и протянул Женьке.

Чириков, не сказав ни слова, взял портфель, оглядел меня с ног до головы, точно увидев впервые, и побежал.

— Жень!.. Жень!.. — кричал я, все еще считая себя виновным в чем-то.

Так молча мы бежали до самого Женькиного дома. На крыльце Женька обернулся, и я увидел, как горько он плакал.

— Больно? — спросил я.

— Нет… — сказал Женька и тут же поправился. — От обиды больно, больно, что я испугался его собаки…

Тут вышла Женькина мать. Она, как только увидела сына, забыв прикрыть за собой дверь, всплеснула руками:

— Сынок! Женечка! Кто тебя обидел? Что случилось?

В душе я надеялся, что Женька обо всем расскажет родителям, а те уже как следует поговорят с Валеркой. Но моим радужным надеждам не суждено было сбыться.

— Никто не обижал. Упал я… — соврал мой друг и вытер рукавом слезы.

Женькина мать подозрительно покосилась на меня и, подталкивая сына за плечи, увела его в дом. Я еще постоял немного и тоже пошел домой, раздумывая над тем, где Валерка мог научиться так подло драться. Моему уму было непостижимо поведение Приходько. Мы, тайшетские парнишки, любили подраться, наверное, как и большинство наших сверстников. Но неписаные законы запрещали нам нападать на одного вдвоем-втроем — бить лежачего считалось позором. Это, видно, было своеобразное самоутверждение личности, формирование нашего характера. Но чтобы вот так бить человека с поднятыми руками, который ответить-то не может, не было у нас даже в помыслах.

Я шел домой и мысленно строил самые страшные планы, как расквитаться с Валеркой. Тогда я еще не подозревал, что месть неожиданно придет сама и мы не сумеем осуществить ее.

В этот день я так и не мог сесть за уроки. Вычистив стайку, я дал сена овцам, корове, привез на санках две бочки воды, наколол и натаскал дров. Потом спустил с цепи Дамку и стал науськивать ее на прохожих словом «фас». Но Дамка виляла хвостом или садилась передо мной на задние лапы и удивленно смотрела на меня своими желтыми глазами. Я произносил слово «фас» и громко, и грозно, и ласково, и шепотом. А Дамка только подергивала острыми ушами и пыталась понять, глупая: что же от нее хочет не менее глупый ее хозяин?

На следующий день Чириков встретил меня у раздевалки школы. Он отозвал меня в сторону и сказал:

— Смотри, никому ни слова о вчерашнем.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился я.

— Я так…

— Дома ничего не сказал? — спросил я, вглядываясь в лицо друга.

— Нет, стыдно было говорить, — медленно сказал Женька.

Валерка зашел в класс, как всегда, минут за семь до начала урока. В нашу сторону не смотрел.

Мы с Женькой тоже не могли смотреть на Приходько. Нас сковывал какой-то неизъяснимый стыд. Такое состояние души я испытывал позже, будучи уже взрослым, когда встречал явного лицемера, ханжу и пройдоху, который самонадеянно думал, что окружающие ничего не знают о его мерзких делах.

Приближался ноябрьский праздник. Всем классом мы пошли в тайгу за еловыми ветками для украшения школы. Пошел и Валерка. Только потом узнал я от друга, что у нас почти одновременно появилась мысль: заманить Приходько в глубь тайги и там посчитаться с ним за все. Не оглядываясь, мы, как зайцы петляя меж деревьев, побежали к пади, где, нахохлившись, стояли разлапистые ели. Мы были абсолютно уверены, что Валерка непременно побежит за нами. Мы задыхались, нам все чаще приходилось обегать валежины и протискиваться между густо росшей порослью. Мы уже не замечали 20-градусного мороза, не слышали визга и смеха девочек. А когда остановились в изнеможении и, едва переводя дух, оглянулись, то были поражены: Валерка, тяжело дыша, тащился за нами. Я до сих пор не знаю, зачем это он сделал. Только когда встретились наши взгляды, Приходько понял свою ошибку, которую исправить было уже нельзя.

Мы подошли к перепуганному Валерке. Долго все стояли молча. Я и Женька не знали, что делать с нашим врагом. Когда бежали, вроде все было ясно — заманить и поколотить как следует.

Оказывается, не так-то просто бить беззащитного, обезумевшего от страха, потерявшего волю к сопротивлению, даже если он твой недруг.

Красивые глаза Валерки бегали испуганно. Он ожидал удара, мщения, а мы медлили. Наконец, нервы его не выдержали:

— Ну, бейте, бейте! Рады? Заманили? — Губы его затряслись, и он, заплакав, стал подступать то ко мне, то к Женьке, смешно размахивая руками. Но тут же остановился, широко раскрыл глаза, полные слез, и по его лицу пробежала судорога. Валерка, захлебываясь, торопливо проговорил:

— Ха-ха, Тайшет ваш, конечно, будет не меньше Москвы-ы…

Стало тихо-тихо. Мы слышали наши прерывистые дыхания и, пожалуй, даже дыхание тайги. Валерка смотрел на нас с еще большим страхом.

— Ты не только подлец, а еще и трус поганый! — наконец выдавил Женька. — Нужен ты нам!

Мы, усталые, шли молча. Валерка, шмыгая носом, тащился за нами.

Не знаю, пошел впрок этот случай или что-то другое, но больше Валерка Приходько не приезжал в школу на рысаке, и как-то само собой даже учителя стали относиться к нему как ко всем нам. Вот только девочки продолжали посылать записки друг другу по-прежнему через Валерку. Но мы с Женькой и другие ребята на это уже не обращали внимания.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Черный волк.

Сухая брынза.