В истории русской культуры нет, кажется, более запутанного и сложного вопроса, чем вопрос о происхождении и развитии масонства в России. В особенности это справедливо относительно масонства XVIII века, то есть как раз того времени, когда оно играло значительную роль в ходе нашего исторического развития. Главное затруднение при попытке исследователя составить себе хотя сколько-нибудь отчетливое представление о последовательном развитии нашего масонского движения заключается в крайней скудости архивного материала, касающегося «внешней истории ордена» в России: связанные предписанной орденскими законами тайной, наши масоны оставляли чрезвычайно мало следов своей организационной работы, да и из этих следов большая часть была тщательно уничтожена при наступлении крутых времен «гонения» на братство[1]. Наши архивы заключают в себе поэтому множество ритуалов всевозможных масонских систем, уставов, сборников различного масонского содержания, среди которых лишь очень редко попадаются отрывочные и темные известия о судьбах русского масонства в XVIII веке[2]. Самый ценный для историка материал – официальная и частная переписка русских братьев, протоколы собраний и т. п. – находится здесь сравнительно в ничтожном количестве. Нельзя не пожалеть и о том, что русскими исследователями совершенно не тронуты до сих пор иностранные масонские архивы, которые должны бы дать ценные сведения о русском масонстве в то время, когда оно еще находилось в зависимости от иностранных лож[3].

Поэтому очерк развития русского масонства от его начала до конца царствования Екатерины II имеет в виду лишь установить главные, основные аспекты этого развития, не претендуя ни на полноту, ни на безошибочность приводимых в нем фактических данных, проверка которых в настоящее время представляется крайне затруднительной.

Рассматриваемый здесь период времени, по нашему мнению, распадается на три главных момента: а) первоначальный период, когда масонство было у нас исключительно модным явлением, заимствованным с Запада без всякой критики и не носившим на себе почти никаких признаков здравых общественных потребностей. Этот период охватывает собой время от возникновения масонства в России приблизительно до начала царствования Екатерины II. Далее следует б) второй период, когда масонство стало в России первой нравственной философией; это период преобладания трех первых степеней «иоанновского», или «символического», масонства, простирающийся до начала 1780-х годов. И наконец, в) третий период – это время господства у нас «высших степеней», квазинаучной стороны масонства и особенно розенкрейцерства, охватывающее восьмидесятые годы вплоть до гибели екатерининского масонства в девяностых годах.

Среди русских масонов существовало предание о том, что первая масонская ложа в России была учреждена Петром Великим, немедленно по его возвращении из первого заграничного путешествия: сам Кристофер Рен, знаменитый основатель новоанглийского масонства, якобы посвятил его в таинства ордена; мастером стула в основанной Петром ложе был Лефорт, Гордон – первым, а сам царь – вторым надзирателем. Предание это, лишенное какой бы то ни было документальной основы, находит себе лишь косвенное подтверждение в том высоком уважении, которым имя Петра пользовалось среди русских братьев XVIII века, распевавших на своих собраниях известную «Песнь Петру Великому» Державина; оно показывает только, что наши масоны сознательно или бессознательно связывали с масонскими идеями преобразовательную деятельность Петра, «которая была в России таким же нововведением в смысле цивилизации, каким масоны должны были считать и свое братство»[4].

Первое безусловно достоверное известие о начале масонства в России относится к 1731 году, когда, как гласит официальный английский источник[5], гроссмейстер английской Великой ложи лорд Ловель назначил капитана Джона Филипса Провинциальным Великим Мастером «для всей России». Таким образом, первоначальное масонство пришло к нам, как и везде на континенте, из Англии, но, разумеется, здесь еще не может быть и речи о русском масонстве, и Филипс, конечно, распространял орденское учение лишь в тесном кругу своих единоплеменников, переселившихся в Россию. Этот кружок, по-видимому, твердо держался в течение всего периода немецкого наводнения при Анне Иоанновне, так как уже 10 лет спустя (1740) английская Великая ложа назначила нового гроссмейстера для России в лице генерала русской службы Джеймса (Якова) Кейта. Может быть, к этому времени и следует отнести первые случаи вступления русских людей в масонский союз: недаром русские братья считали именно Кейта основателем масонства в России.

Более мы ничего не слышим об английском масонстве до 1771 года, когда была основана в Петербурге ложа Parfaite Union, которую английские источники называют первой правильной ложей в России[6]. Это обстоятельство, а также исключительно английский состав членов ложи показывают, что эта форма масонства не имела у нас широкого распространения вплоть до введения так называемой елагинской системы, то есть до самых екатерининских времен. Точно так же незначительно было у нас влияние французского масонства, следы которого, впрочем, сохраняются в виде французских названий масонских титулов и степеней (венерабль, метр, екоссе, екосские градусы и прочее[7]). Гораздо естественнее было бы ожидать распространения среди русских братьев немецкого масонства в связи с немецким влиянием в стране при Анне Иоанновне. Действительно, существуют весьма, впрочем, темные известия о сношениях Петербурга с берлинской ложей Трех глобусов еще в 1738–1744 годах[8]. Так как последняя была учреждена лишь в 1740 году[9], то очевидно, что более или менее деятельные сношения с немецкими ложами могли начаться лишь после этого срока. Таким образом, масонство в России начинает развиваться в сороковых годах, то есть уже в царствование Елизаветы, хотя все еще остается чуждым русскому обществу и вербует себе «адептов» главным образом среди немецкого элемента в Петербурге, лишь изредка привлекая на свою сторону некоторых представителей русской знати, близко сталкивавшейся с иностранной жизнью и, может быть, вступавшей в орден во время пребывания за границей. Так, в 1747 году имел место известный допрос вернувшегося из Германии графа Головина[10], в поступках которого Елизавета «довольные причины имела совершенно сомневаться», потому что подозревала его в не совсем чистых сношениях с прусским королем. Так как Фридрих был известен за ревностного масона, то естественно, что Головин на допросе должен был дать откровенные показания и о своей принадлежности к масонству. Кроме себя, он назвал еще графов Захара и Ивана Чернышевых как «живших в оном же ордене». В это время, однако, масонство не могло привлечь к себе более или менее значительный круг лиц русского происхождения, так как наше общество было почти вовсе еще лишено идейных интересов: оно видело в орденских работах лишь модную забаву, освященную в глазах русской знати ее заграничным происхождением. Любопытным свидетельством вполне еще легкомысленного отношения к масонству в те времена стала история вступления в орден известного Ивана Перфильевича Елагина. Впоследствии ревностный масон и Провинциальный Великий Мастер для всей России, Елагин вступал в братство «свободных каменщиков» (в 1750 году) только из любопытства и тщеславия: с одной стороны, его притягивала к себе знаменитая масонская «тайна», а с другой – возможность общения с людьми, «кои в общежитии знамениты» и стояли высоко над ним «и чинами, и достоинствами, и знаками»; не обошлось здесь и без «лестной надежды» заручиться покровительством «друзей, могущих споспешествовать его счастью»[11]. Ясно, что те серьезные внутренние побуждения, которые заставили Елагина впоследствии искать в масонстве более глубокое содержание, тогда в нем еще отсутствовали, как отсутствовали они и вообще в русском обществе. Вполне понятно поэтому, что Елагин и не мог найти тогда в масонстве «никакие пользы», так как здесь еще не было «ни тени какого-либо учения, ниже преподаяний нравственных». Он видел только «предметы неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудные; и слышал символы нерассудительные, катехизы, уму не соответствующие; повести, общему о мире повествованию прекословные, объяснения темные и здравому рассудку противные, которые или не хотевшими, или не знающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались». Занятия в ложах даже породили тогда в Елагине совершенно отрицательное мнение о нравственной стороне масонства: все в ложе показалось ему «игрою людей, желающих на счет вновь приемлемого забавляться, иногда непозволительно и неблагопристойно»; все присутствовавшие умели только, по его словам, «со степенным видом в открытой ложе шутить и при торжественной вечере за трапезою несогласным воплем непонятные реветь песни и на счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Бакху»[12]. Хотя впечатление это и вызвано отчасти легкомысленным еще отношением к масонству самого Елагина, с удовольствием посещавшего ложи, «понеже работы в них почитал совершенно игрушкою, для препровождения праздного времени выдуманною», тем не менее оно, несомненно, показывает, что масонство не имело еще никаких корней в сознании русского общества и нередко приобретало безобразные формы, соответствовавшие грубой жажде наслаждений, которая характеризует людей Елизаветинской эпохи, мало благоприятной для серьезной постановки вопросов веры и нравственности, а следовательно, и для развития масонства.

Иван Перфильевич Елагин. Литография XIX в.

В одном из донесений князя Прозоровского императрице Екатерине также говорится о елизаветинском масонстве, что «из сих лож выходили из некоторых разные шалости и шутки»[13]. Не было тогда в масонстве и сколько-нибудь прочной организации, не было и постоянных сношений русских лож с иностранными – по той простой причине, что не могло быть серьезных забот об укреплении и расширении «царственного ордена» в России. Прозоровский был поэтому совершенно прав, утверждая, что эти loges batardes «никакого сообщения с учрежденными в прочих местах ложами не имели»[14].

Только в конце царствования Елизаветы начинают проявляться некоторые признаки пробуждения общественных интересов в наиболее образованном слое русского общества. Начатки европейского просвещения, внесенные в русскую жизнь гением Петра Великого, должны были, конечно, нарушить цельность прежнего патриархального уклада духовной жизни Московской Руси и вызвать в русском обществе инстинктивное стремление к согласованию старых религиозных идеалов с новыми для него началами западной культуры. Само собой разумеется, что это случилось не сразу, и лишь в конце правления Елизаветы Петровны мы замечаем признаки первых попыток к выработке нового идеалистического мировоззрения, отвечающего проснувшемуся общественному самосознанию: эти попытки, естественно, сводились к оправданию и укреплению прежнего религиозно-нравственного идеализма на новых началах просвещенного разума, пришедшего на смену церковного авторитета. Действительно, в наиболее культурных слоях общества непосредственный реализм Петровской эпохи сменяется в это время неясными идеалистическими исканиями, нашедшими себе бледное выражение в нравоучительных тенденциях первых русских журналов и особенно в органе московской университетской молодежи «Полезное увеселение»[15]. Здесь в наивных опытах юных сотрудников журнала уже видны слабые попытки к выработке известного общественного миросозерцания, которое в общих чертах сводилось к следующим положениям: «Мир есть тлен и суета, нетленна лишь добродетель, которая заключается в любви к ближнему, к другу; любовь есть единственный способ борьбы с пороком, а цель жизни – истребление зла в мире и в обществе посредством подвигов любви»[16]. Евангельская основа этих начатков общественного идеализма близко подходит к христиански-нравоучительным тенденциям масонства первых трех степеней. Было бы поэтому вполне естественным ожидать, что именно в это время масонство, до тех пор бывшее лишь «игрушкою для праздных умов», привлечет к себе молодые силы русского общества и откроет им свои серьезные стороны: здесь легко могли себе найти точку опоры проснувшиеся идеалистические запросы, смутно стремившиеся вылиться в формы определенного мировоззрения. Кое-какие признаки, указывающие на возможность такого предположения, действительно у нас имеются: именно к этому времени (1756) относится, например, любопытное доказательство существования некоторой связи между масонством и наиболее образованным слоем петербургской молодежи. Мы имеем в виду, конечно, показание Михаила Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге, представленное императрице графом А. И. Шуваловым. В списке «гранметрам и масонам» здесь перечислено около 35 лиц, среди которых, кроме знатных имен Романа Воронцова (отца княгини Дашковой), Голицыных, Трубецкого и других, мы встречаем лучших представителей молодого русского Просвещения: А. П. Сумарокова, будущих историков – князя Щербатова и Болтина, Федора Мамонова, П. С. Свистунова и так далее. Участие этих лиц в масонской ложе – верное доказательство того, что в конце царствования Елизаветы масонство начало уже укореняться в русской почве, давая готовые формы для идеалистических стремлений, впервые пробуждавшихся тогда в умах лучшей части молодежи. Это были, однако, лишь слабые ростки, которым, кроме того, мешало до некоторой степени развиваться недоверчивое отношение властей к масонской организации. «При Императрице Елизавете, – сообщает в своей записке о русском масонстве известный впоследствии масонский деятель Бёбер[17], – масонство начало больше распространяться в России; но члены его так опасались за себя и за свое хорошее дело, что собирались только изредка и совершенно втихомолку, и не в обыкновенном помещении, а иногда даже на чердаке отдаленного большого дома». Впрочем, настоящих преследований тогда, по всей вероятности, не было: в одной печатной масонской речи от 1758 года говорится даже о благосклонности Елизаветы к масонству. Сколько было, однако, в это время лож и по каким системам они работали, мы не знаем: известны только ложа Скромности (Zur Verschwiegenheit)[18], основанная в 1750 году, и учрежденная от нее ложа Северной звезды в Риге.

Итак, первоначальный период существования масонства в России характеризуется общим отсутствием какой бы то ни было национальной окраски: это была лишь мода, притом сравнительно весьма малораспространенная, «игрушка для праздных умов», по выражению Елагина, и лишь в самом конце этого периода замечаются признаки некоторой связи между масонством и смутно поднимающимися в лучшей части общества идеалистическими потребностями; эти признаки показывают нам возможность скорого наступления того времени, когда положительное содержание масонского учения сделается доступным и близким для русских людей, оказывая им серьезную поддержку в их неясных стремлениях к построению впервые в России цельного общественного миросозерцания.

Из сказанного на предшествующих страницах вытекает, что масонская деятельность в Петербурге во второй половине семидесятых годов носила хотя и беспорядочный, но очень оживленный характер. Сами шатания братьев из стороны в сторону, неожиданные переходы от одной системы к другой – от Строгого Наблюдения к английскому масонству, от Елагина к Циннендорфу, далее от шведско-берлинской системы к шведскому тамплиерству и, наконец, от шведской системы к розенкрейцерству, – все это свидетельствует о том, что в русском масонстве стали проявляться какие-то новые, лихорадочно-беспорядочные искания, что русское общество стало предъявлять к масонству новые требования и жадно искать в нем ответы на пробудившиеся вопросы. Уже шведско-берлинская система в противоположность английской дала некоторое удовлетворение масонам, искавшим истины: здесь они, по словам Новикова, «усмотрели великую разность, ибо тут было все обращено на нравственность и самопознание, говоренные же речи произвели великое уважение и привязанность»[68]. Но тем не менее рейхелевское масонство скоро разочаровало большинство братьев, и причина этого явления легко может быть разгадана; тот же Новиков указывает на нее, говоря: «Привязанность всех к сему масонству умножилась, а барон Рейхель больше четырех или пяти, не помню, градусов не давал, отговариваясь тем, что у него нет больше позволения, а должно искать». Здесь, в этих словах, вся история дальнейшего развития масонства в России: ясно, что «нравственные преподаяния» масонства первых трех степеней перестали удовлетворять русских братьев – воспитанные вольтерианством умы требовали иной пищи, сообразно с пробудившейся жаждой просвещения, но пища эта должна была иметь противоположный вольтерианству, не скептический, а непременно религиозно-идеалистический характер, не разрушая, а укрепляя и разумно обосновывая врожденные начала нравственности и религиозности. Так как вольтерианство опиралось на западноевропейскую науку, то и борьба против него необходимо нуждалась в том же оружии, выходившем за пределы бледного масонско-христианского нравоучения. Такая именно «наука» сделалась насущнейшей потребностью русской интеллигенции и, при слабом развитии критической мысли, должна была привести в конце концов к страстному увлечению масонской мистикой и натурфилософией. На этой почве действительно и сошлись лучшие русские масоны всех, даже враждебных друг другу систем (Елагин и Новиков, например). Мы еще вернемся к посильному определению общественного значения этой масонской науки, когда ознакомимся с ней подробнее, теперь же перейдем к описанию внешнего процесса наших масонских исканий в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов.

Мы относим сюда время увлечения русских масонов шведским тамплиерством, хотя и считаем начало третьего и последнего периода интенсивной жизни русского масонства XVIII века лишь с 1781 года (с путешествия Шварца за границу), потому что чувство неудовлетворенности этой системой было главной причиной введения у нас розенкрейцерства и наиболее ярким показателем того, в какую сторону были направлены стремления русских братьев.

Храм Братства розы и креста на гравюре Даниэля Мёглинга, 1618 г.

Итак, желание проникнуть в тайны высших степеней, не получившее удовлетворения в рейхелевском масонстве, навело русских братьев на мысль обратиться за новыми «градусами» к западноевропейским источникам. Принадлежа ранее к шведско-берлинскому масонству, они, естественно, прежде всего подумали о Швеции, тем более что в этом направлении задумал действовать авторитетный среди не примкнувших к союзу братьев мастер ложи Аполлона Розенберг. Брат этого Розенберга играл значительную роль в шведском капитуле, и через его посредство русские масоны получили уверение, что в Швеции «были бы в высшей степени склонны оказать русским братьям содействие к приобретению больших познаний»[69]. Для этой цели воспользовались пребыванием в Стокгольме князя Александра Борисовича Куракина, отправленного в Швецию для нотификации королю брака наследника с вюртембергской принцессой Софией Доротеей. Вернувшись в 1777 году в Петербург, Куракин привез с собой конституцию для введения высших степеней шведской системы (Строгого Наблюдения), и в 1778 году был основан в Петербурге капитул Феникса, известный братьям-масонам под именем Великой Национальной ложи шведской системы, а 9 мая 1780 года учреждена директория для управления подчиненными ей ложами[70].

Став, таким образом, в тесную зависимость от Швеции и от главы шведского масонства герцога Зюдерманландского, русские масоны думали, что наконец получат оттуда высшие орденские познания, но скоро им пришлось в этом жестоко разочароваться. Петербургский капитул тщетно ожидал из Стокгольма этих познаний, которых, вероятно, не имела и сама Швеция. Есть известие, что для получения их был отправлен в Стокгольм сам Розенберг. Вернувшись, он прежде всего потребовал за привезенные им акты 1400 рублей. Братья хотя и считали его требования чрезмерными, тем не менее заплатили деньги: каково же было их негодование, когда в привезенных актах не оказалось ни одним словом более того, что они давно уже получили от Рейхеля![71] Среди братьев поднялись тогда раздоры, кончившиеся исключением из ордена Розенберга вместе с его братом[72].

Не удовлетворенные, таким образом, шведскими градусами, наши масоны к тому же крайне тяготились своей тесной зависимостью от Швеции, навлекавшей на них подозрения со стороны правительства: так, в 1779 году петербургский полицеймейстер Лопухин, по приказанию начальства, два раза был в гагаринских ложах «для узнания и донесения ее Величеству о переписке их с герцогом Зюдерманландским»[73]. Как раз в конце того же года произошло событие, окончательно погубившее шведское масонство в глазах Екатерины и всех русских братьев: герцог Зюдерманландский издал декларацию, в которой неожиданно для всего мира объявил Швецию девятой провинцией Строгого Наблюдения, приписав к ней в числе других местностей и всю Россию. Поступок его вызвал среди русских масонов чувство глубокого возмущения и страха за судьбу ордена в России. Действительно, вскоре после того «осторожная монархиня… приказала высокопочт. брату Елагину закрыть» ложи Гагарина; «после чего братья Гагарин и Турчанинов[74] уехали в Москву и стали учреждать там ложи, которые тайно работали по шведской системе»[75]. Тогда закончилось доминирующее значение Петербурга в истории русского масонства: первенствующая роль переходит теперь к московским ложам, в которых сосредоточились к тому времени лучшие русские интеллигентные силы.

Дальнейшая история шведской системы в Петербурге может быть передана в нескольких словах. Несколько лет спустя по закрытии гагаринской ложи в Петербурге открылась по шведской системе ложа Александра с десятью степенями (мастер стула Фрезе, затем врач Шуберт), далее уже от нее – ложи Дубовой долины (Zum Eichtal, мастер стула учитель Леонарди) и Аполлона (мастер стула брат Розенберга). Пока эти ложи работали негласно, они существовали беспрепятственно; но когда в одной из них[76] было устроено торжественное траурное заседание в память адмирала Грейга, Екатерина велела закрыть все ложи этой системы[77].

Переезд Гагарина не внес особого оживления в московские ложи: к шведской системе присоединились здесь ложи Трех мечей, Аписа, основанная незадолго перед тем (в 1779 году), Трех христианских добродетелей, работавшие раньше по английской системе, и Осириса, принадлежавшая, как мы знаем, к рейхелевскому масонству. До этого, то есть раньше 1781 года, в Москве действовали еще ложи Клио, английская, Латоны (очевидно, циннендорфская), Трех знамен (мастер стула П. А. Татищев, Строгое Наблюдение) и, по показанию Новикова, одна или две ложи «настоящих французских».

Среди главарей московского масонства главное место занимал бывший сотрудник Рейхеля князь Н. Н. Трубецкой, мастер ложи Осириса, не примкнувший к союзу Елагина и Рейхеля и в 1778 году соединившийся с Гагариным «на некоторых условиях». Вообще же московские ложи сильно страдали от отсутствия стройной организации и единства, и развитие здесь масонства шло по сравнению с Петербургом очень туго вплоть до тех пор, пока во главе его не стали главные деятели московского братства – Новиков и Шварц, приехавшие в Москву в одном и том же 1779 году – один из Петербурга, другой из Могилева. Они дали мощный толчок быстрому развитию масонства во всей России, положив начало самому блестящему периоду его существования, связанному с введением розенкрейцерства.

Новиков, по его словам, вступил в масонство еще в 1775 году в Петербурге, находясь «на распутье между вольтерианством и религией». Подобно многим лучшим людям эпохи, он впал в глубокий разлад с самим собой и «не имел краеугольного камня, на котором мог бы основать свое душевное спокойствие». В таком состоянии духа он «неожиданно попал в общество». Вначале, как и Елагин, он, по-видимому, не нашел в масонстве этого «краеугольного камня», так как хотя ему и были открыты при вступлении три первых градуса английского масонства, однако последнее ему не понравилось: он нашел здесь слишком мало нужных ему «преподаяний нравственных». Тем не менее Новиков не только не воспользовался данным ему при вступлении правом выйти из ордена[78], если найдет в нем что-либо «противное совести», но даже в том же году, в числе 9 братьев, способствовал учреждению новой ложи, во главе которой стал майор Я. Ф. Дубянский[79]. Причиной этого обстоятельства было, по его же словам, то, что «употребление сделало привычку, а привычка – привязанность и любопытство к учению масонства и изъяснению гиероглифов и аллегорий»[80]. Полученная здесь Новиковым четвертая степень английского масонства, однако, его не удовлетворила: услышав, что «истинное масонство привезено бароном Рейхелем из Берлина», он и его сотоварищи добились учреждения для них (через Розенберга) новой ложи уже по шведско-берлинской системе. Это была, конечно, ложа Латоны, в которой Новиков занял в 1777 году место мастера стула, освободившееся после отказа И. П. Чаадаева от соединения с рейхелевскими ложами[81]. «Тут, – показывал Новиков, – было все обращено на нравственность и самопознание, и изъяснения произвели великое уважение и привязанность». Новиков вскоре познакомился со многими выдающимися масонами – Н. Н. Трубецким, Херасковым, Гагариным. «Привязанность всех к сему масонству умножилась», а между тем ревность братьев не находила себе, как мы знаем, у Рейхеля требуемой пищи, так как он не давал высших степеней. Тем не менее по введении у нас шведского масонства Новиков не перешел на сторону Гагарина, хотя и был во время пребывания своего в Москве в 1778 году «почти насильно» принят в седьмую степень его системы. «Градус дан был рыцарский, – рассказывает Новиков, – и он мне совсем не полюбился и показался подозрительным». Рыцарские степени не привлекали его потому, что ему не были нужны ни пышные церемонии, ни фантастическая история тамплиерского ордена, преподававшиеся в этих высших степенях. Потому же, конечно, Новиков относился с недоверием и к «так называемому стрикт-обсерванту».

В 1779 году Новиков переехал в Москву и вскоре встретился здесь с будущим главой русского розенкрейцерства. «Однажды, – рассказывал Новиков впоследствии[82], – пришел ко мне немчик, с которым я, поговоря, сделался всю жизнь до самой его смерти неразлучным». Шварц уже давно был ревностным масоном и в Могилеве, где он жил в качестве гувернера в доме А. М. Рахманова, «держал молоток» в ложе, работавшей по ненавистной Новикову стрикт-обсервантской системе. Поэтому вначале последний «хотя и весьма полюбил его за его отличные дарования, ученость да за заслужливость», но о масонстве в течение почти двух лет со Шварцем «не говорил ни слова и крайне остерегался допустить и его говорить об этом, потому что… почитал его стрикт-обсервантом»[83].

Розенкрейцерская Пансофия. 1618 г.

Между тем дела масонские шли в Москве плохо: главная из лож, князя Трубецкого, «весьма умалилась, и члены отставали». Тогда, вспомнив совет Рейхеля, что «ежели хотеть упражняться в истинном масонстве, то надобно иметь ложу весьма скрытую, состоящую из весьма малого числа членов скромных и постоянных и упражняться в тишине», наиболее ревностные масонские братья учредили своеобразную ложу Гармонии, в состав которой вошли князь Н. Н. Трубецкой (ложа Осириса, шведской системы), Новиков (ложа Латоны, шведско-берлинская), М. М. Херасков, И. П. Тургенев, А. М. Кутузов и другие. Допущен был в эту ложу и Шварц на условии, «чтобы он об стрикт-обсервантских градусах ничего и не говорил». Ложа была названа «сиентифическою», то есть имела в виду научную сторону масонства, но формальных собраний она не имела, и братья собирались только для совещаний о ее устройстве и в особенности о том, «как искать вышних градусов». Впоследствии были еще приняты князь Ю. Н. Трубецкой, по убеждениям Шварца П. А. Татищев (мастер ложи Трех знамен, Строгого Наблюдения), И. В. Лопухин и С. И. Гамалея. На одном из этих совещаний Шварц предложил отправиться в Курляндию и достать там от знакомого ему мастера Курляндской ложи «продолжение рейхелевских градусов». Воспользовавшись предстоявшей поездкой Шварца за границу в качестве воспитателя сына П. А. Татищева, члены ложи Гармонии поручили ему искать в Курляндии и в Берлине «истинных актов», в случае же неудачи ему было разрешено «узнать, где найти оное [то есть истинное масонство] можно»[84].

Приехав в Митаву летом 1781 года, Шварц получил от мастера Курляндской ложи два драгоценных письма, решившие дальнейшую судьбу русского масонства; письма эти были адресованы двум виднейшим представителям немецкого розенкрейцерства – знаменитому мистику Вёльнеру и генерал-штаб-хирургу Тедену, и передача их Шварцу сопровождалась непременным условием, чтобы предварительно было принято и введено в употребление в России ненавистное Новикову рыцарство[85]. Шварц знал, что это обстоятельство, к тому же связанное с необходимостью нового подчинения лож иностранной владетельной особе, а именно гроссмейстеру Строгого Наблюдения принцу Фердинанду Брауншвейгскому, будет неприятно московским братьям, но согласился на предложенное условие по необходимости, лишь бы добиться получения драгоценных писем. Можно предполагать, что сговорчивость Шварца, которой Новиков долго не мог ему простить, объясняется его страстным желанием получить ту «истину», о которой небезызвестно было и членам ложи Гармонии; иначе говоря, мне кажется, что и Шварц, и московские братья отлично знали о существовании розенкрейцерства, втайне стремились к нему более, чем к «рейхелевским градусам», и обсуждали этот вопрос в своей «сиентифической» ложе. По крайней мере, еще в 1776-м или следующем году Новиков слышал от князя П. И. Репнина, что «истинное масонство скрывается у истинных розенкрейцеров, что их весьма трудно найти, а вступление в их общество еще труднее». От Репнина Новиков узнал далее, что у розенкрейцеров «скрываются великие таинства, что учение их просто и клонится к познанию Бога, натуры и себя»[86]. Более Репнин ничего не сказал о розенкрейцерстве, но этого было вполне достаточно, чтобы Новиков, искавший в масонстве как раз такого рода «высших познаний», вспомнил о словах Репнина в собраниях ложи Гармонии. Такая цель, очевидно, стоила того, чтобы Шварц, близко видевший достижение заветных желаний братьев, пренебрег какими-то «рыцарскими градусами», которые притом можно было впоследствии и бросить. Как бы там ни было, но с письмом в руках Шварц явился к Вёльнеру в Берлин. Знаменитый розенкрейцер сообщил Шварцу о желании Фердинанда, чтобы в Москве были учреждены два рыцарских капитула, и передал ему для них соответствующий «градус». Не это, конечно, было главной целью Шварца: он жаждал «истинного масонства» и, к великой радости своей, был посвящен Вёльнером в таинство розенкрейцерства. 1 октября 1781 года Шварц получил от Тедена особую грамоту, назначавшую его «единственным верховным предстоятелем» теоретической степени «во всем Императорско-российском государстве и его землях»[87]. Таким образом, Шварц стал главой русского розенкрейцерства. Тот же акт «главным надзирателем» для теоретической степени, – подчиненным Шварцу, – назначал Новикова. Вместе с тем Шварц получил от герцога Брауншвейгского формальное обещание поддерживать на предстоявшем в Вильгельмсбаде генеральном масонском конвенте стремление русских масонов к выделению России в особую, самостоятельную провинцию ордена.

Таким образом, со времени возвращения Шварца из-за границы (начало 1782 года) и до его смерти (начало 1784 года) московские масоны приняли двоякую организацию: во-первых, высший рыцарский градус Строгого Наблюдения, члены которого, сосредоточившиеся в двух капитулах – Трубецкого и Татищева, управляли собственно масонскими ложами, им подведомственными, и, во-вторых, розенкрейцерство, во главе которого стал Шварц.

За временное принятие «рыцарского градуса», вызвавшее к Шварцу со стороны Новикова даже «некоторую холодность и недоверчивость», московские масоны были сторицей вознаграждены получением «Теоретического градуса Соломоновых наук», содержавшего, кроме ритуалов теоретической степени, основные начала розенкрейцерской науки, которой они так страстно добивались. Розенкрейцерство наполнило их сердца восторгом, прекрасным образцом которого может служить письмо Новикова к петербургскому масону Ржевскому от 14 февраля 1783 года[88]. «Советы, – пишет он, – объяснения, наставления, откровенность и чистосердечие, ревность и пламенное желание доставить благо нашему Отечеству, чуждая всякого корыстолюбия братская любовь нашего любезнейшего бр. о. [брата ордена] Ивана Григорьевича Шварца и также подлинные орденские документы, в руках его находившиеся, дали им [то есть московским масонам] узреть орден в истинном его красотою своею все превосходящем виде; а наконец, по незаслуженному их счастию, удостоились они превышающего и самые великие награждения орденского объятия и благословения, они обоняют уже небесный и чистый и натуру человеческую оживляющий запах ордена, позволили уже им утолять жажду их к познанию из источника Эдемского, изобильно и непрестанно протекающего от начала веков во все четыре конца вселенной». Мы «столько учинилися блаженными, – добавляет Новиков в конце письма, – что в Отечестве нашем существуют уже спасительные, истинные и единственные познания древнейшего, единого и святейшего ордена».

С титульного листа Summum Bonum, «Summum Bonum», книги, приписываемой Роберту Фладду. 1629 г.

Прежде чем перейти к оценке общественно-исторического значения русского розенкрейцерства, рассмотрим в общих чертах ход развития его в России.

В середине 1782 года состоялся общемасонский конвент в Вильгельмсбаде, на котором система Строгого Наблюдения была совершенно преобразована путем резкого ее отграничения от ордена тамплиеров: было постановлено только в последней степени ордена преподавать «связь с орденом тамплиеров исторически», «но всем префектурам и провинциям предоставить на волю не делать употребления из этой степени»[89]. Таким образом, к радости Новикова, рыцарство было формально разрушено. Сверх того, на этом конвенте Россия, имевшая таких сильных делегатов, как сам герцог Брауншвейгский и тайный секретарь Шварц[90], получила признание ее особой, 8-й провинцией Строгого Наблюдения[91]. Соответственно этому постановлению между 1782 и 1783 годами в Москве был учрежден Провинциальный капитул и директория для управления собственно масонскими ложами[92], из которых четыре: Трех знамен (П. А. Татищев), Осириса (князь Н. Н. Трубецкой), Латоны (Новиков) и Сфинкса (князь Гагарин) получили название «матерей-лож», то есть стали пользоваться правом самостоятельного конституирования лож.

Феникс, символ Исправленного шотландского устава, принятого на общемасонском конвенте в Вильгельмсбаде в 1782 г.

Количество масонских лож, подчиненных московской префектуре, быстро увеличивалось. В самом скором времени московские братья завязали сношения с Петербургом через влиятельного масона А. А. Ржевского, который и был поставлен во главе новоучрежденной петербургской префектуры; однако в Петербурге новая организация прививалась туго: ей помешали колебания и интриги, в это время расцветшие в ложах; из показаний Новикова[93] известно только «сборище» генерал-майора Ленивцева, сменившего Ржевского на посту главного надзирателя теоретической степени. Вообще же, по подсчету Новикова[94], – правда, весьма неточному, – под управлением Москвы находилось в период от 1782 года по 1786 год всего 19 лож: в Москве 13, по одной в Орле, Могилеве, Вологде, Кременчуге, Казани и Харькове.

Что касается основанных по желанию Фердинанда рыцарских капитулов, то они были вскоре уничтожены[95], «по неотступным требованиям братьев», рыцарские градусы «совсем брошены и связь с герцогом Брауншвейгским… совсем разорвана»[96]. Желание братьев расторгнуть эту связь, которая могла навлечь на них новое недовольство правительства, было облегчено тем обстоятельством, что, как показывали на допросе Лопухин и Тургенев, «Вёльнеров круг или ложа в Берлине розенкрейцеров и разных систем с кругом герцога Брауншвейгского и между собою были не в согласии». Наши масоны «связь сию» (с герцогом) не уважали и потому воспользовались первым удобным случаем, чтобы «оставить орден Тамплиеров и благотворных рыцарей, избрать орден Злато-Розового Креста, предавшись под начальство Вёльнеру»[97].

Вместе с хлопотами об устройстве обыкновенного масонства, составлявшего только преддверие к истинному «храму премудрости», заправилы московского братства в глубокой тайне от низших собратьев организовывали в Москве центр розенкрейцерства. Мы знаем, что «единственным верховным предстоятелем» теоретической степени еще в октябре 1781 года был назначен Шварц: он один и был в то время «в ордене», так как все остальные имели только «теоретический градус» и были сделаны розенкрейцерами лишь позднее. К сожалению, эта сторона деятельности Шварца как главы розенкрейцерства в России не оставила по себе никаких следов: мы знаем только, что он должен был деятельно толковать в собраниях «теоретистов» упомянутый выше «Теоретический градус Соломоновых наук» и что он вербовал себе единомышленников на своих публичных и частных чтениях, где, излагая то же розенкрейцерское учение в популярной форме, делал слушателям весьма ясные намеки на то, что великие тайны находятся в руках так называемых Р. К.[98].

В феврале 1784 года Шварц умер. Смерть его повергла наших розенкрейцеров в «смятение и беспокойство» – не только вследствие любви и уважения, которыми был окружен этот «преизящный брат», но еще и потому, что смерть застигла его в то время, когда розенкрейцерство далеко еще не было организовано. Шварц, как это видно из письма Тедена Татищеву от 9 апреля того же года[99], должен был учредить в Москве Директорию для теоретических братьев из Татищева, Трубецкого и Новикова. Этим же письмом Теден и учредил ее, причем рекомендовал в качестве главного надзирателя для немецкого языка некоего барона Шрёдера, приехавшего в Москву около 1782 года и вскоре за тем назначенного «верховным предстоятелем розенкрейцерства». Опять во главе московского кружка оказался немец, но на этот раз далеко не столь почтенный, как его предшественник: Шрёдер не пользовался особенным влиянием в Москве и скоро разошелся с русскими розенкрейцерами из-за денежных расчетов.

В том же 1784 году развитие розенкрейцерства несколько затормозилось объявлением «силанума» (молчания)[100], последовавшим от высших орденских начальников. Во время действия силанума не могло быть ни новых посвящений, ни повышений – тем не менее это не мешало, конечно, московским братьям деятельно трудиться над усвоением розенкрейцерской науки и расширять круг своего влияния путем открытия новых иоанновских лож. Сколько продолжался силанум, мы не знаем, но, судя по тому, что в 1785 году приняты «в орден» доктор Багрянский, профессор Чеботарев и известный О. А. Поздеев[101], мы можем заключить, что к этому времени работы возобновились.

Но судьбы розенкрейцерства близились к развязке. В 1786 году, вероятно вследствие каких-либо нам неизвестных правительственных распоряжений, все масонские ложи, находившиеся под управлением московского братства, были закрыты. Правительственные гонения, которым посвящена отдельная статья настоящего сборника и о которых мы потому распространяться не будем, не помешали работам не только розенкрейцеров, но и «теоретического градуса»: братья продолжали собираться «в тиши» и даже пытались еще печатать «орденские» книги в тайной типографии. Но уже в конце 1786 года барон Шрёдер сообщил, что он получил от орденских начальников приказание «прервать с наступлением 1787 года все орденские собрания и переписки и сношения, и отнюдь не иметь до того времени, пока дано будет знать»[102]. На этот раз силанум был учрежден вследствие «великого распространения и пронырств иллюминатов»[103] и продолжался дольше. Впрочем, судя по показаниям Лопухина, в последние годы существования розенкрейцерства собрания «принятых в орден» еще происходили четыре или пять раз в год, точно так же, как и собрания теоретических лож, но постепенно число братьев таяло, и они «наконец находилися весьма не в великом числе»[104]. Московские розенкрейцеры продолжали еще некоторое время сношения с Берлином, посылали туда А. М. Кутузова для подготовки к заступлению места Шрёдера и студентов Невзорова и Колокольникова – для изучения медицины, химии и других наук, необходимых для производства практических розенкрейцерских работ, но, в сущности, уже в 1787 году с розенкрейцерством было покончено: арест Новикова в 1792 году и кары, посыпавшиеся на «мартинистов», только довершили и без того уже начавшееся распадение ордена: наши розенкрейцеры, хотя, кажется, и не достигли последних степеней ордена, не сделались «магами», обладателями философского камня и вызывателями духов, но дошли уже до того, что в этом стали видеть цель своих конечных исканий, столь далеких от «познания Бога в природе и природы в человеке». Дальше идти было некуда, и императрица, громовым ударом своим оборвав в самом конце нить развития розенкрейцерства, только способствовала неудачному его возрождению в начале XIX века, когда русское сознание уже опередило масонскую «науку» и в ложах искало себе иной, более современной пищи: связь масонства с политическими движениями первой четверти нового века ясно указывает на пробуждение уже совершенно иных интересов, использовавших орден как форму, как прекрасную организационную школу и влагавших в него новое, более глубокое общественное содержание.

Чтобы уяснить себе вопрос об общественно-историческом значении русского розенкрейцерства восьмидесятых годов XVIII века, необходимо иметь некоторое представление о характере той розенкрейцерской «науки», которая составляла главную приманку в глазах московских братьев и создала «ордену» такую славу среди его русских «адептов». Орден Злато-Розового Креста, составляя особую, высшую организацию, резко отделялся от собственно «масонства» и допускал в свой состав только «екосских (шотландских) старых мастеров, оказавших довольные опыты своей богобоязни, добронравия, человеколюбия и ревности к премудрости»[105]. Прежде чем быть принятыми в орден, они должны были пройти через теоретическую степень, в которой приобретали общие теоретические познания, необходимые для практического производства розенкрейцерских работ. Главным руководством для орденских занятий был «Теоретический градус Соломоновых наук» – официальное сочинение, предназначавшееся в качестве главного акта для работ в теоретической степени. «Теоретический градус» был получен Шварцем от Тедена и составлял вначале величайшую тайну, но впоследствии пошел по рукам братьев и потому сохранился во множестве списков, несмотря на категорическое требование Тедена ни в каком случае не давать его братьям для списывания и даже для прочтения[106]. Прежде всего, книга содержит ритуал принятия в теоретический градус, «законы для высокого собрания так называемых теоретических философов, обряды столового собрания», «вопросы к открытию собрания для теоретических братьев Соломоновых наук, после последнего собрания» и, наконец, в главной своей части, «наставление для теоретических братьев». Для полного уразумения этой книги рекомендовалось чтение многих «из ордена вышедших книг», которые ревностно штудировались нашими розенкрейцерами. К числу их прежде всего принадлежит большое число сочинений мистического характера, трактовавших вопросы «творения» и вообще мирового устройства, а затем книги алхимического содержания. Особенным успехом пользовались сочинения Якоба Бёме[107] и его комментатора Пордеджа («Божественная и истинная метафизика»), книга Ретцеля «Шестидневных дел сего мира тайное значение», из которой Трубецкой советовал Ржевскому «почерпать учение свое братьям»[108] теоретической степени, затем по алхимии «Колыбель камня мудрых», «Хризомандер», Opus magus Веллинга, сочинения Флуктиба (Фладда) и так далее.

Космогония Якоба Бёме. 1620 г.

«Тот есть философ, – читаем мы в «Теоретическом градусе», – который всеми образы старается Бога, своего Творца, себя самого и натуру познавать и ее столь различные действия испытывать»[109]. Программа розенкрейцерской науки сводится, следовательно, к «познанию Бога в природе и природы в человеке» и отсюда распадается на два отдела: теософию и натурфилософию. Совершенным и таинственным познанием Бога и природы во всей его полноте обладал лишь один человек в мире – Адам, до своего грехопадения беседовавший с Богом и от Него получивший все сведения относительно миров видимых и невидимых. «Всяк верующий в Бога и в Святое Его Слово не будет сомневаться в том, что Адам, общий наш отец, точно получил непосредственно от Бога высочайшую премудрость и познание Бога, натуры и всего сотворенного»[110]. Вместе с грехопадением Адам лишился почти всех своих познаний. Отсюда – необходимость и важность первых трех степеней обыкновенного масонства, «работы над диким камнем», то есть нравственного самосовершенствования, в розенкрейцерстве имевшего целью достижение духовного совершенства, необходимого для получения высших познаний, которыми обладал Адам до падения. Таким образом, и в розенкрейцерстве была положена в основу та же общемасонская нравоучительная сторона, ничем не отличающаяся от обыкновенного масонского стремления к нравственному самосовершенствованию, придававшего ему черты своего рода «толстовства XVIII века», по меткому замечанию П. Н. Милюкова[111]. Но не в нем была главная цель стремлений наших братьев: для усвоения идей самопознания и самосовершенствования вполне было достаточно и обыкновенного масонства: главной притягательной силой розенкрейцерства была его «научная» часть; поэтому мы оставляем здесь нравоучительные тенденции ордена в стороне[112], сосредоточивая внимание читателя исключительно на розенкрейцерской «науке».

Гермес Трисмегист. Иллюстрация 1624 г.

Так как «что единожды дано Богом, – как учил Шварц[113], – то пропасть или истребиться никогда не может», то от Адамовых познаний осталась «малая искра света», которая от него и передавалась избранным из поколения в поколение. Знания свои Адам передал детям, как то доказывают «Сифовы столпы, на коих он изобразил науки, коим он выучился у своего отца». Среди этих познаний было и «таинство камня», и благодаря именно этому «всеобщему лекарству» первые люди достигали такой глубокой старости. Так как дети Адама употребили этот дар во зло, то Ной сообщил его только одному из своих сыновей, и впоследствии наука эта сделалась известной только «малому числу людей, коих назвали мудрыми»[114]. Великими познаниями мировых тайн обладал также и Моисей: он познал «искру света» или через посредство этих избранных, или же по особой благодати «паки получил ее изустно от Бога, принимая скрижали на горе, и сообщил ее семидесяти мудрецам». Вот почему книга Бытия написана «каббалистическим образом», и розенкрейцеры путем мистических ее толкований добивались открытия здесь высших тайн. Отсюда у них исключительный интерес к первым трем ее главам, трактующим о Сотворении мира. Масонам эта наука досталась через посредство одного из «мудрых» – Соломона, который «есть один из искуснейших в нашей науке, и в его времена существовало много философов в Иудее». Они соединились и «представили философическое дело под видом сооружения Храма Соломонова: сия связь дошла до нас под именем Свободного каменщичества, и они по справедливости хвалятся, что взяли свое начало от сооружения храма». Сперва все масоны были философами, но затем мастера стали скрывать объяснения знаков и таинственных обрядов. Истинная премудрость, нашедшая себе отражение во многих мистериях древности, учрежденных избранниками, в конце концов, таким образом, досталась розенкрейцерам, таинственные начальники которых в настоящее время единственные ее обладатели. Их «собратство» держит себя сокровенно: они находятся «в некоторой части сего видимого мира, яко в наружном раю, где они творят и исполняют великие и удивительные чудеса, потому что они обладают сокровищами рудного минерального царствия: сии чудеса сохраняются для великого дела (une grande oeuvre), которое откроется в свое время и час, что случится тогда, когда воздвигнется род, рожденный для части более очищенной или более возвышенной Божественного любомудрия»[115]. Такова в общих чертах фантастическая история ордена Злато-Розового Креста, дающая совершенно ясные указания на то, в какую сторону устремлялось все внимание розенкрейцерской науки. Шварц в одной из своих лекций[116] сообщал следующую интересную таблицу, содержащую имена тех лиц, которые сохранили «искру света». Вначале мы находим здесь взятое из 5-й главы книги Бытия «родословие Адама»: «Адам – Сиф – Енос. Каинан – Малелеил – Иаред». Далее следуют Енох – Мафусал. («Сим обоим открыли ангелы высшее познание натуры – науку о духах».) Ламех – Ной – Сим, Хам и Иафет. Потом мы находим имена сыновей Хама: «Хус, Мизраим (был весьма искусен в химии), Пут» и, наконец, «Канаам или Гермес, Таут, тож Меркурий»[117]. Мы подходим здесь к самому источнику высших розенкрейцерских познаний: Гермес Трисмегист – мифический родоначальник знаменитой «герметической философии»[118], египетского чернокнижия, – магии и алхимии. «Герметическая философия, – говорит Шварц, – есть матерь: она основывается на знании натуры… имеет познание стихий, первой материи, улучшения металлов и пр.: итак, она в себе есть только учение о натуре, физика, алхимия». От нее произошли: 1) философия магов от Зороастра, халдейская; 2) иудейская от Моисея, библейская (!); 3) пифагорейская и греческой Италии; 4) сократическая, платоническая, аристотельская в Греции и, наконец, 5) каббалистическая, раввинская, представляющая собой «смесь всех»[119]. Теперь ясно, что именно магия и каббалистика дают высшее познание «натуры». С магом «натура говорит во всех тварях чрез своего духа, свои знаки», а каббалист «познает ангельский свет и ангельскую силу». Таким образом, познание высших тайн природы сводится у розенкрейцеров к «сокровенным наукам» – к магии (конечно, «божественной», а не какомагии!), каббале и алхимии. Познание Бога достигается «натуральной богословией», или теологией, которая есть «видение о Боге и о божественных свойствах, поколику оная чрез знание натуры и чрез исследование очищенного от страстей и предрассудков освобожденного ума познавается и доказывается». Вершины в этом познании достигает теолог, имеющий «собеседование божественное, дружелюбно и тайно беседующее с Ним»; изучение Священного Писания и природы – необходимое условие для этой цели. В записках Шварца, из которых мы извлекли вышеуказанные сведения, глава русского розенкрейцерства выступает деятельным толкователем «Теоретического градуса Соломоновых наук». Стоит только перечислить заглавия главной его части, «Наставления для теоретических братьев», чтобы стали очевидны характер и направление розенкрейцерской науки. Здесь мы находим следующие статьи:

Нам неизвестно, каких степеней достигли русские братья в розенкрейцерстве и насколько пошли они в своих работах дальше «Теоретического градуса», но из показаний Новикова видно, что многие из них были «приняты в орден». Поэтому небезынтересным будет ознакомить читателей с тем, что составляло предмет «работ» в высших степенях розенкрейцерства: именно здесь раскрываются дикие нелепости ордена Злато-Розового Креста, и по ним можно судить о тех печальных результатах, к которым пришло русское масонское движение, вызванное живыми потребностями общественной мысли и запутавшееся в конце концов в дебрях магии и алхимии вследствие недостаточной подготовленности русского ума к восприятию истинной науки. Среди рукописей, хранящихся в Обществе любителей древней письменности, мне попались интересные акты высших степеней розенкрейцерства – 7-й (Adeptus exemptus) и последней, 9-й (Magus). Первая из рукописей объясняет нам производящуюся в 7-й степени «герметическую операцию в тайне творения». В сосуде, читаем мы, смешивается майская роса, собранная в полнолуние, две части мужской и три части женской крови от чистых и целомудренных людей. Сосуд этот ставится в умеренное тепло, отчего внизу отложится красная земля, верхняя же часть – Menstruum – отделяется в чистую склянку и время от времени подливается в сосуд, куда еще прибавляется «один гран тинктуры из анимального царства». Через некоторое время в колбе будет слышен топот и свист, и вы увидите в ней два живых существа – «мущинку и женщинку», – совершенно прекрасных, если кровь была взята от людей целомудренных, и полузвериных в противном случае: они будут двигаться, ходить, а посредине вырастет прекрасное дерево с разными плодами. Путем определенных манипуляций можно поддерживать их жизнь в течение года, причем от них можно узнать все, что угодно, «ибо они тебя будут бояться и почитать». Но потом «человечки» начнут вкушать от плодов среднего дерева – появится пар и огонь, a гомункулы будут извиваться, ползать, стараться спрятаться, «так что жалко на них смотреть». Затем в сосуде произойдет «смешение и тревога» – человечки умирают, разверзнется земля, целый месяц сверху будет низвергаться огонь, а потом все утишится, стопится и сольется. Содержимое банки разделится далее на 4 части: верхняя сияет блестящими красками, под ней образуется кристалловидная часть, ниже – кроваво-красная, а совсем внизу непрестанно курящийся черный дым. В верхней части предстанет «небесный Иерусалим со всеми жителями», во второй – «сткляный мир», в третьей – «красное великое сткляное море». Наконец, нижняя часть – это «мрачное обиталище всех диаволов и злочестивых». Если эту нижнюю часть положить в реторту и подогреть, то наверх взойдет «огнегорящий сублимат», легко сжигающий всякую вещь; при других манипуляциях все здесь свернется в клуб, и родится ужасный червь, который через 4 дня исчезнет, если его подвергнуть обработке огня; тогда чистое отделится от нечистого, и первыми можно «тингировать».

Лаборатория алхимика. Раскрашенная гравюра из книги Генриха Кунрата «Амфитеатр вечной мудрости» (Amphitheatrum sapientiae aeternae), 1595 г.

В другой рукописи, относящейся к 7-й степени, дан сложный алхимический рецепт изготовления «урима и туммима». Первое из этих веществ играет важную роль в 9-й степени, так как дает возможность высшим начальникам, при соблюдении некоторых обрядностей, увидеть все, «как в созвездии, так под землею, так и в горах, и в долинах, и повсюду», и следить, таким образом, за поведением всех рассеянных по лицу земли братьев. В этой же, 9-й, степени преподаются указания по части белой магии, и всякий розенкрейцер, достигнув ее, может говорить с духами добрыми и в случае нужды повелевать ими. «Белая магия не есть опыт праздности или химера умомечтания, – сия наука возведет тебя в степень совершенного очищения. Душа твоя подобна будет ангельской, и воля твоя простираться станет употреблять духа гения всякого на одни дела, пользу приносящие». При достижении общения с духами нужно пройти семь «градаций»: уединение, терпение, твердость духа, молчание, видения, разговор с духами и власть, «где откроется гением тайна всех мудрейших»[120].

Насколько все эти бредни увлекали московских масонов 80-х годов XVIII века, мы не знаем, но из сказанного ясно, какой характер носила вообще розенкрейцерская наука: познание природы сводилось в конце концов к исканию философского камня, обращающего неблагородные металлы в золото, панацеи или «всеобщего универсального врачества» и к «божественной магии»[121], то есть к попыткам входить в сношения со светлыми духами[122], а познание Бога – к мистическим толкованиям Священного Писания.

Эти-то квазинаучные цели и составляли главную приманку наших розенкрейцеров. «Я признавал, – показывал на допросе Трубецкой, – орден Розового Креста, по градусам оного, не за иное что, как за науку, сокрытую от людей, касательно до познания таинств натуры или за высшую химию; то есть я признавал оный за школу высших таинств натуры»[123].

Эти розенкрейцерские тенденции налагали совершенно особый отпечаток и на работы в масонских ложах, подчиненных московскому братству; с внешней стороны они ничем не отличались от обыкновенных: те же обряды, те же иероглифы и катехизисы, но содержание было совершенно иное. В 1-й ученической степени великому мастеру еще рекомендовалось[124] не запутывать умы братьев «высокими знаниями», «не прельщать никакими острыми толками» и книги давать читать только духовно-нравственного содержания. Но уже во 2-й товарищеской степени ему предписывалось возбуждать в масонах «внимание и привычку к рассмотрению натуры», начинать говорить о химии, физике, причем указывать, что «светские училища хотя и имеют некоторые познания, но недостаточные, и они, как впотьмах слепые, бродят». Для чтения товарищей рекомендуется давать уже алхимические сочинения: «Хризомандер», «химию какую-нибудь истинную», «физику, основанную на истине». В мастерской степени должно уже «прикладывать гиероглифы» на алхимию, «яко на средство, могущее и в самом откровении скрыть великий свет, также и самое действие воплощения покажет алхимический процесс работы камня» (!); далее мастеру вменяется в обязанность «открывать силы человека к сообщению с невидимыми духовными существами и с самим Богом» (!); открывать, что «человек был дух[125]… что́ есть… создание мира… что́ есть соль, сера и ртуть, и всю алхимическую связь в отношении ее к человеку, натуре, Богу и таинствам Его». Есть указания и на необходимость открывать «таинство чисел» (каббалистика). Среди рекомендуемых книг находятся сочинения Якоба Бёме, далее «Таинство креста», «Тайна творения» – по части теософии, Теофраст Парацельс, Василий Валентин, «Платоново кольцо» – по алхимии, наконец, «Пастырское послание», «Из света сияющий брат Розенкрейцер» – «по ордену».

Не может быть сомнения в том, что вся розенкрейцерская «наука» была в Западной Европе явным анахронизмом. Ее дикие крайности и в России, конечно, не были явлением, благоприятно отражавшимся на нашем общественном развитии, так как отвлекали русский «ум, еще в сужденьях зыбкий», от нормального пути к усвоению настоящей европейской культуры. Но в русском розенкрейцерстве были и свои хорошие стороны, не прошедшие бесследно для истории нашей культуры и объясняющие, почему примкнули к этому движению лучшие интеллигентные силы России. Прежде всего важно, что это было первое у нас интеллигентное общественное течение, в первый раз сплотившее русских людей и направившее их в сторону служения общественным нуждам и интересам в формах широкой благотворительности и борьбы против «вольтерианства», поколебавшего правильный ход нашей культуры. Всем известна филантропическая деятельность русских масонов XVIII века, и неслучайно, конечно, почвой, на которой она возникла, было розенкрейцерство: именно розенкрейцеры открывали больницы и аптеки, создавали успехи русского просвещения, шли на помощь голодающей России своею «братскою» любовью к человечеству. Историк не может не обратить внимания и на то обстоятельство, что розенкрейцерство, бывшее на Западе явлением умственной отсталости, у нас оставалось совершенной новостью и впервые давало русскому обществу известное миросозерцание, какое – это вопрос другой, – но важно, что оно было дано, что впервые благодаря розенкрейцерству осознали его необходимость. Это представляло собой первую философскую систему в России, которая, составляя определенное идеалистическое мировоззрение, сыграла немаловажную просветительскую роль в XVIII веке: успешно борясь с влиянием чуждого русскому духу вольтерианства, розенкрейцерство, несмотря на свои дикие крайности и смешные стороны, воспитывало, дисциплинировало русские умы, давало им впервые серьезную умственную пищу, приучало – правда, с помощью мистической теософии и масонской натурфилософии – к постоянной, напряженной и новой для них работе отвлеченной мысли. Кто видел перед собой многочисленные переводы мистических книг, сделанных русскими масонами, тот знает, как много розенкрейцерская наука внесла в работу русской мысли неведомых ей до тех пор отвлеченных понятий, для которых русский язык не имел даже соответствующих слов и выражений. Следовательно, эта сторона розенкрейцерства, не только, конечно, переводы, но главным образом самостоятельные попытки масонского творчества и особенно речи в собраниях братьев, несомненно внесла свою долю и в дело обогащения русского литературного языка: кто знает, сколько приобрел здесь в этом отношении будущий создатель этого языка – Карамзин, воспитанник «Дружеского ученого общества», друг масона и переводчика Петрова и, наконец, сам масон, принадлежавший к московскому кружку? Бюст Шварца, стоявший в комнате молодых друзей, Карамзина и Петрова, и покрытый траурным флером, стал прекрасным напоминанием этой связи между розенкрейцерством и судьбами русской общественной мысли и литературы.

Уроборос. Гравюра Лукаса Дженниса из книги алхимических эмблем «Философский камень». 1625 г.

Мне остается еще сказать несколько слов о судьбе елагинских лож, которые, прекратив, как мы знаем, свои работы в 1784 году, в скором времени возобновили их снова. Это возобновление, имевшее место в 1786 году, связано, может быть, с теми гонениями против московского кружка, которые около этого времени уже не оставляли сомнений в истинном характере отношения к нему Екатерины. Хорошо осведомленный в этом пункте Елагин, масонская деятельность которого заглохла, вероятно, не без связи с успехами ненавистной ему «карлсбадской системы» (розенкрейцерства), воспользовался, может быть, наступившими для него более благоприятными обстоятельствами и по просьбе «разномысленных братий о соединении их» попробовал возобновить «цепь упражнений» подчиненных ему лож, «приняв опять многия лета покоящийся его молоток»[126]. Собрав своих «братьев» в капитуле, которого состоял префектом, Елагин прочел в их присутствии целый ряд бесед с целью ознакомить их с новыми основаниями будущих занятий в английских ложах. Он собирался возжечь для них новый светоч. «Из него же предложу слова, – обещал он, – никогда еще до слуха вашего не дошедшие». «Прииде бо час, – торжественно заявлял Елагин, – глаголю… отверзутся уста мои, доселе печатию скромности запечатленными бывшие»[127]. В чем же должны были заключаться эти новые масонские откровения, которые отныне легли в основу работ подчиненных Елагину братьев?

Иллюстрация к латинскому переводу труда каббалиста Иосифа бен-Авраама Гикатиллы. 1516 г.

Нам известно, что елагинские ложи в это время принадлежали к многостепенной (7) системе, которая в записке масона Л-ра названа «йоркской, новоанглийской»[128], причем ложи Скромности и Урании работали во всех семи степенях, а остальные ложи союза только в пяти[129]. Братья 6-й и 7-й степеней составляли «высокий капитул», управлявший подчиненными ему ложами. Для этих-то братьев и предназначались главным образом те великие познания, с которыми Елагин пожелал их ознакомить, предложив их вниманию свое сочинение «Учение древнего любомудрия», содержавшее программу нового елагинского масонства.

При сколько-нибудь поверхностном знакомстве с этим сочинением[130] бросается в глаза поразительное сходство высшей мудрости, которой достиг Елагин после долгого изучения «громады писаний» масонского характера, с таинствами столь ненавидимого им «карлсбадского кружка». Ненавидя розенкрейцерство и сочувствуя гонениям, предпринятым против него правительством, Елагин по духу был типичнейшим розенкрейцером. Еще в то время, как он тратил «безумные деньги» на приобретение масонских актов, познакомился он с «препочтенным братом» NN, «посвященным в истинные масоны», и завеса спала с его глаз. Он узнал, что «масонство есть древнейшая таинственная наука, святою мудростию называемая; что она все прочие науки и художества в себе содержит», что она от начала мира у патриархов, и от них преданная, в тайне священной хранилась в храмах халдейских, египетских, персидских, финикийских, иудейских, греческих и римских и во всех мистериях или посвящениях еллинских; в училищах Соломоновых, Елейском, Синайском, Иоанновом, в пустыне и в Иерусалиме, новою благодатию в откровении Спасителя преподавалась; и что она же в ложах или училищах Фалеевом (Фалесовом), Пифагоровом, Платоновом и у любомудрцев индейских, китайских, арабских, друидских и у прочих науками славящихся народов обреталась»[131]. Что это такое? Да ведь это не что иное, как фантастическая история розенкрейцерской «искры света», которую мы уже видели почти в тех же словах изложенной в сочинениях Шварца! Далее, какие книги дали Елагину основу для его новых «истинных» познаний? Он называет Ветхий и Новый Завет, Отцов Церкви, древних философов, а затем мы встречаем имена Ермия (Гермеса) Трисмегиста, алхимистов Веллинга и Роберта Флуктиба (Фладда) и так далее. Ведь это все любимейшие книги розенкрейцеров, к которым, очевидно, принадлежал и первый учитель Елагина: вторым был Станислав Ели, известный автор розенкрейцерской книги «Братские увещания»! Программа задуманного Елагиным сочинения, напечатанная Пекарским, намекает на ту же фантастическую историю ордена, говорит о Талмуде, о тайне чисел, о творении, о Сефиротах, о стихиях, то есть именно о том, что составляло содержание главного руководства розенкрейцеров – «Теоретического градуса Соломоновых наук» и других книг «по ордену». Заимствуя от них, сам того не ведая, все свои тайны, Елагин в то же время с удивительной наивностью называет розенкрейцеров «не свободными каменщиками, но фанатиками или пустосвятами» – именно за то, что «к разумению сего Божественного Писания не дают ключа они». Если б он только знал, что ключ, которым он хотел с такой торжественностью открыть высшие тайны своим подчиненным, есть ключ от двери, ведущей прямехонько в обитель «братства Злато-Розового Креста», столь ему ненавистного! Так закончились искания Елагина, и в описанном им процессе мы находим лучшее доказательство того, что и в розенкрейцерской науке, как и в нравственной философии масонства первых трех степеней, заключались элементы, отвечающие глубоким общественным потребностям века.

«Свет учрежден так, что один человек без помочи других щастлив быть не может», – писал безымянный автор статьи «Рассуждение о пользе теоретической философии в обществе» еще в 1756 году на страницах журнала «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие»[132].

Так, еще в царствование Елизаветы Петровны единственный журнал «для всех» в немногих своих статьях по «философским» вопросам старался обосновать вопрос об отношении человека к обществу.

«Сильнейшее омерзение, – с негодованием говорит автор, – я чувствую к тем, которые, удаляясь от человеческого общества, щастие свое хотят отлучить от щастия других».

Но тогда что же надо делать?

И автор той же статьи с горячим убеждением призывает всех «часть наших сил хранить для услужности другим».

Да и саму «философию» авторы журнала понимают как теорию «обхождения» с людьми.

«Что есть за вещь философ?» – спрашивал, снова безымянный, автор статьи «О философии» в 1760 году на страницах «Сочинений»[133].

И отвечал: истинный философ – это не стоик с «морщиноватым» лбом, забывший о том, что человек имеет тело, и не «один из епикуров», удалившийся от человеческого общества.

Нет, истинный философ тот, для которого «душа, тело, страсти… совокуплены», для которого «главное намерение» – «общее благополучие и любовь к согражданам…».

Так подготовлялись умы русского общества к восприятию тех идей, которые позднее, при Екатерине II, пришли к нам с «освободительной философией».

М. В. Ломоносов и его ученик, профессор Московского университета Н. Н. Поповский, распространяли идеи лейбнице-вольфовской философии, а шедшая к нам с Запада наука несла освобождение и пищу для разума.

Тот же Ломоносов открыто говорил о «вольном философствовании», откликаясь тем самым на рационалистические стремления, сводившиеся к мысли, которую еще И. Т. Посошков (1625–1726) в «Завещании отеческом» формулировал так: «Еже есть на свете – то все чисто и свято – и греха нет!» Закон естественный стал постепенно заменять собою закон церковный.

Вспоминая все эти «рассуждения» из области социальных отношений и религиозных вопросов, нетрудно понять, что для проникавшего в Россию так называемого вольтерьянства, и для идеалов свободной личности, и для мечтаний о «правах человека и гражданина» уже была до известной степени подготовлена необходимая почва.

Правда, говорить о «подготовке» широких кругов русского общества, конечно, не приходится. Русская интеллигенция тогда ведь еще только нарождалась. Внимание исследователя общественной мысли XVIII века останавливается лишь на определенных единицах. Но чем ярче выступают на фоне общей массы людей XVIII века такие единицы, тем сильнее захватывают они внимание и исследователя, и читателя.

К числу таких единичных и исключительных личностей, интеллигентов XVIII века и принадлежал Николай Иванович Новиков.

Н. И. Новиков был незнатного происхождения. Родился он 27 апреля 1744 года в селе Тихвинское-Авдотьино Коломенского (ныне Бронницкого) уезда Московской губернии в семье мелкого небогатого помещика-дворянина. Первое «учение» Новиков получил у деревенского дьячка; образование свое он продолжал в гимназии при Московском университете, а в 1760 году был исключен «за леность и нехождение в классы». Языков он не знал[134], ибо таковым его не обучили. Все же те знания, которые дали ему возможность в дальнейшем руководить русским читающим обществом, Новиков приобрел значительно позже, когда поступил на военную службу. Получив чин унтер-офицера, в награду, в числе прочих гвардейцев, участвовавших в перевороте Екатерины II, Новиков пользовался значительным досугом, который давала его «служба». Тогда-то он и много читал, и занимался самообразованием.

Рано началось участие Новикова в общественных делах. Уже в 1767 году он был послан в числе прочих гвардейцев для работ «по письменной части» в Комиссию депутатов для составления проекта нового уложения.

Н. И. Новиков. Гравюра А. Осипова, конец XVIII – начало XIX в.

Помимо ведения журналов заседаний отделения «о среднем роде людей», Новиков вел также журнал общих собраний депутатов и читал их во время докладов императрице. В это время Екатерина II и узнала лично Новикова. Таким образом, первые шаги его на поприще общественной работы были сделаны в столь важный и интересный момент.

Прошел год; Новикова произвели в прапорщики Измайловского полка, но он не пожелал продолжать службу и вышел в отставку с чином поручика армии.

До настоящего времени еще не исследован вопрос, кто были друзья Новикова в это время, кто сильнее оказал на него свое влияние.

Мы имеем лишь сведения[135], что Новиков интересовался издательской деятельностью, печатал две-три брошюры и завязывал отношения с типографией Императорской академии наук.

В 1769 году мы знаем Новикова как издателя «Трутня».

Сам Новиков в предисловии к этому сатирическому журналу говорил о себе: «Всякая служба не сходна с моею склонностию» и пояснял: «Военная – кажется угнетающею человечество… приказная – надлежит знать все пронырствы… придворная – надлежит знать притворства…»

И вот, разбираясь как в своих «склонностях», так и в оценке общественной роли тех или других людей, Новиков решил заняться журналистикой. Некоторые исследователи полагают, что занятия Новикова в Комиссии о новом уложении пробудили в нем желание с помощью печатного слова «воздействовать на нравы» столь некультурного еще общества. Возможно также, что у Новикова были беседы и с Екатериной по этому поводу, а издаваемый императрицей журнал «Всякая всячина» послужил примером для Новикова, в свою очередь желавшего «послужить своему Отечеству».

В дальнейшем мы знаем деятельность Новикова как издателя «Трутня» и позднее в 1772 году – сатирического же журнала «Живописец», а в 1774 году – «Кошелька». Бодро шел Новиков, с помощью небольшого круга лиц, по пути «врачевания пороков» общества. Общая некультурность, французомания, казнокрадство, ложь и несправедливость находили должную оценку на страницах новиковских журналов. Говорил Новиков, хотя и глухо, о крестьянском вопросе, писал об общественных отношениях…

В это же время обозначилось и новое явление. Пришедшее с Запада «вольтерьянство», познакомившее русское общество с отдельными произведениями и даже отрывками[136] Вольтера, Руссо и других энциклопедистов, обратило освободительную философию в «вольнодумство».

«Деизм был понят как отсутствие Бога. Рационализм трактовал добродетели во имя Божие – добродетелями, “полезными для тела”, а церковная религия вызывала лишь иронический отзыв – “Бога нет, а попы и монахи простые шарлатаны”».

Русское общество этого времени в религиозных вопросах переживало острое время самоопределения. Перестраивалось миросозерцание «по обычаям предков» и создавалось новое. Это «новое» даже не было миросозерцанием, а скорее упрощенной наукой жизни, сводившейся к следующему:

Все знания и все науки отметай.…все делай тленным.То телом иногда ты душу называй,То духа имя ей из милости давай.…скажи, что Бога нет,…что вера есть обман… И т. д., и т. д.[137].

Так просто решались все «проклятые» вопросы тем большинством, которое хотело «жить и наслаждаться».

Тем более одинокими среди других чувствовали себя те, кто сознательно относился и к окружающей действительности, и к своему внутреннему миру.

Несомненно, освободительная философия несла с собой освобождение личности, пробуждала ее – требованием прав человека и гражданина, но она разрушала религию обряда и в то же время не могла дать удовлетворения тем людям, которые жаждали религии души.

Журнал «Полезное увеселение»

К таким людям принадлежали не только единицы, каковым был Новиков, но и целые кружки, как, например, те «сочинители», которые группировались вокруг журнала «Полезное увеселение», руководимого будущим масоном Херасковым.

Но если в религиозном отношении приходилось переживать тяжелое время, то все же удовлетворение давали те надежды, которые связывались с преобразованием государства. И мы знаем, что общественные интересы в начале царствования Екатерины поглощали все другие интересы, да, наконец, для самого Вольтера «Бог нужен был для общего блага».

Новиков, будучи человеком чутким к философским и религиозным вопросам, окруженный вольтерьянцами, все свое внимание обращал на успех и задачи своих журналов.

Но… времена изменились. Изменилось отношение общества к планам императрицы. Сама Екатерина уже была недовольна направлением «Живописца», и Новиков должен был прекратить издание. Вот здесь-то и важно подчеркнуть, что лишь только у Новикова отняли возможность проявлять свою индивидуальность в общественном деле, как почти сразу же перед ним встал вопрос, связанный с религией. Он стремится найти удовлетворение запросам ума и сердца и отыскать «иные пути быть полезным своему Отечеству»[138]. Для Новикова и близких ему по духу людей наступило время «исканий», когда надо было найти примирение запросов ума и сердца, с одной стороны, и окружающей действительности – с другой. Нужен был путь. Этот путь и указало масонство.

Мы уже знаем, что в третьей четверти XVIII века масонство в Петербурге объединялось елагинской системой, построенной на основах английского Строгого Послушания. Основной принцип этой системы определялся необходимостью нравственного совершенствования и самопознания[139].

«Что есть свободный каменщик?»

И ритуал (по катехизису) отвечал: «Он есть свободный человек, умеющий покорять волю свою законам разума»[140].

В этом ответе заключалось то главное, на чем строился рационализм еще петровских времен и в дальнейшем философия энциклопедистов.

Так, масонство в этом отношении давало соответственный духу времени ответ. Но в то же время масонство требовало нравственного совершенствования, – как видим, и эта сторона отвечала духовным запросам современного интеллигента. Мало того, орден вольных каменщиков как братство – как идея равенства вне зависимости от положений и состояний – удовлетворял тем требованиям, которые вызывались идеей прав человека и гражданина. Наконец, масонство заключало в себе еще и обряд. Эта сторона была важна для тех, кто разочаровался в обрядах православной церкви, но не мог совершенно вычеркнуть их из своей жизни.

Таким образом, масонство давало известную систему, обещало миросозерцание и призывало своих братьев к работе над своей личностью и над созданием храма истины.

Переживая время сомнений и исканий «иных путей», Новиков обращается к масонам и в 1775 году вступает в орден, в елагинскую ложу «Астрея».

Казалось бы, для чуткого и энергичного Новикова открывалось широкое поле деятельности: «работать» над диким камнем своих сомнений и просвещением еще не просвещенных братьев.

Но… не прошло и года, как Новиков стремится уйти[141] из-под власти английской системы.

Почему? Ответ на это находится в связи с коренной чертой английской системы. Масонство пришло к нам с Запада. Там деятельность ордена оживлялась определенными местными условиями. У нас же масонство этого времени если и давало систему миросозерцания, то все же оно не могло объединить своих членов в общей «товарищеской» работе. На деле у нас в орден шли люди с разными целями и разными верованиями. Среди петербургских масонов елагинских лож мы видим и вольтерьянцев, и атеистов, и людей религиозных, и искателей приключений, алчущих подчас главным образом встреч с сильными мира сего… В этом-то и заключались главные разлагающие начала, о чем так подробно рассказал позднее в своих «Записках»[142] сам И. П. Елагин.

Эмблема ложи «Астрея». 1815 г.

Каждый каменщик держал в руках наугольник и циркуль, но общей работы созидания храма внутренней жизни не было. Русские масоны вошли в пустые стены храма ордена тамплиеров и оставались простыми зрителями, не принимая участия в торжественном богослужении. Правда, «служение» в скором времени заменилось частыми заседаниями в «столовых» ложах.

Руководители масонства хорошо понимали, что им недостает[143] деятельных, энергичных и образованных людей, которые могли бы нести ответственную роль «просветителей» и вдохновителей, вновь принимаемых «апрантивов». Вот почему так легко, не проходя начальных степеней, был принят в ложу и Новиков; его считали полезным человеком для «масонского дела». Но сам он скоро понял «суету» и «празднословие» елагинского братства.

В нем он не мог найти того удовлетворения, которого искала его религиозно настроенная душа. К концу первого года своего посвящения в масоны Новиков познакомился с Рейхелем[144], увлекся его обещаниями и присоединился к циннендорфской системе, начавшей приобретать влияние среди петербургских масонов. Новиков, как видим, все же не хотел покидать масонства. Он видел в нем живые начала, но решил идти другим путем в искании истины.

Вместе с Рейхелем Новиков в 1776 году основал новую ложу, главной задачей которой должно было явиться нравственное совершенствование. Работой новой ложи должно было стать искание света. Тогда как в елагинских ложах искали разгадки тайны масонской. Эти две точки зрения на масонство[145] впоследствии резко противопоставили масонство петербургское и московское.

Подтверждение такому различию во взглядах на масонство мы находим в целом ряде документов масонского ордена.

В елагинском катехизисе о принятии в члены ордена говорилось: «Вступать в масоны надо не для приобретения добродетелей, которые можно найти через веру и гражданские узаконения, и не для снискания премудрости, которые можно найти в школах, но для открытия и предания потомству некоего важного таинства»[146].

Иначе ставит вопрос Новиков. «Душа и дух да будут единственными предметами нашими», «величие человеческой личности, его преизящество и благородство», «противодействие модным философам, подобным блеску сусального золота» – вот какие вопросы хотел решать Новиков, о чем мы узнаем из «предуведомления» к «Утреннему свету»[147], издававшемуся Новиковым в это время. Позднее еще яснее определилось стремление его найти правду человеческих отношений, освободить религиозное чувство от ложных заблуждений, пролить свет на природу личности и ее отношение к миру вообще, самому себе и своему ближнему в частности – во всем этом и заключалась главная цель Новикова и позднее московского масонства, в котором он принимал участие. Вдумываясь в эти положения, мы увидим, что разгадывание ковров и чтение повести Адонирамовой в ложах елагинской системы не могло удовлетворить ищущей правды его религиозно настроенной души.

Наступил 1777 год; объединились рейхелевские и елагинские ложи под начальством шведской системы[148]. Но эта смена систем показывает, как наивно верили русские масоны, будто с переменой форм можно достигнуть истины. В 2–3 года переменились три системы, и ни одна из них не могла удовлетворить Новикова.

Со слезами на глазах, переживая тяжелое время исканий, Новиков спрашивал Рейхеля, в чем же истинное масонство?

Заклиная именем Бога, Новиков просил Рейхеля дать ему ответ, которому он и последует[149].

Рейхель ответил: истина в удалении от политики и следовании идеалам христианства.

Сам же Новиков так формулировал ответ Рейхеля: истинное масонство в том просвещении, к которому можно прийти, идя по стезям христианского[150]. Как мы узнаем, почти всю жизнь Новиков не отступал от такого своего взгляда на масонство.

Казалось, что вопрос уже выяснился для Новикова, но встреча с князем Репниным[151] снова заронила сомнение в его душу. Репнин говорил Новикову, правда полунамеками, о розенкрейцерах; о том, что у них в ложах – истинное вольное каменщичество. Нетвердый еще в первом своем убеждении, Новиков снова чувствовал неудовлетворенность, но все же его искания находили определенный путь, заключавшийся в первой части данной им масонству формулы – в просвещении.

По этому пути и пошел Новиков.

Уже в 1777 году он стал издавать «Санкт-петербургские ученые ведомости».

«Распространение наук в России и успехи в оных единоземцев наших во всех ученых европейских мужах ежедневно умножают любопытство к достоверному узнанию оных», – писал Новиков в «Предуведомлении» к своему изданию, и с помощью «Ведомостей» в дальнейшем он старался пополнить знания своих соотечественников для «снискания» ими понимания «совершающегося» в мире. Кроме того, «Ведомости» ставили своей задачей осведомлять читателей в исторических и литературных вопросах. Читая это издание, можно видеть, что мы имеем дело еще с прежним Новиковым, издателем «Вивлиофики» и «Словаря», но уже ставящим себе более широкие задачи и цели. Тем не менее Новиков был уже масоном; он принимал участие в «работах» ложи, основанной при его содействии; но его не мог удовлетворить интерес «таинственных собраний»; таким путем, он верил, братья-масоны едва ли найдут истину.

И вот склонный к общественной работе Новиков организует кружок лиц из подходивших к нему по духу людей, таких же членов ложи. В этот кружок вошли: И. П. Тургенев, А. М. Кутузов, В. В. Чулков, наезжавшие из Москвы князья Н. Н. Трубецкой, М. М. Херасков и другие. «Работой» этого кружка, по мысли Новикова, стал уже не «обряд принятия новых членов», а издание журнала, на страницах которого должна была идти работа по выяснению тех вопросов, о которых думал, но сам не мог решить Новиков. Мало, однако, журнала. Новиков принимается и за общественную деятельность. В Петербурге же Новиков устроил две школы и содержал их за счет доходов от своего издания.

Прекратив в 1777 году «Ведомости», в 1778 году Новиков «выдавал» журнал «Утренний свет». Как видим, и само название журнала соответствует тому стремлению Новикова, с которым он так жаждал приблизиться к свету истины. Но это был – еще утренний свет!

Чего же искал «Утренний свет»?

Журнал «Утренний свет»

Внимательно читая журнал, мы не найдем на его страницах разгадки тайн масонства. Авторы ставят другие вопросы – вопросы миросозерцания. Печатая переводы и переделки из Платона, Сократа, Сенеки, Вергилия, Плутарха и других философов, журнал говорит о Боге, о душе, об отношении человека к миру видимому и невидимому, о том, что такое человеческая личность и каково должно быть ее назначение в жизни.

Эти статьи интересны не только по существу, но и по тому значению, которое они имели как противопоставление «согласию с разумом» – катехизиса елагинских лож. Они шли также против того «вольнодумства», которое так просто решало все эти вопросы – коротким ответом – «этих вопросов в жизни человека вовсе – нет!».

Мы, конечно, ошибемся, если подумаем, что журнал был инструментом борьбы с «заблуждениями» времени. Нет, в нем только ставились эти вопросы, и чрезвычайно интересно следить за тем, как бессильно бросалась мысль от умаления значения разума в решении мировых вопросов, как доходила до полного его отрицания и потом вдруг в журнале приходили к обожествлению того же разума!

То авторы убеждены, что мужество, разум управляет человеческими делами[152], а через несколько книжек говорится уже о том, что человек слабое создание, его дух стеснен телом[153]; далее журнал приходит даже к полному отрицанию и разума, и искусства, и творчества и толкует о «другой» жизни[154], а в следующей книжке[155] снова превозносит натуру и говорит о радостях земного бытия, но через две книжки опять говорит о тщете земной жизни и отрицает значение тела, даже смех считает преступлением[156].

То материализм, то идеализм проповедовал журнал, иногда делал попытки примирить душу и тело, но из этих попыток ничего не выходило. Так, не найдя синтеза, «Утренний свет» прекратил свое существование. Надо заметить, однако, что прекращение издания находилось в зависимости от «внутренних» причин, ибо у читателей журнал пользовался успехом, и в дальнейшем потребовалось даже второе издание.

Интересен также факт, характерный для развития личности Новикова. Будучи масоном по духу, принадлежа к масонской ложе, Новиков тем не менее не давал в своем журнале «масонских» статей. Мало того, к помещенным в журнале письмам Иакова Всегдатута было сделано примечание, говорившее об ироническом отношении журнала к «сновидениям» вольных каменщиков. Журнал был занят другими вопросами – о Боге и душе и об «общем о мире повествовании».

Правда, решить эти вопросы журнал не мог, ибо у него не было определенной системы миросозерцания. Елагинская система масонства, поставив решение вопроса о самопознании, потонула в мелочах ритуала и не могла вывести своих братьев на путь истины. Нужна была система; такую систему позднее и дал мартинизм.

«О заблуждениях и истине» – так называлась та книга «неизвестного философа»[157], которой пришлось сыграть такую большую роль не только в масонстве вообще, но и в русском масонстве в частности. Автором ее был Луи Клод де Сен-Мартен. К 1778 году относятся сношения русских тамплиеров с западными[158]; к тому же именно времени относится участие Сен-Мартена в объединении немецких и французских тамплиеров[159], в связи с чем, надо полагать, находится и проникновение в Россию названной книги[160] «неизвестного философа». Книга эта отвечала именно на те вопросы, которые ставил «Утренний свет».

«Воззвание человеческого рода ко всеобщему началу знания» – таков подзаголовок книги Сен-Мартена. Читая его сочинение, мы увидим, что автор старается доказать, как разнообразны все доселе бывшие системы, как все «примечатели» окутаны заблуждениями. В то же время Сен-Мартен выступает и на защиту науки, возражая тем «начальникам», которые не дают ученикам ничего постоянного, а, наоборот, подают повод не доверять никакой науке. Он стремится следовать «физической очевидности». Автор ставит далее вопрос: «Возможна ли истина?» – и отвечает: «Да, возможна, но… она доступна лишь избранным». В книге Сен-Мартен дает «знание о происхождении добра и зла, о человеке, о натуре вещественной и невещественной, о натуре священной, об основании политических правлений, о правосудии гражданском и уголовном, о науках, языках и художествах». Как видим, он хочет своей мыслью охватить весь мир, всю Вселенную – понять все и объяснить людям. Он дает целую систему, в которой так нуждались русские масоны.

Иоганн Арндт. Портрет 1621 г.

Только что закончил свое существование «Утренний свет», пытавшийся решить все эти вопросы, и вот – книга, идущая ему на помощь.

Правда, и у Сен-Мартена много неясностей, и у него есть противоречия и смешение мистики Якоба Бёме с материалистическими теориями Виллермоза, Сведенборга и Парацельса. Но все это искупалось главным. Все положения Сен-Мартена были объединены одной идеей, и это – путь добра. В книге Сен-Мартена могли найти ответ и вольтерьянцы, ибо и «Бога» Сен-Мартен понимал в духе вольтерьянцев «как художника – Творца Вселенной», и искатели решения вопроса об отношении духа и тела, и все те, кто интересовался таинственным. Все те рассуждения Сен-Мартена, которые подтверждались ссылками на «пути от 4 к 9», и прочие аллегорические рассуждения давали пищу увлекавшимся магией и вызыванием духов. Мы не будем останавливаться на этих вопросах. Для нас важно то значение, которое могла иметь эта книга для таких людей, как Новиков.

Как выйти из заблуждения среди неведомого, как отвратиться от заблуждения? И Сен-Мартен отвечает: «Надо вернуться к добру». Как же это сделать? Нужен был практический путь.

Этот путь указывали те идеи, которые были положены в основу книги Арндта «Об истинном христианстве»[161].

И книга Сен-Мартена, и книга Арндта произвели сильное впечатление среди мыслящих кругов русского общества. Мы имеем целый ряд свидетельств о том, что из Сен-Мартена читали целые отрывки в речах на заседаниях елагинских лож[162]. Позднее влияние той же книги сказалось и на новом новиковском журнале «Московское издание».

Мы имеем также сведения о том влиянии, которое оказывали Арндт[163] и Сен-Мартен на отдельных последователей масонства. Так, видный масон Лопухин сообщает в своих «Записках», что, прочитав Сен-Мартена и Арндта, он отрекся от вольтерьянства и написал изданную Новиковым в 1780 году книгу «О заблуждениях разума».

Эти две книги имели то значение, что они наметили два пути в русском масонстве. Одни, главным образом петербургские масоны, увлекались «аллегорическим» у Сен-Мартена, продолжали искать решения таинственных загадок; другие, и главным образом Новиков и его друзья, увлекались истинным христианством.

Выше мы указывали, что Новиков определял масонство как следование «по стезям христианства». Работа же в стенах ложи не давала простора развитию стремлений Новикова. Если другие могли удовлетворяться самоанализом и в нем одном находить работу для своей духовной деятельности, то для Новикова нужно было широкое поле деятельности. Не только о себе, но и о других думал Новиков; о просвещении народа и исправлении заблудших мечтала его душа.

К чему же призывал Арндт? Христос, говорил Арндт, указал путь истинной жизни. Надо идти на помощь ближнему, надо идти к слабым и больным, надо помогать своим братьям-людям, ибо в этом истинная вера, истинное служение Богу. Житие современных людей, говорит Арндт, совершенно нехристианское, подобное как бы они жили в язычестве. Через веру, через покаяние люди смогут стать истинными христианами – новыми людьми, и это будет их второе рождение.

Но трудно быть христианином, ибо учение мира противно учению Христа. Люди забыли Христа. Они заменили его Христом из золота, камней и драгоценных металлов. Надо вернуться к Христу… и тогда, через любовь, истинный христианин обретет Царствие Божие внутри самого себя.

Надо отметить еще одну черту в учении Арндта – его отрицательное отношение к современному духовенству и в некоторых случаях к обрядности современной ему церкви. Для людей, затронутых вольтерьянством и искавших вместо религии обряда религии души, это имело громадное значение. В дальнейшем мы увидим, с какой страстностью отдается Новиков проведению в жизнь этих идеалов.

Мы не будем останавливаться на той стороне жизни русского масонства, которая стала продолжением толкований таинственных и аллегорических идеалов Сен-Мартена. Конечно, мартинизм развивался в русском масонстве, у него было много последователей, он принимал те или другие, часто утрированные формы. Но не к ним пошел Новиков, и об этом свидетельствует его практическая деятельность. Новиков принимал систему Сен-Мартена, но из нее он выбирал то, что находилось в связи с главным положением «неизвестного философа», – путь добра. Та масса книг по вопросам христианства, та помощь бедным, своим братьям-людям, которую широко развивал Новиков, свидетельствуют о том «пути», по которому он пошел в своей дальнейшей деятельности. Стремления Новикова ясно выразились после переезда его из Петербурга в Москву. Связь Новикова с Москвой благодаря князю Трубецкому начала налаживаться с тех пор, как Новиков вступил в масонский орден. Новиков нередко бывал в Москве «на короткое время», а в один из своих приездов в 1778 году, когда князь Трубецкой «со своею ложею вступил в Москве в соединение с князем Гагариным» на началах шведской системы, Новикова «уговорили принять Шведский седьмой градус». И, несмотря на то что это сказано Новиковым на допросе у Шешковского, мы не считаем возможным сомневаться в искренности его слов; не потому только, что шведская система плохо усваивалась Новиковым, и не потому, что Рейхель советовал Новикову сторониться этой системы. Нам кажется, что главная причина лежала в том, что Новиков был занят совсем другими делами.

Новиков задумывал то громадное дело, которое в дальнейшем создало ему славу первого русского издателя просветительских книг. 21 апреля 1779 года Новиков писал Я. Н. Булгакову: «Я на сих днях еду в Москву и буду там жить». А 1 мая того же года он уже подписал контракт на взятую им в аренду на 10 лет типографию Московского университета.

И в дальнейшем мы увидим, как Новиков осуществляет на деле свою «работу». Он понял, что просвещение возможно лишь через книгу. Он понял, что неудача сатирических его журналов зависела от произвола власти, что те, кого он хотел сатирой обратить к новой жизни, с любопытством читают его листки, а исправления нравов не замечается. Новые организации – масонские ложи, на которые он возлагал свои надежды, – сами не знают, чего они хотят, или, лучше сказать, не знают, как им достигнуть того, к чему они стремятся. И вот Новиков принимается за тяжелую, медленную, но верную работу: просвещение русского народа через книгу.

С этого времени, не только по словам Новикова, сказанным на допросе[164], но и по соображениям чисто практического характера ослабляются тесные связи Новикова с масонством. Уехав из Петербурга, Новиков прекратил свое участие в прежней ложе, а в Москве ему было не до того, он был занят приемкой типографского «материала», проверкой счетов и прочим. Когда же мы поближе познакомимся с деятельностью Новикова как издателя, мы увидим и цель его – служить просвещению.

Какие книги издает Новиков?

Это учебники и ученые сочинения. Кроме того, значительное место занимают книги религиозно-нравственного содержания. Здесь мы находим: «Деяния от стороны Симона, епископа Рязанского и Щацкого, при случае открытия Рязанского наместничества», «Памятник повседневный каждого православного христианина», «Послание Фотия Патриарха Константинопольского», «Предопределение человека», «Душеспасительные размышления», «О познании Бога», «Третье прибавление к словарю церковному Протоиерея Петра Алексеева», «Слово об истинной славе» и прочее[165]. Это уже не прежние издания Новикова – как «Трутень» и «Живописец» – и не «Вивлиофика». Это новая полоса в деятельности Новикова, и мы знаем, как в дальнейшем она развивалась все шире и шире. Несомненно, однако, что издательская деятельность Новикова неизбежно должна была быть тесно связана с привлечением авторов и переводчиков. Новикову необходимо было иметь общение с людьми, которые помогали бы ему в работах. Вот почему Новиков стал расширять круг своих знакомств. Близость с Херасковым, а позднее с князем Трубецким давала возможность Новикову подойти к тому кружку, который группировался вокруг куратора университета Хераскова. Но и Херасков, и Трубецкой, и другие были масоны.

Из истории масонства в России мы знаем, что в то время кто только не был масоном. Точнее, масонство было идентично тогда с понятием интеллигенции в настоящее время. И нельзя видеть в этом что-либо исключительное. Масоны признавались открыто. Если же и была «тайна собраний», то она вызывалась потребностью со стороны самих масонов. Правительство масонов не преследовало. Видные деятели эпохи, князья и графы были масоны. Больше того, наследник престола Павел Петрович имел отношение к масонству. Исследователи масонства – Пыпин, Лонгинов и Ешевский – считают заслуживающими внимания сведения о принятии великого князя Павла Петровича еще в 1776 году в масонский орден. Мы не будем приводить имена знатных и влиятельных лиц, которые принадлежали к масонству, но все это указывает лишь на то, что масонство признавалось как явление естественное и уж во всяком случае не заключающее в себе чего-либо исключительного. Вот почему сближение Новикова с литературными кругами Москвы неизбежно должно было снова поставить его в тесную связь с масонами. Правда, скоро в дальнейшей жизни Новикова произошло событие, которое заставило его принять ближе к сердцу интересы масонства. Событие это было знакомство и сближение с Иваном Егоровичем Шварцем.

Иоганн Георг, или Иван Егорович (Григорьевич, Георгиевич) Шварц, как его называли в России, был искренний масон. Мало того, основы его масонских идеалов коренились там, на родине масонства, на Западе. В 1776 году князь И. С. Гагарин, путешествуя за границей, познакомился со Шварцем, немцем, родом из Трансильвании (р. 1751), и пригласил его в качестве гувернера к детям Александра Михайловича Рахманова[166]. Приехав в Могилев, где жили Рахмановы, Шварц выучился русскому языку. Во время своих поездок в Москву он познакомился через В. И. Майкова с князем Трубецким. Трубецкой принял Шварца в ряды русских масонов. Живя в Могилеве, Шварц основал там ложу и завязал сношения с Курляндией, где присоединился к старым масонам системы Строгого Наблюдения. Недолго пробыл Шварц в Могилеве. Уже в 1779 году после смерти Рахманова он переехал в Москву. Несомненно, связи Шварца с Москвой были довольно сильны, ибо в том же 1779 году Шварц был назначен экстраординарным профессором Московского университета по кафедре «философии и беллетров». Благодаря Майкову и Трубецкому состоялось знакомство Новикова со Шварцем.

Можно думать, что знакомство было естественным ввиду тех целей и задач, которые ставили себе Шварц и Новиков. Кроме того, об издательской деятельности Новикова знали даже за границей. Таким образом, не говоря о масонских интересах, Новикова и Шварца связывали те просветительские стремления, которые были так свойственны и тому и другому. В своих ответах на допросе у Шешковского Новиков сообщил, что о масонстве со Шварцем «не говорил ни слова и крайне остерегался допустить и его говорить об этом, потому что… почитал его стрикт-обсервантом». Надо полагать, что это преувеличение, ибо странно было бы, чтобы Новиков, вращаясь в масонских кругах, не участвовал в разговорах о масонстве. Да и сам он говорит, что ценил Шварца «наипаче за отменное его дарование изъясняться о самых ученейших материях просто, ясно и вразумительно». Надо полагать, что эти «ученейшие» материи не могли не иметь отношения к масонству. Шварц увлекался философскими вопросами. Новиков тоже постоянно стремился к «общему о мире повествованию», правда, он присоединял еще одну черту в своих увлечениях и интересах. Он искал после неудач в своей деятельности как издателя сатирических журналов «новых путей быть полезным своему Отечеству». Неизбежно между Шварцем и Новиковым должны были подниматься разговоры и о масонстве. Правда, Новиков знал, что тот вид масонства, к которому принадлежал Шварц и он сам, не есть «истинный вид» масонства. Ложа, в которой двери открыты для каждого, где этот каждый увлекался лишь внешностью, – не есть искание выхода. Такие ложи могли оказывать влияние на широкие круги, но для искания истины, или «высших степеней», как принято было выражаться, нужно было бы иметь более тесный, замкнутый кружок. И мы знаем действительно, что уже в конце 1780 года образовался в Москве небольшой кружок, всего из 8 лиц, куда вошли князь Н. Н. Трубецкой, М. Херасков, князь А. Черкасский, И. П. Тургенев, князь Енгалычев, А. М. Кутузов, И. Г. Шварц, Н. И. Новиков. Позднее к ним присоединился и князь Ю. Н. Трубецкой. Помимо «искания истины», были и некоторые формальные причины к такого рода обособлению. Системы Рейхеля и Елагина не удовлетворяли «лучших» из русских масонов. Шведская система также была не по душе Новикову и его друзьям. Поэтому кружок старался обособиться и в этих целях основал новую ложу Гармонии, которая характеризовалась также как «тайная и сиентифическая». «Тайная» – не только для непосвященных, но и для других масонов; «сиентифическая» – ибо в ней хотели искать истинного масонства. Обычных регулярных собраний в этой ложе не было. Обрядность и ритуал не были необходимостью для ее членов[167].

Это показывает, что масонство, которым увлекались широкие круги, не прельщало Новикова. Мы не знаем, насколько деятельное участие принимал Новиков в работах этой ложи, но организацией ее он занимался много и, на наш взгляд, таким путем хотел разрешить те вопросы, которыми болела его душа в связи с необходимостью оправдать свое участие в масонстве.

Однако масонство хотя и интересовало Новикова, но в то же время он всецело был погружен в свою издательскую деятельность. В этом отношении во многом его поддерживал и Шварц, который также наряду с масонскими интересами посвящал свое время и силы просвещению молодежи и подготовке из ее среды тех людей, которые в дальнейшем могли бы продолжать его дело. В связи с этим, очевидно, находится и учрежденная уже в конце 1779 года, по мысли Шварца, Педагогическая семинария при Московском университете. В это время прежние колебания Новикова и его друзей, отразившиеся на страницах «Утреннего света», заменяются более определенными взглядами, укрепившимися, несомненно, под влиянием Шварца.

«Московское ежемесячное издание» Н. Новикова

Те искания, которые закончились противоречиями на страницах «Утреннего света», до известной степени нашли себе некоторое примирение в статьях нового новиковского журнала под названием «Московское издание», начавшего выходить в свет с 1781 года. Правда, сам Новиков продолжал увлекаться изданием религиозно-нравственных книг, и в издании нового журнала ему помогали его друзья. Причем главным редактором журнала мы считаем И. Г. Шварца. На страницах этого журнала мы находим и отражение идей Сен-Мартена. «Утренний свет» колебался и не знал, за чем признать примат – за душой или телом. Отчасти вопрос сводился также к борьбе между верой и разумом. Но после знакомства с книгой «неизвестного философа» и писаниями Арндта об истинном христианстве многие вопросы уже выяснились для русских интеллигентов-масонов. В «Предуведомлении» к «Московскому изданию» издатель уже ясно и определенно заявляет, что «между верою и разумом… философией и Богословией противоборства не должно быть». С одной стороны, «ничего нет столь приятного, как то, что согласно со здравым рассудком, и с другой стороны, рассудок должен устремлять все свои силы на знание нравственной мудрости». Издатели признавали, что и вера и разум одинаково имеют право на свое существование и в соединении их не должно быть никакого противоречия. «Разум доказывает бытие Бога. Т. е. предмет нашей веры, разум познает порядок в мире, внутреннее сознание нами добра и жизнь Христа, победу его учения». «Вера в свою очередь не идет против разума, она не делает нас собственными врагами и не похищает у нас удовольствий жизни, она требует лишь отречения от излишеств».

Все эти вопросы мы подчеркиваем, потому что издатели сами о них заявляют на первой же странице «Предуведомления» к своему журналу. Это, так сказать, программные вопросы журнала, это кредо, ибо именно эти вопросы их интересуют. Да и действительно, масонские искания – это те зачатки светской философии, это те поиски философского миросозерцания, которые проявились среди интеллигентов XVIII века. Мы уже указывали, что так называемое вольтерьянство, пришедшее на почву, подготовленную рационализмом, разрушило религию обряда, но не дало религии души, и вот надо было найти удовлетворение запросам духа.

Но мало того что «Московское издание» как бы нашло собственный путь; почувствовав себя достаточно крепким, журнал выступает и на борьбу с теми вольнодумцами, которые забыли о духе, с той сектой, которая гордится «титлом философическим», на борьбу с теми, «кои хулят… закон ко спасению рода человеческого, первыми людьми свыше полученный, кои признают, что безумно налагать оковы на природу, виновницу толиких удовольствий и сладостей».

Общий тон журнала бодрый и уверенный. Журнал верил в значение и силу науки и тем самым как бы отвечал тому стремлению к просвещению, которое ставили своей задачей Новиков и Шварц.

Знакомясь с теми изданиями отдельных книг, которые печатает Новиков в это время в своей типографии, мы находим среди них ряд букварей русских и латинских, «Общий способ учения для каждого состояния людей нужный», «Диоптра, или Зерцало миросозерцательное», «Дух, или Мысли Иоанна Златоуста», «Дневные записки Дмитрия Ростовского», «Послание к коринфянам Св. Климента папы римского», «Священные размышления, ведущие к настоящему исправлению христианской жизни», «Рассуждение против атеистов и неутралистов Гуго Гроция», «Чувствование христианина», «Христианин в уединении» и прочее. Как видим, почти все книги носят не только религиозно-нравственный характер, но и выбраны с известным направлением. Новиков выпускал в свет такие книги, которые соответствовали новому пониманию им христианства, в духе Иоанна Арндта. Эти издания касаются не столько обрядной стороны православной религии, сколько нравственного совершенствования и самопознания. Многие из этих книг переведены с латинского и немецкого языков, причем переводчики были питомцами Московского университета. К этому же времени относится и открытое по инициативе Шварца 13 марта 1781 года Собрание университетских питомцев. Шварц, как мы уже указывали, направил свое влияние на ту молодежь, которая могла составить ядро будущего русского интеллигентного общества. Шварц хотел также, по-видимому, удовлетворить умственные запросы университетской молодежи, которая неизбежно должна была примкнуть к той или другой группе.

Целью вновь образованного общества было: «образование ума и вкуса членов, собиравшихся для чтения и обсуждения своих литературных опытов, нравственное их усовершенствование, упражнение в человеколюбивых подвигах, в пользу которых предположено было составлять периодические издания из трудов членов».

Сам Шварц принимал деятельное участие в созданной им организации. Можно было бы привести целый список лиц членов Собрания питомцев, принимавших впоследствии деятельное участие не только в переводной работе, но и в масонской организации. Тут были и А. А. Петров, и М. И. Багрянский, и Ф. П. Ключарев и другие. Шварц не только отдавал свое свободное время новой организации, но предоставил им свою библиотеку, давал и деньги. Конечно, важнее всего была та атмосфера, которую создал Шварц для своей молодежи.

Обращаясь к этому времени, к жизни русского общества второй половины XVIII века, мы видим две удивительно яркие фигуры – это были Новиков и Шварц.

Новиков предоставлял пищу для души и для ума русского общества, издавал книги, журналы «Московское издание» и «Экономический магазин» под редакцией известного Болотова, организовывал книжные лавки не только в Москве, но и в провинции и всюду рассылал напечатанные им издания.

Шварц все силы свои положил на просвещение молодежи и в чем мог помогал Новикову. В том же 1781 году Шварц издавал «Московскую немецкую газету», в которой излагал свои мысли на просвещение и образование молодежи, слушавшей его лекции в университете.

Важно отметить, что вся эта деятельность двух великих людей XVIII века шла под эгидой нравственного совершенствования в духе истинного христианства и любви к ближнему. Это лучшие страницы в истории русского общества XVIII века.

Шварц и Новиков были масонами. И, говоря об их деятельности, нельзя не подчеркнуть, что та нередко встречающаяся точка зрения на масонство как на увлечение обрядностью и бутафорией по отношению к Шварцу и Новикову должна приниматься с большой оговоркой.

Но что же делали в это время рядовые члены масонских лож?

В Москве происходили собрания отдельных лож, рейхелевских и елагинских; принимались новые члены, разгадывались ковры, давались новые степени; апрантивы и мастера стульев исполняли свои обязанности.

Новиков, Шварц и друзья их посещали ложу Гармонии, где толковали об истинном масонстве, уделяя этим собраниям немного времени, ибо все их дни и ночи были заняты и поглощены просветительской работой.

Что же касается Петербурга, то там происходили знаменательные события. Не для исторической полноты и не для справки, но исключительно для контраста между деятельностью масонов, Новикова и Шварца, мы хотим привести несколько замечаний о петербургских масонах. Там в это время в доме И. П. Елагина, главного мастера и законодателя лож его имени, жил знаменитый граф Калиостро[168] – маг и волшебник; в одно и то же время и иллюминат, и розенкрейцер. Он вызывал духов, тени умерших, обучал любителей алхимии и златоделанию. Вскоре, однако, шарлатанство «полковника испанской службы» было разоблачено публичным заявлением в газетах испанского посла в Петербурге о том, что никакого такого «полковника» в службе его государя не значится. Разоблачены были и некоторые из фокусов сего волшебника. Обманы и заблуждения, которыми вводили в сомнение петербургских масонов, обратили внимание не только всего общества, но даже императрицы, написавшей известную «Тайну противонелепого общества». Это было первое напоминание правительства, правда в сатирической форме, о том, что масонами недовольны… Тем не менее петербургские масоны, увлеченные удачными фокусами Калиостро, убежавшим из Петербурга от своих кредиторов, продолжали заниматься «черной магией и алхимией».

Приведенная нами справка показывает, как надо осторожно относиться к тому просветительскому движению, которое созидалось в Москве и находилось в связи с масонством.

Все же Новиков и Шварц, хотя и не принимали ближайшего участия в масонском «действе», сыграли важную роль в русском масонстве. Они сами признавали важное значение масонства, хотя и отрицательно относились к его бутафорской и «забавной» стороне. Они искали истинного масонства. Вот почему необходимо выделять из общей истории русского масонства хотя бы два главных пути его. По одному шло вышеописанное петербургское масонство, а по другому – намечались те религиозно-философские искания, к которым обратили часть русских масонов Новиков и Шварц.

Граф Калиостро в масонской ложе. 1786 г.

Правда, они следовали тем теоретическим положениям, которые высказывались в главном масонском сочинении того времени – книге «неизвестного философа». Может быть, указание Сен-Мартена на то, что истина доступна лишь «избранным», и послужило основанием при организации «обособленной, сиентифической ложи Гармонии». Стремление к познанию и просвещению разума, несомненно, заставляло их разбираться в тех вопросах, которые выдвигал Сен-Мартен. И мы знаем, что на страницах того же «Московского издания» в противоположность «Утреннему свету» мы найдем статьи, которые можно было бы назвать масонскими[169]. Здесь уже говорится – наряду с нравоучениями – о науках эдемских, о грехопадении Адама, о затемнении его ума с изгнанием из рая, о передаче таинственных знаний и так далее. Во всех этих вопросах нетрудно угадать те мотивы, которые с такой тщательностью разрабатывались и Сен-Мартеном. Но в этих неясных и туманных вопросах уже начало сказываться и то новое течение мысли, в сферу идей которого посвящались московские масоны, руководимые Шварцем.

Конец 1781 года и 1782 год были весьма знаменательными для русского масонства. Это была пора сношений московских масонов с герцогом Брауншвейгским и время приближавшегося Вильгельмсбадского конгресса.

В поисках истины московские масоны все же не могли быть совершенно свободными от тех систем, которыми они были связаны в своих ложах. Та широкая общественная деятельность, которая организовывалась Шварцем и Новиковым в Москве, несомненно, должна была быть одухотворена определенными идеалами. Кроме того, у Шварца было желание расширить круг людей, которые могли бы иметь отношение к его заботам о просвещении. Более мыслящей и более благоприятной группой для этого были масоны. Действующие в Москве ложи производили свои работы по разным системам[170]. Даже и в самой нейтральной ложе Гармонии шли разногласия, ибо наместный мастер ложи П. А. Татищев, несомненно по настоянию Новикова несший эту обязанность, принадлежал к шведской системе Строгого Наблюдения, да и сам Шварц был стрикт-обсервантом, по словам Новикова. Новиков же был противником этой системы. Но уже тот факт, что все эти люди уживались в такой ответственной ложе, где как раз должны были идти споры по теоретическим вопросам, говорит о сильном желании ее членов как-либо примирить различные интересы.

Был и еще один важный мотив к сближению членов ложи «Гармонии». Это основание «Дружеского ученого общества». Почти все члены «Гармонии» в той или другой мере принимали участие в просветительской деятельности Новикова и Шварца.

Завершением мечты этого небольшого кружка и было основание «Дружеского ученого общества», созданного по мысли Шварца.

Для широких путей просвещения, намеченных Новиковым и Шварцем, недоставало материальных средств. Собственные средства были ограниченны. И вот Шварц, встречаясь с П. А. Татищевым и беседуя с ним по вопросам воспитания его сына, сумел привлечь его к просветительской деятельности. Правда, Татищев был масон, и потому было легче увлечь его теми планами широкого распространения просвещения в России, о котором мечтал Шварц. Татищев согласился принять участие в новом деле и предоставил Шварцу часть своего огромного имущества, нажитого отцом его всякими правдами и неправдами. Эти средства пошли на устройство учебных заведений, пособия нуждающимся, подвиги благотворения, просвещение и издание книг.

«Колумб, впервые завидевший землю, – говорил Шварц, – не мог радоваться более меня, когда в руках моих очутился значительный капитал для осуществления моей Платоновой идеи»[171].

Надо признать, что ту же радость разделял и ближайший сподвижник Шварца в этом деле Н. И. Новиков. Не о вызывании духов Калиостро мечтали московские руководители масонства, но о просвещении русского народа. Пример Татищева и возможность осуществления такого большого дела пробудили интерес и у других лиц, близко стоявших к Шварцу и Новикову. Значительные суммы пожертвовали на новое дело князья Н. и Ю. Трубецкие, князь А. Черкасский, В. В. Чулков, И. П. Тургенев и другие.

Так, пока еще негласно, в 1781 году организовалось в Москве «Дружеское ученое общество», в состав которого входили: Шварц, Новиков, Татищев, князья Н. и Ю. Трубецкие, князь Черкасский, Херасков, Чулков, Тургенев, Кутузов, брат Новикова. Позднее к ним присоединились П. И. Страхов, И. В. Лопухин, С. И. Гамалея, князь Енгалычев, братья Ладыженские, барон Шрёдер, О. И. Ключарев, О. А. Поздеев, князь И. Г. Гагарин, У. И. Баженов, Г. М. Походяшин, С. И. Плещеев и многие другие. Впоследствии число участников общества значительно возросло. Оставляя в стороне вопрос об участии каждого лица в работе общества, нельзя не сказать о том великом значении, которое оно имело, и той энергии, силе и бескорыстной преданности делу И. Г. Шварца, с какой он поставил это дело.

Общая работа и стала тем стимулом, который заставил участников ложи Гармонии искать примирения разногласий.

Собственно, надо признать, что «работа» была уже найдена. В основе ее лежали те идеалы, которые признавались за «истинно масонские», надо было только подыскать те подходящие формы, которые могли бы вместить и эти идеалы, и связанную с ними «работу». Вот почему продолжались искания истинных форм масонства; ибо те формы, которые существовали, не могли никого удовлетворить. В этих исканиях принял ближайшее участие и сыграл важную роль все тот же И. Г. Шварц.

Не совсем расположенный к циннендорфской системе, последователем которой был Новиков, Шварц, благодаря своим связям с Курляндией, хотел проникнуть в берлинские масонские круги[172]. И теперь, по мнению Шварца, наступало время, когда русское масонство должно объединиться и прежде всего – избавиться от шведской системы, которая, как он сам видел, не могла объединить всех. Шварц предполагал лично поехать за границу. Нашелся и подходящий случай. Татищев просил Шварца отправиться на его средства с его сыном за границу. Это обстоятельство вместе с той нуждой в связях по книжному делу с Западной Европой, которые были необходимы для организовавшегося «Дружеского ученого общества», и решили вопрос о поездке Шварца за границу. Шварцу вручены были московскими масонами полномочия на получение высших масонских степеней, были написаны рекомендательные письма и дана была инструкция – искать степеней и статутов древнего истинного масонства, а не актов системы Строгого Наблюдения, или французской, или же вообще имеющей политический характер. Мы не будем следить за историческими фактами этого периода, отчасти выясненного Лонгиновым в XII и XIII главах его труда «Новиков и московские мартинисты», но главным образом прекрасно документированного Ешевским в его статье «Московские масоны восьмидесятых годов прошедшего столетия».

Мы знаем, что Шварц, приехав 22 октября 1781 года в Брауншвейг, представил герцогу записку, в которой ходатайствовал о принятии российских лож под его власть и о том, чтобы Россия была признана отдельной самостоятельной провинцией. Герцогу же были представлены Шварцем верительные грамоты с указанием, что ему предоставляется свобода выбора. У Ешевского приведен протокол конференции у герцога, на которой рассматривалось заявление Шварца. Мы останавливаемся на этом историческом факте потому, что он имел громадное значение для масонства в России. Здесь масоны, правда московские, впервые подняли голос за свою самостоятельность, впервые стали требовать признания своих прав, ибо они не желали безответного подчинения той или другой системе, они не хотели быть теми рядовыми каменщиками, которых гоняли с одной работы на другую. Они хотели сознательного отношения. И как бы Шварц ни тяготел к Швеции, как бы он ни стремился, может быть, сохранить то, чему до сих пор следовал, его роль в этом деле была в высокой степени важной. В данном случае мы говорим лишь о самом факте того ходатайства, которое было подано Шварцем герцогу Брауншвейгскому 22 октября 1781 года.

С этого времени русское масонство выходит на собственную дорогу и приобретает самостоятельное значение среди западноевропейских братьев. Результатом ходатайства Шварца было: признание независимости русского масонства от шведского и согласие герцога, взявшего на себя ходатайство об основании русской провинции – на участие уполномоченных от России в Вильгельмсбадском конгрессе.

Говоря о поездке Шварца, мы не упомянули еще об одном важном событии. Шварц привез с собой в Россию «градус единственного верховного предстоятеля теоретической степени Соломоновых наук в России»[173], полученный им в Берлине еще до поездки в Брауншвейг. Это событие важно потому, что оно имело значение для России по тем связям, которые Шварц завязал в Берлине. Из Курляндии, при помощи старых своих связей, Шварц привез в Берлин рекомендательные письма к Вёльнеру и Тедену. Вёльнер был наместным мастером ложи Трех глобусов. От этой ложи Шварц и получил названный выше градус, давший ему возможность быть благосклонно принятым герцогом Брауншвейгским, состоявшим великим мастером той же ложи Трех глобусов. Связь эта имела то значение, что она принесла в Россию розенкрейцерство.

Вёльнер был известный немецкий мистик. Он примирял в себе две стороны своей деятельности. С одной стороны, он был мастером в ложе Трех глобусов – «строгого послушания», а с другой – он участвовал в организации «Торжествующего лебедя», где собирались немецкие розенкрейцеры. Предполагают, что, желая привлечь на свою сторону побольше адептов, он и не терял связей с ложей Трех глобусов. Он-то и сблизил Шварца с розенкрейцерами[174]. Но почему же Шварц вступил в ложу Трех глобусов, придерживавшуюся системы Строгого Послушания? Ведь именно этой системы, хотя бы и шотландской, не желали московские масоны! Нам кажется, что принадлежность к этой ложе, с формальной стороны, могла оказать Шварцу помощь на Вильгельмсбадском конгрессе, где герцог взялся ходатайствовать об освобождении русских масонов. Идейная же сторона этой системы должна была замениться теоретическими построениями розенкрейцеров.

Сам Шварц, тяготевший к мистике, не мог не увлечься теми идеями, о которых говорил ему Вёльнер. Кроме Вёльнера, Шварц здесь же познакомился с его другом – тоже мистиком – Теденом и бароном Шрёдером, впоследствии приехавшим в Россию. Интерес этих людей к Шварцу и тем масонам, представителем которых он был, исходил из серьезных оснований. Они усматривали в древних обрядах греко-российской церкви обряды, сходные с масонскими, и с помощью первых хотели разъяснить интересовавшие их вопросы.

Таким образом, Шварц, принимая Строгое Наблюдение, уезжал с надеждой позднее дать России такие формы масонства, которые близки тому, родиной чего можно назвать саму Россию.

Возвратившись из поездки, Шварц стал показывать полученные им документы. «Услышавши сие, – говорил на допросе у Шешковского Новиков, – все мы крайне были недовольны и сказали ему, что это совершенно против нашего желания, что мы сих связей и союзов не искали и не хотели». Возможно, что официальные бумаги и не удовлетворили членов ложи Гармонии, исключая, конечно, Татищева, который был вместе со Шварцем сторонником Строгого Наблюдения. О розенкрейцерских же связях Шварц мог сказать лишь избранным, и возможно, что и сам Новиков отнесся к новым теориям с большим интересом, чем этого можно было ожидать.

С возвращением Шварца надежда на возможное освобождение заставила московских масонов энергично приняться за подготовку к конгрессу. Интересно познакомиться с тем ответом, который был послан герцогу Брауншвейгскому на его запрос о состоянии масонства в России. В своем донесении московские масоны писали[175] (берем только более характерные места): «Внешний образ, различные внешние степени, учреждения и подчиненность лож кажутся нам совершенно условными… Надлежит переменить их, располагаясь по образу мыслей каждого века». По поводу происхождения вольного каменщичества и первых трех степеней в донесении говорится: «Сходствие их с церемониями и обрядами церкви нашея столь совершенно и есть очевидно, что неотменно заключить должно, что и те и другие проистекают из единого источника». Далее говорится, что «если бы масонам русским доступны были раньше архивы монастырей и книгохранилищ в российском государстве, то несомненно они нашли бы уже сочинения о разрушенном и рассеянном камне». Из этих выписок мы видим, что московские масоны не в обрядности видели сущность своей работы, но еще важнее указание на то, что в каком-либо архиве монастырском можно найти «познание» о камне, на коем зиждилось истинное масонство. В этом последнем замечании можно видеть не только связь истинного масонства с греко-римской церковью, но и с тем «истинным христианством», к которому стремился Новиков и близкие ему по духу масоны. Этой же стороной вопроса интересовались и западные масоны-розенкрейцеры. Кроме того, этим своим замечанием московские масоны указывали на ту рознь, которая была между ними и государственной православной церковью.

Надо полагать, что ответ герцогу Брауншвейгскому был составлен при участии Новикова не только потому, что он вообще принимал участие в делах масонских, но ведь он был назначен, правда без своего согласия, «главным предстоятелем теоретической степени Соломоновых наук» и ближайшим помощником «верховного предстоятеля» – Шварца.

Московское масонство сознательно хлопотало о своем освобождении, ибо связь с Западом, и в частности со шведами, о чем было помещено в «Ведомостях» даже объявление, грозила неприятными последствиями. Императрице донесли о подчинении русских масонов шведскому королю, и она осталась этим очень недовольна, о чем доносили, между прочим, и герцогу Брауншвейгскому. Любезное письмо московских масонов к герцогу и просьба представительствовать от России на Вильгельмсбадском конгрессе оказали свое действие. Россия была признана совершенно свободной и самостоятельной 8-й провинцией масонского мира[176]. В конце 1782 года было получено постановление конгресса, и сразу же были произведены работы по организации капитула и директории.

В капитуле приором был назначен П. А. Татищев, канцлером – И. Г. Шварц и казначеем – Н. И. Новиков. В директории президентом был назначен Н. И. Новиков. Отметим, что в капитуле должность Великого Провинциального Мастера оставалась свободной – ее берегли, как полагают, для наследника престола Павла Петровича.

Так сконструировались отношения свободных русских масонов в Москве и приняты были шаги к привлечению к общей деятельности стоявших в стороне под властью шведов петербургских масонов. Но все это была лишь внешняя сторона дела. Связь с герцогом нужна была для освобождения, а стремления московских масонов были направлены на другие цели. Увлеченный Вёльнером, Шварц стал пропагандировать в Москве идеи розенкрейцеров. Этому, надо полагать, сочувствовал и Новиков. На вопрос Новикова о розенкрейцерах Шварц отвечал, что в этом ордене «предметом становится познание Бога, натуры и себя… орден в своем учении идет по стопам христианского учения и требует от своих членов, чтобы они были лучшими христианами, лучшими подданными, лучшими гражданами, отцами и проч., нежели как были до вступления в орден». На вопрос Новикова, нет ли чего против государей, Шварц отвечал – нет! – и поклялся в этом. Все сказанное Шварцем действительно соответствует учению розенкрейцеров.

В данном случае надо сделать оговорку. Разговор этот между Шварцем и Новиковым взят из ответов Новикова на допросе у Шешковского, и потому долю «осторожности» при вступлении в новую организацию надо отнести к тому впечатлению, которое хотел составить о себе Новиков, давая объяснения своего отношения к масонству. Не надо забывать и того, что «ответы» Новиков давал лишь в 1792 году, когда он знал уже розенкрейцерство во всех его проявлениях и относился скептически к «некоторым» работам ордена. Читая внимательно ответы Новикова Шешковскому, надо откровенно признать, что Новиков стремился освободить себя от подозрений и, где возможно, то старался многое объяснить «упамятованием», то подчеркивал, где мог, свое отдаление от масонских работ, а иногда просто опускал некоторые факты. Поэтому исследователи, пользуясь показаниями Новикова, должны учитывать точность этих данных.

Надо полагать, что если Новиков вначале и не разделял многого в масонстве и даже сторонился его, если позднее над многим он даже подсмеивался как устно, так и печатно, то в период начала восьмидесятых годов Новиков близко подошел к масонству и, приняв веру розенкрейцеров, должен был, до известной степени, принять и их обряд – как единую систему. Мы знаем, что Новиков нес по ордену известные обязанности и был также префектом ложи Латоны, под властью которой находились и другие ложи.

Итак, Шварц привез в Москву розенкрейцерство и распространял новые идеи, ожидая, когда Вёльнер примет его и близких ему под свое начало.

Конец 1782 и 1783 год проходили в организационной работе московских масонов. Но у Шварца и Новикова было еще много других работ. С притоком средств, полученных «Дружеским ученым обществом», росла издательская деятельность, которая и отнимала почти все время у Новикова. Шварц же отдается просветительству. Наряду с академическими лекциями он руководит кружком университетских питомцев и некоторых из них привлекает в члены Переводческой семинарии. Не без участия Шварца организовалась и университетская ложа. В июле 1782 года было объявлено в «Ведомостях» об открытии Переводческой семинарии, куда и входили слушатели Шварца. Одновременно с университетскими лекциями Шварц читал у себя на дому приватные лекции по философии. 6 ноября 1782 года было официально объявлено об открытии «Дружеского ученого общества». Для помещения Переводческой семинарии (где содержались на средства Татищева 6 студентов, а позднее – 30 человек) был куплен на средства общества, но на имя Шварца дом, где жил и сам Шварц.

Работы становилось все больше, просветительская деятельность расширялась. В то же время 7 сентября 1782 года был издан указ об учреждении Комиссии народных училищ, и правительство шло навстречу просветительским нуждам страны. В обществе стали особенно интересоваться вопросами просвещения в связи с постановкой на театре 24 сентября 1782 года «Недоросля» Фонвизина.

Приводимые нами факты не только содействовали задачам «Дружеского ученого общества», но и ободряли его начинания.

Вся та удивительная по своему размаху и значению просветительская деятельность, руководителями которой были Шварц и Новиков, обращала на себя всеобщее внимание. Однако, помимо работы на пользу обществу, Шварцу приходилось улаживать еще и свои отношения с теми, кто стоял на его дороге. К числу таких лиц надо отнести вернувшегося из-за границы куратора Московского университета Мелиссино. Правда, Мелиссино прикидывался другом Шварца, но с первого же знакомства Мелиссино взял Шварца под подозрение. Его возмущала та руководящая роль, которую играл Шварц не только в университете, но и в обществе. Мелиссино тоже хотел иметь влияние. Еще до официального объявления об открытии «Дружеского ученого общества» Мелиссино ставил некоторые препятствия Шварцу. Когда же общество было открыто и имело всеобщий успех, Мелиссино предложил Шварцу слить общество с Вольным российским собранием, где руководителем был он сам[177]. Шварц отказался. Тогда-то Мелиссино путем формальных придирок вынудил Шварца в конце 1782 года подать прошение об отставке.

Уйдя из университета, Шварц все же не терял связи со своими слушателями. Им устроен был ряд организаций, в которых принимали участие студенты университета, кроме того, Шварц читал у себя на дому с 17 августа 1782 года по 5 апреля 1783 года курс лекций «О трех познаниях»[178]. С оставлением университета и получением большей свободы Шварц стал приобретать еще большее влияние как среди масонов, так и среди московского общества.

Что же проповедовал в своих лекциях Шварц? Обращаясь к последнему рассмотренному нами журналу «Московское издание», вспомним, что в нем уже мелькали масонские идеи, близкие к тем, которые проповедовал Сен-Мартен и которые исповедовал Шварц. Надо не забывать, что Шварц с ранних лет занимался учеными вопросами. Он приехал в Россию из Германии, где распространялись мистические идеалы. В это именно время немецкие мистики увлекались сочинениями своего «учителя» Якоба Бёме. Сен-Мартен, вращаясь в кругу интересов западноевропейской мысли, был последователем теории Якоба Бёме. Шварц также, зная Бёме по немецкой литературе и приняв теорию розенкрейцеров, популяризировал в своих лекциях идеи немецкого мистика XVI века.

Тетрактис Якоба Бёме начала XVII в. в виде «огненного сердца»

Путь к распространению идей Якоба Бёме уже был проложен Сен-Мартеном, последователем Бёме. Правда, Сен-Мартен исказил его стройное учение, а потому в трактовке Шварца эти идеи, как более ясные и увлекательные, находили себе сторонников в среде русских масонов.

Анализируя систему Сен-Мартена и останавливаясь над теми загадками, которые он ставит читателю, Шварц выясняет все эти «темные» места при помощи Бёме. Сен-Мартен, желая следовать физической очевидности, «непонятное» мира облекает в форму аллегории и предоставляет человеку дойти разумом до разгадки этой аллегории. Бёме откровенно признает бессилие разума проникнуть в тайну Misterium Magnum[179].

Бёме категорически утверждает необходимость «откровения», нисходящего на избранных, носящих в себе образ констелляции Божией. Он призывает для познания истины раскрыть Библию, это дарованное людям откровение, через избранного Богом первого мага – Моисея. Сен-Мартен определяет Бога как художника-творца. Бёме понимает Бога как единую, абсолютную, разумную, неисследимую Волю, которая для зрения себя самой вошла в «начало», и мир есть одно из бесконечных желаний неисследимой воли.

Неясное для Сен-Мартена единство духовного и материального, корень которого лежит в «четверной прогрессии», становится более определенным в теории Бёме. Неисследимая воля – Дух – коагулировала (смешалась) с элементами материи и дала 4 стихии, из которых и состоит Вселенная. Мало того, в мире все одухотворено, нет одного – материального, нет даже мертвого. В каждой ничтожной частице мира есть искра духа, даже в смрадной (мертвенной) воде есть нечто от духовного – свирепость Меркурия. Все от духа. Гибнущего нет – есть только противоположное… Жизнь и смерть, холод и тепло, добро и зло – это все проявления единой воли – Духа. Смерть – это возвращение к первоначалу – Духу. Зло – это одно из желаний воли, неисследимой для зрения Добра, а потому и зло носит в себе семя Добра. Весь мир – это стройное единство. Нет Духа и Тела как отдельных начал, – есть лишь Единая Воля – она начало всего. Человек телесный как одно из проявлений воли носит в себе начало духовное, он потенциально существовал вечно – в человеке духовном. В него вошла доля неисследимой свободной Воли. Но так как добро без существования зла не могло реализоваться, то и в человеке была потенция зла. Значит, зло необходимо? Нет! Видимый мир – это одно из желаний неисследимой воли. Видимый мир – временный мир. Человек, подверженный влияниям тела, уклонился «в самость» ко злу, и зло часто покоряло человека. Но будущее человека – это возвращение к первоначалу, к духовному человеку. Первый человек Адам «уснул» – это смерть «духовному человеку». Он уклонился от воли Бога, у которой главный мотив – Добро. Чтобы вернуться к духовному человеку, надо познать «свое отклонение в самость», познать себя «духовного» и вернуться к Духу – воле Бога – Добру. Путь – это путь Христа; надо через любовь к ближним идти к свету Добра.

Сен-Мартен призывал вернуться к Добру, но он не указывал пути. Бёме же, призывая к обретению себя «духовного», раскрывал перед своими читателями и «стези» следования – путь Христа.

Таковы главные положения теории Бёме. И если мы начнем сравнивать лекции и записки Шварца с Misterium Magnum Бёме, мы сможем провести полную аналогию между Шварцем и Бёме – в основных мыслях, идеях и в практическом их применении. Шварц, будучи последователем Бёме, лишь дополнял великого мистика XVI века в тех случаях, когда тот, пытаясь говорить о материальном мире, противоречил данным, добытым наукой XVIII века.

Обращаясь к сказанному ранее, мы видим, что русские «интеллигенты» как бы удовлетворились системой Сен-Мартена, что отчасти и отразилось на страницах «Московского издания». С лекциями Шварца снова перед его слушателями встали те же вопросы о духе и теле, но уже в другой постановке. По теории Шварца (согласно Бёме), разум должен был уступить место откровению.

Но как же тогда должны решаться вопросы о мире, человеке и их взаимном отношении? Кроме того, молодежь не переставала увлекаться философией энциклопедистов, так легко объяснявшей мировые вопросы. Надо было этой молодежи указать путь «нового миросозерцания».

На все эти вопросы Шварц и дал ответы в своих лекциях и записках, составленных его слушателями, желая обратить в христианство «незрелые умы», увлекавшиеся модными философами.

Познание мира, говорил Шварц, одним разумом – возможно, но оно недостаточно. Разум познает внешний мир, но он бессилен проникнуть в мир духовный.

Существование духовного мира – несомненно. Не только потому, что в мире есть много такого, что люди сами сознают как непонятное, но и потому, что сознание своего «я» как личности – это и есть признание души в человеке. «Я» – это душа. Шварц часто в своих лекциях подчеркивает значение личности, обладающей свободной волей, стремящейся к духовному.

Шварц признает великое значение разума, помогающего благодаря науке развивать наши умственные способности. Разум дает возможность человеку познавать телесный мир и тем самым познать самого себя – телесного. Разум и наука – это дары Бога, и потому они законны и необходимы, но… они играют служебную роль. Уклоняясь же в сторону одного только разума и науки, человек тем самым уклоняется в сторону одной телесной жизни, отходит от духовного, уклоняется от воли Бога. Полагаясь на один разум, люди никогда не достигнут истины, ибо они будут проникать только в одну из сущностей человеческого существа – телесный мир. Увлечение разумом ведет к самомнению (уклонение в «самость» – Бёме).

Много систем познания мира констатирует Шварц в современном мыслящем обществе. Но все они противоречат друг другу. Если современная философия включает и деизм Вольтера, и материализм Дидро, и его ж детерминизм, и индетерминизм Руссо; если Дидро заявляет, что Бога нет, а Руссо утверждает, что он видит Бога в каждом творении, если современные философы не столковались даже в таком вопросе, как существование Бога, – есть Бог или его нет, а если нет, то, может быть, его надо выдумать, как писал Вольтер, – то что же говорить об их системах объяснения Вселенной!

И Шварц (вместе с Бёме) призывает обратиться к той системе, которая уже более 3000 лет существует и которая начертана в Библии. Но чтобы понять откровение Библии, надо развивать разум, надо познать себя, как телесного, так и духовного, надо обратиться к духу, развить духовные силы, чтобы привлечь к себе ту магическую силу, которая приблизит человека к пониманию духа – приблизит к Богу.

Эта сила и направит человека к вечному Добру.

Шварц подчеркивает в лекциях возможность мистического соединения с Богом, созерцания Бога и проникновения в тайны творения. Человек может достигнуть такого соединения с Богом, ибо в каждом человеке есть не только тело и душа, но еще и дух. Разум рассеивает познавательные способности души, душа же приближает человека к духу. Душа – это низшие духовные силы, в них заложены нравственные склонности. Следовательно, нравственное совершенствование – это только путь, но не цель. Этот путь и ведет к развитию высших, духовных сил – проявлению благодати Св. Духа.

Человек последняя, высшая стадия развития существ видимого мира, но те люди, в которых развиты высшие духовные силы, они составляют первое, низшее состояние мира духов – ангелов. Эти люди – исключительные люди, они имеют особую внутреннюю силу и говорят о таких вещах, о которых и самые великие ученые понятия не имеют. Эти люди даже имеют вид «отменный», они носят на себе печать Св. Духа, они – духоносцы. «Таковым, – заключает Шварц одну из своих лекций, – и был Якоб Бёме».

Из теории Шварца – Бёме ясно: люди могут обладать силой духа, доступной немногим. Эта сила выше телесной, разумной стороны человека – она сверхчувственна, сверхчеловечна.

Как же достигнуть присутствия в человеке этой силы, как жить, чтобы достигнуть царства духов? Шварц отвечает: надо вернуться к Богу, надо исправить уклонившуюся в самость волю Адама, надо познать себя; нравственно совершенствуясь, надо следовать Христу – в Его любви к ближним. Надо развивать разум наукой и просвещением, надо с детства воспитывать людей согласно с учением Христа, ибо воспитание – первое дело в развитии духовной стороны человека.

Знакомясь с основными идеалами Шварца, мы видим определенную систему миросозерцания. Все эти идеи, которые лишь изредка попадаются в «Московском издании», с полной ясностью, а не туманно выступают на страницах нового издания «Вечерняя заря» – 1782 года. В это время Шварц уже сблизился с Вёльнером и еще более укрепился в своих идеалах. В связи с этим находится и стремление Шварца выйти за пределы кружка своих слушателей.

С помощью журнала Шварц решил пропагандировать те же идеи и в обществе.

О чем же говорила «Вечерняя заря»?

Объясняя название журнала – «Вечерняя заря», издатели уже в «Предуведомлении» совершенно определенно высказывают мысль «о первом Адаме, блиставшем полдневным светом мудрости… свет же нашего разума едва ли можно уподобить и вечернему свету… так слаб наш разум, так удалился от того света, который сиял над первым Адамом».

И далее читаем: «Свет разума первого человека сначала был так велик, что не было такой глубокой тайны, которой бы он не проникал… но сим светом недолго пользовался наш праотец, он его присвоил себе… и сделался мрачным… наступила тьма… непорочное сердце его исполнилось скотских свойств, и склонность к пороку восторжествовала над оным. Зло приняло над человеком совершенную власть. Почему надо было сыну Божию сойти на землю и, воплотившись, спасти человеческий род. Человеческий разум помутился, но… он в прежнее состояние приведен быть может… свет зари – есть в нас…»

Уже в этих немногих словах «Предуведомления» нетрудно усмотреть главные положения теории Бёме, которой неуклонно следовал журнал, руководимый Шварцем. Новиков слишком был занят издательством, и потому выбор материала принадлежал большей частью Шварцу, да и переводчиками были те же питомцы шварцевской семинарии. Поэтому прав на «Вечернюю зарю» гораздо более имеет Шварц, чем Новиков, с именем которого связывается обыкновенно этот журнал.

В то время как «Московское издание» признавало равноправие между разумом и верой, на страницах «Вечерней зари» эта точка зрения изменяется.

Уже в первой статье журнала «Рассуждение о бессмертии человеческой души» читаем: «Разум научает нас, но он не может раскрыть истину бытия Божия и в чем воля Божия. Одно лишь откровение может ясно нам показать истинный свет»[180]. Автор статьи порицает те системы, которые отрицают бессмертие души и признают, что человек создан для настоящей жизни. Эти нелепости, утверждает он, недостойны и недопустимы, будущая жизнь существует, в человеке живет бессмертный дух. Это надо признать и стремиться к духовному, побеждая телесное.

Но это не значит, что журнал признавал умерщвление плоти. Наоборот, «без тела душа в сем свете почти мертва и не может проявить своих свойств. Только надо, чтобы душа была первой целью. Тело есть та внешняя форма, через которую проявляется содержание, сущность души. Тело же, через соединение с душой, получает такое превосходство, что может быть не только орудием, но и храмом Божиим».

Журнал «Вечерняя заря»

Признавая тело как форму и душу как императив в действиях тела, в статье «Философические рассуждения о Троице в человеке» автор доказывает на основании знаний, почерпнутых из разума и откровения, что человек состоит из тела, души и духа. Не только по содержанию, но и по методу выражения статья, очевидно, принадлежит перу самого Шварца. В ней защищается точка зрения на человека как носителя духа, «полипа» – мира духов.

Выяснив отношение тела и духа, журнал ставит вопрос о бытии Божием. Есть Бог – или Бога нет?

И отвечает: да, есть, ибо нам говорит об этом вся природа, красота и гармония видимого мира.

Кроме того, бытие Божие есть истина, основанная и на разуме и столько же несомненная, как истина математическая.

Наконец, третьим доказательством становится откровение, нисшедшее на Моисея, возвестившего миру истину о единстве Бога. «Слыши Израиль! – восклицает журнал. – Господь Бог твой – есть единый Бог и не будут тебе бози инии разве мене!»[181]

Итак, вопросы о Боге, теле и духе – в трактовке журнала были выяснены. И теперь, ясно видя правду веры и жизни, вместо прежней осторожной критики рационализма «Вечерняя заря» открыто и яростно нападает на безбожников и рационалистов как в эпиграммах, стансах, эпитафиях, анекдотах, так и в отдельных статьях.

В яркой и сильной статье «О вольнодумцах и неверующих» архимандрита Троицкого Калязинского монастыря Феоктиста автор, возражая тем, кои утверждают, что вера есть одна мечта, тщится предохранить людей от вольнодумства и неверия. Допуская возможность, что можно быть деистом и эпикуром, не будучи безбожником, с помощью ссылок на древних и новых философов автор показывает, что общество не может существовать без веры. Весь мир, вся природа кричит о том, что есть Бог, но… «вы, скудоумные, не видите». И автор заклинает неверующих, во имя народа, который сам просит, не разглашать безбожных мнений. Наконец приходит к выводу, может ли правительство во имя общего блага терпеть в своей среде богохульников. «Но какая казнь и несчастный тартар, – спрашивает автор, – предстоит тем издателям, кои выдают сочинения поносные?»[182]

Так писали на страницах «Вечерней зари» те русские масоны, о которых распространялись в обществе мнения как о безбожниках, атеистах и фармазонах…

Таковы философские обоснования того миросозерцания, которое складывалось в первой половине восьмидесятых годов среди русских масонов.

Но что же надо делать, чтобы прийти к воплощению этих идеалов в жизнь? На это отвечала книга Иоанна Масона – надо познать самого себя. Так и озаглавлена была эта книга – «О самопознании»[183], изданная Новиковым уже в 1783 году в переводе И. П. Тургенева. До этого времени она обращалась не только в оригиналах, но и в рукописных списках. Причем это не античное γνῶθι σεαυτόv, написанное на дверях дельфийского храма, это не познание себя как части натуры, своих склонностей, желаний согласно законам разума. Нет, это – христианское «испытание себя». «Надо испытать себя, – говорил Иоанн Масон, – надо собрать свои блудящие мысли и сравнить со своим “предписанием”»[184].

Цель испытания самого себя – «господство над собою и своими страстями». Иоанн Масон требует ежедневно, и не днем, когда душа занята делами, а вечером «пройти весь день» и познать себя, «делавшего добро и зло».

Книга Иоанна Масона «О познании самого себя»

Останавливаемся на этой книге не только потому, что идеи Иоанна Масона мы встречаем в различных печатных материалах этого времени, а отрывки из него распространялись по рукам, но и по той причине, что названный выше журнал «Вечерняя заря» в программной статье, «Предуведомлении», ставит одной из своих задач «познание самого себя» и тут же объясняет, что это не значит «познание происхождения нашего, познания души и тела или другого чего… а исправление своих нравственных действий, в духе христианского покаяния».

Так складывалось мировоззрение русских масонов.

Философская сторона удовлетворялась мистикой по теории Бёме. Человек-духоносец был тем идеалом, которому доступно проникновение в тайну Вселенной и бытия Божия.

Познание себя, самоусовершенствование, вера в истинного Бога и покаяние – вот те практические пути, которыми должны были следовать истинные масоны. И в этом отношении для русского общества громадную роль сыграл все тот же Шварц. В своих лекциях и статьях «Вечерней зари» он давал теоретическое обоснование всего того, о чем выше мы говорили. Оставалось до последнего времени неизвестным отношение Шварца к чисто практическому вопросу – тем идеалам христианства, о которых лишь вскользь говорилось в его лекциях. Правда, там говорилось о Христе, но главным образом в связи с уклонением Адама в «самость». В настоящее время мы можем ответить и на данный вопрос. В нашем распоряжении находится рукопись, принадлежащая правнуку И. Е. Шварца – Александру Николаевичу Шварцу, под названием «О возрождении – сочинение И. Е. Шварца». Эта рукопись в 101 страницу переписана черными и красными чернилами, причем красными чернилами вписаны тексты из Ветхого и Нового Заветов. Страницы пестрят красными строками; ссылаясь на тексты, автор доказывает необходимость покаяния, необходимость обновления молитвой. Но не в этом одном «возрождение» человека. Надо любить ближнего, помогать ему, защищать его, просвещать и спасать человека. Шварц отрицает «спасение» человека путем формального обряда. Нужна внутренняя живая вера, нужно следование Христу. Мы лишены возможности более подробно останавливаться на этой интересной рукописи, которая показывает, что Шварц был не только философом и богословом, но и проповедником в определенном направлении. И эти его взгляды вполне соответствуют книгам, которые в это же время издавались Новиковым. Теперь для нас понятно, почему от имени «Дружеского ученого общества» – и на его средства – Новиков выпускал так много книг религиозного содержания. Приведем несколько названий книг, выпущенных в 1782 году Новиковым: «Беседы св. Василия Великого», «Беседа преподобного Макария о христианском совершенствовании и о снискании оного», «Душеспасительные размышления св. Иоанна Златоуста», «Рассуждение об истинном человеческом благе», «Увещание к христианскому жизни препровождению» и многие другие. Как видим, ни эти издания, ни статьи в «Вечерней заре» не носили характера того масонского типа сочинений, который обычно связывается с представлением о мартинизме. Они соответствуют духовным запросам самого Новикова, и многими из них воспользовался Шварц при составлении рукописи «О возрождении». Все эти данные подтверждают искренность слов не только Новикова и Шварца, но и Лопухина и многих других о том, что они избегали иллюминатов и что главной задачей московских масонов было религиозно-нравственное воспитание русского общества.

Эти идеи – их проповедовал Шварц и распространял Новиков – одухотворяли ту новую форму, которую приняли русские масоны, вступая в орден розенкрейцеров.

По своим идеалам розенкрейцеры[185] происходили от гностиков II и III веков, стремившихся проникнуть в тайны Божества. «Мистическое единение с Божеством» особенно развивалось в Средние века в Германии, когда безжизненная схоластика стремилась превратить религию в науку. Книга «О подражании Христу» (1494), приписываемая Фоме Кемпийскому, явилась практическим применением идеалов мистицизма. В дальнейшем мистицизм распался на ряд сект, из числа которых уже в XV веке намечается секта иллюминатов, полагавших, что без озарения свыше нельзя уразуметь Священного Писания[186]. Позднее идеи мистицизма, претворенные Якобом Бёме, создали ряд сект – братьев и сестер свободного духа, братьев Розового Креста и другие. Вот эта-то последняя секта и превратилась в немецкое розенкрейцерство.

Таким образом, система розенкрейцеров включала в себя идеи Бёме, идеи христианства и в практической деятельности если и сочувствовала просвещению разума, то фактически в некоторых случаях приходила к увлечению магией, алхимией, каббалистикой как науками божественного происхождения, доступными для немногих и допускавшими единение с божеством. Почти год развивал и подготовлял Шварц своими лекциями и писаниями как молодежь, так и своих друзей-масонов к восприятию идеалов розенкрейцеров.

Временная связь русского масонства с герцогом Брауншвейгским лишь помогла Шварцу легче осуществить проведение в жизнь розенкрейцерства.

После Вильгельмсбадского конгресса русские масоны были освобождены от чужой зависимости. В Москве уже не было тех связующих форм, которым поневоле должны были подчиняться русские масоны. Шотландская система существовала лишь по названию. И Шварц понимал, что ею не смогут увлечься его друзья, ибо в основе ее было Строгое Наблюдение. Однако московские масоны, критически и даже скептически относившиеся к обрядности, о чем они во всеуслышание заявляли в своих донесениях герцогу, несомненно, пошли бы на те формы, какие обещал им «Теоретический градус». Этим-то и воспользовался Шварц – он еще ближе подошел к Вёльнеру, выписал Шрёдера и довел дело до того, что уже весной 1783 года было получено от Вёльнера уведомление, что все московские масоны, выразившие согласие вступить в орден розенкрейцеров, приняты. В то же время по примеру берлинской ложи Трех глобусов, руководимой Вёльнером, русские масоны отказались от «брауншвейгской связи» и стали ближе придерживаться того, что они называли «связью Вёльнеровой». Наступило следующее положение. Шотландская система существовала лишь официально, фактически же распространялось розенкрейцерство.

Московские масоны пользовались уже свободой выбора, и мы знаем, как оживились масонские «работы». Даже Новиков принимает ближайшее участие в масонстве. Сам ведет переписку с Петербургом, посылает Вёльнеру за границу деньги на благотворительные дела, распространяет масонские книжки. Так, стеснявшая более сознательных масонов обрядность теперь уже не считается главным. И мы имеем важное этому доказательство. Видный розенкрейцер И. В. Лопухин говорил об этом – и не на допросе, и не в «Записках», где он старался оправдать масонство, – а одному из своих ближайших учеников: «В это время обряды были необходимы, чтобы отделить от себя слабых людей, имени христианства стыдящихся… Для того-то собрания разделили на разные степени, так что все важнейшее христианское учение закрыли разными символами и иероглифами нравственности, пока наконец в последних степенях мало-помалу и совершенно откроют главную цель, состоящую не в чем другом, как в истинном и внутреннем христианстве, в котором царствует един Христов дух». «Только истинные ученики распятого Христа есть подлинные крестовые братья», – читаем в рукописи одного из мистиков-розенкрейцеров[187].

Сравнивая катехизис старого елагинского масонства с новым, лопухинским, мы узнаем о тех коренных различиях, которые наступили с этого времени в масонстве[188], когда изменилось не только определение понятия, что такое масон, но даже песни масонские резко изменили свой характер. Главное же в том, что прежняя работа масонов – «действие символической лопаткой, наугольником, циркулем и чтение повести Адонирамовой» – заменилась простым и ясным определением розенкрейцеров – «следовать Иисусу Христу»[189].

Так вольные каменщики стали розенкрейцерами, так «искатели таинственных загадок» стали рыцарями креста!

Свобода выбора в русском масонстве в то же время давала широкий простор развитию и толкованию отдельных сторон учения розенкрейцеров. В то время как одни – и главным образом Новиков – стремились развивать нравственно-религиозную сторону, другие, как Гамалея, проповедовали аскетическое следование по «пути» Христа[190]; третьи развивали еще одну сторону, также заключавшуюся в теории розенкрейцеров. В дошедших до нас «Записках» Шварца, в том месте, где говорится об откровении, читаем следующее: «Откровенная религия доступна лишь магам и каббалистам»[191]. Та же мысль, но в другой форме высказана была гораздо раньше самим Якобом Бёме (по вопросу об испытании натуры). Действительно, признавая существование «избранных» людей, надо было отметить их чем-либо – таких людей и называет Шварц магами и каббалистами.

«Магия, говорит он, и есть та божественная наука, с помощью которой маги познают истинный натуральный свет и натуральный дух. Маг – это тот искатель истины, с которым натура говорит во всех тварях через своего духа и показывает свою сигнатуру». Отсюда должен быть сделан прямой вывод: для того чтобы признать себя «избранным», чтобы развить в себе способность «проникновения» в тайны натуры – и надо упражняться в этих науках. Материалом для такого упражнения служили аллегорические места в книгах Бёме и Сен-Мартена. Условия соединения элементов – ртути, соли; взаимоотношение Шамаим (огненной воды) и Ареца (мрачности) и много других подобного же рода отношений частей мира видимого составляли материал как для «работы» некоторой части розенкрейцеров, так и для составления той алхимической литературы, которая начинала получать распространение среди русских масонов.

Масонские символы. Рисунок В. Суслова 1895 г.

Так складывалась сфера идей, в которых вращались масоны-розенкрейцеры. Философия, религиозно-нравственные идеалы, следование Христу, печать духа на «избранных», стремление – путем проникновения в магические тайны – получить возможность откровения. Все эти черты отличали более активную часть масонства, но была еще масса рядовых братьев, которые посещали ложи и лишь подготовлялись к своему «просвещению», чтобы потом идти по одному из путей, намечавшихся в масонстве. Во всяком случае при свободном положении русского масонства розенкрейцерство с его большим тяготением к идейной, чем к обрядной стороне, открывало широкое поле для деятельности весьма разнообразно настроенных масонов.

Мы не будем останавливаться на «работе» различных направлений в розенкрейцерстве. Обращая же внимание на работу Новикова и Шварца, мы должны признать, что их «видимая» деятельность выражалась в той просветительской работе, которая с такой силой развернулась в первой половине восьмидесятых годов XVIII века.

«Дружеское ученое общество» оказывало помощь больным, нуждающимся, давало средства на расширение издательства. Изданный 15 января 1783 года указ о «вольных типографиях» дал возможность обществу завести еще две типографии (кроме университетской), открытых на имя Новикова и Лопухина. Напечатаны были уже и некоторые из книг, привезенных Шварцем из-за границы, что видно по тому мистическому настроению, которое соответствовало и настроению Шварца, и духу розенкрейцеров. Таковы: «Единобеседования души с Богом», «Путь к познанию свойств Божиих и человеческих», «Ручная книжка о созерцании Христа», «Руководство к Богопознанию по лествице сотворенных вещей», наконец, в этом же году было издано «Познание самого себя» Иоанна Масона и другие. Мы указываем лишь отдельные названия, но все книги не заключают в себе ничего, что бы противоречило идеям «истинного христианства». Наоборот, все последние издания Новикова призывают, правда вне церковности, к новой христианской жизни.

Однако книги эти могли удовлетворять лишь часть запросов русского розенкрейцерства. Но ведь были еще другие запросы тех, кто хотел упражняться в магии – «божественной» науке и алхимии. И мы знаем целый ряд книг такого содержания, напечатанных в это же время в Москве, – таковы «Карманная книжка для вольных каменщиков», «Хризомандер», «Дух масонства» и некоторые другие. Но среди новиковских изданий этих книг мы не найдем. Издания эти печатались в особой, «тайной» типографии из двух станов, отделенной от лопухинской типографии и помещавшейся в доме Шварца близ Меншиковой башни. В ней работали особые рабочие – немцы. Главное руководство этой типографией принадлежало Лопухину, а переводчиками изданий, здесь печатавшихся, были: Гамалея, Тургенев, Н. Трубецкой, Кутузов, Багрянский и другие.

Нужно иметь в виду, что «гонений» в это время на масонов еще не было, некоторые из книг алхимического содержания открыто продавались в лавках Новикова. Основание же к такому выделению «особой» типографии надо искать в нежелании Новикова печатать у себя эту литературу. Он согласился отделить два стана, предоставив «специалистам» вести и руководить делом издания алхимических книг. Тем более что позднее он сам иронически относился к поклонникам «Хризомандера» и искателям философского камня.

Как мы видели выше, в 1873 году и начале следующего года в Москве широко развилась просветительская, педагогическая, благотворительная, издательская деятельность, расширявшая влияние московских масонов. Уже организовывалась будущая Типографическая компания. И вот в разгар этой деятельности Шварц умер…

17 февраля 1784 года – день его смерти. Недолго болел И. Г. Шварц и скончался в подмосковном имении князя Н. И. Трубецкого, Очакове, где его и похоронили.

Даже теперь, вспоминая то значение, которое имел Шварц в кружке русских интеллигентов XVIII века, можно представить себе то впечатление, ту скорбь и те последствия, которые связаны были со смертью Шварца. Он направлял и одухотворял деятельность кружка, мало того, он руководил вообще судьбами масонства в России… Мы знаем, как отнеслись к его смерти друзья и близкие.

Мы наставника лишились,Друга потеряли в нем.

Так говорили в оде «На кончину И. Е. Шварца» московские масоны.

Брат наш в вечность преселился.Он к началу возвратился,Воссиял в нем вечный свет.Он с Творцом соединился,Грех о нем нам слезы лить.Не рыдать, страдать и рватьсяМы должны, друзья, о нем,Но начнем о том стараться,Чтоб идти его путем.Он желал, чтоб сохранялиДружбу к ближним мы в сердцах,Бога чтили, прославляли.Все основано ученьеБыло на любви его,К Богу он имел влеченье,Отправлялся от Него.С ним всегда мы будем вместе,Он хотя оставил нас.Верный брат не умирает,Всходит к Богу в небеса.Пастырь наш, еще ты с нами,С нами друг наш и по днесь,Хоть не зрим его очами,Но в сердцах наш пастырь весь…

Так пели братья-масоны в своих ложах, высоко чтя память Шварца не только как друга и брата, но и как пастыря. Его образ так ярко горел… он был отмечен Богом и ушел к Богу, он не умер, так верили московские розенкрейцеры, убежденные в этой вере самим Шварцем. Приведенная выше ода интересна не только для характеристики Шварца, но и для того миросозерцания, проповедником которого был Шварц.

Дальнейшая история масонства показывает, как постепенно, со смертью Шварца, наступило расслоение розенкрейцерства. Конечно, не одна смерть Шварца была тому причиной: в самом масонстве этого времени таились разлагающие начала.

Основные положения миросозерцания розенкрейцеров сводились к самоусовершенствованию, что вело к индивидуализации личности; мистическое проникновение в тайны бытия вызывало разность в степенях, одни ближе были к миру духов, другие дальше. Однако путь к истине был один – христианство. Но и Бёме, и розенкрейцеры углубляли понятие христианства и раскрывали два вечных вопроса, таящиеся в идее христианства.

Если Царствие Божие внутри нас самих, то ясно, что надо строить жизнь согласно идеалу, выражающемуся в любви к людям, помощи ближним и других христианских добродетелях; и тогда тело и земная жизнь законны и необходимы.

Если же царствие Божие на небе, если земная жизнь лишь переход к будущей, то надо все свои силы и духовные очи устремить к небу и умирать «телесной жизни». Для всех было ясно: надо «следовать Христу». Но как? Следовать ли Христу, помогающему и облегчающему, как проповедовал Арндт, или же следовать Христу страдающему, к чему звал Фома Кемпийский?

Этот вопрос был поднят среди русских розенкрейцеров еще до смерти Шварца. Уже в 1784 году была напечатана (а переводилась раньше) книга Фомы Кемпийского «Таинство Креста»[192]. В дошедших же до нас рукописях Шварца мы находим его переводы под заглавием «Кое-что из Фомы Кемпийского». Возможно, что Шварц своим проникновенным умом и сердцем смог бы найти выход и точно указать путь. Но Шварц умер, и не оказалось никого, кто бы мог взять на себя его роль. Из истории масонства в России мы знаем, как разошлись по разным путям те, кого называли мартинистами, а позднее розенкрейцерами и кто был объединен общей работой «Дружеского ученого общества». Масонство раскололось[193].

Новиков пошел по пути, который освещался идеалами истинного христианства. Правда, долгая близость со Шварцем и его мистической душой заставляла Новикова внимательно относиться к тому, что находилось в книгах Фомы Кемпийского. В практической же своей деятельности Новиков шел туда, куда звал его Арндт.

Лопухин (главным образом в своих сочинениях), Колокольников, Невзоров и другие приняли крест.

Князь Н. Трубецкой, Кутузов, Петров и другие по зову разума пытались проникнуть в тайны мироздания с помощью магических наук и ушли в алхимию. В нашу задачу не входит следить за тем, как развивались эти три течения, как практически осуществлялись они своими последователями и как в дальнейшем перешли в масонство XIX века.

Посмотрим, что делал Новиков после смерти своего ближайшего сподвижника и друга Шварца, семью которого он взял к себе. На нем одном лежала и издательская деятельность, и типография, и все те просветительские учреждения, которые были устроены им вместе со Шварцем. И в масонстве со смертью Шварца руководящая роль должна была бы перейти к Новикову. Но мы знаем[194], что в это время в московских ложах был объявлен силанум. В масонстве вообще начинался ряд реформ, которые затевал Вёльнер. Позднее в Москве была учреждена директория, состоящая из Новикова, П. Татищева и князя Н. Трубецкого. Следя за участием Новикова в масонстве, можно видеть, как в дальнейшем он отходил от непосредственного, ближайшего участия в «работах». Правда, Новиков был занят другим делом. В 1784 году была учреждена Типографическая компания, произошло слияние вольных типографий общества, и новая большая типография была доведена до 20 станов.

Было выпущено значительно больше изданий, чем в прежние годы. Причем большинство их, как и раньше, носило нравственно-религиозный характер. В этом же году вышло несколько и масонских изданий – «Крата репоа», «Химическая псалтырь», «Драгоценный магический камень», «Новое светило химическое», «Магикон» и другие. Но все они были помечены «типографией Лопухина». В том же году и в той же типографии Лопухина для просвещения розенкрейцеров печатались масонские журналы: «Избранная библиотека для христианского чтения» и «Магазин свободно-каменщический».

Первый журнал ставил своей задачей проведение в среду читателей идей Бёме и Фомы Кемпийского; второй был сборником речей, которые произносили в масонских ложах. Укажем, однако, на одну статью в «Магазине» – «Опыт о таинствах и подлинном предмете вольного каменщичества», выделяющуюся среди других материалов журнала по своему содержанию. Автор ее защищает масонов от нападок. Тому же вопросу посвящена была и особая книга: «Апология, или Защищение Вольного каменщичества». Как видим, московским масонам приходилось уже серьезно считаться с теми, кто шел против них.

В это время руководителем масонов в Москве был Шрёдер. Он привез из Берлина «Аллегорическую азбуку», градусы, статуты, он обратил внимание на «мистические таблицы» и уделял особое внимание алхимическим работам розенкрейцеров.

Новиков предоставил свободу Шрёдеру и принялся за издание своего журнала, которому дал название «Покоящийся Трудолюбец». По своему содержанию этот журнал многим отличается и от «Утреннего света», и от «Вечерней зари». Со смертью Шварца Новиков как бы несколько отошел от мистических влияний своего друга. Его душа, так ясно видевшая идеалы христианства, сомневалась все-таки в силе мистического откровения. И эти свои сомнения Новиков передавал на страницах «Покоящегося Трудолюбца». Он знал, что царствие Божие внутри нас, о чем и писал позднее в известном письме к Карамзину, верил во взаимоотношения души и тела, но все же он не знал, «как душа действует во внутренности человека», где «жилище души». Эти и подобные им вопросы можно нередко встретить в статьях последнего новиковского журнала.

Кроме статей такого рода, в «Трудолюбце» мы находим статьи и по общественным вопросам, которых нет ни в «Вечерней заре», ни в «Московском издании». Новиков здесь снова начал высказываться и по крестьянскому вопросу, писал статьи против рабства и войны; даже возродилась прежняя новиковская сатира, осмеивавшая казнокрадов, модников и вольнодумцев. В «Трудолюбце» же мы находим и статьи по масонству. Но в этих статьях Новиков выражает порицание «великой алхимистской работе», указывает на «дурачества» искателей золота; саму же алхимию считает «никуда не годною наукою». На всеобщее же врачевание «распущенным для питья золотом» он смотрит как на «химеру, приверженцы которой или сумасброды, не заключенные еще в сумасшедшие дома, или обманщики»[195]. Правда, в этой статье Новиков добавляет: «Я наперед вижу, как сильно на меня за сие вооружатся», и все-таки он не мог об этом не сказать, хотя всеми этими работами занимались его же братья-масоны, члены Типографической компании.

Два года (1784 и 1785) издавал Новиков «Трудолюбца», но, кроме того, он еще выпускал «Прибавления к Московским ведомостям». И в этом издании Новиков помещал много статей, не имеющих никакого отношения к мистике. Здесь мы находим ряд статей по вопросам воспитания, написанных в духе истинного христианства. Причем в каждой почти статье Новиков указывал, что и дома, и в школе «учить вере надо иначе».

Журнал «Покоящийся Трудолюбец»

Помимо статей по воспитанию, в тех же «Прибавлениях» печаталась «История ордена иезуитов», где также трактовались в связи с вопросом о «духовных отцах» вопросы религиозного характера. Таким образом, в самом распространенном издании, каковыми были «Московские ведомости» и «Прибавления» к ним, печатались статьи, в которых указывалось, что «вере учат не так, как надо», приводились данные, почему «не так», и говорилось о том, как надо учить живой внутренней вере. Обо всем этом говорилось не вскользь, а в ряде номеров – с целью выяснить обстоятельно вопрос.

Этот факт не мог не обратить внимания не только общества, но и духовного ведомства, призванного охранять и направлять преподавание Закона Божия в школах. О таком «поступке» Новикова было доложено императрице. С этого-то времени и начинают собираться грозные тучи над всей религиозно-просветительской деятельностью Новикова[196].

В августе 1784 года была прислана в Москву из Петербурга первая бумага, в которой требовалось допросить Новикова по поводу печатаемых в его типографии книг. С этого времени почти не прекращались в той или иной форме «подозрения» правительства, обращенные на издательскую и просветительскую деятельность Новикова. Более подробный обзор этого периода жизни и деятельности Новикова отнесен в особую статью, предположенную к помещению во втором томе настоящего издания.

Теперь же укажем лишь на то, что Новикову приходилось попадать «под присмотр» не столько за свою принадлежность к масонству, сколько по проискам иезуитов, нашедших «покровительство» в России, по «наговору» духовного ведомства, боявшегося религиозного брожения под влиянием распространяемых Новиковым книг в духе «истинного христианства»; немало также перенес Новиков и по почину своих врагов и тех представителей администрации, которые на «доносах» императрице делали свою карьеру.

Все эти подкопы под Новикова, несмотря на всю его самоотверженную деятельность, привели к тому, что Новикову в конце концов было запрещено печатать книги религиозно-нравственного содержания. Множество книг было отобрано у Новикова из его книжных лавок и сожжено. Главным мотивом в данном случае было убеждение правительства в том, что в изданиях Новикова заключаются: «колобродство, нелепые умствования и раскол»; так и было написано в указе императрицы.

Мало того, несмотря на заключения митрополита Платона, который писал императрице после «испытания в вере» Новикова: «Как перед престолом Божьим, так и перед престолом твоим, всемилостивейшая государыня Императрица, я одолжился по совести и сану моему донести тебе, что молю всещедрого Бога, чтобы не только в словесной пастве Богом и тобою, всемилостивейшая Государыня, мне вверенной, но и во всем мире были христиане таковые, как Новиков», все-таки Новикова обвинили в колобродстве и расколе. После того как императрице донесли о том, что Новиков участвовал вместе с другими масонами в «уловлении известной особы» (наследника Павла Петровича), Государыня положила в своем указе от 1 августа 1792 года: «Подвергнуть Новикова нещадной казни… Но, следуя… человеколюбию… запереть его на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость…»

Так закончилась одна из блестящих страниц истории русского общества XVIII века. Екатерина понимала значение и силу Новикова, его она боялась, его она хотела устранить как главного руководителя. И мы действительно знаем, что гонениям подвергался главным образом Новиков и наказанию был подвержен именно Новиков, а все другие масоны, которые находились под следствием, остались почти безнаказанными.

В то время как на допросе «сообщники» Новикова «каялись» и «плакали», один Новиков, когда ему было предложено отречься от своих убеждений и признать их ложными, отказался.

И мы знаем, что «сообщников» Новикова высылали в родные имения, а его самого заключили в каменный мешок, в ту камеру, где ранее содержался «несчастный» принц Иоанн Антонович.

Размышления о самом себе и Библия – вот все, что было предоставлено Новикову в Шлиссельбургской крепости.

Прошло четыре года. 7 ноября 1796 года умерла Екатерина; на престол вступил Павел I, и в тот же день указом на имя графа А. Н. Самойлова повелел освободить Новикова, со слугой его[197].

«Дряхл, стар, согбен», одетый в разодранный тулуп, вернулся Новиков в свое родное Тихвинское-Авдотьино.

В декабре того же года его потребовал в Петербург император. Долго беседовал с ним во время аудиенции и отпустил, обещая милости Новикову и его «сообщникам». Говорили, что Павел хотел приблизить к себе Новикова, может быть, хотел назначить директором Московского университета. Но, как сообщает предание, Новиков во время беседы позволил себе дать резкий ответ императору и тем самым рассеял опасения тех, кто боялся, чтобы Павел не «предался Новикову».

Снова вернулся Новиков в Авдотьино, где и прожил до своей кончины. Мы имеем ценные материалы о последних годах жизни Новикова. Это письма Новикова к его родственнику А. Ф. Лабзину[198]. С тяжелой грустью читаем мы строки, написанные великим человеком XVIII века.

В нужде, отягощенный долгами, страдающий болезнями, доживал свои последние годы Новиков.

Его письма исполнены верой и надеждой на волю Божию. Примирение с тяготой жизни и теми страданиями, которые он перенес, – вот главный мотив его писаний. Правда, временами вспыхивал в нем тот энтузиазм, с которым раньше Новиков сеял идеи «истинного христианства», временами Новиков писал о масонстве, интересовался его судьбами, даже предостерегал от увлечения Эккарстгаузеном, провозвестником крайнего мистицизма, и указывал, что в его книгах «много странного и противуречащего», в нем нет той «силы, ни убедительности, ни глубокости познания натуры, коими столь преизобильно исполнены книги другой школы…».

Но чаще, гораздо чаще Новиков пишет своему племяннику Лабзину: «Я одряхлел… плохо вижу… дрожат руки…», «У меня каждая копейка на счету…», «Я сделался садовником, от чего надеюсь иметь помощь к содержанию нашему…». После того как садоводство мало оказывало помощи, Новиков устроил суконную фабрику и обратился к Лабзину с просьбой, нельзя ли устроить в Петербурге покупку Академией художеств сукна его производства…

«Знаете ли вы, дражайший племянник, – пишет Новиков, – что ваш дядя из книгопечателя учинился суконным фабрикантом?»

Читая эти строки и вспоминая восьмидесятые годы XVIII века, всю ту громадную работу и исключительную деятельность просветительскую, издательскую и благотворительную, все то влияние и значение, которое имел Новиков в развитии общественной мысли русского общества, с каким трагизмом должны звучать эти слова «книгопечателя», ставшего суконным фабрикантом!

Таков эпилог того великого действия, перед которым мы – при нашем состоянии культуры – стоим с изумлением. Как много было сделано! Два человека – Новиков и Шварц – своей просветительской деятельностью способствовали тому, что в XIX веке создало русскую интеллигенцию.

Шварц умер рано, но умер на своем посту. Новиков, лишенный возможности работать, истомленный в казематах Шлиссельбурга за свой «раскол», доживал дни в деревне, вдали от людей и общественной деятельности, больной и нуждающийся в копейке…

Н. И. Новиков умер 31 июля 1818 года.

Масонское общество розенкрейцеров, кроме вышеупомянутых крупных лиц, таких как И. Г. Шварц, Н. И. Новиков и И. В. Лопухин, состояло еще из целого ряда второстепенных деятелей, среди них: И. П. Тургенев, А. М. Кутузов, братья Н. и Ю. Трубецкие, братья А. и П. Ладыженские, В. В. Чулков, Г. М. Походяшин, Ф. П. Ключарев, Д. И. Дмитревский, князь Енгалычев, П. А. Татищев, П. В. Лопухин и некоторые другие. Характеристике этих лиц и посвящена настоящая статья.

Почувствовав жажду к познанию истины, особенно истины сокровенной, масонской, эти простые, иногда наивные люди всем сердцем прилепились к «Дружескому ученому обществу» и Типографической компании. Их деятельность не была столь громкой и столь блестящей, как Новикова, Шварца и Лопухина; они не стояли во главе дела и, может быть, не были людьми инициативы, но нельзя представить себе, чтобы без них могло так широко развиться дело и достигнуть таких успехов, каких оно достигло. Даже более: мы уверены, что двое из них, Тургенев и Кутузов, до сих пор недостаточно оценены, что роль их в масонско-просветительском движении XVIII века была более значительной, чем обыкновенно думают.

Среди упомянутой толпы второстепенных деятелей некоторые не могли создать ничего важного и значительного, так как не имели ни талантов, ни умственной подготовки. Но заслуга их в том, что они глубоко почувствовали и восприняли идею о познании себя и о совершенствовании человеческой природы, а почувствовав – они старались служить этой идее, сколько могли, своими материальными средствами. «Складочный» (соединенный) капитал Типографической компании образовался именно от приношений этих лиц. Так, братья Н. и Ю. Трубецкие пожертвовали 10 тыс. рублей, князь Черкасский – около 5 или 6 тыс., В. В. Чулков – 5 тыс., А. Ладыженский – 5 тыс. и так далее. По-видимому, этим не ограничивались пожертвования братьев Трубецких и князя Черкасского. Они помогали нуждающимся братьям-масонам в России и особенно за границей, содержали на свой счет (вместе с И. В. Лопухиным) командированного за границу (по делам масонским) А. М. Кутузова. Все это делали они в такой степени, что совершенно расстроили свои состояния. Но оказать какую-либо другую услугу общему делу немасонского характера вышеназванные лица едва ли могли. Насколько мы знаем, например, Василий Васильевич Чулков был совсем простодушный и довольно болтливый человек, а про одного из Трубецких, и притом более способного, именно князя Николая Никитича, князь Прозоровский, главный гонитель московских мартинистов, говорил, что он «человек не мудрый» и действовал, как и брат его Юрий Никитич, главным образом под влиянием жены своей, Варвары Александровны, урожденной княжны Черкасской. Точно так же значительную сумму пожертвовал богач Петр Алексеевич Татищев «Дружескому ученому обществу», и на эти деньги оно устроило Педагогическую семинарию[199]. Но было бы ошибочно думать, что этот человек имел какое-либо другое значение. Наконец, на те же просветительские цели и на дела благотворительности пожертвовал (как увидим ниже) огромную сумму Григорий Максимович Походяшин. Но и этот человек ничем другим не проявил себя и даже в ордене розенкрейцеров не занимал какого-либо почетного места. Биографических сведений о всех упомянутых лицах сохранилось очень мало, и это малое собрано в классической книге Лонгинова[200]. Когда орден розенкрейцеров был разгромлен, то не все одинаково пострадали, а иные и совсем остались без кары. Князь Н. Н. Трубецкой был сослан в свою слободу Никитовку (Ливенский уезд). Как его состояние, так и состояние его брата Юрия Никитича и зятя (брата жены), князя Черкасского, были чрезвычайно расстроены и обременены долгами. Хотя с восшествием на престол императора Павла князь Николай Никитич и был произведен в московские сенаторы, но дальнейшая судьба его и супруги, княгини Варвары Александровны, была самая печальная: под конец жизни они едва имели чем существовать и проводили одинокую старость в Костроме, удручаемые нуждой[201].

После Новикова сильнее всех пострадал и совершенно разорился богач Григорий Максимович Походяшин. Сын сибирского богача и золотопромышленника, он родился в 1760 году, служил в Преображенском полку и в 1786 году вышел в отставку премьер-майором. Еще будучи молодым офицером, он принял масонство и в 1785 году в Москве через Ключарева познакомился с Новиковым, который и обратил его на путь благотворительности. Сделавшись мартинистом, Походяшин пожертвовал на дела благотворения значительные суммы, приблизительно до полумиллиона рублей[202], что по тому времени составляло громадный капитал. Это было в 1787 году, когда в России свирепствовал голод, и мартинисты, с живым сочувствием относившиеся к народному бедствию, искали средств для помощи голодающим. Потрясенный речью Новикова, Походяшин немедленно вручил ему 300 тыс. рублей, которые и были истрачены на покупку хлеба и бесплатную раздачу его голодающим. Остальная часть пожертвованного Походяшиным капитала была вложена в предприятие Новикова, то есть в Типографическую компанию. С крушением последней разорился и Походяшин. Несколько лет подряд хлопотал он о возвращении ему хотя части имущества, секвестрованного при аресте Новикова, причем для уплаты по векселям истратил еще 130 тыс. рублей. В конце всех мытарств Походяшину достались только книги Типографической компании на номинальную сумму 700 тыс. рублей. В царствование императора Павла Тургенев, имевший векселя на него, требовал уплаты по ним. На это Григорий Максимович отвечал таким письмом (13 сентября 1797 года): «С начала моего знакомства с вами привык я вас почитать и любить. Сие почтение было искреннее, чему доказательством может служить сие, что я не верю, чтобы вы были первый, который повлечет меня в тюрьму; а сделавши то, что вы намерены, иного следствия быть не может. Поверьте, что мои обстоятельства гораздо хуже, нежели я их изобразить могу». Далее он говорит, что единственное средство заплатить долг – это продажа его калужской вотчины, на которую, однако, покупателя не находится. «Имение, или заведение Типографическое, в которое я погрузил все мое имущество, чрез разорение коего и я теперь разоряюсь, не может удовлетворить не только меня, но разве только воспитательный дом… Неужели один я должен ожидать вышнего благоволения и терпеть между тем все неприятности, когда не я причиною столь необыкновенного приключения». Общий их приятель Ленивцев также писал Тургеневу о «тесном положении» Походяшина.

В 1801 году, уже в царствование императора Александра I, собрание кредиторов Новикова постановило отдать когда-то секвестрованное имущество Новикова в распоряжение Походяшина как самого значительного кредитора (462 149 рублей из общей суммы долга 753 534 рублей). Ему было поручено продать имущество и вознаградить как себя, так и других кредиторов. В товарищи Походяшину кредиторами был избран А. Ф. Ладыженский. Результатом этой операции явилось, по-видимому, то, что у Походяшина оказался в руках огромный книжный магазин, который, однако, шел плохо, и он в 1803 году получил разрешение разыграть его в лотерею. Розыгрыш произошел только в 1805 году, но какую выгоду получил от этого сам Походяшин, нам неизвестно. Мы знаем только[203], что он умер в ноябре 1820 года, в нищете и, однако, невзирая на это, сохранил до самой смерти какое-то благоговение к Новикову: даже умирая, он глядел с умилением на портрет своего друга, висевший над его смертным одром. Нравственный облик этого масона-благотворителя производил сильное впечатление на неиспорченные души, и вот как говорит о нем молодой Жихарев в своем дневнике: «Это человек тихий, скромный и молчаливый; живет более жизнью созерцательною, однако ж не забывает исполнить и некоторые светские обязанности в своем кружке. Ростом не мал, худощав и физиономию имеет бесстрастную». Походяшин никогда не говорил иначе, как вдвоем или втроем; при лишних людях он был молчалив и мог казаться человеком очень ограниченным. «Был некогда очень богат, но призревал нища и убога и отдал все в заем Богови. Теперь сам немного разве богаче Максима Ив. (Невзорова)». Таким казался Походяшин С. П. Жихареву в 1806 году[204].

Более замечательными фигурами среди второстепенных мартинистов были, как сказано выше, И. П. Тургенев и А. М. Кутузов.

Иван Петрович Тургенев происходил из дворян Симбирской губернии, но родился в Сибири (21 июня 1752 года), на линии, где временно по делам службы проживали его родители: Петр Андреевич и Анна Петровна Тургеневы. Рос и воспитывался Иван Петрович в Симбирской губернии, в родовом имении Тургеневых и самом Симбирске. Из первоначального, домашнего обучения, о котором до нас не дошло известий, он вынес отличное знание немецкого языка. Для того времени это факт обычный: провинциальные дворяне изучали именно немецкий язык. В 1767 году молодой Тургенев был привезен в Москву и записан (24 августа) в Санкт-Петербургский пехотный полк сержантом, а на самом деле поступил в Московский университет и оставался в нем до конца 1770 года. По окончании университета Тургенев был определен в военную службу сержантом в Санкт-Петербургский пехотный полк, из которого затем переведен в Московский легион. Многолетняя и трудная военная служба закончилась 21 апреля 1789 года, когда Тургенев вышел в отставку, получивши при этом последний военный чин – чин бригадира. Так не блестяще завершилась его военная карьера и вообще государственная служба; она возобновилась уже на гражданском поприще только через семь лет, при императоре Павле.

Иван Петрович Тургенев

Гораздо важнее и плодотворнее была не служебная, а частная, общественная деятельность Тургенева, именно: масонская, литературно-просветительская. Тургенев, по собственному признанию, принят был в масонский орден в октябре 1776 года, то есть еще тогда, когда находился в Крымском корпусе на юге. Вслед за этим он, перебравшись в Петербург, сблизился с кружком Новикова и вошел в число тех девяти братьев, которые из двух лож: «Урания» и «Астрея» – составили новую ложу – «Гармонию». Среди этого ядра будущих мартинистов были А. М. Кутузов и В. В. Чулков, с которыми Тургенев подружился на всю жизнь, точно так же, как и с самим Новиковым.

Год рождения Алексея Михайловича Кутузова нам неизвестен, но как товарищ и друг Радищева (р. 1749) и Тургенева (р. 1752) он мог быть их сверстником, и тогда год его рождения падает на 1749–1752 годы. Достоверно не установлено, учился ли он в Московском университете и был ли уже тогда знаком с Тургеневым. Одно хорошо нам известно, что до 1766 года Кутузов несколько лет находился пажом при особе императрицы Екатерины II[205]. По собственным словам Кутузова, он был пажом при Екатерине II вместе с Радищевым, с которым прожил неразрывно и даже в одной комнате 14 лет, то есть до самой женитьбы последнего. Пробыв при императрице пажами около четырех лет, они были в 1766 году отправлены в Лейпцигский университет для изучения юридических наук и оставались там до 1771 года[206].

В конце 1771 года Кутузов и Радищев возвратились в Петербург и поступили на службу в Сенат – протоколистами, причем жили вместе в одной и той же квартире и в одной комнате. Они так основательно забыли русский язык, что им пришлось изучать его снова. В Сенате Кутузов оставался до 1775 года, то есть до женитьбы Радищева, или даже до 1776 года, после чего уехал в армию. Очевидно, в эту эпоху он сблизился с Новиковым и его друзьями, как то: В. В. Чулков, И. П. Тургенев и другие. Потом, служа в армии, он считался членом их масонской ложи («Гармония»); а когда они переселились в Москву, имея в виду заняться масонско-просветительской деятельностью, то Кутузов и там не порывал с ними связи и, кажется, не один раз навещал их, как это можно догадываться по письмам, хранящимся в тургеневском архиве Академии наук. Также скоро возобновились у него сношения и с Радищевым: через несколько лет они вступили в переписку, и дружба их стала еще теснее, невзирая на то что во время разлуки образ их мыслей сделался «весьма различен»; но они хотя и спорили, а любили друг друга, «ибо видели ясно, что разность находилась в их головах, а не в сердце»[207].

В какой полк армии уехал Кутузов в 1775–1776 годах, мы не знаем, но приблизительно с 1780 года он находился в Луганском полку М. И. Голенищева-Кутузова, знаменитого впоследствии князя Смоленского; следовательно, принимал участие в подавлении восстания крымских татар (1782–1783). От этого периода имеются интересные письма, находящиеся в Академии наук (архив братьев Тургеневых). Но в январе 1783 года Кутузов выходит в отставку, поселяется в Москве, в Переводческой семинарии Новиковского кружка, и делается членом «Дружеского ученого общества» и участником всех предприятий Типографической компании, внеся в складочный капитал 3000 рублей.

Вот некоторые сведения из биографии Тургенева и Кутузова до их совместной жизни в Москве (1783–1787). Мы переходим к ней. Это была блестящая эпоха деятельности Новиковского кружка, и на долю обоих друзей выпала значительная, даже крупная, хотя и малооцененная роль. Как мы знаем, оба они внесли в общее предприятие значительные суммы. Но помимо денег, они внесли еще свои знания, дарования и огромный труд, которые, несомненно, должны цениться выше. Они работали как переводчики, редакторы и сочинители книг. По нашему мнению, среди Новиковского кружка Тургенев в этом отношении занимает первое место. Зная отлично немецкий язык и имея решительное призвание к литературной деятельности, он особенно много потрудился для «Дружеского ученого общества» и Типографической компании в качестве переводчика и сочинителя. К сожалению, его литературная деятельность, за недостатком сведений, мало доступна исследованию; но все-таки кое-что известно о переводах и сочинениях, принадлежащих перу Тургенева. Нам известно до семи переводов, сделанных им, и два оригинальных сочинения, одно из которых написано им по поручению Лопухина. Вот список этих трудов:

1) Иоанн Арндт. О истинном христианстве. 5 частей (М., 1784, типография Лопухина).

2) Иоанн Пордедж (Pordedge). Первый трактат о вечном мире, в двух книгах (М., 1782).

3) Иоанн Масон. О познании самого себя (М., 1783, 2-е издание, 1786, 3-е издание, 1800).

4) Апология, или Защищение вольных каменщиков. Перев. с нем. (М., 1784).

5) Избранные сочинения блаж. Августина (М., 1786).

6) Таинство креста, огорчевающего и утешающего, умерщвляющего и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и членов его.

7) 24 первые главы из «Немецкой теологии» (Deutsche Theologia), сохранившиеся в рукописи и нигде не напечатанные.

Из оригинальных трудов Тургенева нам известны только два:

8) «Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным?».

9) Переложение некоторых псалмов Давидовых (М., 1796).

Нам, конечно, важнее всего познакомиться с оригинальными трудами Тургенева. «Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным» – сочинение, написанное по поручению И. В. Лопухина, который вот как говорит об этом в своих записках: «Для того же предмета, для которого издал я свой нравоучительный катехизис, заставил я написать известную книжку “Кто может быть Добрым Гражданином и Подданным Верным”, которая также переведена на французский и пущена была в продажу. Сочинил ее по моему плану самый ближний друг мой Иван Петрович Тургенев, сей честнейший человек, коего память всегда любезна будет всем его знавшим и любящим добродетель»[208].

Эта маленькая книжечка Тургенева была потом два раза издана по-русски (под тем же заглавием), в 1796 и в 1798 годах. Первое издание имеет такую помету: «С французского на российский перевел Серп. Протоп. Василий Протопопов (Москва в Университетской типографии у Ридигера и Клаудия, 1796 г.)». Причем есть и посвящение переводчика Преосвященному Афанасию, епископу Коломенскому и Тульскому. Во втором издании (1798) ничего этого нет, а помечено только: «Российское сочинение», и эпиграф на обороте: «Братство возлюбите, Бога бойтеся, Царя чтите».

В первом издании из примечания к странице 8 можно ясно видеть, что сочинение напечатано еще при жизни императрицы Екатерины II, так как про нее сказано так: «Великая Екатерина, Исполнительница Петровых начинаний, уже в сей жизни начала свое бессмертие. Законы пишущая и сама им прежде верноподданных своих покоряющаяся, мудрые законы для благоденствия Отечества из Божеских почерпающая и собственною десницею своею потомству предающая, может ли изглажена быть из сердец чувствительных? Благо чад Ее есть боль, лежащая на душе Ее. Проклято да будет то перо, которое вдохновенный адом писатель, омочивши в желчь, употребит на очернение Великой Екатерины! В…» Любопытно отметить, что во втором издании (1798) это хвалебное примечание выкинуто – по какой причине, об этом скажем ниже.

Когда написано Тургеневым это сочинение, мы не знаем, но что Василий Протопопов перевел его и напечатал в 1796 году, это очевидно, как несомненно и то, что переводчику принадлежит вышеприведенное примечание. Получив амнистию в 1797 году, Тургенев в следующем, 1798 году напечатал свое сочинение уже по собственному русскому подлиннику, причем, конечно, выкинул вышеупомянутое примечание, как ему не принадлежащее, тем более что, во-первых, в нем восхвалялась его гонительница и, во-вторых, в царствование Павла, пожалуй, и неудобно было восхвалять Екатерину II. Такова судьба этой книжки.

В ней Иван Петрович стремится разрешить следующий вопрос: «Какие суть сильнейшие побуждения, чтоб учиниться добрым гражданином и верным подданным?» И находит, что таким побуждением не может служить ни богатство, ни похвала и отличия, ни жажда бессмертия в потомстве, ни соблазн известности. «Сии побуждения должны быть внутренние, а не внешние, Божественные, а не человеческие, кои сами собою не довольны обязать человека к порядочному прохождению должности его». Во главе всех побуждений должен быть «страх наказания Божия и стыд пред человеками». Вот как это выражено в виде резюме в конце книжки (стр. 32): «Кто же может быть добрым гражданином и верным подданным? Тот, кто, бояся Бога, почитает Государя, повинуется Властям; который не только не убивает, но и в гнев не приводит, который любит врагов своих, благотворит тем, кои его ненавидят, благословляет тех, кои его злословят и ввергают в бедствие, дает требующему, не отвращается от того, кто взаем просит» и так далее, и так далее в духе христианской проповеди. «Кто все сие может сделать? – Истинный Христианин». Таково содержание и главная мысль сочинения Тургенева. Конечно, он, как и Лопухин и Кутузов, говорит о необходимости повиновения властям, ссылаясь на послания апостола Павла к Титу. Точно так же, как Лопухин, он делает выходку против Французской революции: «О! когда бы во Франции больше господствовало истинное христианство, не представила бы она оного плачевного позорища, которое скорбь и ужас наносить должно всем человеколюбивым и богобоязненным сердцам! О Боже! неужели и ныне не видят, что корня зол, погубляющих Францию, должно искать в пренебрежении фундаментальных законов св. религии Иисусовой? По крайней мере, нет другого источника несчастия ее. Ибо все другое есть только следствие» (26–27). Как известно, Лопухин в своих записках высказывает те же мысли о Французской революции. Подобно Лопухину, Тургенев проповедует о необходимости повиновения всякому, даже дурному господину, по принципу: «Несть власть аще не от Бога».

«Подражание песням Давидовым» написано, очевидно, около 1795 года, во время ссылки, в Симбирской губернии, и посвящено «любезнейшему другу», может быть, И. В. Лопухину, к которому автор в посвящении обращается так: «Во дни уныния, печали, в грусти, в скуке, во время горести, с любезными в разлуке, ищу я иногда мученье прекратить и чувства горькие в отрадны превратить».

Из переводных работ Тургенева особенно важно обратить внимание на Иоанна Масона «О познании самого себя». Уже тот факт, что книжка эта разошлась в трех изданиях, показывает, как она была нужна публике. Однако нельзя не заметить, что на самого переводчика это сочинение оказало громадное и прочное влияние. На эту книжку указал Тургеневу, очевидно, Шварц, и свой перевод Тургенев посвящает друзьям своим, членам «Дружеского ученого общества». «Входя в намерения ваши распространить охоту к подобным книгам, решился и я, – говорит он в посвящении, – споспешествовать видам вашим, клонящимся к пользе и благу сограждан наших». По мнению Тургенева, книга, переведенная им, содержит в себе «нужнейшее учение о Познании Самого Себя, о преимуществах сего познания пред прочими и о способах к достижению оного; а вы находитесь уже при Источнике, из которого желающие утоляти жажду к познанию могут почерпать обильно учение сие. Книга сия научает человека познавать обязанности свои и его отношения, в каковых он находится к Богу, Творцу своему, к природе, яко творению, и к самому себе». Работая над переводом этой книги, Тургенев в письмах к своему другу, А. М. Кутузову, советовал «проницать» в изгибы человеческого сердца и искать там, «как наши слабости от глаз наших укрываются». Такие советы действовали на Кутузова очень сильно и, судя по его письмам из Луганского полка (в конце 1782 года)[209], наводили на него «ипохондрию». На самого Тургенева книжка Масона оказала также громадное влияние; без ошибки можно сказать, что он на всю жизнь усвоил основные выводы этого автора. По крайней мере, позже, в 1800 году, в письме к детям своим, рекомендуя им новое издание своего перевода Масона, Тургенев говорит так: «Я уверен, что она может вам принести истинную пользу. Я нравственностью своею много должен сей книге» [курсив наш]. Следующие мысли особенно врезались в душе Ивана Петровича: «Всякий, кто себя знает, гораздо ведает, коль сильно в нем господствует желание похвалы» (глава 12). Или: «Теплая и твердая молитва есть сильнейшее средство к достижению истинного о себе самом познания» (10-я глава второй части). Тургенев запомнил также и советы Масона: 1) беречься всех родов невоздержания в удовлетворении похотений и страстей своих; 2) употреблять записную книжку, в которой «все вкратце изображено быть должно, и прочитывать ее каждый год». Сохранился листок, начало дневника, писанный рукой Тургенева в 1788 году, то есть шесть лет спустя после его работ над переводом Масона, и, несмотря на это, мы в листке находим те же мысли, что и у Иоанна Масона. Тургенев даже начал было делать заметки вроде дневника, рекомендованного его любимым писателем, но, к сожалению, скоро оставил это намерение, или же эти заметки не дошли до нас.

Если книжка Масона «О познании самого себя» оказала на Тургенева огромное влияние, то перевод «Таинства креста» оказал, несомненно, большое влияние на главу московских мартинистов, Николая Ивановича Новикова. «Таинство креста, огорчевающего и утешающего, умерщвляющего и животворящего, уничиженного и торжествующего Иисус-Христова и членов его» – старая книжка, написанная в 1732 году Дузетаном, изображает таинство страданий, которые очищают человека и приводят к спасению. Здесь встречаются обычные нападки на разум: «Мудрые мира не признают в человеке иного света, иного вождя к познанию истины, кроме разума». Но есть и такие любопытные мысли: «Доколе христианство было под крестом гонений при имп. Нероне, Домициане, Траяне и так далее, дотоле оно пребывало славным и плодородным в чадах и воспитало бесчисленное множество мучеников, коих кровь служила семенем к порождению новых христиан. Но как только христианство успокоилось по плоти, стало наслаждаться довольством, благами и честями мирскими при Константине, то скоро переродилось в антихристианство, каково оно и ныне». Ниже этих слов идет самая резкая критика духовенства, которое стало думать «только о брюхе, о весельях, о пирах и пустых беседах… Честолюбие духовенства так возросло, что вошло даже в пословицу, равно как и корыстолюбие его». Эта именно книжка оказала заметное влияние на Новикова, отразившееся в его письмах к Лабзину, писанных в 1797–1802 годах[210], и, конечно, в переводе Тургенева, так как Новиков не знал немецкого языка, а новый перевод Лабзина напечатан только в 1814 году. Точно так же Новиков любил Пордеджа[211] и восторженно отзывался об этом комментаторе Я. Бёме; но и с ним он мог познакомиться только в переводе Тургенева. Отсюда прямой вывод, что глава московских масонов Н. И. Новиков мог знакомиться с главнейшими западноевропейскими мистиками по переводам Тургенева да Кутузова.

Огромное трудолюбие Ивана Петровича в качестве переводчика подтверждается его переводом Иоанна Арндта «Об истинном христианстве». Это очень большое сочинение в шесть томов (книг), из которых каждый содержит по 500–600 страниц, переведено, по-видимому, одним Тургеневым и отпечатано в типографии Лопухина в 1784 году. Последний перевод его – двадцать четыре первых главы из Deutsche Theologia – нигде не был напечатан и сохранился в рукописи среди бумаг тургеневского архива.

Как переводчик, Тургенев избегал по возможности иностранных слов и терминов, стараясь переводить их по-русски: например, вместо «эгоизм» стоит у него ячество, самственностъ, собственнолюбие, собственночестие и так далее. Deutsche Theologia по своему духу напоминает сочинения Масона и Арндта; например, там есть следующие фразы и выражения: «Вхождение в свое сердце и в нем пребывание, изучение и познание самого себя и испытание себя, чего еще недостает – гораздо лучше, нежели взирание на других людей и на их примеры». Или: «К просвещению ведут три пути: очищение, просвещение, соединение». Или: «Понеже жизнь Христова есть всего горше для натуры и любви, потому натура и восприять оную не хочет, а живет злочестиво, ложно, беспечно, понеже сие для нее всего приятнее и веселее» и так далее. Таковы главнейшие мысли этого неизданного перевода.

Тургенев не только сам переводил, но также проверял и исправлял переводы, сделанные другими, молодыми сотрудниками Переводческой семинарии, в числе которых были А. А. Петров, Д. И. Дмитревский, отчасти Карамзин и другие. Редакторские обязанности Тургенев разделял с другом своим А. М. Кутузовым, и из писем последнего к нему[212] видно, что переводы эти и их редактирование иногда приводили двух друзей к страстным спорам, за которыми следовали небольшие размолвки.

Присматриваясь ближе к переводам Тургенева, мы можем заметить, что литературная деятельность его носила чисто масонский, мистическо-религиозный характер. Будучи одной из христианских сект, масонство стремилось к чистому, неискаженному христианству первых веков нашей эры, христианству, стоявшему выше национальных и сословных предрассудков. Масонство отрицало церковную иерархию и обрядовую сторону религии; оно призывало к широкой и неустанной благотворительности. Но относительно Тургенева мы с уверенностью можем сказать, что он всегда оставался истинно православным человеком, любил духовенство и дружил с ним, так что масонство не внушало ему реформаторских идей или отчуждения от церкви, и в масонстве, скорее всего, его привлекала тайна, искание истины и проповедь о совершенствовании самого себя. Тем не менее он был деятельный масон. Его масонское имя было: eques ab aurora boreale, и он был членом директории, управлявшей 8-й (русской) провинцией. В этой директории членами были также: Чулков, Шнейдер, Ключарев и Крупеников. Тургенев, вместе со своим братом Петром Петровичем Тургеневым, деятельно насаждал масонство и у себя на родине, в Симбирской губернии, что подтверждается многими известиями[213].

В орден розенкрейцеров Тургенев был принят в четвертую степень и, по-видимому, имел большое влияние на братьев. Есть основание предполагать, что он часто говорил речи в масонских собраниях. По крайней мере, в неизданных бумагах Ивана Петровича сохранилось несколько черновых набросков проповедей, несомненно сочиненных им и произнесенных в масонских собраниях (одна от 1784, две от 1785 и одна от 1789 года, а на некоторых дат не обозначено). Речи Тургенева похожи на обыкновенные проповеди: с выдержками из Священного Писания, с молитвенными обращениями к Спасителю и так далее. Они хорошо изображают его миросозерцание, а также дают понятие о его характере, темпераменте и склонностях. В начале одной речи Тургенев говорит, что он «должен представить растение свое в святом ордене и показать», какие он приобрел познания, «до Натуры ли то, до сердца ли человеческого или до теософии касающиеся». Некоторые речи носят характер исповеди перед братьями, и мы можем видеть, что читал и о чем думал Тургенев. Братьям-масонам, членам ордена, были рекомендованы некоторые книги для прочтения; и вот Тургенев делится своими впечатлениями по поводу прочитанных книг. Среди его масонских бумаг нашелся также список книг, вероятно рекомендованных орденом; из них девять книг о животном магнетизме, много сочинений о масонстве и несколько книг разного содержания, например: 1) Авеста, 2) Книга Сивилла, 3) Magia Adamica, 4) Die Geheime Naturlehre и так далее. Иван Петрович, как и другие члены, упражнялся в познании самого себя, творения и Творца – по правилам той науки, о которой говорится в «Книге Премудрости Соломона», – науки, «открывающей начала всех вещей, без познания коих никогда натура вещей истинно известна быть не может»[214]. Одна проповедь Тургенева дает особенно ясное понятие как о нем самом, его наклонностях и интересах, так и об ордене розенкрейцеров. Проповедник говорит о таинстве, которое хранится в ордене и дошло до него от самых древних веков. Таинство или тайна эта известна только главным начальникам ордена, и она весьма ценна, потому что от нее зависит, «может быть, судьба человечества». «Из степени шотландской видно, что таинство сие есть таинство натуры». Таинству этому был научен Адам по изгнании из рая; его научил ангел, «и он узнал таинство сие в естественном деле искусства, в деле, подобном творению мира. Какого искусства? – очищать все тела от прилипшей к ним клятвы и соблюдать наши человеческие тела от всех болезней, даже до естественного их разрушения» [курсив наш]. Цель масона, по мнению Тургенева, и состоит в познании этого таинства. Розенкрейцер имеет право надеяться, что орден, «приявший и сохраняющий великое таинство таинств», даст каждому своему сочлену «в надлежащее время предохранительное средство от скудости и болезней» и «от несносной бедности».

Алхимическая гравюра 1785 г.

Мы убеждены, что розенкрейцеры стремились открыть тайну – средство исцелять болезни, они искали жизненный эликсир, а также и средство, избавляющее от «скудости», бедности, то есть они чуть ли не искали философский камень, создающий золото. Так незаметно увлеклись розенкрейцеры алхимией. Что Тургенев интересовался алхимическими тайнами, доказывается тем списком книг, о котором упомянуто выше, и его черновыми рукописями. Одна из них, носящая заглавие «Нужное показание», посвящена каким-то странным размышлениям о числах. Эти последние были предметом обсуждения также и в переписке его с Кутузовым, из одного письма которого можно сделать вывод, что числа иногда заменяли у них какие-то термины. Например, советуя Тургеневу во всем держаться средины, Кутузов пишет: «Кто преступит 9, тот ниспадет глубочее, нежели где был он прежде» (август 1788). Впоследствии, в показании на допросе, Тургенев говорил о масонстве так: «Учение сие состоит в снискании великого таинства или magisterium, кое только тот получит, кто удостоится чрез исправление нравственного характера душевного сделаться столь совершенным, сколь человеку возможно быть. А посему и тайны ордена сей один только в существе ее знать может». Этой-то тайны Иван Петрович, по-видимому, и доискивался в упомянутых книгах и в масонских работах.

По тем же (пока не обнародованным) масонским бумагам Тургенева можно составить довольно ясное понятие как о его характере, так и о темпераменте. Под влиянием книги Масона «О познании самого себя» он пытался вести заметки, в которых, беседуя сам с собой, делает как бы исповедь и покаяние в содеянных грехах. Таких исповедей дошло до нас около трех. В одной из исповедей, никак не ранее 1784 года[215], мы читаем следующее: «Столь мало старался я изыскать слабую мою сторону, что по сию пору не знаю ее точно. Кажется, гордости есть во мне больше, нежели любострастия. Ибо шаги, в жизни моей деланные, имеют начало свое все гордость под разными масками: то приобретение хвалы, то снискание познания, коим бы мог отличиться от других. Ежели и делал какие добрые поступки, то всем была основанием гордость. Я не тверд, но могу сделать геройство из гордости». В другой исповеди Тургенев со всей откровенностью и чрезвычайно метко указывает на свои недостатки. «Главный грех мой есть, в рассуждении тела, – невоздержание, и любимая страсть моя есть сластолюбие или, лучше сказать, обжорство, ибо тонкого вкуса и в пище я не имею. От сей склонности к обжорству происходит и склонность моя к блудодеянию, и так сильна во мне, что я каждый день борюсь с нею. Не могу до такого ощущения дойти, чтоб воображение мое чисто было от сего скверного порока. Сию склонность причисляю я к скотской моей душе; от обжорства же, отягощающего желудок мой и посылающего пары в голову, усиливается порок сложения моего [и] леность. Что касается до духовных моих страстей, то, кажется мне, главная в них есть гордость, являющая себя в приятности слушать похвалу людскую, а паче тех людей, коих я высоко почитаю. В виде заслужения хвалы сей не знаю, чего б не предпринял и не исполнил я? В гордости духа моего усматривается малодушие. Сим именем называю я и потачку к жене и моим домашним, а паче к жене. Признаюсь в сем пороке и в знак откровенности моей не постыдился бы описать здесь в подробности потачки мои, ей сделанные, кои сочтены мною и кои я, к стыду моему, все знаю…

Итак: обжорство, леность – невоздержание, любление хвалы, потачка жене – малодушие, которое, понеже гордость велит скрывать оное, производит лицемерие или притворство».

Третья исповедь носит совершенно интимный характер и, очевидно, нигде в масонском собрании не читалась; это – беседа с самим собой. Вот конец этой исповеди, относящейся к январю 1788 года: «Каков я встретил Новый год? Таков, каков был в старом. Еще стыжусь вспомнить 9-е число сего месяца в Тургеневе[216], – трехсуточная лихорадка, произведенная напряжением силы воображения, была следствием моего во блуде падения. Ах! Какой плачевный опыт имел я над собою!» Далее Тургенев говорит, что он «ленивее стал отправлять обыкновенную молитву». Одну из причин этого он усматривает в том, что он читал одну книгу, в которой рекомендуется внутренняя молитва, а не наружная. И вот он начал отставать от последней, но еще не усвоил и первой.

В приведенной беседе с самим собой и в вышеупомянутых исповедях перед нами проходит человек второй половины XVIII века, со всеми достоинствами и недостатками, свойственными той эпохе. Желание познать свои недостатки, стремление совершенствоваться и очищать себя от замеченных грехов – все это, несомненно, есть влияние масонства; это входило в круг «работ» свободных каменщиков.

Но в то же время у наших масонов это стремление очистить себя через познание своих грехов весьма напоминает обыкновенное очищение себя молитвой и сокрушением о грехах, предписываемое нам религией. И что наши масоны оставались христианами и глубоко православными, в этом нет никакого сомнения. Вот, например, что говорит Иван Петрович Тургенев в конце вышеупомянутой беседы с собой: «На сих днях, прощаясь со мной мой начальник и сбираясь меня снабдить своими наставлениями, советовал читать молитвы: Царю небесный, Отче наш, псал. 91 – ежедневно и непременно, доказывая опытами пользу сей молитвы и произношением молитвенного псалма сего». Конечно, это советовал масон такому же масону.

Обратимся теперь к другу и сотруднику Тургенева Алексею Михайловичу Кутузову[217]. Водворившись в Москве, как мы видели, с 1783 года, он четыре года (1783–1787) разделял все труды членов Типографической компании и был, можно сказать, одним из самых полезных сотрудников Новикова, а после смерти Шварца (1784) и наиболее образованным членом, знавшим не только французский и немецкий, но еще и английский язык. Вместе с Тургеневым он был главным переводчиком и редактором Переводческой семинарии. Эти годы он жил вместе с Карамзиным и другом его, преждевременно угасшим А. А. Петровым, и влияние его на этих молодых сотрудников, несомненно, было значительное. По крайней мере, по «Письмам русского путешественника» мы можем судить о сильной привязанности Карамзина к Кутузову.

О литературной и масонской деятельности Кутузова за это время нам мало известно. Он занимался исключительно переводами и, еще находясь в полку, перевел «Плач, или Ночные мысли» Юнга. За время московской жизни им переведены: 1) Парацельса – «Химическая псалтирь, или Философические правила о камне мудрых»; 2) «Страшный суд и торжество веры», сочинение Юнга, и 3) «Мессиада» Клопштока в прозаическом переводе. Все эти переводы появились в печати в 1785 году. Это и все, что осталось нам от Кутузова. Литературная заслуга его состоит в переводе сочинения Юнга «Ночные думы» (The complaint or night thoughts), которые содействовали распространению сентиментализма в русской литературе. Как старший современник и друг Карамзина, Кутузов оказал на него и на литературу неоспоримое влияние; такое же влияние он, несомненно, оказывал и на других, особенно на братьев Трубецких, Лопухина и Тургенева. Это заметно из их переписки.

«Химическая псалтирь» Парацельса в переводе на русский

Кутузов оставался в Москве до 1787 года. В начале этого года он по делам ордена розенкрейцеров был послан в Берлин, где и оставался до конца своей жизни. Он вложил в дело Типографической компании все свое состояние: в 1783 году он внес в складочный капитал 3000 рублей, а в 1786 году сделался поручителем за Новикова с залогом своего имения. Естественно, что у него почти ничего не было, и он получал содержание от своих товарищей по ордену, главным образом от Лопухина и братьев Трубецких, и кое-когда от своего брата, небогатого помещика. Кутузов и его московские друзья часто писали друг другу; часть этой переписки сохранилась, вследствие тайной перлюстрации со стороны московской полиции, и напечатана в «Русской старине» (1874 и 1896 годы). Кроме того, среди бумаг И. П. Тургенева[218] найдено до десяти писем Кутузова, писанных из Берлина. Любопытно отметить, что биографических данных эти письма представляют весьма мало, так как Кутузов, по свойствам своей натуры, почти никогда не упоминает о том, кто и что его окружает, что он делает и так далее. Почти единственным содержанием его писем служат философские, иногда нравоучительные размышления. Можно, однако, по письмам его корреспондентов из Москвы сделать заключение, что Алексей Михайлович оставил после себя самые горячие симпатии в сердцах друзей, что им интересуются и беспокоятся о нем. Видно также, что первое время его заграничной жизни, то есть приблизительно 1787–1791 годы, ему жилось недурно, и он совершал некоторые путешествия; например, был во Франкфурте и Париже. Эти-то путешествия и были причиной, что Карамзин в 1789–1790 годах, во время своей поездки за границу, никак не мог встретиться с Кутузовым, что и отмечает с сожалением в своих «Письмах русского путешественника». Живя в Берлине, Кутузов вместе с бароном Шрёдером попались в сети темной компании розенкрейцеров, руководимых Вёльнером. Они выманивали у него деньги и давали ему обещания посвятить его в такие высшие тайны, которые и не снились московским масонам. К концу 1790 года Кутузов задумал было возвратиться в Россию вместе с Шрёдером и еще каким-то «братом», поселиться в деревне у брата и жить в полном удалении от мира. Но, кажется, ссылка друга его Радищева напугала его, а известие о том, что его подозревают в сношениях с Радищевым, привело Кутузова к решению не возвращаться в Россию. В конце 1791 года он, не подозревая предстоящего крушения Типографической компании, решает остаться в Берлине еще на три года. «По благости Всевышнего» он вступил в сношения с какими-то двумя братьями «высоких знаний. Они получили ко мне совершенную доверенность… Они открыли мне то, о чем я писать не смею», но с условием, чтобы Кутузов остался с ними по крайней мере три года, «дабы привести общими трудами в совершенство наше намерение», то есть достижение высших масонских знаний. Вследствие этого Кутузов просит своих московских товарищей принять надлежащие меры к содержанию на свой счет его, Кутузова, и двух его товарищей, «дабы не иметь со стороны сей никаких беспокойств, ибо мирские заботы суть все и главнейшее препятствие». Если бы друзья не согласились оказать ему поддержку, Кутузов намерен был продать последнее свое именье[219]. Но он и не догадывался, что приблизительно с 1791 года беды обрушились на его московских друзей и они не могли уже поддерживать его материально. Положение его сделалось незавидным. Тогда только он понял угрожающую ему опасность ввиду разорения Типографической компании. В письме к князю Н. Н. Трубецкому он пишет о своем затруднительном положении и, сообщая о том, что барон Шрёдер, уехавший вместе с ним в Берлин, был поражен московскими вестями (разгром типографии Новикова), «якобы громовою стрелою», – Кутузов прибавляет: «Не менее и я почувствовал мороз, льющийся во всем моем теле, узнав все сие обстоятельно; и вот истинная причина моей меланхолии» (письмо 4/15 июля 1791 года). Не зная трех последних писем к И. П. Тургеневу, писанных после 1791 года, мы сделали предположение в вышеупомянутой статье[220], что едва ли Кутузов пережил 1792 год. Недавно найденные письма не подтвердили наше предположение: Кутузов пережил гонительницу масонов, императрицу Екатерину, и дожил до воцарения императора Павла, но в Россию почему-то не успел возвратиться и умер, по-видимому, вскоре после 1797 года. Из одного письма А. И. Тургенева к отцу из-за границы (в 1803 году) видно, что после смерти Кутузова в Берлине остались долги в 80 талеров. Это доказывает, что несчастный Алексей Михайлович умер в очень стесненных обстоятельствах.

Мысли Кутузова всегда имели серьезное и даже философское направление; он, по своему характеру, был молчалив, а настроение его нередко бывало мрачным. Вот почему письма его не имеют ни острот, ни шуточного тона. Он – человек вдумчивый, он – мыслитель, обращенный к мистическому созерцанию самого себя, своего внутреннего мира. Он вечно роется в своих мыслях, ища там сорные травы и плевелы. Совершенствование себя, своего духа путем самопознания – вот цель его стремлений, вот постоянный предмет его забот: что бы он ни делал, ни говорил, всегда возвращается к этому предмету. Такая односторонность свойственна ему по преимуществу, и, например, Лопухин, Тургенев, Новиков не были такими односторонними людьми.

Так, узнав, что Карамзин собирается издавать журнал, Кутузов писал Плещееву: «Ежели в нашем Отечестве будут издаваться тысяча журналов, подобных берлинскому и Виляндову, то ни один россиянин не сделается от них лучшим. Напротив, боюсь, чтобы тысяча таковых журналов не положили миллионов новых препятствий к достижению добродетели и к познанию самих себя и Бога».

Кутузов был способен весь отдаваться служению какой-либо идее, и это видно из того, что он пожертвовал всем состоянием и карьерой, может быть, даже семейным счастьем для масонских предприятий. Для того времени это явление редкое. При этом служение идее он связывал непременно со служением обществу; это ясно из того, что он всяких пустынников и анахоретов, удаляющихся от мира и не служащих обществу, считал тунеядцами.

Много, однако, вредили Кутузову его слабохарактерность и неуравновешенность, заставлявшие его часто колебаться и быть неуверенным в своих силах. Сюда присоединяется также и его непрактичность, плохое знание людей. Так, например, его легко провел и до конца пользовался его расположением такой подозрительный человек, как барон Шрёдер, личность, несомненно, темная, втершаяся в круг мартинистов по иностранной рекомендации. Новиков скоро раскусил его и относился к нему холодно, а Кутузов принимает его под свою защиту и совершенно доверяет этому проходимцу; он клянется живым Богом, что Шрёдер «преисполнен богобоязненности», что сам он, Кутузов, не может равняться с ним ни в каком отношении, будучи в сравнении с ним «мерзок и гнусен». Такое нежное отношение к человеку недостойному может быть объяснено отчасти его добротой и сердечностью; сердечность и искренность были отличительными чертами Кутузова. Он любил говорить друзьям голую правду, не умел «ласкательствовать» и был врагом всякой политики в дружеских сношениях. И за это он пользовался любовью многих из тех, кто сталкивался с ним в жизни; это видно и по письмам его друзей к нему в Берлин. Особенно трогательна привязанность и дружба к Кутузову его товарища по учению, знаменитого А. Н. Радищева, – дружба, сохранившаяся до конца их жизни, несмотря на их разлуку и даже на различие во взглядах. Радищев посвятил Кутузову оба своих сочинения: «Житие Ф. В. Ушакова» и «Путешествие из Петербурга в Москву». «Любезнейшего друга» своего сердца, Кутузова, хочет он оставить после своей кончины «в вожди» своим детям; дружба Кутузова составляет для него утешение в дни скорби и «надеяние… для дней успокоения». Несмотря, однако, на дружбу, взгляды Радищева и Кутузова резко расходились. Сам Кутузов в одном письме говорит, что большую часть положений Радищева касательно религии и государственного правления нашел он противоположной своей системе; особенно не нравилось ему то, что Радищев коснулся «некоторых пунктов, которые не подлежат к литературе», ибо критика настоящего правления есть недозволенное дело. «Смело можно сказать, – пишет Кутузов в одном письме, – что из среды нас не выйдет никогда Мирабо и ему подобные чудовища. Христианин и возмутитель против власти, от Бога установленной, есть совершенное противоречие».

При разгроме московских мартинистов пострадал и Тургенев. В 1792 году его спокойная жизнь была неожиданно нарушена: 11 августа за ним послан был в Симбирск подпоручик Иевлев с приказанием доставить его в Москву для допроса по делу Новикова и Типографической компании. Для последней наступил роковой час, и почти все ее участники так или иначе пострадали за просветительскую и филантропическую деятельность, сделавшись жертвами подозрений правительства, напуганного Французской революцией и книгой Радищева.

Привезенному в Москву Тургеневу были предложены вопросные пункты, числом 18, в которых он объясняет свою масонскую деятельность и просит прощения, если в чем поступал против закона. Его допрашивал князь Прозоровский, бывший когда-то его начальником в первой Русско-турецкой войне; он называет Тургенева «лукавым», в отличие от простодушного князя Н. Трубецкого; но в сравнении с Новиковым Тургенев, по мнению Прозоровского, «не так тверд», хотя «напоен совершенно роду мыслей Новикова».

После допроса Тургенев, в конце того же августа, был сослан, в виде наказания, в свои деревни на безвыездное житье, где и оставался до смерти императрицы Екатерины II, то есть четыре года (1792–1796).

С вступлением на престол императора Павла (6 ноября 1796 года) судьба Тургенева резко изменяется: 11 ноября 1796 года ему разрешен въезд в столицы. 15-го того же месяца он получил чин действительного статского советника и назначен директором Московского университета (1797–1803). 25 декабря 1796 года Иван Петрович со всей семьей приехал в Москву[221]. Теперь наступил для него блестящий и лучший период его жизни. Из бригадиров он переименован в статские советники и поселился в университете. Под его председательством находилась канцелярия (из пяти лиц), которая ведала всю хозяйственную часть университета. По отзыву Третьякова, чиновника этой канцелярии, Тургенев был «начальник добрый, честный и справедливый». Ему же была подчинена, конечно, и учебная часть: выбор преподавателей, профессоров и общее направление преподавания. Есть полное основание думать, что Тургенев старался придать университету тот «мартинистский» дух, которым отличались в своей деятельности Новиковский кружок и «Дружеское ученое общество». Так, в университетском благородном пансионе питомцы каждое утро, после молитвы, обязательно читали духовные песни и благочестивые размышления Штурма.

Тургенев способствовал также обновлению университета приглашением нескольких немецких профессоров из Германии, например: Шлёцер, Буле, Грельман и другие. В его доме профессора находили самый радушный прием. Он также посылал многих молодых людей за границу для довершения своего образования. Так, были посланы в 1802 году Воинов, Двигубский, А. С. Кайсаров, Успенский и немного раньше М. И. Мудров. М. И. Невзоров, близко знавший Тургенева, называет его «добрым другом юношества» и говорит, что он многим молодым людям оказал благодеяния, открывая возможные способы к учению, ободряя, награждая и даже по выходе из училищ снискивая разные пути к должностям и благосостоянию жизни. Не без основания Тихонравов называет Тургенева «добрым и самым благонамеренным пестуном Московского университета». Узнав слухи о предстоящей отставке Тургенева, молодой профессор Мерзляков почти с отчаянием сообщает об этом своим друзьям в Гёттинген.

Как директор, Тургенев был подчинен трем кураторам, и у него с ними были нередкие ссоры, особенно с Голенищевым-Кутузовым, по-видимому, из-за того, что последний хотел поставить университет по-военному, а университетский благородный пансион превратить в кадетский корпус. Кажется, кураторы и оклеветали Тургенева перед высшей властью, так что когда образовано было Министерство народного просвещения, то министр граф Завадовский отнесся к Тургеневу недоброжелательно, будучи недоволен им за какой-то «кабинет польский» и за медленную постройку шкафов, вследствие чего пострадали препараты. Потом (с 1802 года) пошли слухи о коренном преобразовании университета, и положение Тургенева сильно пошатнулось. Почувствовав это, он пишет в Петербург Лопухину и просит его ходатайствовать за него перед министром Завадовским и перед Державиным. Когда же преобразование университета началось и вместо кураторов назначен был попечителем Муравьев, друг и товарищ Тургенева по университету, а должность директора заменена избираемым ректором, Тургенев стал хлопотать или о назначении его сенатором, или же о сохранении в виде пенсии получаемого им жалованья (1875 рублей в год). Он пишет об этом и к Лопухину, и к Н. Н. Новосильцеву, и к Державину. В конце концов за ним сохранили получаемое им жалованье и, кроме того, дали ему чин тайного советника, но ему пришлось пробыть целый 1803 год в неопределенном положении и быть свидетелем коренной ломки университетских порядков. В отставку он вышел 21 ноября 1803 года. К огорчению по службе присоединилось и страшное горе, постигшее его 8 июля 1803 года, именно смерть его старшего сына Андрея, его любимца, друга и почти что товарища. Так что, когда он расстался с университетом и переехал в собственный дом на Маросейке, то здоровье его было уже подорвано. Отсюда начинается последний период его жизни, так сказать, постепенное увядание. Ему был 51 год, но здоровье его оказалось настолько непрочным, что в 1804 году он опасно заболел. По-видимому, вследствие тучности он был наклонен к апоплексии, и хотя выздоровел, но в 1805 и 1806 годах, по совету врачей, ему пришлось пользоваться в Липецке минеральными водами. Ему стало легче, он мог ходить, но речь у него настолько пострадала, что трудно было с ним вести беседу (см. письма Дмитриева и Жуковского к А. И. Тургеневу 1805–1806 гг.). В конце же этого (1806) года он, по свидетельству Жуковского, был очень слаб и собирался ехать в Петербург лечиться к тамошним медикам. Действительно, 25 января 1807 года он выехал из Москвы со всей семьей и, приехав в Петербург, лечился у лейб-медика Франка, впрочем безуспешно, и 28 февраля скончался, очевидно внезапно, от последнего удара апоплексии. Он похоронен в Александро-Невской лавре, на Лазаревском кладбище, рядом с любимым сыном.

Литературе и искусству Тургенев предан был так же горячо, как и мистическо-масонской философии, если не более. По крайней мере, давая показания князю Прозоровскому о том, что заставляло его участвовать в масонских собраниях, он говорит, что его влекло туда единственное желание иметь общество образованных друзей и узнавать там все, «до учености касающееся». Переводчик «Таинства креста», Тургенев был в то же время центром, около которого группировались, в пору его директорства и ранее, тогдашние московские литературные знаменитости во главе со «старостою» и «десятником российской литературы», то есть Херасковым и Карамзиным. У него первого встречали ласку и одобрение все начинающие писатели. Известно, что он вывез Карамзина из Симбирска и пристроил его в Переводческой семинарии Новиковского кружка. Он же заметил и обласкал казанского купца Каменева, одного из первых представителей романтизма в России, предшественника Жуковского. А этот последний чуть ли не более всех обязан старику Тургеневу, недаром же он называет его своим отцом: «Он был живой юноша в кругу молодых людей, из которых каждый готов был сказать ему все, что́ имел на сердце, будучи привлечен его прямодушием, отеческим участием, веселостию, простотою». Судьба окружила юность Жуковского людьми самыми чистыми и праведными; кружок Андрея Тургенева лелеял молодость поэта-романтика, направляемый дружеской рукой старика Тургенева. В этом кружке и особенно в семье Тургеневых слагались черты нравственной философии Жуковского; отсюда он заимствовал умственное и нравственное направление; именно старик Тургенев указал ему главнейшую цель жизни: нравственное самосовершенствование. Таким образом, имя масона Тургенева навсегда сохранится в истории русской поэзии; его семья была гнездом, из которого вылетели первые русские романтики: Андрей Тургенев и Жуковский. Друг юности и школьный товарищ Тургенева, М. Н. Муравьев, изображает его как идеал истинно свободного человека, который скуку жизни украшает ученьем, дух которого исполнен любовью истины, любовью красоты и который «без гордости велик и важен без чинов, на пользу общую всегда, везде готов». Как человек Тургенев производил на всех прекрасное впечатление, и даже желчный Вигель говорит о нем с похвалой, называя его «честнейшим человеком», а Лопухин величает Тургенева «самым ближним другом… коего память всегда пребудет любезна всем его знавшим и любящим добродетель»[222].

Орден свободных каменщиков есть всемирное, тайное собратство, поставившее себе целью вести человечество к достижению земного эдема, златого века, царства любви и истины, царства Астреи.

Исходя из мысли, что никакие общественные отношения не могут даровать всемирного благополучия людям, коих не томит жажда всеобщего блага, коим неведомо чувство любви к страждущему ближнему, – вольные каменщики полагали достичь рая на земле путем нравственного, умственного и физического совершенствования каждой отдельной личности. Наподобие каменщиков, которые заботятся о том, чтобы привести в совершенство каждый отдельный камень, отесать его, обработать и затем уже приступить к кладке здания, – вольные каменщики должны были обращать внимание на воспитание, в духе орденского учения, каждого сочлена. «Масонство – это перевоспитание взрослых человеков», – говорили масоны и мечтали в более или менее отдаленном будущем создать в обществе большинство, которое, будучи проникнуто масонскими идеями, помогло бы установить взаимоотношения, основанные на любви к всему людскому роду. Тогда, уверяли масоны, сами собой отпали бы, как обветшалые, уродливые формы взаимоотношений, основанные на себялюбии.

Поэтому-то первым и обязательным условием для принятия в орден вольных каменщиков было искание света. При посвящении «профана» в каменщики в начале обряда он именуется «ищущим».

Сами масоны именовали себя строителями духовного храма премудрости в сердцах человеческих; учение свое они почитали преисполненным духом Христовым. Эти мысли ярко выражены песней:

Долговременное существование масонского ордена, широкое распространение каменщического учения среди различных народов повели, однако, к постепенному расколу первичного чистого масонства. Как течение общественное и длительное, оно постоянно видоизменялось, принимая то одну форму, то другую, и распалось на множество толков, в которых более или менее затемнена была основная мысль. Эти различные толки названы системами.

Отдавая дань времени, подчиняясь иногда властной воле единичных личностей, масонство восприняло в себя учения мистиков, теософов, алхимистов; первоначальный принцип непротивления злу уступал другому, резко от него отличному, дозволявшему борьбу со злом силой.

Посвящение в масоны. Гравюра Жака-Филиппа Леба, XVIII в.

В самом лоне каменщического собратства шли распри, возгоралась борьба, и река масонства разбивалась на множество ручьев, из которых каждый имел свое течение, свои особенности. Поэтому-то о масонстве нельзя говорить как о чем-то целом, неделимом.

Говоря о средствах, которыми пользовались вольные каменщики для проведения в жизнь своих заветов, приходится говорить о различных системах и объяснять эти системы.

Выдающиеся по духу и жизни, братья вольные каменщики в поучениях своих нередко отмечают досадное разногласие среди собратьев, скорбят, что споры касаются даже высшей цели ордена, о которой споров уже «никоим образом быть не должно». «Мнения разных братий о высшей цели ордена столь разнообразны, что описать оные во всех оттенках их так же трудно, как многоразличную зелень полей, лугов и лесов, когда весенний ветер навевает на них тени облаков, или как мнения людей о высшем благе», – восклицает один из масонов-главарей.

Масонская идеология не была чем-либо своеобразным. Этические начала, проповедуемые вольными каменщиками, – принадлежность и других нравственных учений. Своеобразность учения вольных каменщиков заключается в том, что оно проводило в жизнь свои гуманитарно-философские идеи, воплощая их в целый ряд символов и обрядов. «Символ предоставляет мысли свободу, простор; догмат сковывает, подчиняет», – изъясняли масоны-риторы.

«Язык в ложах наших иносказательный», – говорили масоны. И действительно, были установлены условные наименования не только для предметов, имевших отношение к обрядам, но и к внутреннему распорядку, к обиходу. На этой-то терминологии вольных каменщиков я остановлюсь несколько для большей ясности последующего изложения; попутно самым кратким образом изложу основы масонского внутреннего устройства.

Невзирая на различие в системах, терминология и основы устройства были общими для всего братства.

Помещения, в которых собирались братья-каменщики для производства своих работ, назывались ложами. Ложами именовались также союзы братьев, отдельные замкнутые кружки, сплотившиеся в известную организацию. Для отличия каждой ложе присваивалось какое-нибудь название: 1) в честь людей, отличившихся святостью жизни, великими добродетелями; так, в России была ложа «Св. Георгия и Моисея», «Елисаветы к добродетели» и «Александра благотворительности к коронованному Пеликану», «Петра к Истине» и т. п.; 2) в память мифических божеств как выразителей различных идей – Осириса, Латоны, Исиды, Гигиеи, Кастора и Поллукса, Астреи – были посвящены ложи и в России; 3) в память особо чтимых масонами символов – Пламенеющей звезды, светоносного Треугольника, Феникса, Сфинкса, Орла, Пеликана, Солнца, Розы, секиры, меча и прочих; 4) иногда в напоминание какой-нибудь добродетели; так, например, в Отечественную войну в русских войсках была военно-походная ложа Военной верности.

Работами вольные каменщики называли свершение различнейших обрядов, как то: прием в орден профанов и дальнейшие посвящения в более высокие степени; инсталляции, то есть учреждение и освящение новой ложи; столовые ложи или братские трапезы; усыновление младенцев; траурные ложи в воспоминание об усопших братьях; административные, совещательные или семейные ложи и ложи поучительные. Под «работой» разумелось также старание просветиться, стремление совершенствоваться. Самопознание, самоусовершенствование называлось «работой над диким камнем». Человек, погрязший в плотских страстях, необузданная воля, непросвещенный разум – все это понималось под диким камнем. Все работы должны были производиться каждым особо и всеми сообща. Поддержкой слабому брату была вся братская цепь.

Востоком называлось высшее управление: «ибо Восток край избрания», откуда с седой древности «изливалась высшая мудрость». Под Востоком понимали также всякий город либо местечко, где происходили масонские работы; даже и в том случае, если бы там и не было никакого масонского высшего правления, говорилось: «ложа Ключа к Добродетели на Востоке Симбирска», хотя в Симбирске работала всего одна ложа.

Конституцией называлась учредительная грамота, выдававшаяся ложам от высшего правления, или Востока. Она означала также законоположения, масонские статуты и власть ограничительную – например, ложа «Петра к Истине» работает под конституцией Великой ложи Астреи, то есть под ее властью, повинуясь ее законоположениям.

Справедливой и совершенной признается всякая ложа, получившая право на существование от какого-либо высшего масонского правления, так, чтобы соблюдено было преемство и она явилась бы новым звеном неразрывной братской цепи. В противном случае самовольно образовавшаяся ложа, как бы стары и правильны ни были ее уставы и обрядники, называлась самочинной, незаконной, побочной.

Для учреждения совершенной ложи определенное число (смотря по местам, большее или меньшее) вольных каменщиков подавали сообща просьбу в Великий Восток о разрешении им образовать ложу под таким-то отличительным наименованием и о выдаче устава и обрядников для работы в таких-то степенях. Рассмотрев просьбу, управляющий союзом отвечал согласием или отказом. В случае последовавшего разрешения назначался день для освящения нового храма или ложи.

Инсталляция новой ложи производилась по особому, утвержденному обряду самим управляющим союзом или его представителем. Читается громогласно дарованная ложе конституция, в которой наименованы: система, коей следовать будет новая ложа, язык, на коем будут вестись работы, отличительное название ложи и описание знака, наконец, провозглашается избранный ложей девиз. Девизом определяется характер будущих работ. О таковой законно учрежденной ложе циркулярно объявляется всем союзным и дружественным ложам и им же сообщается номер, под которым новая ложа зачислена в список лож.

Во главе каждой ложи стоял управляющий, мастер стула, венерабль, префект, настоятель, председатель. Пособник управляющего назывался наместным мастером. Остальные должностные лица в ложах, или, как их именовали, – чиновники, офицеры, официалы были: 1-й и 2-й надзиратели, или сюрвельаны, секретарь, или хранитель печати, вития, или ритор, обрядоначальник, приуготовитель, вводитель, или брат ужаса, казначей, или казнохранитель, попечитель о бедных, милостынесобиратель, или стуарт, и помощники его – диаконы. Аталанами звались музыканты и певцы, они же – братья гармонии. Сыновья масонов носили прозвание луфтонов, безразлично, были ли они сыновьями по рождению или по «масоническому усыновлению».

Вход в ложу охранялся братом-служителем, привратником или кровельщиком.

В зависимости от сложности обряда состав должностных лиц увеличивался: бывали герольды, канцлеры, хранители или блюстители храма, короны, лампады, меча, наугольника, хоругви, шпор и так далее.

Управляющий целым союзом лож величался Гроссмейстером, то есть Великим Мастером, Гермейстром, Обермейстром; если же союз подчинялся высшему орденскому правлению, заседавшему в другой местности или в другом государстве, то союз лож именовался областным или провинциальным, а стоявший во главе его мастер – Провинциальным Великим Мастером. В 1772 году, например, от «главные Аглинские ложи был учрежден Великим Провинциальным Мастером Иван Перфильевич Елагин» для всего союза русских лож, подчинившихся Великой ложе Англии.

При наличии многих лож, для большего единения и порядка, ложи образуют одну Великую ложу или высшее управление. Это управление затем уже выделяет «директорию», «орденский совет», «капитул» и тому подобные учреждения высшей правящей власти. Все ложи, объединившиеся под управлением одной Великой ложи, называются союзными или соединенными и имеют одно общее внутреннее устройство.

Устройство Великих лож бывает: 1) иерархическое, и тогда оно представляет власть верховную, учредительную и законодательную, или 2) представительное, конституционное, ограниченное основным законоположением союза. Великая ложа обычно учреждалась в главном работающем центре масонства данной страны и обзаводилась особым постоянным помещением для своих собраний, иногда заседания происходили поочередно в помещениях союзных лож.

Великие ложи заключали друг с другом конкордаты, то есть условия взаимоотношений: такой конкордат был даже напечатан в 1817 году двумя Великими ложами России[258].

В масонском союзе существуют: всеобщие основные законы или установления, имеющие силу для всего вообще ордена; особые законоположения или уставы для каждого союза лож и частные законы для каждой ложи. Были еще тайные инструкции для управляющих и должностных лиц, наконец, «должности» для «наблюдения за всеми посвященными» в вольнокаменщические таинства или в какие-либо определенные степени. Эти должности означали правила жизни; наблюдение их предписывалось законами, в их исполнении приносилась клятва на Евангелии, мече, наугольнике. Так, например, система Строгого Послушания предписывала «безусловное, слепое повиновение», степень мастера иоанновских лож – «любовь к смерти» и так далее[259].

В своих законоположениях масоны тщатся быть консервативными. Однако законы время от времени подвергаются пересмотру, причем исправляются в мелочах согласно требованиям времени, но коренной их смысл не меняется. Памятником законоположений русских масонов может служить напечатанное в 1818 году Уложение Великой ложи Астреи, вышедшее на французском и немецком языках[260]: образцом договоров лож может быть «Акт взаимных отношений» двух Великих русских лож, Астреи и Провинциальной, того же времени. Следует еще объяснить, что союз вольных каменщиков иногда называют братством, собратством, иногда же орденом. Старейшее, первоначальное название было братство; название «орден» возникло позднее, в середине XVIII века, с образованием высоких степеней.

Коренными, основными степенями масонства почитаются три: ученическая, товарищеская и мастерская. В символизме этих степеней заключены все нравственные положения вольнокаменщического учения. Все учение сводится к умственному и духовному развитию человеческой личности. Покровителем этих степеней почитается св. Иоанн Креститель как проповедник духовного возрождения, и главным торжеством считается Иоаннов день 24 июня, общее орденское празднество. В честь Высокого покровителя степени называются иоанновскими и служат основой всех систем. Число степеней в различных системах неодинаково, их бывало 5, 7, 9, 33, 99; как видим, обычно их нечетное число, и все эти числа имеют особое значение в вольнокаменщической символике.

Свидетельство о регистрации членства в Великой ложе Англии от 6 июля 1925 г.

Три степени, непосредственно следующие за иоанновскими, обыкновенно называются шотландскими, на основании предания о нахождении их в этой стране, и андреевскими в честь своего покровителя Андрея Первозванного, патрона Шотландии. В большинстве систем с высокими степенями шотландские степени служили переходной ступенью к рыцарским, тамплиерским или розенкрейцерским. В шотландских степенях начинались работы умозрительные, более или менее относившиеся к области герметической философии и теософии; в них же вырабатывались «насадители» каменщического учения, пропаганда масонства возводилась в должность. В рыцарских, воительствующих степенях посвященные приготовлялись к выступлению борцами со злом мира в различных его проявлениях. Наконец, степени Креста и Розы наставляли каббале, магии и даже практическим алхимическим работам.

Системы назывались в честь страны и государства, в котором зародились и развились. Так, существовала система английская, французская, шведская; иногда системы назывались в память главного организатора и инициатора; известны системы Фесслера, Сен-Мартена, Циннендорфа, Шрёдера, Мелиссино и другие. Наконец, наименование системы заключало указание на цель и характер работ: так, были, например, наименования системы Духовного рыцарства Лопухина, Иллюминатов, то есть просветленных, Вейсгаупта, Розенкрейцеров (Розы и Креста). Роза – символ вечности материи, возрождающихся сил природы, над распознанием законов коих работали розенкрейцеры; крест – символ духа, истинное происхождение и назначение коего розенкрейцеры также стремились познать. Наконец, существовали и случайные наименования систем от первоначального места собраний, например клермонская система.

Нет возможности переименовать все существовавшие до наших дней системы и хотя бы вкратце изложить историю их образований, преобразований, разветвлений; для этого потребовалось бы большее число страниц, нежели то, коим располагаю я в данном очерке. Предыдущие очерки уже ознакомили с историческим ходом развития и распространения масонства на Западе и у нас, я же выдвину лишь некоторые системы.

Многие из систем не оставили почти что и следа, быстро отцветали, «яко цвет сельний», другие же властно собирали себе сторонников во всех государствах.

Так, чрезвычайное, почти всемирное распространение получила древнеанглийская система, почитавшаяся всеми истинными вольными каменщиками за чистоту своего учения, простоту обряда и внутреннего распорядка.

Какова была цель английского масонства, английской системы, не приходится повторять; положения основных заветов вольнокаменщического собратства приведены в первых строках настоящего моего очерка.

Деятельность английских лож сводилась к благотворению и взаимному дружеству, то есть нравственной и материальной поддержке; просвещение сердца и ума должно было наполнять их работы.

На первых же порах в английском собратстве ярко обнаруживается стремление «расширить пределы царственной науки».

Сильно распространившись на островах Великобритании, английская система перекинулась на материк Европы и обошла государства быстрым завоеванием: она проникла и в Россию, по преданиям, при Петре Великом; на основании же документов пока с достоверностью лишь можно сказать, что правильно организованные ложи английской системы уже работали в 1731 году.

Известно символическое изображение английского вольного каменщичества, приносящего вселенной мир. Могучая сила масонства представлена полубогом греческих мифов: Геркулес, вооруженный палицей, с наброшенной на правое плечо шкурой побежденного им царя зверей льва (победа над звериным царством, грубой нравственностью, мраком неведения и фанатизма) держит в приподнятой правой руке масличную ветвь, символ мира и культуры. Изображение храма премудрости виднеется в привешенном медальоне; там же представлен человек, пронзенный лучом сияющего солнца истины, то есть учением свободных каменщиков.

В Англии двадцатые годы XVIII века по преимуществу были годами преобразования, очищения древнего вольного каменщичества строительных братств. Ремесленные обычаи строительных лож получали смысл духовный, нравоучительный; старые законоположения приспособлялись к требованиям времени, к характеру нравственно-философского сообщества, и в 1723 году был издан в Лондоне свод установлений под заглавием «Книга масонских конституций Андерсона».

Веками существовавшие правила строительных лож были присвоены и духовным каменщикам. Так, посвящаемый обязывался верить в Бога и любить ближнего, под каким бы именем этот ближний ни призывал Всевышнего (то есть признавалась полная веротерпимость); в «должность» возводились почитание государя, помощь чужестранному брату и так далее.

Отголоском веротерпимости английской системы служит всемирная молитва, признававшаяся еще и в XIX веке русскими масонами английских лож. В ней имеются поистине великие по идее строки:

Рабочие инструменты строителей не забылись, они превращены были в драгоценнейшие клейноды – символы высшей общественной нравственности.

Ритм известной масонской песни в честь руководителей работ воскрешает стук давно смолкших звуков каменщических молотков древних каменотесов, с благоговейным трудом возводивших храмы во славу Вечной Истины. Слова мудрости и красоты вливают руководители в сердца братьев вольных каменщиков, молоток – это власть убеждения над сердцами, по масонскому изъяснению. В иоанновских, трехстепенных ложах братья пели:

Над созиданием английской системы и ее одухотворением трудились три ученых мужа: выдающийся естествоиспытатель, член Королевской академии наук Теофил Дезагюлье, богослов Джеймс Андерсон и археолог Георг Пайн.

Первоначальные отличительные цвета иоанновского масонства были цвет золота и небесной лазури; отсюда и название английского трехстепенного масонства «голубое масонство».

Управление в ложах установилось выборное; его составляли мастера и надзиратели союзных лож с выборным Великим мастером во главе. Все дела решались большинством голосов.

Когда в России учреждена была Великая Провинциальная ложа в зависимости от Англии, организация оставалась такой же, – это было в 1772 году. Елагин отмечает понравившееся ему легкое правление Английской Великой ложи: «Все общие английские Великие ложи постановления предписуют нам не частную, единого человека власть, ниже каких-либо и где-то неизвестных начальников, но начальство легкое, равносильными голосами братьев, управляющих частными ложами и составляющих ее собрание, уважаемое».

Теофил Дезагюлье. Гравюра XVIII в.

Памятником зависимости русских лож от Великой ложи Англии служит диплом, выданный сенатору Ивану Перфильевичу Елагину. Диплом Елагина сохраняется в Санкт-Петербургском государственном архиве Министерства иностранных дел; он – на пергаменте, подклеен синим шелком и обложен золотым плетешком.

Этим дипломом И. П. Елагин был утвержден в звании Великого Провинциального Мастера всех российских лож, работавших по английской системе. Назначение Елагина на столь ответственный пост окончательно было утверждено в Лондоне, в собрании 84 лож 28 февраля 1772 года.

На помещаемом дипломе имеется подпись Гроссмейстера Великой ложи Англии герцога Генриха Соммерсета, герцога де Бофора, занимавшего эту высокую должность с 1767 по 1772 год.

И. П. Елагиным учреждено в России до 20 лож по английской системе, для которых им выдавались учредительные грамоты.

В I томе издания помещен фотографический снимок с подлинной учредительной грамоты, выданной И. П. Елагиным в 1772 году петербургской ложе Муз. В верхнем левом углу грамоты подлинная подпись Елагина. Символические изображения на печати, а также и те, которые служат украшением грамоты, – обычные для иоанновских степеней: шнур братства – циркуль разумного труда, союз и единение в пожатии рук, наугольник совести и закона, отвес – равенство всех членов ложи перед масонским законом. Буквы П. В. М. означают: Провинциальный Великий Мастер, а П. В. С. – Провинциальный Великий Секретарь.

Подобно диплому, присланному И. П. Елагину из Англии, грамота для ложи Муз – на пергаменте и подклеена голубым шелком. Обращает внимание разрешение Елагина работать во многих степенях, что уже было уклонением от первоначального строгого трехстепенного масонства.

Действительно, со временем, под влиянием общего увлечения высокими степенями, многие ложи Англии признали некоторые высокие степени, но под наименованием английской системы обычно разумеется трехстепенное, символическое масонство.

Упомяну о первой высокой степени, принятой английскими ложами.

К началу 50-х годов введена была степень умозрительного масонства под наименованием «Королевская Арка». Насколько эта степень приобрела значение в глазах многих членов вольнокаменщического собратства, видно из девиза, начертанного на ковре этой степени: Nulla salus extra («нет спасения вне [братства]»).

«Тройное тау», эмблема «Королевской Арки»

Доступ к посвящению был ограничен. «В эту высокую степень не принимать никого, кроме людей наилучшего образа мыслей и воспитания, чистосердечных, великодушных, благородно мыслящих и истинных друзей человечества, которые прошли через три пробные степени и председательствовали в качестве мастеров, имевших должность», – гласит 2-й параграф законов 1782 года. Тогда как для вступления в иоанновскую ученическую степень достаточно было поручительства одного вольного каменщика, за вступающего в степень «Королевской Арки» должны были поручиться не менее двух членов, уже посвященных в эту же степень. Закономерность работ признавалась лишь при не более 79 членах, следовательно, число посвященных было ограничено.

О цели и занятиях этой первой высокой степени английской системы узнаем из капитулярного окружного послания 1782 года ко всем сочленам «Королевской Арки». «Цель умозрительного масонства – работать над всеми науками и искусствами, насколько способен к тому человеческий рассудок в этой несовершенной жизни», – объявлялось в капитулярном послании; в нем же изъяснялось, что степень заключает в себе столько отделов, сколько существует наук и искусств; преподавание, поучение велось также иероглифически, как и в символических степенях: были условные знаки и слова.

В среде своей все посвященные должны были наблюдать «единство, мир и согласие», они же обязывались никогда не удаляться «от пути чести и добродетели», но быть «сияющими примерами всего, что есть высокого и доброго». Величая степень «Королевской Арки» венцом, вершиной каменщичества, английские масоны в изъяснениях ее значения вновь возвращаются к мечтаниям иоанновского масонства: «Чтобы великие и благие примеры (подвизающихся в делах света и истины) были настолько многочисленны, что смогли бы соединить весь человеческий род в единое стадо великого пастыря души». Этими же разъяснениями выясняется отличие степени «Королевской Арки» от иоанновских: задача работ расширяется, посвященные должны не только приуготовлять для грядущих поколений «Царство Божие на земле и искать его в собственных сердцах», но они призываются к исканию небесного эдема за вратами смерти, «к приуготовлению себя» к тем торжественным таинственным явлениям вечности, о которых мы хотя и не можем себе составить понятия с нашими человеческими способностями, однако можем быть уверены, что найдем в них бесконечные предметы высочайшего наслаждения для нашей просветленной эфирной части, то есть для духа нашего, для коего на земле нет ничего непрестанного, вечного, на чем бы мог он успокоиться».

Как мы видим, степень «Королевской Арки» явилась резким уклонением от иоанновского масонства в область мистики; она не народилась в Англии, но была перенесена из Франции из клермонской системы и позднее, на английской уже почве, подверглась преобразованиям и дополнениям в духе рыцарских степеней.

Собрания степени «Королевской Арки» назывались капитулами, так же как и помещения, в которых происходили ее работы. Цвет одежд был красный, и главное действующее лицо обрядов, представлявшее библейского «Зоровавеля», было одето в алое сукно, подбитое пурпуром и опушенное черным мехом.

О клермонской системе, породившей вообще высокие степени в ордене вольных каменщиков, нельзя не привести некоторые сведения.

К середине XVIII века в западноевропейском масонстве совершается большое движение: над первоначальным простым английским масонством нарастает и быстро прививается масонство многостепенное. Многие сотни ревностнейших братьев искренно уверовали в недоступную человеческому разуму «сверхнатуральную силу» высоких степеней, одно посвящение в кои даровало безграничную власть над природой и духами. Обрести «ключ к таинствам натуры», соделаться повелителями сил природы – было так бесконечно заманчиво и, главное, вернейшим средством переустроить мир в самом близком будущем на благо всему роду человеческому!..

Обрядность, учения высоких степеней постепенно ткались многоцветными нитями теософии, магии, каббалистики, мистики, пиетизма, политики по старой основе мудрости великих философов древности, и формулы заклинаний, клятв верности и откровений древних мистерий слились с воинственными кликами духовного рыцарства Средневековья, с политикой расчета новейших времен. Первая многостепенная система известна под наименованием клермонской, и нарождение ее приписывают партии изгнанного английского короля Якова II Стюарта. Король продолжительное время жил во Франции близ Парижа, в Сен-Жермене и зачастую искал отдохновения и успокоения духа в Иезуитской Клермонской Коллегии. Здесь-то словно бы и зародились высокие степени в собиравшейся для тайных работ королевской ложе; окраска работ была мистическая с примесью политики; иначе и не могло быть, потому что в большинстве члены ложи состояли из сторонников Стюартов, изгнанных якобитов. Первой высокой степенью в собратстве Клермонской Высокой Коллегии, то есть королевской ложе, была степень Шотландского мастера. За ней следовали: 2) Избранный рыцарь Орла, 3) Знаменитый рыцарь Храма, 4) Высочайший рыцарь Божий. Позднее наименование степеней несколько изменилось и число их увеличилось: 1) Шотландский мастер, 2) Избранный мастер, 3) Рыцарь Востока, 4) Рыцарь Розового Креста, 5) Рыцарь тройственного Креста, 6) Рыцарь царственного кивота («Королевской Арки» или Царственного архитектора, как называется иногда эта степень, впоследствии вошедшая в состав и других многостепенных систем). Девизом высоких рыцарских степеней был клич первых крестоносцев «Божья воля» (Dieu le veut). Устройство и обрядность имели большое сходство со свойственными средневековым духовным орденам.

Вскоре же клермонская система послужила образованию известнейшей системы Строгого Послушания, внесшей великий разлад в вольнокаменщическое сообщество. Образовались два враждебных лагеря, и приверженцы староанглийского масонства были названы защитниками Слабого Послушания, Observantia lata.

Система Строгого Наблюдения, Observantia stricta, почитала себя прямой наследницей средневековых рыцарей Храма. Основанием такого утверждения было предание, что во время уничтожения ордена храмовников несколько рыцарей спаслись в Шотландии и там продолжали работы истребленного ордена. Цепь великих орденсмейстеров никогда не прерывалась, и организация и тайности блестящего, воинствовавшего ордена передались по наследству избранным братьям из среды шотландских вольных каменщиков.

Исследователи истории распространения масонства в XVIII веке не пришли еще до нашего времени к соглашению по поводу начального образования высоких степеней. Возникновение системы Строгого Послушания, заменившей в очень многих ложах свободу английской системы, большинство исследователей, однако, связывают с именами Хунда и Рэмзи, очень известными в среде вольных каменщиков.

Эндрю Майкл Рэмзи (1681–1743), шотландский баронет, был известным историческим писателем и публицистом; он видел в масонстве великую силу, способную овладеть миром; в своих мечтаниях он отождествлял масонский союз с «народом высших интеллектов», для него орден должен был соединить всех людей науки и искусства. Однако «вольность» английских лож, отсутствие властного руководителя, вернее, повелителя, который бы по личному усмотрению мог руководить собратством, отсутствие строгой дисциплины – вот что казалось Рэмзи помехой развитию орденских работ. Живя почти постоянно во Франции (где даже был обращен в католичество знаменитым архиепископом Фенелоном), Рэмзи в подробностях ознакомился с системой Клермонской Коллегии и возымел мысль влить в нее храмовничество, то есть ввести часть организации и все, что сохранилось от учения знаменитого ордена Храмовых Рыцарей. Будучи временно близким лицом к претенденту Карлу Эдуарду (претенденту на английскую корону) как воспитатель его сыновей, Рэмзи словно бы старался ввести в масонство политический элемент и создать сторонников Стюартам, лишенным короны. Как бы то ни было, но в высоких степенях Строгого Послушания в соответствии со стремлениями Рэмзи отразилось, несомненно, желание дать пищу уму, привлечь интеллекты, а организация преобразована была наподобие храмовнической.

В работах Рэмзи пособником был в начале 40-х годов барон Г. В. фон Маршалл, член Тюбингенской масонской ложи. Новообразованная система, впоследствии насчитывавшая тысячи своих сочленов, впервые обнаружилась в Саксонии, где учреждена была по ее обряду первая ложа Архимеда.

Эндрю Майкл Рэмзи

Окончательно разработано Строгое Послушание было бароном Карлом Готхельфом фон Хундом, уроженцем Лужицы (р. 1722), членом Парижской Клермонской Коллегии. Ритуалы приняли особо блестящую форму, была составлена новая конституция из уставов Клермонской Коллегии и уцелевших статутов Храмовников. Всех степеней установлено было 6: три иоанновские, 4-я – Шотландский мастер, 5-я – Послушник, 6-я – Рыцарь Храма трех отделов, Eques (рыцарь), Socius (товарищ), Armiger (оруженосец). При посвящениях в рыцарские степени, отличавшихся необычайным великолепием, давался девиз и орденское имя, под которым и зачислялся в орденской книге вновь посвященный. Сам Хунд носил прозвание рыцаря меча (Eques ab ense).

Хунд в высокой степени обладал умением влиять на умы, подчинять своему мнению и своей воле, хотя не отличался выдающимся умом. Честный и добродушный, из богатой дворянской семьи, Хунд был натурой увлекающейся и со страстью отдающейся своему увлечению. Масонское учение его увлекло, неразгаданная таинственность поразила легковозбуждаемое воображение, а первые успехи в лоне ордена разбудили тщеславие.

Получив патент на звание Гермейстера Строгого Послушания для всей Германии, Хунд приложил много старания для распространения новой системы, что ему и удалось. Вскоре же большая часть германских лож подчинилась ему. Устав Строгого Послушания отличался большой строгостью: он требовал безответного повиновения младших сочленов старшим и всех членов вообще главе ордена или же неизвестным высшим властям; кроме того, предписывалась полная обособленность от вольнокаменщических собратств других систем, то есть в закон вводилась нетерпимость.

Имея стремление распространить новую систему среди всех народностей, главари нового движения предварительно разделили всю Европу на 9 провинций: 1) Арагонию, 2) Овернь, 3) Лангедок, 4) Лион, 5) Бургундию, 6) Бретань, 7) Эльбу и Одер с Прусской Польшей, Лифляндией и Курляндией, 8) Рейн, По, Тибр со всей Италией и Сицилией, 9) Грецию с Архипелагом. Все провинции должны были разделяться на епархии, а епархии на командорства, что, однако, не было выполнено полностью. Шестидесятые и семидесятые годы поистине могут считаться расцветом системы Строгого Послушания; многие сотни масонов уверовали в происхождение каменщичества от ордена храмовников и к староанглийской системе относились с недоверием, породившим распри в лоне ордена.

В 1764 году был созван первый великий съезд приверженцев Строгого Наблюдения в Альтенбурге, затем последовал целый ряд интересных съездов: в Коло в 1772 году, в 1773 году в Берлине, затем в Брауншвейге в 1775 и в 1782 году в Вильгельмсбаде.

На съезде в Коло заместителем Хунда в звании Обермейстера был избран герцог Фердинанд Брауншвейгский, член многих лож различных систем, высокоуважаемый вольными каменщиками различных толков. Герцог в союзе Строгого Наблюдения носил прозвание Eques а viktoria. Более широких кругозоров, нежели Хунд, герцог лелеял мечту объединить масонов всех систем и потому принял меры к сближению с ложами иных направлений.

Конвент в Берлине должен был действовать именно в этом направлении и действительно выработал некоторые положения для предупреждения в будущем резко враждебных выступлений сторонников различных систем. Берлинский конвент примечателен не только по содержанию работ, но и по своему личному составу: созвано было 27 великих каменщиков обоих главных направлений масонства (то есть Слабого и Строгого Наблюдения), «мужи» высокого положения в области государственной, общественной деятельности и в науке. Председателем съезда был избран принц Брауншвейгский, Фридрих Август, коему деятельно помогал известный мистик Иоганн-Христофор фон Вёльнер. В орденских делах председатель нередко именован eques a leone aureo, а секретарь – eques а cubo. Представителем системы Observantia stricta был принц Гессен-Дармштадтский, Людвиг Георг Карл, а системы Observantia lata – герцог Мекленбургский, Георг Август.

Через девять лет происходил Вильгельмсбадский съезд, чрезвычайно важный в истории системы Строгого Наблюдения и в истории масонства России.

Циркулярно разослана была обширная программа работ предстоявшего съезда, решению подлежало много вопросов, из которых важнейшими были: выяснение истинного происхождения системы Строгого Наблюдения, отношение вольного каменщичества как самостоятельной обособленной, замкнутой организации к правлению разных государств; установление обрядов и обычаев, поднятие значения ордена выбором соответствующей деятельности.

Съездом постановлено было, что вольное каменщичество несравненно древнее храмовничества, которое лишь временно хранило в ордене учение великой мудрости, дошедшее до него из тьмы веков. Но орден храмовников был одним из звеньев не разрывавшейся никогда цепи великого знания, орден сохранил и передал тайное знание потомству, в чем и заключается его значение. Эту-то связь древнего вольного каменщичества с храмовничеством должна была представлять степень «благотворительных Рыцарей», которой поручалось управление тремя иоанновскими степенями. Степени символического масонства и степень шотландского мастера были утверждены съездом, требники просмотрены и частью исправлены. Из провинций, на которые первоначально разделена была Европа, главарями системы Строгого Послушания были уничтожены три за бездействие: Арагония, Британия и Лион, утверждены две новые, и одна оставлена свободной; новый список был таков: 1) Нижняя Германия, Пруссия и Польша, 2) Овернь, 3) Окситания, 4) Италия и Греция, 5) Бургундия и Швейцария, 6) Верхняя Германия, 7) Австрия и Ломбардия, 8) Россия и 9) свободная для Швеции.

Не все ложи, принимавшие участие в съезде, признали его постановления. В числе недовольных оказалась главным образом Швеция, в которой господствовала так называемая шведская система, организованная по системе Строгого Послушания и отождествлявшая себя с храмовым рыцарством. Когда конвентом было отвергнуто тождество вольного каменщичества с храмовничеством и работы по шведской системе были запрещены на трехлетний срок, приговору съезда Швеция не подчинилась; вскоре отказались повиноваться решению конвента и многие другие ложи, непоколебимо стоявшие за храмовое рыцарство.

Система Строгого Послушания хотя и разбилась, но осколки ее остались, и эти-то осколки глубоко вонзились в другие системы. Мы встречаем Строгое Послушание в двух системах, игравших выдающуюся роль в России на протяжении нескольких десятилетий; я разумею розенкрейцерство и шведскую систему. Обе эти системы проникли в Россию к началу восьмидесятых годов восемнадцатого века и приобрели огромный круг последователей и не прекратили существование тотчас же после запрещения масонских собраний в 1822 году.

Иллюстрация из книги XVIII в. о розенкрейцерах

Очерк деятельности московских розенкрейцеров выделен в особую статью, биографии выдающихся розенкрейцеров, или мартинистов, как их именовали в России, уделено также значительное место, а потому я не буду в подробностях касаться истории системы Злато-Розового Креста, но более детально остановлюсь на шведской системе.

Решением Вильгельмсбадского конвента Россия признана была самостоятельной провинцией ордена, по счету 8-й, зависимость ее от Швеции, столь неугодная правительству императрицы Екатерины II и столь тягостная для большинства русских масонов, была уничтожена. Но с уничтожением подчиненности высшему шведскому правлению не исчезла из русского обихода шведская система, и увлечение ее учением спорило с увлечением розенкрейцерством.

При посредстве известного своей выдающейся педагогической деятельностью профессора Ивана Григорьевича Шварца учредился в Москве орден Злато-Розового Креста. К 1782 году, согласно постановлениям Вильгельмсбадского конвента, организация системы была такова: первые три иоанновские степени – ученик, товарищ и мастер, одна высшая шотландская степень мастера и обособленно стоявшая тайно от остальных каменщиков, совершавшая многие свои работы – теоретическая степень Соломоновых наук. Из этой-то таинственной степени набирались члены розенкрейцерских лож.

Любопытен не оцененный еще исследователями факт существования лож теоретической степени в России не только в XVIII веке при небывалом расцвете розенкрейцерства в Западной Европе и, в частности, в Новиковском кружке в Москве, но и в царствование императора Александра I. Эти ложи работали втайне на протяжении 30 лет и не примкнули к союзам, разрешенным правительством. На них я остановлю внимание.

По толкованию франкмасонов, теоретическая степень Соломоновых наук есть посредствующее звено между свободным каменщичеством и высшим собратством избранных просветленных, то есть «внутренним орденом». В системах с высокими степенями такой внутренний орден существовал под различными наименованиями: в шведской системе он назывался капитулом просветленных, иногда невидимым капитулом, из коего выделялся орденский совет, то есть правление ордена, его верховное судилище и прочее. В системе Старого принятого шотландского обряда он разумел три последние степени, включавшие администрацию ордена, наконец, главным образом под внутренним орденом разумелось братство Злато-Розового Креста, и теоретическая степень была его преддверием; в ней занимались теорией алхимии; она же служила для переоценки всех масонских достоинств братьев. Став пробным камнем для братьев, она решала дальнейшую их судьбу: достойным отверзались врата во внутреннее святилище премудрости, недостойных же предлагалось «на сей степени оставить и их свободно и беспрепятственно дальнейшей их судьбе предать». Прием, посвящение в эту важную степень предрешался без ведома намеченного к принятию брата. «Сего ради, – указано в орденских уставах, – долженствуют теоретические братья сколь возможно дружелюбнее обходиться с масонами нижних степеней, и когда ложи в том месте находятся, яко братья посетители в их собрания ходить, дабы они узнали, как воспитательное училище к общему благу работает и дабы из среды их могли они извлекать лучших членов».

Итак, к принятию в теоретические философы избирались достойнейшие питомцы масонского приуготовительного училища, иоанновские мастера; однако им предоставлялось еще время пройти одну или две (смотря по системе) степени шотландского масонства, «дабы к философским работам способными соделать». В параграфе о принятии теоретических братьев установлено, чтобы к приему не допускался никто, «кроме экосских старых мастеров, оказавших довольные опыты страха Божия, честности, человеколюбия и прилепления к премудрости». Без ведома намеченного экосского мастера происходила закрытая баллотировка в общем собрании теоретических философов, и избранному большинством голосов «с надлежащею осторожностью делалось предложение вступить в эту степень».

В русских архивах сохранились многочисленные списки предметов занятий в степени теоретических братьев, но многие из них писаны шифром и трудно поддаются толкованию: не всегда возможно угадать границу между иносказанием и действительностью. Таковы, например, подробнейшие описания «создания гомункула в хрустальных ретортах из майской росы и человеческой крови», предписания, «каким образом возможно вызвать злых и добрых духов и подчинить их воле человеческой», пространные лекции в виде диалогов между посвящающим и посвящаемым, «о мироздании, о небесном мире, о Духе мира, всесильном, едино-великом Творце жизни», об элементах, наконец, целая наука чисел. Теософия, мистика увлекали посвященных в бездонные глубины и из многих «сотворяли духовидцев», по выражению теоретических философов, каждый человек может достигнуть познания тайн бытия и лицезрения Творца Вселенной, развивая в себе особую способность ума и сильную волю при помощи духовного упражнения, самоуглубления, а также при выполнении целого ряда нравственных и физических правил жизни.

Эмблема ложи Трех глобусов

Присяга требовала поклонения Великому Творцу Вселенной, посвящения всех нравственных и физических сил, всех материальных средств и самой жизни на службу ордена; прилежания к наукам, дающим познание себя, натуры и Творца.

В противовес светлому, красивому убранству лож иоанновского масонства и причудливой обстановке красных шотландских лож ложи, предназначавшиеся для заседаний теоретических братьев, были мрачны, их убирали черным сукном и черным шелком. Не привлекали взгляд золотые, иоанновские клейноды давно забытых каменщических работ: на столе бледно мерцали в семиветвенных светильниках тонкие восковые свечи, в крошечной пятиконечной солонке белела соль – символ премудрости. У входа в черные покои братья омывали руки в серебряной чаше, чтобы забыть хотя бы на время мир и прелести его.

В 1821 году в России была открыта последняя ложа теоретической степени, работавшая в «большой сокровенности и тиши». Работы открыли граф Михаил Юрьевич Виельгорский и Сергей Степанович Ланской.

Впервые же степень Теоретическая была введена в Германии в 1766 году в известной ложе Трех глобусов.

Шведская система резко отличалась от английской: это не есть Великий всечеловеческий союз союзов, широко раскрывающий врата всем жаждущим света, всем стремящимся воздвигнуть храм человечества на опорах мудрости, силы, красоты. Пропуск строг, врата открываются лишь перед тем, кто может сказать: я – христианин по святому обряду крещения. Исключительно христиане могли искать посвящения в ложе шведской системы; следует добавить еще, что ложам различных государств представлялось право еще большего ограничения; при посвящениях ложи могли допускать лишь лиц, исповедующих господствующую в стране религию. Были и другие обязательные условия для приема, но они главным образом относились уже к высоким степеням; так, например, посвящаемый в VI степень должен был иметь в своей родословной не менее четырех поколений дворян, не принадлежать к Мальтийскому ордену, иметь достаточные средства и прочее, словом, в высоких степенях шведская система по замыслу была союзом богатого дворянства.

Обрядники связывают шведскую систему со средневековым орденом Рыцарей Храма, обряды, таинства и заветы храмовников якобы переданы масонам шведской системы через посредство целого ряда лиц, сохранивших непрерывность посвящения и преемства. Поэтому-то, тогда как в чистом английском масонстве тайна масонства разумела первоначально лишь тайну символов, тайну нравственных положений, сменивших тайны строительного искусства, тайны ремесленного цеха, в шведском масонстве особенно ярко и резко выдвигается именно обладание тайной, познать которую можно лишь в высших степенях. Главари шведского масонства конца XVIII века утверждали, что им открыто тайное знание, гнозис (Gnosis).

По одному преданию, передаваемому обрядами, Спаситель мира открыл избранным из среды апостолов тайну жизни и смерти, тайну бытия, творения и Творца; им же сообщил «Великий Учитель и Пастырь» сокровенный, истинный смысл Священного Писания, но столь великое знание, под печатью строжайшей тайны, передавалось якобы изустно и дошло до храмовников, а от них уже до масонов. По другому рассказу, первосотворенный человек Адам Кадмон, заключавший в себе одни духовные только свойства и не соединенный еще с материей, получил высшую мудрость непосредственно от Творца мира; после грехопадения, то есть соединения с материей, от великого света мудрости он сохранил в душе своей лишь едва мерцающий, едва теплящийся огонек. Однако этот отблеск божественной премудрости был преисполнен еще великой благодатью и озарял ум высшим, божественным знанием, достичь которого невозможно никакими усилиями человеческого разума, никаким искусством, никакой наукой. Вот этот-то свет премудрости передавался и хранился избранными мудрецами и постепенно дошел до масонов. Сохранился рисунок масонского родословного древа, которое позволяет проследить рост ордена и все ветви и разветвления его.

Шведская система – сложное мозаиковое произведение, но главные составные ее части – английское масонство в нижних степенях, розенкрейцерство в высших и система Строгого Послушания, давшая яркую окраску всем степеням.

Отличаясь нетерпимостью, основанная на самовластии высшего правления, на несменяемости и неответственности должностных лиц, на беспрекословном повиновении младших старшим, шведская система к работам над собой присоединила занятия оккультными науками. Учение Якоба Бёме и Эммануила Сведенборга отразилось особенно приметно в высоких степенях. Восторг мистического экстаза и духовидение составляли предмет пространнейших рассуждений наипросвещеннейших братьев. Просветленные «русские масоны, члены высоких степеней шведского масонства не находят достаточно выразительных слов для начертания восторгов сверхнатурального состояния», то есть экстаза, во время которого нередко бывали им видения.

Адам Кадмон. Иллюстрация из Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона, 1906–1913 гг.

В развитии и организации шведской системы принимал выдающееся участие король Густав III и брат его герцог Карл Зюдерманландский, впоследствии король Карл XIII. Союз получил большое распространение, влияние его распространялось даже на государственную жизнь Швеции.

Работы по организации системы закончились в 1780 году, когда и утверждены 10 степеней: 1, 2, 3) ученик, товарищ и мастер иоанновского масонства, 4) избранные ученики и товарищи, 5) Великий избранный шотландец или шотландский мастер Андреевского масонства, 6) братья-стуарты или рыцари Востока и Иерусалима, 7) Рыцари Запада или ближние Соломона, 8) ближние св. Иоанна или рыцари белой ленты, 9) ближние св. Андрея или рыцари фиолетовой и пурпурной ленты, 10) рыцари командоры Красного креста, которых было три класса: 1) члены капитула, не занимавшие должностей, 2) великие официалы во главе со вторым по значению лицом в государстве и 3) глава ордена, со званием Викария Соломона, мудрого из мудрых. Таким образом, 10-я степень составляла высшее правление.

Последний блик, придавший необычайный блеск шведской системе, был положен королем в зале Стокгольмской биржи в присутствии 400 великих каменщиков: король обещал ордену свое покровительство и, лично возложив на брата своего, герцога Карла Зюдерманландского, знаки достоинства Викария Соломона, облачил его в горностаевую мантию и этим признал царственность вольнокаменщического учения. Последующие монархи Швеции принимали по наследию главенство над орденом.

Орден Карла XIII. © Armémuseum

В 1797 году король Густав IV Адольф утвердил для великих каменщиков Швеции особое одеяние, которое могли носить все имеющие не менее восьми степеней не только дома, но и в «профанском свете». Носился: темно-синий фрак на красной подкладке, с красным воротником и красными обшлагами; фрак застегивался рядом золотых пуговиц с буквой Т (Templier); одеяние довершали белый жилет, желтые штаны, лакированные сапоги с краками и шпорами, белая перевязь с нагрудной бляхой, украшенной символическими изображениями, шпага и треугольная высокая шляпа.

27 мая 1811 года был учрежден орден Карла XIII за вольнокаменщические добродетели. Число орденских кавалеров было ограничено 30, из них 3 должны были принадлежать к духовному званию. Орден давался каменщикам, имевшим от роду не менее 36 лет.

Посвящаемый в рыцарские степени давал обет «чистой жизни» и нищелюбия.

«Буди ревностный, огненный, неустрашимый борец», – восклицал обрядоначальник, постепенно облачая рыцаря Востока и Иерусалима в рыцарские доспехи. Облекшись в эти ритуальные одежды, он обращался в неутомимого борца за солнце правды с тьмой фанатизма и суеверия.

Длинен список русских вельмож, посвященных в шведское масонство XVIII века, богатые баре истрачивали огромные деньги на устройство лож; деньги поглощала утонченная роскошь убранства блистательных капитулов, весь сложный ритуал рыцарских посвящений, красота доспехов, пурпур епанчей, шелк камзолов, пышность веющих перьев…

К приезду шведского короля Густава III в Петербурге, в многолюдной ложе Аполлона, приуготовлены были великолепные торжества; король посетил ложу, и был дан блестящий каменщический праздник.

При возрождении вольного каменщичества в XIX веке шведская система явилась преобладающей, ее акты, за исключением наивысших степеней, были разрешены правительством в 1810 году.

Русские вольные каменщики также попробовали свои силы в создании новых систем: боевой артиллерийский генерал П. И. Мелиссино создал чрезвычайно фантастическую многостепенную систему, известную под его именем. Сенатор И. П. Елагин создал систему со многими степенями по образцу английской, а сенатор И. В. Лопухин, выдающийся общественный деятель, основал систему «Духовного рыцарства».

В конце XVIII века появляется целый ряд преобразователей масонства, пытавшихся вернуть масонству исконную чистоту и простоту. Известны имена барона Франца фон Диттура, Фридриха Людвига Шрёдера и Игнаца Аврелия Фесслера.

Системы вольного каменщичества значительно разнятся одна от другой, но все они могут быть сведены к двум основным группам.

Первая группа, сохранившая в наибольшей чистоте вольнокаменщическое учение, занимается работами исключительно нравственно-философскими; она же отличается простотой обрядов и внутреннего распорядка. В большинстве систем, относящихся к этой группе, управление было представительное, «легкое», по масонскому выражению. Глава братства был ответственным, сменяемым исполнителем и хранителем законов вольнокаменщического союза. Три иоанновские степени ученика, товарища и мастера признавались едино истинными.

Вторая группа, кроме трех иоанновских степеней, признавала законными неопределенное число высоких степеней, в которых вольные каменщики посвящали себя работам умозрительным на основаниях герметической философии или теософии. Нередко даже практические алхимические работы производились посвященными в высокие степени. Обрядность была изысканная, сложная и блестящая. Во главе союза стоял самовластный неограниченный управитель, пожизненной власти коего братство обязывалось беспрекословным повиновением. Иногда вместо одного начальника, известного всем сочленам, союзом руководил один либо несколько безызвестных правителей, имена которых под клятвой молчания узнавали лишь избранные, посвященные наивысшей степени.

Вопросы религии и политики, исключенные первоначальными законоположениями из работ вольнокаменщического собратства, однако, временами властно влияли на эти работы. В особенности высокие степени различных систем нередко всей обрядностью своей, всеми символами представляли борьбу религиозную и гражданскую.

Между приверженцами высоких степеней и теми, кто видел необходимость ограничиваться тремя иоанновскими степенями во всех странах, во все времена происходила борьба. Эта-то борьба, мешавшая единению всех сочленов братства, нередко бывала причиной упадка вольнокаменщических работ в различных государствах. В распрях о частностях забывалось целое, упускалась из виду конечная цель.

Так было и в России.

Общество вольных каменщиков было тайной организацией и держало свои обрядники под тремя замками, под тремя ключами. Полный текст обрядов вручался лишь управляющим мастерам и братьям-обрядоначальникам. Поэтому-то даже в богатейших масонских архивах так редки полные обрядники какой-либо системы: несравненно чаще встречаются отрывки обрядов, скрепленные, однако, печатями.

Что такое, собственно, был масонский обряд? Обряд выражал в драматической форме идеи вольнокаменщического общества, и должностным лицам масонского братства назначались как бы роли и сообщался текст этих ролей. Эти-то роли или частицы обрядов находились в руках должностных братьев, как то: ритора, старшего и младшего надзирателя, секретаря, казначея, обоих стуартов или милостынесобирателей и других, смотря по тому, к какой системе принадлежал обрядник. Как бы ни была коротка и малозначительна роль, текст ее утверждался управляющим ложей: уцелело много тонких тетрадок XVIII века, прошитых шелком, скрепленных большими сургучными печатями ложи и управляющего мастера. Иногда в этих тетрадках всего две страницы рукописного текста, но заголовок неизменно написан красиво; нередко даже весь прописными, вычурными буквами. Чем большей тайной окружалась какая-либо степень и чем труднее был доступ к ней, тем тщательнее оберегались ритуалы и тем меньше их доверяли бумаге и перу: их передавали изустно. А потому-то никто из не посвященных в орден вольных каменщиков, как бы велики ни были его познания, добытые долгим изучением рукописных и печатных источников, не может утверждать: «Я знаю все о той или иной степени». В лучшем случае он с чистой совестью может сказать: «Я полагаю, что мне известно почти все». Выдающийся русский масон граф Михаил Юрьевич Виельгорский в одной из своих поучительных бесед в 1818 году выразился так: «Можно иметь некоторые знания о масонстве, но самого масонства не знать».

Посвящение в масоны. Гравюра Жака-Филиппа Леба, XVIII в.

Писаные обрядники уже были отступлением от первоначального масонства, нарушением первичных установлений и законов. В «старых» законах под страхом смертного наказания воспрещалось предавать масонские тайности перу, кисти, резцу, допускалась одна только устная передача тайн после предварительной клятвы в хранении молчания. Не доверяя свои идеи, мечтания, замыслы перу, кисти, резцу, вольные каменщики доверили их символическим изображениям! Символы они называли «языком ока», «языком души», «внешним чертежом великих сокровенных истин». Символы были мысли, не облеченные в слова. «Лучшие наши мысли в мертвых письменах замирают», – объяснял еще Гердер.

С глубоко рассчитанной постепенностью открывали обряды посвящения целый ряд символов, возбуждая цепь идей; постоянная же повторяемость символов заставляла мысль работать в известном, желанном для ордена направлении. Одному символу можно было придать многоразличные значения в зависимости от идей, заключенных в степени; так и поступали масоны. Приведу один пример: циркуль, открытый на 60 градусов, как символ высшего разума, носился всеми членами ордена. «Памятуйте [читаем в вольнокаменщическом уставе], что совершенный Великий Мастер далеко распростертым циркулем своим размеряет и испытует вашу работу; для сего размеряйте сами действия свои циркулем разума». Таким образом, при взгляде на циркуль масон одновременно вспоминал и Великого Строителя мира, и данные им в ложе обеты вести строго обдуманную жизнь. Однако этим значение циркуля не исчерпывалось, он знаменовал еще довольство ниспосланной Провидением долей; в руках управляющего мастера циркуль имеет важное значение: он напоминал каждому брату предназначенный ему круг действия, он призывал к братскому единению и общественности. Наконец, под циркулем представляли солнце (головка – диск солнца, ножки – его лучи), св. Иоанна Крестителя, Януса, огонь, Меркурия, дух, волю, сердце, красоту.

Уильям Хатчинсон так объясняет значение символов: «Многие каменщики, яко работники в должностях нравственных и яко служители Великого Строителя мира, сами представили очам нашим символы, долженствующие беспрестанно напоминать нам, что мы есть и что от нас требуется». Великое значение обрядов и символов подтверждается всеми выдающимися масонами, особенное значение придавал им и граф М. Ю. Виельгорский, поучавший братьев: «Каменщик должен всячески вникать в таинственные обряды наших лож, где каждый предмет, каждое слово имеет пространный круг значений и сие поле расширяется подобно, как всходя на высоту, по мере того как возвышаешься, то видимый нами горизонт распространяется».

Сами вольные каменщики не почитали свершение обрядов пустым времяпровождением; символические знаки ими почитались «клейнодами», малейшее отступление в обрядовых одеждах против уставов строго преследовалось. Для масонов камзолы и епанчи, запоны и ленты, далматики и латы – все имело символическое значение и не было пестрым маскарадом. Вот почему для понимания масонства, для проникновения в его сокровеннейшие глубины необходимо изучать обряды и научиться языку символов. Если бы мы знали все знаки иероглифического языка вольных каменщиков, эти безгласные теперь знаки рассказали бы нам несравненно больше тайн, нежели подробнейшие обрядники, будь они трижды три раза прошиты яркими шелками и скреплены красивыми печатями в прочных кустодиях.

Обрядность трех низших степеней, то есть иоанновского масонства, была несравнимо проще обрядности всех остальных степеней. В степенях иоанновского ученика, товарища и мастера преобладала символика этических начал вольного каменщичества[261], начал равенства, братства, всечеловеческой любви и непротивления злу.

Обрядность высоких степеней, то есть андреевского, или шотландского, масонства, символизировала борьбу за идеал силой, славу мученичества за идею, нещадную жестокость к врагам и предателям.

Иоанновское масонство называлось голубым. Члены иоанновских лож были мечтательные проповедники, надеявшиеся путем совершенствования каждой отдельной личности достичь рая на земле. «Сейте семена царствия света» – был их пароль.

Андреевское, или шотландское, масонство называлось красным. Члены красных лож долженствовали быть неустрашимыми борцами за идеи с девизом: Aut vincere aut mori («Победа или смерть»).

Патроном-покровителем всего ордена свободных каменщиков почитался Иоанн Креститель. Ему посвящены были первые три степени символических лож, в которых все обряды и символы знаменовали страстный призыв к покаянию, к самосовершенствованию. Более высокие степени, в которых масоны обязывались клятвенно выходить на брань со злом, не щадя жизни, посвящены были св. апостолу Андрею Первозванному. Некоторые ложи особенно чтили еще св. Иоанна Евангелиста. Орденскими праздниками почитались 24 июня, 30 ноября и 27 января.

Для празднования всех трех праздников существовал ритуал, выработанный до мельчайших подробностей. Особой помпезностью отличалось торжествование Иоаннова дня, в продолжение коего все члены ордена, к каким бы толкам они ни принадлежали, должны были находиться вместе «для вящего процветания ордена». В России масонские праздники праздновались с большой пышностью. Сохранились обряды для Иоаннова дня последней четверти XVIII века и первых 30 лет XIX столетия.

Убранство лож было неодинаково.

В иоанновской ложе первой ученической степени лазурь тканей и золото символических украшений ласкали взор. Стены затягивались голубыми тканями, подвешенными на золотом шнуре, связанном большим кафинским узлом, как раз на самой середине стены, обращенной к востоку. Тут же, на востоке, на возвышении о трех ступенях был престол, масонский жертвенник, а за ним кресло управляющего ложей. На престоле – лазоревое шелковое покрывало с густой золотой бахромой. Балдахин, осеняющий престол и кресло Великого Мастера, также голубого шелка, испещренного золотыми звездами, среди коих, в сиянии ярких золотых лучей, сверкает треугольник со священным именем Великого Зодчего Вселенной. На престоле – раскрытая Библия на первой главе от Иоанна. Обнаженный меч, золотой циркуль и наугольник резко выделяются на потемнелых листах святой книги; меч положен первым; он словно не дает страницам перевернуться, закрыться.

Деревянные кресла и стулья крыты белым лаком: они обиты лазоревым бархатом для Великих Мастеров и белым атласом для прочей братии. В ложах с очень ограниченными денежными средствами ткани бывали проще или даже вовсе заменялись окраской дерева в соответствующие цвета. Столы должностных лиц покрашены голубой краской, и форма их треугольная. На полу, посреди ложи, разостлан символический расписной ковер. В золоченых треугольных трехсвечниках зажжены девять желтых восковых свечей. Светильники озаряют мягким светом восток, юг и запад; северная часть залы – в полутьме. Большая шестиконечная звезда спускается с потолка над ковром; она из золоченой бронзы; цепь, на которой она подвешена, также густо позолочена, матовая, с блестящими острыми гранями ромбоидальных звеньев. На братьях голубые камзолы и белые кожаные запоны, крошечные каменщичьи железные лопаточки подвешены на белых ремешках к третьей петле камзола, у всех руки в белых перчатках. Управляющего мастера отличает голубая шляпа, украшенная золотым солнцем или белым пером. Запон его подбит и обшит голубым шелком, на запоне же нашиты три голубые большие розетки. В петлице камзола, на голубой ленточке золотая лопаточка; на шее, в знак власти, – ключик слоновой кости и в знак подчинения орденским законам – золотой наугольник. В правой руке его – круглый молот белой кости.

Убранство масонской ложи, Флоренция. © sailko / Wikimedia Commons

Каким же образом совершался прием профана в ученики иоанновского масонства?

«Возымевший настоятельное желание соделаться вольным каменщиком», изъясняют масонские уставы, должен был заручиться рекомендацией кого-либо из членов той ложи, в которую он желал быть принятым, и через его посредничество подать о том просьбу управляющему ложею. Просьба вручалась рекомендующим не с глазу на глаз мастеру стула, а в присутствии братьев, когда, после окончания работ в ложе, обносилась так называемая кружка-предлагательница, куда опускалась просьба. По открытии предлагательницы все просьбы и заявления прочитывались секретарем во всеуслышание, и если случалось заявление о желании профана быть посвященным в таинства масонства, то имя профана выставлялось в зале ложи, где и оставалось на виду две недели. В течение этих двух недель на обязанности всех членов ложи лежало расследование о нравственности, характере, гражданских и семейных «добродетелях» предложенного к приему. Поручитель же, которым был в большинстве случаев предложивший профана, «долженствовал прилежать» произвести перемены в его нрав, если то необходимо, «дабы не оставить его еще погрязшим в какие-нибудь склонности, противные всему тому, что он будет слышать при своем принятии». По истечении обязательного срока следовала баллотировка, если не имелось никаких порочащих сведений. Уже один черный шар мог отдалить прием и вызвать новые расследования, если только заявленная мастеру стула причина не оказывалась настолько незначительной, чтобы он своей властью мог черный шар обелить. При наличности трех черных шаров обычно в приеме отказывалось, и лишь через известный промежуток времени, иногда в несколько лет, профан мог возобновлять свое ходатайство. О забаллотировании профана тотчас поставлялось в известность все братство вольных каменщиков, а в случае благоприятного исхода все члены ложи, а иногда и дружественные ложи приглашались к приему профана в орден, то есть к присутствию при торжественном посвящении в первую степень иоанновского ученика.

Обрядов посвящения было несколько видов, но по замыслу тождественных. Приведу обряд посвящения, каким он был в России в XVIII веке, в Союзе Великой Национальной ложи и во многих ложах начала XIX века.

В назначенный день и час поручитель, завязав профану глаза, вез его в помещение ложи, где все приглашенные вольные каменщики уже находились в сборе. По приезде он тотчас отводил его в так называемую черную храмину, где и оставлял его одного, предварив, что он имеет право снять наложенную на его глаза повязку лишь тогда, когда стихнет совершенно всякий шум, не слышен будет даже малейший отзвук удаляющихся шагов.

Черная храмина, или храмина размышления, была невелика, без окон; дверей, через которые был введен испытуемый и в которые вышел поручитель, не было видно: так искусно были они замаскированы. Потолок сводом едва только дозволял стоять выпрямившемуся среднего роста человеку. Покрашенная либо затянутая тканями храмина была однообразно черная, чем скрывался действительный ее размер, тем более еще что она была едва освещена. С потолка свешивался «лампад треугольный», в котором три тонких свечи давали «свет трисиянный». В одном углу – черный стол и два стула. На столе – берцовые человеческие кости и череп, из которого в глазные впадины выбивалось синеватое пламя горевшего спирта. Тут же – Библия и песочные часы. В противоположном углу – человеческий скелет с надписью над ним: «Ты сам таков будешь». В двух других углах – по гробу; в одном гробу – искусно подделанный мертвец с признаками тления, в другом углу – гроб пустой.

Тьму, смерть, тление, слабый свет, часы и отверстую Библию – вот что видел каждый посвящаемый, когда впервые снимал с очей своих повязку в масонском братстве. Истекала четверть часа, и входил обрядоначальник. Изумленному, испуганному или равнодушно взиравшему профану он изъяснял значение черной храмины более или менее витиевато, нередко в следующих выражениях: «Вы посажены были в мрачную храмину, освещенную слабым светом, блистающим сквозь печальные остатки тленного человеческого существа, с помощью сего малого сияния вы не более увидели, как токмо находящуюся вокруг вас мрачность и в мрачности сей разверстое Слово Божие. Может статься, вы вспомнили тут слова Священного Писания: “Свет во тьме светится, и тьма его не объят”. Человек наружный – тленен и мрачен, но внутри его есть некая искра нетленная, придержащаяся Тому Великому, Всецелому Существу, Которое есть источник жизни и нетления, Которым содержится вселенная. Вступя к нам в намерении просветиться, при первом шаге получили вы некое весьма изобразительное поучение, что желающий света должен прежде узреть тьму, окружающую его, и, отличив ее от истинного света, обратить к нему все внимание. Повязка, наложенная тогда на ваши глаза, заградила то чувство, которое едва ли не более прочих развлекает наше внимание, дабы вы, устраняясь от наружных вещей, сильно действующих на наши чувства, всего себя обратили внутрь себя к источнику вашей жизни и блаженства». Цель ордена троякая: сохранение и предание потомству таинства (тайного знания); исправление членов ордена, исправление собственным примером и вне общества находящихся, а также весь род человеческий. Орден требует исполнения семи должностей[262]: повиновение, познание самого себя, отвержение гордыни, любовь к человечеству, щедротолюбие, скромность, любовь к смерти. Ритор пространно изъясняет важность этих «должностей», их неразрывность, а затем тотчас же требует доказательства 1, 3 и 5-й «должностей»; в знак послушания испытуемый должен позволить завязать себе глаза, в знак отвержения гордыни – снять верхние одежды, эти отличия земной жизни; в знак щедрости – отдать все деньги и драгоценности. Приставив к обнаженной левой груди острие меча, ритор выводит посвящаемого из черной храмины.

«Труден путь добродетели» – такими словами почти неизменно начинал ритор свои наставления во время шествия в ложу. Необычное зрелище представляло собой это шествие: вели разутого, полураздетого человека с завязанными глазами, неуверенно ступавшего, невзирая на дружески направлявшую руку руководителя, одетого вычурно, украшенного различными знаками и лентами, в круглой шляпе и с накинутой на плечи епанчой; длинный, сверкающий меч держал руководитель в протянутой свободной руке и острием его слегка касался обнаженной груди посвящаемого. Один неверный шаг, неосторожность, и поранение неизбежно, а между тем путь неровен – то «каменные крутизны», то куда-то «в неизвестные глубины нисходящие скользкие ступени». «Елико возможно, должно теснить путь испытуемого, – гласят уставы, – вести его противу всех свирепствующих стихий на испытание духа и воли его».

Но кончается трудный путь, слышно пение:

От нас, злодеи, удаляйтесь,Которы ближнего теснят;Во храмы наши не являйтесь,Которы правды не хранят!

«Вход воспрещен злому вольнодумцу, рабу пороков и страстей, для злобных сердцем властолюбцев, сынов неги, сластолюбцев не растворятся врата масонской ложи».

Другая песнь сменяет первую – это не угроза приближающемуся профану, а ободрение посвященным:

Мужайтесь, братия избранны,Небесной мудрости сыны,Помыслите, к чему вы званы,Что были, есть и быть должны.

Тремя ударами в дверь ритор просит доступа в ложу. Песнь смолкает.

Приоткрыв двери, брат стерегущий вопрошает: «Кто нарушает покой наш?», и вводитель, от имени ищущего, ответствует: «Свободный муж, который желает быть принят в почтенный орден свободных каменщиков».

Тогда Великий Мастер предлагает целый ряд вопросов, которые так же, как и ответы на них, передаются через посредство первого надзирателя и стерегущего брата.

«Как зовут? Сколько от роду лет? Где родился? Какого закона? Где жительство имеет? Какого звания в гражданском обществе?» Еще не отзвучал последний ответ, как Великий Мастер восклицает: «Впустите его!»

Посвящение в масоны. Гравюра Жака-Филиппа Леба, XVIII в.

Тогда вводитель отступает от посвящаемого, и немного спустя второй надзиратель вкладывает в его правую руку свою обнаженную шпагу, направив ее острие к левой обнаженной груди; так доводит он испытуемого до ковра, у которого его останавливает, придав ногам положение прямого угла. Посвящаемый должен ответить на шесть вопросов: «Первейшим ли вы признаете долгом, чтобы Высочайшее Существо, Источник всякого порядка и согласия почитать, страшиться и любить?», «Признаете ли начертанное в Откровении Слово Его за истинное к высочайшему совершенству путеводство?», «Согласны ли все сие вами тако признаваемое в самых деяниях ваших с крайнею верностию наблюдать и исполнению всецелую жизнь посвятить?», «Признаете ли всех людей вообще за братию свою?», «Думаете ли, что служить и благотворствовать им есть дело волею Божиею взыскуемое и собственное блаженство ваше составляющее?», «Первейшею целью исполнение сих должностей почитать согласны ли?», «Данное вами слово свято ли для вас?». После утвердительных ответов Великий Мастер возглашает: «Слышите, любезные братья, что этот свободный человек в намерениях своих тверд. Добровольно соглашается он посвятить себя должностям нашим, подчинению. Согласны ли вы на то, чтобы он был принят в общество наше?» Выражается согласие, заканчивающееся троекратным: «Ей, тако!»

Великий Мастер повелевает второму надзирателю совершить с испытуемым три символических путешествия вокруг ложи: 1-е путешествие – от запада через север, восток и полдень, вновь на запад; 2-е – через полдень, восток и север, а 3-е – подобно 1-му; при каждом путешествии водящий тихим голосом наставляет испытуемого о трудности пути к добродетели и премудрости, о необходимой отваге и стойкости в следовании по пути, с которого вспять воротиться с честью нельзя. Затем подводится совершивший путешествие к Великому Мастеру, где с него берется обязательство скромности и верности: «Ничего об ордене отнюдь не открывать никому, не удостоверившись тщательным испытанием, что он истинный свободный каменщик»; «ложе навсегда пребыть верным, с крайним послушанием наблюдать обряд ее, благу оной всечасно споспешествовать, от всякого вреда посильно охранять»; «Союз братства со всеми свободными каменщиками ненарушимо сохранять и от часу большему утверждению оного всеми силами споспешествовать»; «всем людям, наипаче же собратьям, помогать во всяких случаях, никогда не отрекаться, разве что таковая помощь имеет послужить ко вреду благонравия и чести вашей».

Управляющий мастер изъясняет всю важность обета; еще не поздно отрешиться от посвящения, но раз произнесенный обет связывает с братством и дает братству полную власть карать за невыполнение оного. Но ищущий света неустрашим; он упорствует в требовании посвящения, и Великий Мастер восклицает: «Преклоните колена пред жертвенником нашим, подайте правую руку». Левым обнаженным коленом становится испытуемый на подушку, лежащую перед жертвенником; правую руку возлагает на отверстое первой главой Евангелие св. Иоанна. К обнаженной груди его приставляется отверстый циркуль. Он обещает принять на себя все обязательства во всей силе их и все требуемое свято исполнить. «Ей обещаюся в том и столь свято, сколь любезно для меня имя честного человека». Испытуемого поднимают, к языку прикладывается печать молчаливости. «Узрите нас впервые», – говорит Великий Мастер торжественно; повязку снимают, и в полутьме ложи, освещенной лишь пламенем сжигаемого на жертвеннике спирта, посвящаемый различает блестящие мечи, устремленные на него. «Видите все устремленные на вас орудия наши, на случай, ежели паче чаянья измените обязанностям? Не в том намерении, чтобы думали мы, когда обагрить руки свои кровью вашей, суд страшнейший того ожидает вас. Казнь беззаконных в руце Божией». Громко по всей ложе трижды разносятся повторяемые братьями последние слова о казни беззаконных. Вновь завязываются глаза посвящаемому, и ложа ярко освещается, пока Великий Мастер говорит: «Сколь мщение ужасно преступнику, столь обрадователен благочестивому свет. Да узрит свет!» Повязка снята; вспыхивают ярким светом фальшфейры и быстро угасают при возгласе: «Тако угасает свет и все утехи с ним, но хранящий волю Божию пребывает вовеки!»

Все братья обращают мечи вверх острием, высоко подняв их над головами.

«Мы всякое земное величие, все чувственные забавы и утехи почитаем ничем, не большей цены и прочности, как и оное, на миг осенившее вас пламя и исчезнувший уже по нем дым».

«Обет ваш верности запечатлейте, соединив кровь вашу с кровью всех братий».

Вновь повергают испытуемого на колени перед жертвенником; сам он должен приставить циркуль к обнаженной груди, обрядоначальник подставляет кровавую чашу, а Мастер, ударяя по головке циркуля молотом, трижды говорит: «Во имя Великого Строителя мира; в силу данной мне власти и достоинства моего; по согласию всех присутствующих здесь и по всему земному шару рассеянных братий принимаю я вас в свободные каменщики ученики. – И, протянув через жертвенник обе руки, полагает их на плечи принимаемого, говоря: – Достояние твое и часть твоя да будет Господь Бог твой», а все братья восклицают: «Господь благословляет праведные и наказует беззаконные».

«Знайте, – заканчивает Великий Мастер обряд посвящения, – знайте, что все зависевшее доселе от доброй воли вашей наблюдение указанных вам семи должностей стало долгом вашим. Жребий ваш решился!»

Новопринятого уводят, чтобы вернуть ему одежды, и вновь вводят в ложу для изъяснения смысла обряда, для вручения лопаточки, запона, рукавиц и отличительного знака ложи, а также для изъяснения символов, изображенных на ковре.

Ритор изъясняет сокровенный смысл приема: «Путь из черной храмины в ложу – это путь из тьмы к свету, от безобразия к красоте, от слабости к силе, от невежества к премудрости, от земной юдоли к блаженной вечности. Благий посланник, направляющий, предостерегающий, – это искра Божества в совести человеческой, это глас патрона ордена, Иоанна Крестителя, взывающий к покаянию, глас, слышимый в сердце каждого, это благодать Всевышнего через испытание препятствий, огорчений земной жизни, приводящая к вратам Эдема, в сонме избранных, потому-то посвященные – все в свете ярком ложи и лишь посвящаемый во тьме завязанных очей. Путешествия вокруг ложи – те же горести земной жизни, но, свершая с посвящаемым круг, надзиратель знакомит дух принимаемого с понятием о вечности. Слепо верить долженствует посвящаемый слову Великого Мастера, когда с него требуется клятва на Священном Писании, ибо глаза у него заграждены повязкой земных страстей, заблуждений, мешающих видеть Священную Сокровищницу Премудрости, книгу слов Божиих. Но как только будет дана им клятва как доказательство слепой веры в Провидение на этой лишь чувствуемой, таинственной, неведомой книге – повязка спадает, и он уже различает окружающее; он сознает позор зла и святость добра. Наконец дают ему узреть полный свет, причем он видит, что вся слава земли проходит, яко дым; видит все строение храма премудрости, постигает тайну бытия, тайну жизни и смерти и сопричисляется к сонму избранных, просветленных духов в недрах непреходящего Блага».

Прием в ложу. Польская гравюра конца XVIII в.

Секретарь читает запись об искании доступа в орден и о принятии новопосвященного, который с удивлением слышит, что в «летописи»[263] ордена занесена вся прежняя жизнь его. «Ни одна черта жизни человеческой, ни мысли, ни деяния его не возмарается из великой книги бытия, – говорит секретарь. – Все в ней записано».

Секретаря сменяет обрядоначальник. Он вручает принятому белый кожаный запон как знак, что профан вступил в братство каменщиков, созидающих великий храм человечества; лопаточку серебряную, неполированную, «ибо ополирует ее прилежное употребление при охранении сердец от нападения расщепляющей силы пороков»; пару белых мужских рукавиц – в напоминание того, что лишь чистыми помыслами, непорочной жизнью можно надеяться возвести храм премудрости; пару женских рукавиц обрядоначальник предлагает передать избраннице сердца, непорочной женщине. «Иные по невежеству или недальновидности не усматривают в сем обряде сокровенного смысла, – говорит обрядоначальник, – но я вам, любезный брат, должен сказать, вам надлежит избрать себе сотрудницу, подругу, обручиться ей яко невесте, сочетаться чистым и священным браком с премудростию, с небесною девою Софиею. Да будет она вам неразлучною спутницею[264], единою вашею избранницею».

И мастер стула, и вития говорят речи, красивые речи о трех великих столбах, на коих держится храм премудрости. Они говорят о мудрости, силе и красоте. Говорят еще о безмерной любви ко всему человечеству. «Тьму победим светом», – восклицает Великий Мастер, и трижды три раза в знак общности мыслей рукоплещут братья. Стройный хор братьев гармонии, под звон музыкальных инструментов, негромкими торжественными напевами упокоивает страсти. Ясные мысли претворяются в неясные грезы.

Чувство истины живоеВас в священный храм влекло;О, стремление святое!Сколь ты чисто, сколь светло!Разгони пороков мрачность,Возроди любви прозрачность,Ею в нас зажги сердца;Да любовью воспаленны,В ней согласно погруженны,Воспоем всех благ Отца.О, восторги несравненны,Каковых не знает мир.Чувства здесь любви бесценныУстрояют светлый пир.Здесь утехи без отравы,Без раскаянья забавы,Льют отраду в нашу кровь,Где же чувств таких приятство?О, живи вовеки, братство!Царствуй, царствуй в нас любовь.

Хор поет, и братья, вновь посвященные, забывают мир:

Порокам где ужаснымВсегдашний ставят пир,Чтя титлом их прекрасным.

Такова голубая иоанновская ложа, первая ступень масонской лестницы. Цвет лазури, цвет неба – символ возвышенности стремлений, жажды духовного совершенствования; золото – благороднейший металл, и вольные каменщики избрали его как символ чистоты своих побуждений. В 1734 году в Англии лазоревый цвет был присвоен иоанновскому масонству; в иоанновских ложах французской системы, работавших у нас в России на рубеже XVIII и XIX веков, ленты мастеров были голубые, запоны также обшиты и подбиты голубым. Известна чрезплечная лента мастера французской системы, где акация и звезды вышиты золотом, сама лента голубого шелкового муара. К концу ленты привешивались циркуль и наугольник. По объяснению риторов, лента изображала пояс зодиака, акация была солнцем; солнце же символизировали буквы М. В., означавшие Мас Benae, мастерское слово; наконец, циркуль также изображал солнце, а наугольник – часть земного шара, освещенного солнцем. В этом пространстве, между циркулем и наугольником, надлежало искать истинных масонов: «Одеяния их не боятся света истины, солнечного света правды», – утверждал вития. На мастерском запоне нашивались три голубые розетки, перевязь мастерской степени, или же они красиво расшивались теми же эмблемами, как и упомянутые чрезплечные ленты. На запоне есть солнце, луна, ветвь акации, циркуль и наугольник в установленном ритуалом соединении; лопаточка и молоток указывают, что запон носился управляющим мастером. В иоанновском масонстве вообще главными символическими знаками были: пламенеющая звезда, солнце, луна, треугольник, циркуль, наугольник, отвес, 24-дюймовый масштаб, линейка, улей с пчелами, лопаточка, молоток, дикий и кубический камни, чертежная доска, гроб, слезы, золотой шнур, связанный кафинским узлом, светильники, столбы, лестница, мозаиковый пол, шляпа, шпага, запон и перчатки. Все эти символы изъяснялись посвящаемому во время приема его в ложу, и для большей наглядности обряда начальник расстилал на полу перед новичком ковер, на котором были изображены все символы, заключавшие сокровенный смысл степени. Не только иоанновская ученическая степень имела ковер, но и каждая степень (за весьма немногими исключениями) имела свой особый ковер. Однако обычай ковров, так же как писаных обрядников, был позднейший: первоначальное, английское масонство не знало ковров; это было противно духу, смыслу орденских установлений, безусловно запрещавших «открытие таинств» пером, кистью, резцом. Но с течением времени ковры сделались достоянием различнейших систем и степеней, условно изображая идеально устроенную ложу, с богатым и полным инвентарем символических предметов. Изображать на ковре «совершенную» ложу было несравненно легче, нежели устроить таковую в действительности, а потому-то ковры, или, как их даже русские масоны называли, «тапии», получили такое широкое распространение. До введения ковров «совершенная» ложа чертилась мелом на полу для каждого собрания, и по окончании его чертеж смывался; некоторые ложи ограничивались символическими предметами, изготовленными из дерева, меди, олова и т. п.; их расставляли в ложе в определенном порядке. Бывали ковры роскошные: по дорогому шелку они расписывались известнейшими художниками-масонами; были и весьма невзрачные, плохо отпечатанные на дешевой клеенке; все зависело от усердия членов ложи, от их щедротолюбия.

Масонские символы. Из немецкой книги «Гефата, или Воспоминания и признания масона» (Hephata oder Denkwürdigkeiten und Bekenntnisse eines Freimaurers), 1836 г.

Приостановлюсь на важнейших символах иоанновского масонства. Блистающая или пламенеющая звезда знаменовала «Дух», наполняющий всю природу, жизненную силу, ум, освещающий деяние масонов, направляющий их искания на верный путь. «Наподобие Вифлеемской звезды она указует путь к Истине и символически представляет наше шествие к Зиждителю мира», – говорил ритор. Солнце изображало истину, мужество, правосудие, действующую силу; луна – чистую любовь, материю, природу[265]; «без сих трех главнейших добродетелей – мужества, правосудия и воздержания (то есть чистой любви) имя Каменщика есть пустое титло, мыльный пузырь», – гласила масонская мудрость. Семь звезд означали «то эфирное жилище Премудрости, которое закрыто от глаз смертных небесною твердью». Под звездами разумелись еще семь даров Духа Святого: Премудрость, разум, совесть, крепость, наука, страх Божий и любовь. Взирая на светила дня и ночи, каменщик должен был помнить, что работа над самоусовершенствованием не терпит роздыха, а также и то, что «служению человечеству он должен посвящать все часы скоротечной жизни». Во французской системе изображение небесных светил означало «силы и действия природы». Кафинским узлом связанный шнур был символом единения всех членов вольнокаменщического ордена: «В единении сила», – приветствовали взаимно друг друга братия во многих ложах. Мозаиковый пол, «прекрасное основание масонской ложи изображает богатство творения и божественных благодеяний так же, как переменчивый и неизвестный ход жизни и разнообразные внешние отношения людей, которые по рождению и смерти все равны». Библия, слово Божеских законов для человечества, лежит «отверзтою перед очами каменщиков, дабы не могли сказать они, что заблуждаются от неведения»[266]. «По твердым правилам Высшей истины должен каменщик располагать свои деяния; Библия – высочайший водитель». Три светильника (иногда их ставилось трижды три) означали священную Троицу, или троичность во всем существующем; иногда вместо отдельных светильников мы видим «трехсвечник», он знаменовал духовное начало и почитание строителя мира в «чистоте эдемской, служение под законами Моисеевыми, освобожденными от идолопоклонства, и христианское откровение». Число светильников, ветвей на них и число зажженных свечей имело символическое значение; чем сложнее был ритуал посвящения, чем пышнее обставлен, тем свечей зажигалось больше. Так, в «блистательном капитуле Феникса» в 1817 году в одной зале горела 81 свеча.

Масштабом проверялось, «соответствуют ли деяния масонов законам вечных истин»; 24 деления масштаба соотносились с 24 часами суток. Каменщик всегда, во всякое время должен быть готов к служению страждущему человечеству, а тем паче брату-каменщику. Наугольник – символ закона и совести, lignum vitae; уровень или отвес означал равенство, «ибо каменщики должны иметь единое правило и единый чин, без всяких различий гордости и титлов, ибо добрые дела над всем счастием мира превышаются».

Дикий камень – это грубая нравственность, хаос; кубический камень – нравственность «обработанная»; чертежная доска – планомерность работы, власть доброго примера. Молоток служил для обработки дикого камня, для отсечения ненужного материала, он же означал совесть, искру Божества, тлеющую в мрачной храмине человека, преданного греху. Лопаточка – снисхождение к слабостям сочеловеков и строгость к себе. Все инструменты каменщического ремесла означали святость труда. Улей, окруженный роем пчел, – символ трудолюбия, разумного труда, основанного на знании. Ветвь акации – бессмертие; гроб, череп и кости – презрение к смерти и печаль об исчезновении истины.

Белые одежды, запоны, перчатки изображали чистоту нравов, «безвредность душевную». «Облачаясь в светлые одежды, каменщики тем признают себя чадами света и обязуются никогда к деяниям мрака не обращаться. Одежды их изображают добродетель». Круглые шляпы – символ вольности. Обнаженный меч – карающий закон; в руках братьев мечи означали не только наказание злодеев и предателей, но и защиту невинности.

Ниже приведен общепринятый план ученической ложи. А – место управляющего ложей и престол, b – три ступени, ведущие к престолу и означающие веру в Христа, надежду на спасение, любовь ко всему человечеству, совершенствование сердца, ума, духа. Эта лестница ведет к небу. Символом неба был голубой балдахин, осенявший престол и кресло Великого Мастера; g – место для ковра. С и d – места для наместных мастеров и почетных посетителей, е – место секретаря, f – ритора, k – первого надзирателя, h – второго, тут же поставлялись два столба – символы силы и стойкости, жизни и смерти, добра и зла; i – место брата-привратника в некоторых ложах. На приведенном плане не указаны три столба, возвышавшиеся в ложе и символически служившие ей опорой: столб мудрости, тосканского ордена, изображавший Соломона, на востоке; столб силы, дорического ордена, на западе, царя тирского Хирама, и столб красоты, коринфского ордена, на юге, архитектора Соломонова храма, Хирама-Абифа, или Адонирама. Т – указывает скамьи учеников; они помещены на севере, «ибо на севере менее освещается лучами солнца премудрости», на юге же буква l – отмечает места мастеров и товарищей. Трапезные комнаты устраивались по желанию управляющего ложей с южной или северной стороны, в прилегающих комнатах, отмеченных буквами р и о.

Ученическая ложа имела форму продолговатого прямоугольника, четыре стороны которого, по словам масонов-главарей, символизировали «всемирность масонства». «Длина ложи от востока до запада, ширина от севера до юга, высота от земли до неба, глубина от поверхности земли до ее центра», – гласит объяснение староанглийских ритуалов XVIII века; эти же объяснения сохранялись и русскими масонами XIX века. Глядя на столь простой, несложный символический знак, каким был прямоугольник, каменщик всегда невольно вспоминал основную идею чистого масонства – соединить все народы земного шара в одну семью и стереть красочные различия стран и народов.

Высшей степенью иоанновского масонства была третья степень мастера.

При приеме в эту степень ложа вся затягивалась черными тканями; на стенах – черепа и кости с надписью: «Помни смерть», на полу черный ковер с нашитыми золотыми слезами и посреди ковра открытый гроб; трехсвечные светильники поддерживались человеческими скелетами, «коих всегда поставлялось три». По правую сторону от жертвенника, на искусственно сделанном земляном холме сверкала золотая ветвь акации. Все братья были одеты в черные камзолы, в черные длинные епанчи и круглые шляпы с опущенными полями. Вся обстановка символизировала глубокое горе: это было горе по убиенному великому строителю Соломонова храма, Адонираму, или Хираму, или Хирам-Абифу. Обряд посвящения изображал убийство Адонирама, причем посвящаемый выполнял его роль. Легенда об убийстве искусного мастера-строителя передавалась так: падение Адама было тройственное, по духу, душе и телу; в первом пал он по воображении, во втором – когда уснул, в третьем – когда прельстился змием. Адам, заключавший в себе мужское и женское начало, однако, не имел тела в смысле земной, преходящей материи, и, лишь прельстившись змием, то есть после соединения с материей, он утратил подобие Духа Зиждителя, создавшего его, и принял образ смертного существа. Однако память была ему сохранена о красотах Эдема и высших божественных познаниях; он в сердце, с источником жизни, сохранил луч света, освещавший покинутый им рай и продолжавший озарять его благодатью всезнания. Адам передал детям своим этот луч света, но, по мере того как умножались, уплотнялись частицы материи, луч терял свою яркость; лишь некоторые избранные мужи, которых томила тоска об утраченном Эдеме, сохранили в сердцах яркий луч благодати; боязнь, чтобы знание высших таинств не утратилось навеки с течением времени, побудила некоторых избранных мудрецов заключить его в символы; символы эти, как неоцененное хранилище святыни всезнания Адама до грехопадения, передавались мудрецами избранным после долгих испытаний. Мудрый Соломон был одним из избранников и задумал воздвигнуть великий храм и так построить его, чтобы он символически передал потомству, всем жаждавшим познать истину божественные познания. Для постройки храма были вызваны 130 000 рабочих различных наций, но работами руководил Адонирам, ученик египетских мудрецов, также обладавший знанием «божественной истины». Адонирам разделил работников на три степени: учеников, товарищей, то есть подмастерьев, и мастеров. Каждой степени были присвоены отличительные знаки, слова и правила. Чтобы работа их была сознательна, Адонирам знакомил работников с познаниями избранных мудрецов, предлагая им символы и изъясняя их; степень познания была соразмерна степеням ученика, подмастерья и мастера. Мастера получали высшую плату, что вызвало желание трех товарищей выпытать обманом или силой мастерское слово у Адонирама. Однажды вечером, когда храм был уже пуст, Адонирам пришел для обычного осмотра. У южных дверей подступил к нему один из заговорщиков и, не выпытав у него слова мастера, ударил молотком; у северных дверей другой товарищ нанес ему удар киркой; тогда Адонирам, предвидя свою гибель, потщился сохранить от непосвященных мастерское, древнее слово и бросил золотой треугольник, символ всесовершенства духа, Божеское начало, в колодезь. На треугольнике было таинственное изображение имени Иеговы. Тогда-то третий взбунтовавшийся товарищ бросился на искусного архитектора и нанес ему смертельный удар циркулем у восточных дверей. Убийцы унесли и схоронили тело Адонирама. Узнавший о гибели своего помощника, Соломон пришел в великую печаль и повелел найти тело Великого Мастера. В знак невинности своей в убиении рабочие явились в белых перчатках. Тело было найдено, ибо земля оказалась рыхлой, и воткнутая ветвь акации, которой убийцы отметили себе место погребения Адонирама, чтобы впоследствии перенести и сокрыть убитого в более отдаленном месте, зазеленела. Мастера из боязни, что древнее мастерское слово уже потеряло значение, соделавшись, может быть, известным многим, «решили его заменить первым, которое будет кем-либо из них произнесено при открытии тела погибшего мастера». В это мгновение открылось тело, и, увидев признаки тления, раздался возглас присутствовавших: «Плоть от костей отделяется». Это-то выражение и было принято отличительным словом мастерской степени.

В мастерском обряде тремя ударами молота посвящаемый повергается в гроб, удары наносятся обычно председательствующим мастером, иногда же, согласно сказанию об Адонираме, надзиратели выполняют роль бунтующих товарищей и при обходе посвящаемым помещения ложи на юге, севере и востоке наносят ему удары, слегка прикасаясь своими молотками. Положенного во гроб покрывают красной, как бы окровавленной тканью; на сердце возлагаются: золотой треугольник с именем Иеговы и ветвь акации или терновника (в древности посвященного солнцу как источнику жизни), а в головах и ногах гроба помещают циркуль и наугольник. Посвящаемого вынимают из гроба пятью приемами; это пятикратное поднятие знаменует, что должны совершенствоваться все пять чувств.

В ритуале читаем: «Мастерская степень благие размышления возбуждать долженствует. Все иероглифы оной представляют под покровами смерти будущую жизнь; взгляд на все, что являет нам мастерская ложа, должен произвести в нас смятение, а сие смятение – первоначало Премудрости; смятение, как золотые слезы пробиваются на мрачном ковре, должно пробиться сквозь нашу чувственность и возродить падшие духовные силы. Кто сей Адонирам? Не есть ли это некое существо, сокрытое в человеке, существо вечно пребывающее, сей глас, который ободряет токмо те твои дела, кои относятся к чему-нибудь вечному, постоянному, и который уязвляет тебя при думании тщетного, преходящего? Но глас сей умолкает под ударами трех злодеев: гордости, корыстолюбия и сластолюбия!»

Чрезвычайно многосложны разъяснения обряда мастерской степени, но обряды этой степени, как они изъяснялись в русских ложах, символизировали и восхваление неустрашимости, готовности жертвовать всеми благами земной жизни в борьбе за распространение идей света, презрение смерти тела в чаянии вечной жизни бессмертного духа. Символически обряд убиения и воскресения мастера означал также, что надо умереть греху, чтобы ожить для жизни духа; «новое» мастерское слово – «плоть от костей отделяется» – означало именно, что дух должен отделиться от всего истлевающего, греховно-бренного, чтобы обресть высшую Премудрость всеведения. «Не явно ли и в наружной, естественной смерти, что тленное не входит в живот; пороки, страсти – не суть ли они прах и тлен, тело истлевающее?» – говорит ритор посвящаемому в мастера.

Но мастерская степень имела еще другого рода значение: посвященный всецело отрекался от своей личности, вполне отдавался служению ордену. Взамен этого он, после известного искуса, определенного времени пребывания «в мастерах», получал власть управлять ложей, «яко Адонирам распределяет рабочих», то есть братьев вольных каменщиков, собирать их в заседания, учреждать новые ложи; ему, как постигшему все тайны трех символических степеней, доступ во все ложи этих степеней, по всему миру, был свободен. В системах многостепенных власть иоанновского мастера была более ограниченна. Достойно внимания, что характер голубого иоанновского масонства как нельзя более ярко выражен в рассказе о смерти Адонирама: он не противится злу силой, но, не избегнув его, покоряется ему, жертвует собой. Иоанновские масоны распространяли свои идеи с горячностью, но держась принципа непротивления злу.

Многих каменщиков никогда не вели выше иоанновского масонства, им открыты были лишь символы кристаллически чистого учения нравственного усовершенствования и служения на пользу страждущего человечества. Были, однако, системы и степени в ордене вольных каменщиков, которые привлекают внимание страстной проповедью борьбы со злом силой.

Последней ступенью масонской лестницы степеней в Старом принятом шотландском обряде была 30-я. Она носила название «Рыцарь белого и черного Орла, Великий Избранник, Кадош». Под наименованием Кадош масоны разумели «едино избранных сверхчеловеков, очистившихся от скверны предрассудков». Нет почти сочинения, написанного «для разоблачения страшных тайн Вольнокаменщического ордена», в котором бы не приводилась в пример степень Кадош. Эта степень потому обращала на себя внимание, что готовила посвящаемых в мстители за попранные права человечества и была далека от миролюбивого масонства голубых лож. Я остановлюсь на этой степени и объясню ее значение по подлинным архивным документам.

По обрядникам 10-х годов XIX века, цвет тканей и символических украшений ложи был цветом печали, крови и смерти. Ложу убирали пурпурными тканями и по ним вышивали «золотые языки огневого пламени и серебряные слезы». Кресло Великого Командора, трижды могучего Властодержца, почти совершенно скрывалось за тяжелым, черным бархатом балдахина, взор приковывали «кроваво-красные», «тевтонические» кресты; ими усеян был мрачный балдахин. Ни сверкающий золотом и лазурью священный треугольник с оком Провидения, ни пламенеющая звезда с многозначащей буквой G не венчали балдахин; над ним царил венчанный золотой короной двуглавый орел с распростертыми крыльями. Это был грозный орел непреклонной борьбы; в когтях он сжимал меч. На груди орла, в небольшом треугольнике начертано священное имя «Адонай», и латинский девиз обращал внимание блистанием серебряных букв: Nec prodetor nec prodetur, innocens fovet. Степень Великого Избранника была богата девизами; еще два девиза были вышиты на знаменах, развевавшихся по обе стороны балдахина. На белом знамени с зеленым крестом значился девиз: Dieu le veut («Божья воля»), на зеленом с красным крестом – Vincere aut mori («Победить или умереть»).

Одеяние Великого Командора было царственное, пурпурное, но его прикрывала черная мантия, украшенная на стороне сердца красным крестом; корону, венец мудрости, Командор возлагал на голову в торжественных заседаниях. Все рыцари одеты были в короткие далматики черного цвета, опоясанные красными поясами с золотой бахромой; в иных ложах далматики бывали белые с черной каймой, а пояса черные с серебряной бахромой, на груди и на спине белых далматиков нашивался красный восьмиугольный крест. В наиболее строгих ложах рыцари белого и черного Орла носили одежды средневековых рыцарей Храма, и все вооружение – от шлема до шпор – было красивым повторением рыцарских доспехов. Большинство лож, однако, предпочитало далматики, и в таких ложах рыцари надевали черные шляпы с опущенными полями. Украшением шляп служили золотое солнце и красные буквы N. А., знаменовавшие слова: Nekam Adonai[267].

На черных шелковых лентах, чресплечных и шейных, на запонах и отличительном знаке, тевтоническом кресте, были все те же девизы непреклонного решения борьбы насмерть с врагами своих идеалов, все те же символы печали, крови, смерти.

Цвет одежды посвящаемого был серый или черный. Босой, с веревкой вокруг шеи медленно следовал он за водителем и входил в полутемный зал ложи; чадно и неровно мерцали и разгорались факелы в руках неподвижно стоявших рыцарей. Зажженный факел был и в правой руке водителя, в левой он держал конец «верви», свободной петлей накинутой на шею посвящаемого. Раздавалось негромкое бряцание мечей и снова смолкало: это рыцари вынимали и вновь вкладывали в ножны мечи, словно сгорая желанием приветствовать посвящаемого, но сдерживаемые осторожностью, боязнью встретить предателя вместо брата и друга. Различные испытания предлагались посвящаемому с целью увериться в его бесстрашии и преданности ордену: на жаровне в сосуде серебрился расплавленный свинец (в действительности ртуть); испытуемому приказывали бестрепетно опустить в каленую массу свою руку. «Что значит рука в сравнении с жизнью, коей пожертвовал наш Великий Мастер?» – восклицал вития. Были и другие испытания.

После клятвы и различных церемоний одевали испытуемого в ритуальные одежды и вручали ему отличительное украшение Кадоша, красный эмалированный восьмиугольный крест с перламутровым или жемчужным овалом в центре. На одной стороне овала виднелось черное изображение мертвой головы, пронзенной кинжалом, в напоминание рыцарям о данной ими клятве не отступать перед ужасами смерти, если повстречались они на пути к намеченной цели. Буквы J. М., изображенные на другой стороне овала, означали Жака де Моле, последнего гроссмейстера ордена храмовников. Этого-то глубоко чтимого гроссмейстера (как символ непоколебимой верности данному обету), погибшего в пламени костра в 1314 году, и изображает посвящаемый при входе в ложу: его словно ведут на казнь. Веревка вкруг шеи напоминает о виселицах, к которым были подвешены осужденные храмовники; горящие факелы в руках рыцарей символизировали пылающие костры, пламенем коих были сожжены и другие храмовники, осужденные на смерть совместно со своим гроссмейстером. «Вечная слава мученику за добродетель», – восклицали братья по окончании обряда, приветствуя вновь принятого рыцаря черного и белого Орла… Виновникам же гибели средневековых храмовников, французскому королю Филиппу Красивому и папе Клименту V, Великие избранники клялись «воздать должное по делам их». Но король и папа, много веков тому назад уже представшие на суд Высшего Неземного Судии, были лишь символы, и под этими символами разумелась борьба на смерть против «деспотизма гражданского и церковного».

Масонские символы. Из немецкой книги «Гефата, или Воспоминания и признания масона» (Hephata oder Denkwürdigkeiten und Bekenntnisse eines Freimaurers), 1836 г.

Однако содержание степени Кадош не исчерпывалось приуготовлением бесстрашного воителя с мраком фанатизма и насилия: «Ковалась сильная воля, освобождался дух от пут суеверий, полировался разум». Великие избранники именовали себя «сынами света», «сынами солнца», коим открыто «Великое знание», Gnosis, познание тайн бытия. Какой труд надо положить, чтобы достичь безмятежного счастия «всезнающего», указывала символическая, таинственная лестница в четырнадцать ступеней, устанавливавшаяся в приемной ложе. По этой знаменательной лестнице, соединявшей «земное ничтожество» с небесным величием, незнание с всеведением, заставляли всходить посвящаемого. Известна довольно редко встречающаяся черная нашейная лента с серебряными каймами, расшитая всеми эмблемами степени Кадош; не забыта и лестница. Каждая ступень отмечена двумя буквами, представляющими собой первоначальные буквы символических наименований ступеней. Не выписывая полностью слов, объясню лишь их значение. 1-я[268], нижняя ступень обозначена Ch – скромность, хранение тайны; 2-я Ga – терпение, выносливость, упорство; 3-я На – самопознание, совершенствование сердца; 4-я Em – верность данным обетам, стойкость убеждений; 5-я Ма – тихость нрава, кротость; 6-я S. C. – непорочность; 7-я Т. S. – правосудие; 8-я As – астрономия, 9-я Mu – музыка; 10-я Lo – логика; 11-я Ge – геометрия; 12-я Ar – арифметика; 13-я Rh – риторика; 14-я Gr – грамматика. Если вспомним товарищескую лестницу голубого масонства, то заметим, что науки, к коим предлагается «прилежать», несколько разнятся от вышеперечисленных: № 10, 13 и 14 заменили рисование, архитектуру и стихотворство, товарищам иоанновских лож предписывалось, кроме того, убегать семи пороков: гордости, скупости, неумеренности, похоти, корыстолюбия, праздности, гнева; во всех же ложах, придерживавшихся какой-либо из систем с наблюдением Observantia stricta – Строгого Послушания, семь должностей следовали в таком порядке: повиновение, познание самого себя, отвержение гордыни, любовь к человечеству, щедротолюбие, скромность и любовь к смерти.

С большой витиеватостью весьма логично изъясняются в масонских обрядниках (для руководства управляющим мастерам и тем из братьев, кому поручается новопосвящаемый для руководства) значения этих семи должностей, их взаимная связь и прочее. В 1788 году вития говорил братьям о великой важности должностей: «Седмь должностей, кои нам при самом вступлении в орден преподаются, столько важны, что на оных вся каменщическая наука основывается». Вития пояснял, что даже число их имеет значение: «Самое число их есть нечто важное, ибо число 7 есть число величайшего совершенства».

Я привела объяснение степени Кадош как яркой выразительницы духа, оживлявшей большинство высоких степеней. Символы высшего, андреевского масонства были: корона – знамение высшего просветления, мудрости; ключ золотой – знак познаний тайн бытия; меч – воительства; боевая секира – безжалостного отсечения вредных членов общества. Крест с изображением св. апостола Андрея Первозванного носился в напоминание клятвы «разнасаждать учение вольных каменщиков, не щадя своей жизни»; фонарь напоминал свет разума; крест обычной прямой формы, с прямой перекладиной, был символом духа, страдания, победы над плотью, борьбы духа с материей; роза означала вечность материи, любовь; пеликан – Спасителя мира, закон высочайшей мудрости, закон благодати; орел – неустрашимость, царственность искусства вольных каменщиков.

Символические знаки изготовлялись из дерева, позолоченной меди, бронзы, золота, серебра, слоновой кости или перламутра; нередко они изукрашены эмалью, финифтью, драгоценными и самоцветными камнями (знак розенкрейцерский украшен красными и белыми стразами). Но не только в виде отдельных предметов бывали символы каменщиков; как мы видели выше, ими расписывались ленты, запоны, одеяния, они вышивались золотом, серебром, шелком и мишурой по цветному бархату, атласу, муару, по замше и лайке; наконец, гравировались на меди, золоте, серебре и хрустале, вырезались в дереве и кости. Нет почти такого предмета житейского обихода, на котором каменщики не изображали своих символов, но всего чаще встречаются табакерки, перстни, брелоки, часы, пуговицы.

Для распознания в постороннем человеке члена вольнокаменщического ордена и определения его масонской степени вольные каменщики употребляли три способа: знак – для зрения, слово – для слуха, прикосновение – для осязания. Всякий член ордена имел право входа во все ложи мира. Поэтому, находясь на чужбине, масон мог требовать для себя так называемой опознавательной ложи. В ней испытуемый подвергался проверке в знании всех знаков, слов и прикосновений пройденных им степеней; после этого перед ним расстилали множество масонских ковров с символическими изображениями; из них лишь часть была настоящими или, как выражались масоны, «справедливыми и законными», а остальные – фальшивые. Испытуемый должен был отобрать все ковры, относящиеся до его степеней. Если он выходил победителем после этого испытания, председатель закрывал ложу такими словами: «Братья, мы должны себя поздравить, что узнали одного из наших собратьев». Перед признанным братом отмыкались двери лож, посторонние вчера люди открывали сегодня свои сердца и кошельки опознанному брату, оказывая ему помощь нравственную и материальную, смотря по тому, в чем он нуждался.

Каждая масонская степень имела свой особый знак, особое прикосновение и особое слово, которым обучали посвящаемого после принесения им клятвы ненарушимого молчания. Чем выше была степень, тем вообще условные знаки были сложнее и труднее для запоминания слова. Так, например, в 29-й степени Старого принятого шотландского обряда Великий Мастер Света должен был запомнить 7 знаков, 4 прикосновения, 1 священное слово и 4 проходных. Чтобы дать понятие о характере знаков и слов, я приведу описание их согласно обряднику начала XIX века. Знак 1-й – земли: наклонив слегка голову, провести по лбу ладонью правой руки, отогнув большой палец. Знак 2-й – воды: приложить правую руку к сердцу и, протянув ее на уровне груди, внезапно опустить ее, как бы делая приветствие. Знак 3-й – удивления и ужаса: повернуть голову влево, смотря в землю, и поднять обе сложенные вместе руки, отклонив их немного вправо. Знак 4-й – огня: сплести все десять пальцев ладонями наружу, закрыть руками лицо. Ответом на этот знак служил знак воздуха: вытянутая на высоте плеча правая рука. Знак 5-й – восторга: возвести очи к небу, подняв обе руки над головой, левую руку, однако, немного ниже; приподняться на пятке левой ноги таким образом, чтобы левое колено образовало наугольник с правым. Знак 6-й – солнца: большой палец правой руки положить на правый глаз и вытянуть первый палец так, чтобы образовать наугольник и, как будто целясь, произнести: «Я измеряю расстояние до солнца». Знак 7-й: скрестить руки на груди Андреевским крестом, концами пальцев вверх.

Священным словом было: Nekaman, означавшее, по толковникам масонов, призыв к мести. «Господь, взываю к Тебе об отмщении врагам».

Проходные слова означали гения огня, гения воздуха, гения воды и гения земли: Ardarel, Casmaran, Talliud, Turlae.

Прикосновения происходили так: 1) взаимно дотронуться поочередно к трем суставам указательного пальца правой руки, произнося по букве: j-a-k-i-n – jakin, слова первой степени иоанновского масонства, знаменовавшего крепость; 2) взаимно и постепенно дотронуться до 1, 2 и 3-го суставов среднего пальца, говоря буквы: B-o-h-a-z – Bohaz, слова товарищеской степени иоанновских лож, означавшего силу; 3) взять указательный палец за 1-й сустав, произнося поочередно Мак и Be; затем, взяв за сустав мизинца, один масон говорит Na, а другой – Makbena, слово иоанновских мастеров, означавшее смерть Великого архитектора; 4) то же прикосновение, лишь слово другое: 1-й говорит Ne, 2-й Ка, потом 1-й вновь Man, и 2-й произносит все священное слово – Nekaman, значение коего уже объяснено. Для непосвященного непонятным кажутся, например, слова трех первых прикосновений, для чего повторяются уже ранее объясненные слова давно прошедших степеней, но для посвященного развертывается вся картина строения храма премудрости Великим архитектором; смерть этого архитектора, павшего жертвой своего долга под ударами зависти, злобы и насилия. За эту-то неповинную смерть и взывают к небу о мщении рыцари света, а первые буквы трех слов, по некоторым изъяснениям риторов, указывают, что оплакиваемый архитектор был Iacob Burgundius Mole, гроссмейстер храмовников, сожженный в 1314 году.

Масонских обрядов было такое множество, что в краткой статье нет возможности перечислить и описать их хотя бы и несколькими словами. Все же я остановлюсь на некоторых.

Кто не слыхал о масонских пирах? В совершении фантастических оргий обвинялись уже «фреймазоны» XVIII века; не избегли подобных обвинений и русские масоны стародавних дней. Все толки были порождены масонскими столовыми собраниями, происходившими в ложах по окончании заседаний. Действительно, братские трапезы заканчивали обыкновенно и посвящения профанов, и повышения старых братьев в более высокие степени, и даже поучительные беседы. Это делалось (по изъяснению масонов) для «вящего скрепления узла братства», и трапезы устраивались в ученических ложах, чтобы могли присутствовать самые младшие члены братства. В каменщических уставах не забыты предписания относительно столовых лож, а в обрядниках включались подробные ритуалы. Так, например, в «Законах для совершенной и справедливой ложи Св. Иоанна» времени царствования императора Александра I читаем – глава XV, § 189. Правила для столовой ложи: «Ежели истинный свободный каменщик стремится к тому, чтобы отличить себя от профанов чистотою понятий, желаний, побуждений, намерений, действий и разговоров, то обязанность его есть – вводить сие отличие в те упражнения, кои служат к его отдохновению и увеселению внешнего человека. По сему самому надлежит, чтобы обеды и ужины, под именем столовых лож в собраниях братских отправляемых, отличались от обедов и ужинов профанских, то есть служили бы не к прельщению, но к умеренному насыщению тела» (§ 190). Руководствуясь сим правилом, постановляется: 1) при торжественной столовой ложе, днем отправляемой, употреблять не более 7 блюд; 2) при торжественной столовой ложе, вечером отправляемой, – не более 5 блюд, 3) при обыкновенных столовых ложах, всегда вечером отправляемых, – не более 3 блюд; 4) вина на каждого брата ставится полбутылки.

Не только имелось указание числа блюд, но в некоторых ложах даже предписывалось, какие подавать и при каких именно случаях. Число здравиц, перечисленных ритуалом, достигало 9, но, кроме них, «Великий Мастер может произнести такие здравия, какие заблагорассудит, памятуя притом драгую умеренность». Первая здравица неизменно в царствование императора Александра I провозглашалась и пилась стоя «за всевысочайшие здравия Его Императорского Величества и их Императорских Высочеств»; после этой здравицы следовало троекратное рукоплескание. (За Высочайшие здравия пилось, конечно, лишь в тех государствах, где масонские ложи были терпимы правительственной властью.)

Масонская грамота

В промежуток между здравицами пелись песни, расписание коих было заранее составлено мастером стула и обрядоначальником. На обрядоначальнике вообще лежали обязанности «маршала, эконома, кастеляна». Все, что касалось церемоний и хозяйства, было в его ведении. Он брал обыкновенно в помощники второго стуарта и уже совместно с ним устраивал столовые ложи: заказывал билеты, определял их цену и раздавал билеты желающим принять участие в трапезе. В русских ложах обыкновенно наивысшая стоимость билета не превышала 12 рублей.

В зависимости от богатства ложи бывало украшение трапезной залы и сервировка стола. Так, например, в богатой петербургской ложе «Елисаветы к Добродетели» в 1812 году столового серебра было приобретено на 500 рублей, и в торжественные дни гирлянды цветов и красивые транспаранты украшали трапезную залу. Стол обыкновенно ставился покоем, а «приборы, яства и питие» располагались правильными, параллельными рядами. Хрустальные бокалы и фарфоровая посуда, употреблявшиеся в столовых ложах, были изукрашены всевозможными символическими изображениями. Сохранились даже ножи с масонскими эмблемами.

Все предметы во время столовых собраний носили особые наименования в зависимости от системы, которой следовали братья. Места за столом во всех ложах были распределены почти одинаково. Управляющий мастер садился на востоке, все присутствующие братья, имевшие степень мастера, – на юге, ученики – на севере, а товарищи – по обеим сторонам. Посетители занимали почетные места ближе к востоку. Обрядоначальник помещался против мастера стула, оба надзирателя занимали места на концах стола, а остальные должностные братья располагались по порядку около мастера.

Столовая ложа, как и другие масонские заседания, открывалась установленными вопросами о времени. Мастер стула спрашивал: «Брат 1-й надзиратель, который час?» – и ответ непременно всегда был одинаков: «Самый полдень».

Ложа объявлялась открытой, и братья «в тишине творили молитву». Молчаливую, бессловесную молитву сменяла хоровая песнь на голос «Коль славен»:

Отец любви, миров Строитель,Услышь смиренный глас рабов,Будь наш наставник, оживитель,Будь нам помощник и покров!Пронзи нас истиной святою,Да дышим и живем Тобою!Да видим в сих дарах бесценных,Какую благость Ты послал,В телах, чрез пищу подкрепленных.Чтоб Дух Твой вечный обитал.Да мы, имея душу здраву,Все здесь творим Тебе во славу.

Последний куплет песни не пелся при открытии ложи, его пели перед ее закрытием, когда составляется братская цепь. Братская цепь – символ неразрывного единения всех членов ордена без различия их общественного положения, а потому в составлении братской цепи принимали участие и служащие братья, которые становились между обоими надзирателями. Цепь образовывалась так: каждый брат подавал свою правую руку стоявшему по левую его сторону, а левую руку – стоящему по правую.

Не разрывая цепи и трижды или трижды три раза делая круг, братья пели последний куплет песни, начатой при открытии:

Как знаки зрим Твоей любовиВ телесной пище в сих местах,Так нам, смиренным, уготовиНетленну пищу в небесах!Да там с Тобой соединимся,В любовь Твою да погрузимся!

По пропении мастер предлагал последнюю здравицу за всех братьев, рассеянных по шару земному, с желанием больным облегчения, здравым – умеренности, страждущим – утешения, счастливым – смирения, а тем, кои пред вратами смерти, – твердости и живой веры, с которой каждый свободный каменщик да повергнется в объятия Спасителя своего.

Едва стихал голос мастера, как братья гармонии запевают песнь, всегда исполняемую при сборе для бедных:

Блажен, кто страждущим внимаетИ помощь бедным подает;Кто слезы сирых осушает,Тот рай в самом себе найдет.

Под призывные слова песни братья – собиратели милостыни обходят ложу. Очень часто сборы на бедных бывали крупные, особенно после торжественных лож.

Закрытие столовых лож, как и их открытие, совершалось установленными ритуалом вопросами и ответами. Мастер стула спрашивал 1-го надзирателя, который час, и получал ответ: «Самая полночь». В речи одного из масонских риторов объясняется значение слов «полдень» и «полночь». Когда бы ни происходили масонские работы, всегда полдень, ибо свет истины освещает стезю, ведущую в храм премудрости, но «коль скоро престает каменщик работать для вечности, погружается он в тьму пороков, страстей, ложа закрывается, наступает мрак полночи».

В шотландских степенях, начиная с 4-й, столовые ложи получают мистический оттенок и «яства ставятся ритуальные», а здравиц, за редким исключением, вовсе не провозглашается. Столу придавалась форма греческого креста, и его затягивали черным шелком. Речи риторов касались исключительно почти тайны бытия, тайны мировых законов.

В 7-й степени столовые ложи уже обращались в «трапезы любви в воспоминание Тайной Вечери Господней». В XVIII и XIX веках русские масоны совершали это «великое торжество» в Великий четверток на Страстной неделе. Сохранились приглашения к этой церемонии и записи о «совершении» ее в протоколах. Дневники масонов упоминают об этом таинственном обряде, который тщательно скрывался братьями высоких степеней от низших собратьев по ордену. На братьев, впервые принимавших участие в этом торжестве, оно производило большое впечатление.

К Великому четвертку помещение для «свершения торжества» разделялось надвое. В первом, так называемом преддверии, накрывался стол для всех приглашенных братьев, имевших степени от 4-й и выше. Все братья были в ритуальных одеждах и украшениях по степеням. Только высшей степени братья размещались за столом, прочие братья ели стоя. На стол подавали: «зелень, печеного агнца и хлебенного», а также вино и соль. «По снедении агнца, – гласит ритуал, – братия высших степеней, начиная от 7-й, шествуют по 2 в придел, прочие остаются в тишине, внимая приличному поучительному слову одного из старших между ними». Все избранные совершать «великий обряд» снимали с себя орденскую, ритуальную одежду и оставляли ее в преддверии, «дабы предстать во смирении, оставив тленность мира». Шествие открывал Великий Ритор, затем шествовал префект и все братья попарно. У входа во второе отделение помещения, называвшееся приделом, шествие приостанавливалось у большого сосуда с водой. Префект, окунув три перста правой руки в воду, окроплял ею братьев и говорил: «Господи, омый нас от нечистоты страстей и даждь сердце чуждое пороку». Двери придела растворялись, и братья обступали приготовленный трапезный стол. Стол был покрыт не белым покрывалом иоанновских лож, символом чистоты нравов, не черным покровом шотландских лож, символом тайны бытия: багрового цвета сукно с нашитым белым крестом св. Иоанна покрывало стол. Кровавый цвет сукна и крест, по словам витии, служили напоминанием, что «закон Благодати распространен кровью». Никаких «яств» не было на столе, кроме хлеба и вина. На золотом блюде лежал хлеб, прикрытый белым полотном; золотая ветвь акации была возложена на полотно: акация служила символом солнца, Спасителя мира, неумирающей жизни, духа и природы. Хрустальная чаша с символическими украшениями была наполнена до краев красным вином и также прикрыта белым полотном. Префект начинал обряд молитвой: «Милосердый Господи, мы и отцы наши согрешихом, и подвергохомся гневу Твоему, но не воспомяни грехов наших. Спасший и примиривший нас, помоги нам недостойным, освяти нас Св. Духом». После краткого слова к собравшимся братьям префект преломлял хлеб и раздавал его, произнося: «По примеру нашего Великого Мастера (Спасителя мира) преломляем хлеб и едим во упование на Святое имя Его. Да дарует нам Всевышний Отец, ради Сына Своего, отпущение грехов и вечное блаженство». Когда весь хлеб был роздан, префект поднимал над головой чашу с вином и говорил: «Мы все, яко одушевленные единою любовью к Спасителю мира, и взаимною друг ко другу искренностию, пьем от единой чаши, вкушая в виде вина кровь Спасителя, во отпущение прегрешений наших». Когда допита была последняя капля братской чаши, префект восклицал: «Господь, днесь соединивший нас, к торжественному подтверждению нашего обета братолюбия, да будет посреди нас и да сохранит нас в том расположении души нашей, каковому подобает быть при Вечере Его. Аминь». В знак свершения «не устами, а сердцами Тайной вечери» братия возобновляли обет братолюбия и верности ордену.

Тем же порядком, как братья входили в придел, они возвращались из него, и префект возвещал громогласно, что братья, «яко первенствующие члены братской цепи, исполнили священнодействие с подобающим сердечным сокрушением и укрепились внутренним чувством». «Мы уверяем вас, – торжественно подняв “три перста правой руки”, говорил префект, – что мы будем всеми нашими силами споспешествовать изящно-доброму упражнению истинных, свободных каменщиков и стараться о возвышении оного».

Речь префекта иногда бывала пространнее, иногда же ограничивалась этим кратким обетом. Но последняя молитва была всегда одна и та же. «Всемогущий Господи, к Коему наш дух на крыльях веры воспаряет, даруй нам по милосердию Твоему крепость исполнить наше намерение. Просвети ум наш и исполни сердца наши теплотою, да связь любви, завещанная Тобою, оживляет и наш союз навсегда ненарушимо. Аминь». Братское целование оканчивало обряд. Префект лобызал стоящих подле него с обеих сторон, говоря: «Приимите залог, утверждающий союз любви, в коем мы ныне возобновлены. Да будет он навсегда узлом, соединяющим нас между собою».

В своем кратком очерке обрядности я не задавалась целью проследить возникновение обрядов, зарождение символов и постепенное их развитие; это настолько сложная задача, что решить ее может лишь многотомное исследование.

Я остановила внимание на тех обрядах и символах, которые наиболее характерны для различных направлений работ вольных каменщиков.

На утренней заре царствования императора Александра I русские масоны различных направлений объединены были одной мыслью: вернуть ордену вольных каменщиков утраченное им в России значение.

Круг вольных каменщиков, работавших втайне со времени заключения Николая Ивановича Новикова в 1792 году в Шлиссельбургскую крепость, был невелик. Недовольство правительства императрицы Екатерины II было великим оселком стойкости: большинство братии поколебалось в верности орденским заветам и прекратило собрания в ложах. Однако, как показало будущее, эти «слабые духом братия» не вовсе порвали связь с орденом, а лишь благоразумно выжидали для каменщических работ «благоприятнейших времен». Круг мужей испытанной верности, не прерывая тайных собраний, сохранил для масонов XIX века духовные масонские заветы, важнейшие орденские акты, обрядники и символические предметы; эти верные братья, «столпы ордена», как именовали их вольные каменщики, сберегли искру масонства под пеплом запрещения.

Ложа «Пеликана к Благотворительности» сберегла заветы шведской системы; акты братства Злато-Розового Креста хранились у И. А. Поздеева и А. Ф. Лабзина, который в последний год дарения императора Павла Петровича усиленно старался о привлечении новых членов в тайно образованную им розенкрейцерскую ложу; старания его увенчались успехом…

На самом рубеже двух веков, 15 января 1800 года, в Петербурге открылись работы ложи Умирающего сфинкса под молотком А. Ф. Лабзина[328].

По необходимости работая втайне первое пятилетие своего существования, ложа А. Ф. Лабзина принимала большие предосторожности, чтобы ее собрания не были обнаружены. На случай, если бы кто из членов переменил взгляды и пожелал выйти из братской цепи, он обязывался как честный человек ничего о ложе «не открывать, как бы вовсе оной не существовало», запрещалось разглашать о работах не токмо в миру профанском, но и в среде вольных каменщиков, если они не были ритуально приняты в ложе Умирающего сфинкса или к ней присоединены по всем правилам масонским.

Власть Лабзина, как управляющего мастера тайной ложи, была особенно велика, братья должны были беспрекословно ему повиноваться, ни в какие другие общества либо ложи без формального на то от него дозволения не переходить, никакому иному масонскому начальству не повиноваться, – если на то не последует от него именного указания: высшие орденские власти оставались братьям неведомы, их волю олицетворял прямой, непосредственный руководитель ложи, сам А. Ф. Лабзин.

Есть сведения, что ложа собиралась в небольшом деревянном доме на 13-й линии Васильевского острова; дом расположен был во дворе, так что с улицы света из окон видно не было. Точных документов, однако, об этом не сохранилось; достоверно лишь, что собрания были на Васильевском острове; сам А. Ф. Лабзин с 1799 года жил в казенной квартире в здании Императорской академии художеств, где занимал должность конференц-секретаря после П. П. Чекалевского, тоже свободного каменщика.

Ложа Умирающего сфинкса работала на русском языке, списка сочленов ее за первые годы не сохранилось, обстановка и обиход ложи не были особенно богаты; но круг братьев отличался большим рвением к орденскому делу; клятва гласила: «Посвятить всех себя и все свое, честь, имение и самую жизнь цели ордена»; старые розенкрейцеры благоволили к ложе – И. А. Поздеев, Н. И. Новиков, С. И. Гамалея и все бывшие еще в живых члены московского Новиковского кружка.

Несколько позднее, чем в Петербурге, а именно в 1803 году, стараниями тех же московских розенкрейцеров в Москве открывается тайная ложа под председательством сенатора П. И. Голенищева-Кутузова, под наименованием ложа Нептуна. Характер Павла Ивановича сказывается и в деятельности новообразованной ложи: скоро за ней упрочилась слава самой нетерпимой, фанатичной ложи. Состав не был многочислен, но, спаянный железной дисциплиной, действовал единодушно; обстановка ритуальная отличалась крайней простотой, почему члены и не облагались на устроение ложи стеснительными денежными поборами, сбирались деньги лишь на благотворительность и на борьбу с вольномыслием, которая выражалась скупкой изданий противного направления и помощью деятелям в духе крайнего пиетизма. Мистическая, алхимическая и магическая литература питала членов ложи; Якоб Бёме, Василий Валентин, Парацельс, Пордедж особенно чтились; с большими затратами сбиралась библиотека ложи Нептуна, куда поступали главнейшие сочинения по тайным наукам времен былых и новейшие, все, что имело авторитет у розенкрейцеров; кроме того, скупались и другие сочинения, имевшие значение для вольных каменщиков, как то: законы, установления и моральные наставления всех систем. На кожаных переплетах особо дорогих для ложи по содержанию своему книг отпечатлевали золотом треугольник и слово «Нептун», наименование ложи. Часть этой интереснейшей библиотеки сохранилась.

Иллюстрация из Mysterium magnum Я. Бёме

Сам П. И. Голенищев-Кутузов выступал в собраниях с поучительными речами, нередко изложенными стихами; такие речи он посылал впоследствии в дружественные ложи для прочтения на торжествах. В 1809 году был издан сборник песен для ложи Нептуна на французском языке; это были песни, избранные из других масонских песенников, по настроению соответствовавших направлению работ кутузовской ложи; они предназначались для хорового пения, и для них имелись мелодии. На Иоаннов день 1803 года Кутузов сочинил особо торжественную оду, в которой указывалось происхождение вольнокаменщического учения от древнейших мудрецов Востока, а также подчинение его ложи «отцам и пастырям почтенным», под коими всегда разумелись тайные, неизвестные розенкрейцерские начальники, обладатели неизреченной мудрости. Этот свет мудрости Кутузов испрашивает для своей ложи: «Нам свет с Востока проливайте, держите цепь в руке своей»; цепь братства почиталась священной и таинственно могучей; по мнению масонов, что было «невозможностью для одного члена, было вполне достижимо для целой цепи неразрывно объединенных стремлений, желаний и действий»; «цепь, включая кроме того различные степени посвящений, тайных познаний и совершенства, являла собою единение земли с небом»; поэтому песнь воспевала и выражала пламенное желание, «дабы учение мудрости утверждалось все более в умах и сердцах»:

Да нашу цепь скрепит вовеки;Пусть мир падет, иссякнут реки,Но цепь священна в небесах,В духовном мире будет зрима,Крепка, светла, неколебима…

Предписывалось в ложе Кутузова остерегаться отягчения и развращения ума многим чтением вольнодумных книг, изучение книги натуры и самого себя почиталось важнейшим занятием. В ложе хором пели:

Всегда у вас перед очамиОтверста книга естества,В ней пламенными словесамиСияет мудрость божества!Читай, о смертный, книгу вечну,Читай всегда, и ночь, и день!Другие книги утешают,Но то земных умов труды,Которы больше мысль смущаютИ горьки подают плоды…

От такого воззрения до гонения всякого свободного проявления мысли было недалеко, все зависело от личных свойств руководителя работами; с годами в Кутузове развилась в сильной степени боязнь греховности, вольнодумства; ревниво оберегая свою духовную паству от «волков в овечьей шкуре ходящих и гласом агничьим глаголющих», он яро преследовал «ложное масонство», то есть системы, не сходные по характеру с розенкрейцерством или хотя бы со шведской системой: в них он усматривал проявление опасного иллюминатства. Ложу Кутузова многие называли зданием на песке, и даже близкие друзья его не раз расходились с ним из-за его фанатизма.

Знака ложи не сохранилось, но изображение символа ложи представлено на ее большой печати: «Нептун с трезубцем в руке, он облокотился о масонский жертвенник, вдали едва виднеется удаляющийся корабль». Морской сюжет на печати и само наименование ложи служили напоминанием о прежней ложе Нептуна, основанной в 1779 году в Кронштадте и состав которой в то время был морской; сам П. И. Голенищев-Кутузов[329] молодым моряком вступил в ложу; ревностным отношением он вскоре снискал полное доверие управляющего мастера адмирала Самуила Карловича Грейга и во время войны со шведами, когда ложа перенесена была на корабль «Ростислав» и с ним совершала поход, Павлу Ивановичу были доверены многие важные акты и печать ложи. После Гогландского сражения П. И. Голенищев-Кутузов был адмиралом Грейгом отправлен к императрице Екатерине с реляцией о победе, и тогда же, страшась превратностей войны, С. К. Грейг повелел ему увезти и хранить у себя до «спокойнейших времен» вверенные ему сокровища ложи. Грейг не вернулся из похода, и, волею рока, важные масонские документы оказались навсегда во владении П. И. Голенищева-Кутузова, который и открыл в память ложи, усыновившей его, Московскую ложу, сохранив наименование и печать: направление работ ее, однако, сильно разнилось от работ под руководством С. К. Грейга.

По общественному положению члены кутузовской ложи принадлежали к родовитому московскому дворянству, подмосковным помещикам; было несколько профессоров университета и временами молодые офицеры: так, например, граф Александр Иванович Дмитриев-Мамонов посвящен был в вольные каменщики в ложе Нептуна.

Работы происходили на русском и французском языках.

В 1802 году действительный камергер Александр Александрович Жеребцов открыл в Петербурге ложу под наименованием «Соединенные друзья»[330].

Работы начались исключительно на французском языке, по актам французской системы, полученным А. А. Жеребцовым[331] в Париже, где он был посвящен во время консульства. Акты новообразованной ложи, по отзыву петербургской полицейской власти, просматривавшей их в 1810 году, состояли из одних только обрядов и церемониалов, «учения имели мало и предмету (то есть цели) никакого». На самом же деле и учение, и предмет в ложе существовали: ритуал заключал в себе своеобразный культ солнца, сил природы, проповедовалась religion naturelle (естественная религия), а предметом было – «стереть между человеками отличия рас, сословий, верований, воззрений, истребить фанатизм, суеверие, уничтожить национальную ненависть, войну, объединить все человечество узами любви и знания». На таинственном треугольнике, изображавшемся на восточной стороне ложи, вписывались три буквы (латинского образца) S – обозначавшие слова Soleil, Science, Sagesse (Солнце, наука, разум).

Символы и замысловатые обряды французской системы оказались достаточно иносказательными, чтобы скрыть от «непосвященного, профанского мира», от пытливости любопытства сокровенный смысл учения ложи А. А. Жеребцова.

По именным спискам членов, сохранившимся в «Русском архиве», состав ложи Соединенных друзей на первых же порах оказался блестящим. Во главе списка стояло имя Великого князя Константина Павловича, целый ряд известных имен следовал за ним: герцог Александр Вюртембергский (белорусский генерал-губернатор), граф Станислав Костка Потоцкий (позже министр исповеданий и народного просвещения в Царстве Польском), граф Александр Остерман-Толстой, генерал-майор Николай Михайлович Бороздин, Карл Осипович Оде-Сион, граф Иван Александрович Нарышкин (церемониймейстер Двора Его Императорского Величества), Александр Христофорович Бенкендорф (впоследствии шеф жандармов при императоре Николае I), Александр Дмитриевич Балашов (министр полиции при императоре Александре I) и другие. В числе посетителей, почетных членов, следует отметить известного реформатора масонства Игнатия Аврелия Фесслера[332].

Деятельность юной ложи Соединенных друзей отмечена в иностранной печати под 1804 годом в числе старинных русских лож, возобновивших работы, «ложи Великого князя Константина Павловича и графа Потоцкого отличаются избранностью членов, любезностью к иноземцам и галантностью относительно дам, которых они приглашают на празднества». В этой заметке обращают внимание причисление ложи к «возобновившимся старинным русским ложам» и упоминание о «галантности к дамам» и их якобы присутствии во время торжественных собраний. Основания для такого утверждения действительно были: в XVIII веке в Петербурге работала ложа под наименованием Соединенных братий, учрежденная в 1786 году, но имела ли эта ложа большую связь с ложей А. А. Жеребцова, кроме названия, пока еще по сохранившимся в архивах данным сказать нельзя[333]. Относительно дам можно утверждать, что к братским торжественным трапезам «прекрасные нимфы двора Купидона» (как иногда выражались масоны) приглашались, хотя и редко; об этом свидетельствуют тосты, песни и некоторые выражения обрядников, принадлежавших этой ложи. Кроме того, за ложею Соединенных друзей с течением времени установилось мнение как о беспокойной ложе, в которой братья далеко не всегда предавались одним только умозрительным работам или стараниям очистить «дикий камень», то есть свою нравственность.

Невзирая, однако, на не «совершенные» работы, число членов постепенно увеличивалось, ложа оказала большую жизнеспособность. В 1810 году она имела уже свое особое помещение, свой хорошо организованный оркестр братьев гармонии, игравших главным образом на деревянных инструментах, и даже печатный сборник песен с нотами под заглавием «Гимны и кантаты для ложи Соединенных друзей на Востоке С.– Петербурга»[334]. Сборник включал три песни на 56 страницах, музыка была написана Боэлдьё и К. Кавосом, слова же принадлежали перу Дальмаса и Василия Львовича Пушкина. Песни воспевали любовь к отчизне и славословили императора Александра I. Особое распространение имела песнь В. Л. Пушкина, положенная на музыку Кавосом и начинавшаяся следующими восторженными строчками, проникшими за стены ложи и ходившими по рукам современников:

Служить своей родине, боготворить ее —Долг каждого доброго масона.

Другими словами, обожать свою родину, служить ей – вот долг истинного каменщика.

Братья собирались в ложе довольно часто для различного рода работ; совершались приемы новых членов и посвящения в последующие степени, бывали ложи семейные или хозяйственные для обсуждения внутреннего распорядка, поучительные, торжественные и печальные, то есть поминание братьев, свершивших жизненный путь. Сохранились обряды столовых лож, отрывки речей за 1810–1811 годы, отчеты о денежных сборах и раздаче милостыни бедным. Обращает внимание строгий контроль речей, произносимых в собраниях; были избраны из числа братьев трое, коим поручена «цензура» речей. За исключением управляющего мастера, никто не имел права выступить «со словом», предварительно не подав «писаного слова» на одобрение Великому Мастеру, который, с ним ознакомившись, уже передавал текст избранным цензорам.

Все материалы, касающиеся первых лет существования ложи А. А. Жеребцова, на французском языке; на французском же напечатаны были и дипломы на различные степени. Отличительным знаком ложи был золотой прорезной равносторонний треугольник с надписью: Les amis reunis («Соединенные друзья»). Две руки, соединенные братским пожатием, заключены в этом треугольнике[335],[336]; носился знак на алой шелковой ленте.

Ложа А. А. Жеребцова объединила главным образом представителей петербургской знати, вольнодумцев того времени, одного из представителей коих князь П. Вяземский так красиво воспел впоследствии, выражаясь, что он в книге жизни «все перебирал листы, был мистик, теозоф, пожалуй, чернокнижник и нежный трубадур под властью красоты». Проповедовалась любовь к красоте жизни, повелевалось добиваться этой красоты для возможно большего числа людей, устройство земного эдема; великий храм человечества должно было воздвигнуть на трех столбах: силы, мудрости и красоты:

Преславный храм сей подкрепляютПремудрость, сила, красота,А твердость стен сих составляютЛюбовь, невинность, простота.

Часто пелась хоровая песнь, сочиненная еще в XVIII веке в честь братства, сопряженного дружбой. Песнь заключалась куплетом, полным жизнерадостного, бодрого чувства:

О, сколь часы сии прелестны,Составим купно громкий хор —Вкушай веселие небесноСчастливой вольности собор!

Покровительство вольным наукам и вольному художеству было одним из принятых mots de semestre – пытливости разума не ставилось граней, ученые и артисты привлекались в ложу.

Обычным приветствием братьев при встрече было: «Сила в единении», символически девиз этот, как выше указано, изображался и на отличительном знаке ложи дружеским пожатием рук.

Кроме вольных каменщиков, следовавших заветам братства Злато-Розового Креста, и приверженцев французского обряда, в тиши собирались в Петербурге еще посвященные в тайны шведского масонства члены ложи «Пеликана к Благотворительности», учрежденной в 1773 году. К 1805 году было решено придать наименованию ложи новый блеск, посвятив ее юному монарху. После испрошенного разрешения и последовавшего ответа, что государю это не будет противно, 11 октября 1805 года открыта была ложа под наименованием «Александра благотворительности к коронованному Пеликану» и всем братьям роздан новосочиненный отличительный знак: серебряный иоаннитский крест, украшенный золотым солнечным сиянием, в центре коего коронованный Пеликан, кормящий своих детенышей, помещен в прописной букве А.

Во главе ложи встал И. В. Бёбер[337], бывший секретарь Великой Национальной ложи (при начале ее деятельности в 1778 году), масон «осмотрительный, благоразумный и великомудрый», по мнению масонской братии. Часть актов Великой Национальной ложи сохранилась у него, а ложа Пеликана, в самые годины испытания продолжавшая связь со шведским братством, когда другие ложи «вовсе работать переставали», имела все необходимые обрядники и клейноды шведского обряда.

Тогда же, при открытии правильных работ, было решено последующую ложу наименовать в честь августейшей супруги государя ложею «Елисаветы к Добродетели».

В состав масонских лож Петербурга в XVIII веке по преимуществу вошло родовитое дворянство, но уже за первое пятилетие возобновления каменщических работ в XIX веке стало выясняться, что чары масонства увлекают и средний класс интеллигенции и проникают в среду более или менее обеспеченного купечества и представителей различнейших ремесел. Тогда-то решено было при образовании новых лож стараться объединять в каждой из них по возможности лиц однородного общественного положения, взглядов и вкусов; таким образом, каждая ложа обретала бы сразу некоторый характерный облик. Эта мысль получила широкое распространение и претворилась впоследствии в жизнь.

К 1809 году в ложе «Александра благотворительности к коронованному Пеликану» уже был настолько разнороден и численный состав, что решено было отделиться группе сочленов и образовать новую ложу под наименованием ложи «Елисаветы к Добродетели»; открытие состоялось 1 июня, во главе ее встал д. с. с. масон екатерининского времени Александр Сергеевич Сергеев. Знаком ложи утверждена была пятиконечная золотая звезда с прописной буквой «Е» в центре между разверстым циркулем и наугольником. Девизом ложе было дано следующее изречение: «Размеряй действия твои циркулем разума, располагай поступки по углу совести»; девиз вырезан на знаке, «дабы носящий его, часто видя, запечатлевал в памяти своей». Работы предположено было вести на французском языке.

Состав ложи был, в общем, схож с составом ложи Соединенных друзей по общественному положению, но совершенно отличен по настроению. В ложе «Елисаветы к Добродетели» сосредоточилась русская знать, высшие военные и гражданские чины, великие меценаты-филантропы, вдумчивые искатели истины, мистики-моралисты, мечтавшие о чистоте жизни первых христиан.

По строгости выполнения предписаний обрядов и законов орденских, по сильно мистическому направлению работ и широкой благотворительности ложа «Елисаветы к Добродетели» вскоре выделилась из среды других лож.

Щедрость членов, вносивших, кроме положенных по уставу взносов, еще и значительные суммы на содержание ложи, позволила художественно и богато обставить помещение; привыкшие к комфорту братья в ложе находили привычную обстановку, для братских трапез даже сервировка была самая изысканная, и столовое серебро, все разукрашенное масонскими эмблемами, отличалось художественной работой. С течением времени при ложе образовалась библиотека, были приобретены клавесины и приглашен хор братьев гармонии для «услаждения концертами».

А. И. Деденев, позднее псковский вице-губернатор, свою признательность братьям – руководителям ложи «Елисаветы к Добродетели» выразил в 1810 году отдельно напечатанной одой[338], в которой выясняется между прочим и то исключительно большое внимание, которое уделялось ложей делам благотворения:

Вы, о братия любезны,Являли свет глазам моим,Я ваши зрел труды полезны,Я зрел и восхищался им;Я счастия искать стремился,Обрел у вас и удивился,Что счастие в душе живет,Что счастлив тот, кто помогает,Что добрый лишь его вкушает;Других путей ко счастью нет!

Такого рода отзывов о деятельности ложи сохранилось несколько; одного охладевшего к ордену брата снова удалось увлечь, приняв в эту ложу; это был, вспоминает он, круг братьев, коим обязан всем, что мог иметь изрядного.

22 мая 1810 года была открыта ложа под наименованием «Петра к Правде», опять-таки из кружка лиц, отделившихся от ложи «Александра к Благотворительности». Председательствующим мастером избран был известный медик Егор Егорович Эллизен.

Сочленами по преимуществу были представители петербургской немецкой интеллигенции – кружок известных инженеров, медиков и чиновных лиц и, как бы под их попечением, собственники аптек и вообще различнейших торговых и ремесленных заведений; по большей части члены были немецкого происхождения и евангелическо-лютеранского вероисповедания.

Отличительным знаком введен был золотой крест с прямой перекладиной лютеранского образца, но вокруг перекладины помещен принятый у свободных каменщиков символ вечности и мудрости – золотая змея, свившаяся в круг, с хвостом в пасти.

Братья ложи «Петра к Правде» хотя и выполняли по всей строгости масонских законов обряды, однако не увлекались в такой мере, как ложа «Елисаветы к Добродетели», мистической и таинственной стороной масонства; они «прилегали к наукам математическим и историческим», изучая тайны науки чисел, правил строительства, свойства микрокосма и макрокосма, алхимию и так называемую белую магию; языком символов, переданных от масонов прежних времен, они старались использовать получаемые знания для жизни земной, чтобы на земле умягчить страдания людские, улучшая условия быта. Так сами они изъясняли цель своих работ. В ложе был выделен исторический отдел, где без свершения пышных обрядов посвященные братья сбирались на поучительные беседы. Руководитель ложи Е. Е. Эллизен пользовался славой чудодея-диагноста – имя его окружено было большим почетом, также и за его филантропическую деятельность.

К 1810 году определился и характер ложи «Александра к Благотворительности»: действительными членами по преимуществу были немцы из купцов и ремесленников, более высокопоставленные числились почетными членами; в оправдание своему наименованию ложа много занималась делами благотворения, и ее управляющим мастером в Отечественную войну Павлом Помиан-Пезаровиусом положено было основание александровскому Комитету о раненых.

Все три ложи под названием «Соединенных лож» работы производили по одним обрядникам шведской системы, по одним уставам и в одном помещении; денежная касса также была общая, но дни работ различные.

Необходимость управления скоро сказалась, и в 1810 году[339] оно было образовано под наименованием «Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку», на основании конституционного патента, полученного прежде из Швеции для Великой Национальной ложи в 1779 году. Гроссмейстером единогласно избран был И. В. Бёбер.

К торжественному заседанию новообразованной ложи по обычаю, установленному в братстве, сочинены были торжественные оды, песнопения, кантаты, акростихи. Мне удалось видеть кантату на немецком языке, отпечатанную на отдельных листах в малую четвертку. Кантата воспевает благость государя – «милостью преисполненный взор коего возродил каменщическое искусство в России, – из едва тлевшей под пеплом запрещения искры оно разгоралось в яркий пламень; за монарха, отныне навеки незабвенного для вольных каменщиков, будут воссылаться непрестанно моления в масонских храмах, будет куриться фимиам сердец и на алтарях приноситься жертва благодарности». Славословилась также и добродетель императрицы Елизаветы.

В 1810 году по рукам масонской братии ходил и акростих в честь императора Александра, в котором воспевалось «чистое сердце» царя, преисполненное истинной веры и премудрости, и намекалось на его благоволение ордену.

Торжественное заявление о благорасположении императора, сделанное в присутствии немалого числа каменщиков, а в «заседании значительном, чрезвычайном», должно было быть чем-либо обоснованным, однако до сего времени документа о разрешении «Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку» еще не найдено. Существуют лишь рассказы о разрешении вольнокаменщических работ в начале XIX века со слов самих масонов. Со слов флигель-адъютанта, полковника П. И. Брозина рассказывалось, что разрешение масонам беспрепятственно производить свои работы выхлопотал мудрый И. В. Бёбер, добившись в 1803 году личной аудиенции у государя и сумев рассеять все предубеждения императора о вреде масонства. Бёбер подробно изложил цели и изъяснил обычаи масонов, доказав, что вольные каменщики «подданные верные, неколебимо преданные Государю и Отечеству, а потому почти во всех значительных государствах Европы они пользуются покровительством. Бёбер просил об отмене запрещения масонских собраний, и государь не только обещал выполнить его просьбу, но будто бы произнес еще: “То, что вы говорите мне о масонстве, обязывает меня не только оказать ему покровительство, но и просить принять меня в число франкмасонов. Почитаете ли вы это возможным?” – “Государь, – ответствовал И. В. Бёбер, – я не имею права сам дать ответ Вашему Величеству, я соберу масонов Вашей столицы, объявлю им о Вашем желании, и убежден, что они исполнят его”. Вскоре после этого знаменательного разговора государь был посвящен в вольные каменщики и масонство в России обрело утраченный им блеск. К этому-то времени относится основание Великого Востока всей России (то есть “Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку”), Великим Мастером коей был сделан И. В. Бёбер»[340]. Доля истины в этих сведениях безусловно есть – ошибки могут быть в датах и подробностях. По свидетельству Е. Е. Эллизена, именно И. В. Бёбер представлял акты правительству и получил разрешение работать для Директориальной ложи; в кантате, петой именно в этой Великой ложе, возносятся горячие благодарения за разрешения масонских работ; сам П. И. Брозин, убежденный последователь шведской системы, мог быть более других осведомлен, так как пользовался большим доверием орденских властей, ревностно распространяя идеи масонства, в то же самое время он снискал и благорасположение императора Александра I[341]. В множестве речей, произносившихся масонами александровского времени в торжественных случаях, говорится о «златом веке» масонства под покровительством Александра I, монарха – благодетеля вольных каменщиков.

По другому рассказу, разрешение работать для ложи «Александра к коронованному Пеликану» было получено в 1804 году д. с. с. А. С. Сергеевым[342], который вспоминал, что, будучи директором канцелярии при рижском военном губернаторе, он знал о получении отзыва государя относительно открытия в Риге общества под наименованием «Евфония»; в отзыве значилось, что общества, клубы или ложи, если не предпринимают ничего противного законам, не должны быть возбраняемы. А. С. Сергеев тогда же объявил о работах своей ложи обер-полицмейстеру и военному губернатору, испрашивая их покровительство, отправляясь в армию в 1805 году, и получил ответ, что «Его Величеству сие не противно».

За время, пока увеличивалась численность последователей шведского обряда и образовался правильно организованный союз из трех лож с Великой управляющей ложей во главе их, деятельность братьев Злато-Розового Креста, хоть и оставался только «малый круг», бурно развивалась. Членов ложи Жеребцова насчитывалось 50. Кроме того, по актам французского обряда открылась ложа Палестины 4 марта 1809 года. Отличительным знаком ей был дан миниатюрный золотой меч с вырезанным девизом Pro Deo Imperatore et Fratribus («За Бога, императора и братство») и с наименованием ложи. Меч в масонской символике знаменовал борьбу, защиту невинных и власть ордена судить и казнить изменников. Он напоминал, что каждый масон обязан стоять на страже законности и интересов ордена. Работы начались на французском языке, и вскоре во главе ложи встал граф Михаил Юрьевич Виельгорский, светлая личность, столь богато одаренная, что в оценке его сходятся и друг его, поэт князь Вяземский[343], и масон Ф. Ф. Вигель[344], злой на язык и скупой на хвалу. Благотворитель в самом красивом значении этого слова, меценат, покровитель артистов и ученых, граф Виельгорский сам был «гениальный дилетант» музыки, друг поэтов: «с Жуковским чокался он пенистым бокалом и с Пушкиным в карман он за словом не лез»; царедворец, он «не льстил не праведному» и в «причете придворных умел быть сам собой в чести, и впопыхах не расточал царям слов приторно притворных. Он был Горацием у Августа в гостях». Будучи одним из главарей масонства александровского времени, граф Виельгорский отличался большой ревностью к делам ордена и много работал позднее для союза шведской системы, хотя посвящен был в ложе Палестины. Состав ложи был смешанный – много артистов разных специальностей, военные и гражданские чиновные люди, купцы. Ложей была издана и посвящена герцогу Александру Вюртембергскому песня, положенная на музыку: слова сочинил де Месанс, музыку Боэлдьё[345]. В речах преобладали темы о благотворении и любви к родине. Число членов возросло до 75.

Кружок А. Ф. Лабзина за 9 лет существования возрос настолько, что стало возможным выполнить заветную мечту некоторых особенно мистически настроенных братьев – выделиться в особую группу для занятий по актам теоретической степени Соломоновых наук. Эта степень, составлявшая преддверие, переходную ступень (последнее испытание) к розенкрейцерству, давалась лишь братьям испытанной верности по избранию и указанию высших начальников. Закон гласил: «К сей степени допускаются токмо истинные и старые шотландские мастера и то такие, кои дали достаточные опыты страха Божия, человеколюбия, непорочной жизни и алчности к стяжанию премудрости и познаний»[346].

9 марта 1809 года пять братьев с А. Ф. во главе учредили в Петербурге теоретическую ложу для изыскания премудрости; обет требовал отречения от сует мира и полного предания себя служению целям ордена, не щадя своей жизни.

Деятельность кружка А. Ф. Лабзина выразилась по преимуществу в издательстве. (Подробности издательской деятельности русских вольных каменщиков составляют тему особых статей, почему я ее и не касаюсь вовсе.) Чем более крепло в среде мистиков решение борьбы с фанатиками неверия или с теми, кому все равно, тем более появлялось на книжном рынке книг мистического содержания.

В 1806–1807 годах нарождаются два журнала. Издателями выступают два «ученика мудрости» старой новиковской школы – мистиков, московских мартинистов, А. Ф. Лабзин и М. И. Невзоров. 1 января 1806 года явился первый номер «Сионского вестника», в сентябре того же года последний, ибо журнал подвергся запрещению.

1 января 1807 года в Москве вышел первый номер журнала «Друг юношества». Но он не смог заменить запрещенного «Сионского вестника». Ярко мистической окраски в нем не было, статьи помещались по преимуществу нравственно-религиозные и назидательные. Воспитание «человеков» в любви к христианским добродетелям и гражданским доблестям ставилось целью журналу.

Работы теоретической степени производились и в Москве в доме И. А. Поздеева; в ложе собиралось около 20 человек; точного сведения о дне открытия работ не сохранилось, известно лишь, что в 1809 году теоретическая ложа усиленно работала.

Ложа называлась «К Мертвой Голове», и одним из ее деятельных членов был профессор А. X. Чеботарев. Хотя имя И. В. Лопухина не включено было и впоследствии в списки[347] московских теоретических философов, однако связь его с ними доказывается между прочим рассказом Ф. П. Лубяновского[348] о дружественной связи Лопухина с Чеботаревым, коему он поручил Лубяновского, устроив его на жительство в семье Чеботарева[349]. С чувством глубокой и умиленной признательности вспоминал Лубяновский об отношении к нему этих двух выдающихся московских розенкрейцеров.

Большим влиянием в ложе пользовался друг Поздеева Р. С. Степанов, часто сбиравший братьев на поучительные беседы. По смерти Степанова под портретом его начертано было:

Он жил, вседневно умирая,И умер так, чтоб вечно жить,Был слеп, но, в лучший мир взирая,Умел страдать, терпеть, любить.

Р. С. Степанов очень страдал, постепенно теряя зрение, но покорство воле Всевышнего и несение им «креста», как говорили ученики и друзья его, были поистине изумительны.

Собранная им для ложи библиотека славилась в масонском кругу; эта библиотека, после вторичного запрещения масонства при императоре Николае I, была конфискована и увезена в Петербург.

Из других членов ложи известны Ф. П. Ключарев, князья Трубецкие и адмирал И. С. Мордвинов.

Кроме собраний теоретических философов и посвященных «во внутренний орден» Злато-Розового Креста, особо мистической окраской отличалось общество графа Грабянки в Петербурге под наименованием «Народ Божий». Цель общества была – возвещать «по повелению Божию второе и близкое пришествие Господа Иисуса Христа и славного Его царствования на земле» – и приуготовление смиренных и верных душ для приближающегося Царства Божия.

Глава общества служил посредником между небесными силами и просветленными братьями; кроме него, однако, для сношений или, по подлинным словам, «корреспонденции с небом», выделен был особый «собор пророков», состоявший из людей избранных, утвержденных самим небом; через собор непременно должно было пройти «всякое слово, видение и откровение и быть строго очищено от всякого чуждого примешения темперамента или частного свойства объявляющего оное члена».

Пророчества совершались в состоянии «экстатическом», которое достигалось соблюдением особых правил, предписанных обрядниками: просветленный должен был являть собой орудие небесной воли, для чего требовалось полное отречение от «самости» и «погружение себя всецело в созерцательное состояние». Ритуалом предписывались пост, уединение, молчание, молитва и т. п., причем время приуготовления было распределено строго, по часам. Собору просветленных было «доступно блаженство озарения», «все наивысочайшие, все наисокровеннейшие таинства оному открыты и легко открыты быть могут». Сношения с небом заключались «в слове или голосе внятном как внутреннем, так и наружном, и в видениях и откровениях пророческих, причем не только ангелы и святые, и от мира отшедшие блаженные души, но и сам Господь иногда является и говорит». Вот эти-то пророчества во время собраний и приближение к Царству Небесному путем единственно лишь осенений свыше составляли главное отличие учения Грабянки от исповедуемого в ложах розенкрейцерских.

Любопытен документ под заглавием «Прокламация», заключающий в себе предварительные сведения об обществе «Народа Божия» с целью привлечения новых адептов. В этой «Прокламации» цель и работы изъяснены в целом ряде параграфов, на которые не преминули дать разъяснения розенкрейцеры, желая оградить от вовлечения в сети врага своих приверженцев.

Такой прием воздействия был вызван вступлением в союз графа Грабянки выдающихся розенкрейцеров, как то: А. Ф. Лабзина и сладкоречивого А. А. Ленивцева. В 11-м пункте прокламации, в котором утверждалось, что общество «Народа Божьего» обладает верным путем к достижению истин как в рассуждении духовного и нравственного, так и физического, что оно есть «действительнейшее орудие в руках Провидения», имея сношения через посредство просветленных с самим небом, розенкрейцеры объявляли, что путь к достижению истины имеется в ордене Злато-Розового Креста; этот путь, испытанный опытами и верный, – есть путь возрождения, самосовершенствования. Вступление в сообщество Грабянки еще не есть средство соделаться пророками – «ибо туда же себя принесем». Тут же, однако, намекается, что озарений удостаиваются и братья в лоне ордена. «Таинства же милостиво открываются и нам, но мы знаем, что они нам настолько полезны, насколько успеваем в возрождении, без чего небо нам не есть средство войти в него, и оно же не далеко, а в нас самих».

Как и в розенкрейцерских ложах, в ложе графа Грабянки занимались, кроме теософии, еще и алхимией, магией, но, утверждая, что братия Злато-Розового Креста имеют предметом изучения «магию белую, божественную», начальники-розенкрейцеры обвиняли последователей графа Грабянки в чернокнижии, занятии черной магией, сношении со злыми духами. Сокрушаясь о нетвердости неких братиев, увлекшихся новым учением, начальники пишут: «Знакомые нам в своем пути колеблются и не ведают, куда пристать, и, Боже их помилуй, попадут на какомагов или на иллюминатов».

К ложе Грабянки, кроме Лабзина и Ленивцева, принадлежали и другие масоны: П. И. Донауров, П. И. Озеров-Дерябин, Ф. П. Лубяновский, посещали ложу и женщины, между прочим М. А. Нарышкина. Ложа собиралась в покоях гофмаршала цесаревича Константина Павловича, в Мраморном дворце, иногда же собирались и у вдовы С. И. Плещеева.

Увлечение «духоведением» было особенно сильно около 1806 года, в 1807-м граф Грабянка был арестован и заключен в крепость. Собрания постепенно прекратились, однако о них было много «говору и шуму в высоких кругах», по словам П. И. Голенищева-Кутузова, хотя можно полагать с уверенностью, что распространению «толков невыгодных» особенно содействовали розенкрейцеры своими циркулярными предостережениями.

В предупреждении упомянуты также и иллюминаты, к коим розенкрейцеры, по изъяснению П. И. Голенищева-Кутузова, причисляли и Фесслерову[350] систему. Такая иллюминатская ложа И. А. Фесслера существовала в Петербурге в 1807–1810 годах, собираясь у барона Розенкампфа то на дому, то в саду при здании комиссии законов. Есть указания, что ложа называлась «Полярная звезда». Управляющим мастером был сам И. А. Фесслер, а членами – увлеченный им и келейно посвященный М. М. Сперанский, а также масоны профессор Ф. М. Гауеншильд, Дерябин, Злобин, профессор Лоди, Магницкий, Пезаровиус, Ренненкампф, барон Розенкампф.

И. А. Фесслер в истории ордена свободных каменщиков занимает видное место как преобразователь и учредитель системы, которая известна под наименованием «сиентифической» и Фесслеровой. Розенкрейцерами система эта почиталась вредной и иллюминатской, на самом же деле система включала три иоанновские символические степени староанглийской системы, сильно упрощенного ритуала и степени познаний, имевшие целью ознакомить научным образом с сущностью различнейших масонских систем, где-либо и когда-либо существовавших. Таким образом, по плану Фесслера, масоны высоких степеней знакомились с историей вольнокаменщического ордена с древнейших времен. Каждому вступлению в степень познания предшествовало символическое посвящение, представлявшее некоторые заветы царственного искусства.

По примеру Лессинга и Фихте Фесслер ставил масонству широкие, нравственно-философские задачи, он вносил в свою систему либеральную религиозность и мораль. Целью истинных масонов он ставил создание нового общества и в нравственном воспитании усматривал средство к перевоспитанию гражданскому; сознание высокого предназначения человека, сознание достоинства и долга он почитал вернейшим путем к достижению века Астреи. Евангелие им почиталось книгой высочайшей премудрости, священной великими своими заветами. Спаситель чтился «яко недосягаемый моральный идеал».

Вскоре круг почитателей Фесслера, вызванного в Россию в 1809 году для занятия в Санкт-Петербургской духовной академии кафедры еврейского языка, сильно увеличился; к кружку его примкнули многие ученые различнейших областей науки: известный медик Е. Е. Эллизен, богослов, пастор Фольборт, деятель различных филантропических кружков П. П. Пезаровиус[351], библиофил, книгопродавец К. Вейгер, А. И. Тургенев, С. С. Уваров, попечитель Санкт-Петербургского учебного округа с конца 1810 года и другие.

И. В. Бёбер увидел в Фесслере сильного соперника и высказывал большое недовольство его деятельностью, внесшей разлад в братство. Он обвинял Фесслера в желании «сделать диверсию» и всячески противодействовал усиливавшемуся его влиянию. Кто из великих масонов вышел бы окончательным победителем из завязавшейся борьбы – трудно решить, ибо почти при начале она пресеклась отъездом Фесслера из Петербурга вследствие его отставки от должности преподавателя Духовной академии. В 1811 году в феврале он уехал в Вольск, где ему представилась возможность работать в частном учебном заведении, позднее он поселился в Саратове.

Высокообразованный, с критическим чутьем и богатым запасом научных познаний, Фесслер к тому же обладал способностью увлекательно и в то же время систематически излагать свои мысли, чем объясняются успехи его среди людей науки. В академии студенты были сильно увлечены его лекциями по философии, но заметный либерализм в вопросах догматики и принадлежность его к масонскому толку направления, еще не обычного для России, внушили начальству академии опасения, и Фесслер был отставлен. По рассказу Бёбера, Фесслера обвиняли в распространении между слушателями социнианского учения. Некоторые особенно фанатически настроенные розенкрейцеры обвиняли его в полном безверии, на самом же деле Фесслер являл собой пример «ищущего света», по масонской терминологии.

Воспитанный набожной пиетисткой матерью, Фесслер прошел этапы экзальтированного, верующего католицизма, увлекшего его в монашество, сильного скептицизма, заставившего его в науке, философии и различных толках масонства искать истины, наконец он остановился на протестантском религиозном идеализме. Он был характера подвижного, и в нем склонность к мистицизму уживалась со старанием отыскать путем науки оправдания вере.

«Глас небесной тверди, возвещающий бытие, премудрость и всемогущество предвечного», 1808 г.

В Саратове деятельность Фесслера как председателя лютеранской консистории немецких колоний Волжского края оставила хорошие воспоминания, и не только у лютеран.

О вступлении Сперанского в ложу Фесслера в Петербурге сохранилось несколько свидетельств. Так, камергер Ренненкампф[352] рассказывал, что по поручению Фесслера переводил на французский язык ритуалы для приема Сперанского. При посвящении Сперанского якобы присутствовали сам Фесслер, профессор Гауеншильд, профессор Лоди, Дерябин, Ренненкампф, Розенкампф, еще один масон и служащий брат. В свою очередь профессор Гауеншильд[353] в записке о деятельности М. М. Сперанского рассказывает, что Сперанский лелеял мысль преобразовать русское духовенство путем масонской ложи. Он полагал основать масонскую ложу и обязать наиболее способных из духовенства принимать участие в ее работах.

Новый ритуал для ложи Сперанского составлял Фесслер, а Гауеншильд его перевел на французский язык; наконец в июне 1810 года состоялось заседание ложи, где читан был новый ритуал. Кроме Сперанского, Фесслера и Гауеншильда, присутствовали еще Магницкий, Пезаровиус и барон Розенкампф.

Любопытно, что вокруг имени Сперанского и Фесслера свидетельства разных современников группируют все те же лица. Магницкий в доносе императору Николаю I отмечает образование ложи Фесслером и участие в ней Сперанского, его самого и некоторых лиц, указанных выше. Имена Сперанского, Фесслера, Магницкого и других указываются в списке членов иллюминатской ложи, сообщенном императору Александру и найденном в кабинете государя после его кончины.

Сам Сперанский в подписке, данной в 1822 году после запрещения масонства, упоминает, что в 1810 году был посвящен с ведома правительства в масонское братство под руководством известного доктора Фесслера.

В ложе Фесслера мы находим, кроме Сперанского, и других членов ложи Грабянки; они равно увлекались экзальтацией, идеальным христианством, крайним мистицизмом и свободомыслием, даже политическим вольнодумством.

Таким образом, к 1810 году круг адептов вольнокаменщического братства сильно увеличился, деятельность его стала известной широким кругам общества и возбудила толки; проповедь масонства в различных формах такими людьми, как А. Ф. Лабзин, И. В. Лопухин, И. А. Поздеев, М. И. Невзоров, И. А. Фесслер, не могла оставаться незамеченной, и правительство почло своевременным обратиться к руководителям масонского общества через посредство министра полиции для затребования масонских актов, законоположений и обрядников.

Чрезвычайно знаменательно, что к этому же времени на пост министра полиции назначен был масон А. Д. Балашов, генерал-лейтенант, генерал-адъютант, член ложи Соединенных друзей, сильно увлекавшийся масонством и посвященный в высокие степени. При таком посреднике масоны могли рассчитывать на благоприятный исход предположенного обследования. Назначение Балашова состоялось 28 марта 1810 года, а в августе он обратился к начальникам-масонам с письмом, в котором причина вмешательства правительства в масонские дела изъяснялась так: «Начальникам существующих здесь масонских обществ известно, что правительство, зная их существование, не полагало никаких препятствий их собраниям. С своей стороны и общества сии заслуживают ту справедливость, что доселе не подавали они ни малейшего повода к какому-либо на них притязанию. Но неосторожностью некоторых членов, взаимными лож состязаниями и некоторою поспешностью к расширению их новыми и непрестанными принятиями бытие сих обществ слишком огласилось. Из тайных они стали почти явными и тем подали повод невежеству или злонамеренности к разным на них нареканиям. В сем положении вещей и дабы положить преграду сим толкованиям, правительство признало нужным войти подробнее в правила сих обществ и удостовериться в тех основаниях, на коих они могут быть терпимы или покровительствуемы…»

Четверо управляющих петербургскими ложами были, кроме того, призваны к министру полиции, который от имени государя спросил их, желают ли они, чтобы вольнокаменщическое братство было под покровительством правительства, или желание их удовольствуется, если оно будет только терпимо. Покровительство может быть даровано лишь при полном подчинении министру полиции, если же они желают ограничить свою подчиненность доставлением одних только сведений о деятельности своих лож – они будут «терпимы».

Выбор управляющих ложами остановился на втором предложении, и они представили на просмотр и разрешение акты.

Интересно, что А. Ф. Лабзин актов своей ложи не представлял, а И. В. Бёбер не представил актов высоких степеней шведского обряда, ограничившись обрядами иоанновских лож. На время просмотра бумаг особо назначенным от правительства комитетом, в который между прочим входил и М. М. Сперанский, повелено было приостановить прием новых членов; однако другие работы в ложах продолжались. Просмотренные комитетом масонские законоположения и обрядники были возвращены И. В. Бёберу, и вместе с тем дано разрешение ложам шведской системы производить работы, но с обязательством ежемесячно представлять правительству через посредство министра полиции[354] краткие отчеты о всем происходящем в ложах.

Выдача разрешения ложам французской системы несколько замедлилась, невзирая на удостоверения А. А. Жеребцова и графа М. Ю. Виельгорского, что все занятия в их ложах ограничиваются выполнением церемониалов и благотворением страждущему человечеству.

Промедление в отношении ложи Соединенных друзей и Палестины тем более вызывает удивление, что А. Д. Балашов принадлежал к составу этих лож и, посвященный в высшие степени, был хорошо осведомлен об их «предмете». Сомнения, следовательно, явились в комитете, который имел большее значение в данном случае, нежели министр полиции.

М. М. Сперанскому и другим неизвестным нам пока членам комитета более по душе пришлась шведская система, нежели французская, в коей усмотрен был дух вольномыслия, а потому рождались опасения за будущее, когда управление ложами могло перейти в руки «нетвердые» или «неверные».

8 октября 1811 года ложа Палестины, все еще не получившая разрешения работать, обратилась с письмом уже к графу А. К. Разумовскому как министру народного просвещения с ходатайством о возвращении актов и о разрешении возобновить приемы новых членов, приостановленные в течение года. Тогда, наконец, воспоследовало давно жданное разрешение, однако оно было такого рода, что в случае каких-либо недоразумений ложи могли быть закрыты, как это выяснялось из проекта постановления о масонских ложах, одновременно сообщенного управляющим мастерам.

Проект был составлен главным образом на основании положений прусского короля Фридриха Вильгельма III от 20 октября 1798 года против тайных обществ – конечно, с изменениями соответственно обстоятельствам, бывшим тогда в России. Предполагалось воспретить: 1) те общества и собратства, коих «главные или побочные занятия состоят в том, чтобы с какою бы то ни было целью рассуждать» о предполагаемых в государственном правлении переменах или о средствах, коими могут быть осуществлены эти перемены, или о мерах, уже предпринятых с этой целью; 2) в коих «безвестным начальникам обещают послушание клятвою, или поднятием руки словесно, письменно или каким бы то ни было образом; 3) в коих известным начальникам обещают неограниченное послушание, не исключая даже всего относящегося к государству и нравственности; 4) кои требуют обета молчания относительно тайн, открываемых сочленам; 5) кои имеют тайную цель или которые для достижения известной цели употребляют тайные средства или сокровенные таинственные иероглифические формы»[355].

В начале проекта помещены постановления полицейского устава, изданного при императрице Екатерине II 8 апреля 1782 года, относительно охраны управой благочиния «законом утвержденных» обществ, товариществ, братств или подобных установлений; не утвержденные законом признаются «за действительные», а если они приносят «вред, ущерб или убыток» всеобщему благу или вовсе лишены какой-либо пользы, то подлежат «уничтожению и запрещению».

Итак, масонское собратство, не принявшее предложенного покровительства, чтобы более или менее быть свободным в своих действиях, этим самым ставило себя вне законной охраны: в каждую данную минуту проект мог получить силу закона, воззрения на масонские работы могли измениться и ложи – быть закрытыми, что и случилось в 1822 году.

В силу указанного проекта терпимой была признана лишь «Великая Директориальная ложа Владимира к Порядку», начальники лож обязывались ежегодно подавать министру полиции списки всех членов союзных лож с обозначением звания, занимаемых должностей, времени рождения, под угрозой штрафа 200 рублей и лишения возможности производить работы. Наименьший возраст для посвящения определялся в 25 лет. О месте работ каждой ложи должно было сообщать министру полиции. Ответственность за весь союз возлагалась на Управляющего Великой ложей. Кроме лож, о коих заявлено было министру полиции, всякие собрания запрещались под страхом предания суду и соответственному наказанию. Грозил суд и наказание и тем, кто будет способствовать учреждению обществ, примет их в своем доме, и, наконец, тем, кто, зная о существовании таковых, не доведет о том до сведения надлежащих властей.

Иллюстрация к диалогу «Картина», приписываемому Кебету из Фив

Невзирая на столь строгий проект, сообщенный для руководительства в дальнейших работах, розенкрейцерские ложи А. Ф. Лабзина, И. А. Поздеева, П. И. Голенищева-Кутузова, а также вольнодумные сборища Всеволожского продолжали свои работы в тиши.

Но что еще более обращает внимание, то это восстановление во всем ритуальном блеске по неразрешенным, не просмотренным правительством актам тайного высшего правления шведской системы (для соединенных лож) светлейшего капитула Феникса. Капитул Феникса, учрежденный Великим Шведским Востоком для Петербурга в 1778 году, с тех пор стал верховной масонской властью, имевшей целью охрану обрядности и законов шведской системы Строгого Послушания и право суда над всеми членами союза, высшими и низшими, «дела коих не должны подлежать ведению профанских судей, ибо до них не принадлежит о сем судить». Члены правления должны были оставаться неведомыми братьям союза, власть их была безгранична. Капитул выделял из своего состава директора, орденский совет, который разделялся на две палаты, верхнюю – законодательную и нижнюю – исполнительную.

Во главе капитула стал по единогласному избранию И. В. Бёбер, получивший наименование мудрого из мудрых, викария Соломона. Избранный пожизненным Великим префектом, он был неответствен в своих действиях перед братьями и несменяем.

Всем членам капитула присвоены были тайные имена, под которыми они и вписывались в отчетах о заседаниях и прочее. Для переписки служил шифр, его было несколько образцов. К занятию должностей в капитуле допускались братья, посвященные в семь степеней, причем от них требовалось 16 колен дворянства, и в четырех чистота от примеси крови неверных (турок, сарацин и других) и иудеев.

Каждый вступивший в капитул получал, кроме орденского имени, герб и девиз, которые вписывались в матрикул ордена и сообщались дружественным капитулам других стран, но не братьям нижних степеней. Для директора капитула Феникса существовала особая инструкция, данная из Швеции в 1780 году за подписью герцога Карла Зюдерманландского.

Одновременно с возобновлением деятельности капитула была открыта и ложа Св. Андрея под наименованием Сфинкса для посвящений в 4-ю и 5-ю степени, шотландского ученика, подмастерья и мастера. Позднее, надо полагать около 1812 года, открыта была и вторая шотландская ложа под наименованием Св. Георгия. Посвящения в 6-ю степень совершались в капитуле Феникса.

Ритуалы посвящений сохранялись в капитуле и были очень полны до 7-й степени включительно.

Каково же было ритуальное убранство тайного капитула Феникса? Описание его находим в обряде посвящения в 7-ю степень рыцарей Храма или Запада (чрезвычайно редко встречается в наших хранилищах).

Блистательный капитул Феникса освещен восковыми свечами: их 81. Мягко светят они в высоких семисвечниках и трехсвечниках. Снежно-белый шелк балдахина над троном префекта резко выделяется от пурпурного сукна, которым обиты стены. Вышитый на балдахине ярко-красный иоанновский крест кажется обагренным кровью. Трон, одетый в пурпурный бархат, и жертвенник, покоящийся на четырех львиных золоченых головах и покрытый белым шелком с Андреевским крестом, вышитым зеленым шелком и золотом, стоят с востока на возвышении о семи ступенях. На жертвеннике – Библия и небольшой открытый гроб, высеченный из камня с фигурой последнего гроссмейстера тамплиеров в орденском одеянии, на положенной возле гробовой крышке высечен крест храмовников и буквы I. В. М. В. A. D. 1314 – означающие: Жак Бургундиус Моле, сожженный в лето Господне 1314.

С востока от трона орденское знамя; с запада, в полном вооружении когда-то славного ордена тамплиеров, недвижно, словно на страже, стоит рыцарь с опущенным забралом. Посреди зала водружена мрачная виселица с подвешенным тамплиерским крестом; золоченый гробовой покров, затканный серебром пламени, скрывает бо́льшую часть красного сукна, коим обит пол и все средоточие зеленого Андреевского креста, рассекающего по диагонали весь пол зала.

«Таинство Креста» Эккартсгаузена

С запада и востока, на двух столах, крытых белым шелком, возложены орденский меч, корона, шпоры, лампада, наугольник и ленты со знаками. Рыцари Запада или Храма все в рыцарских доспехах, герольды выделяются белыми шелковыми мантиями и белыми шляпами с белым и красным пером, у обрядоначальников белые жезлы из слоновой кости с черными наконечниками, прелаты в белых далматиках с красными нагрудными крестами, в больших белых шерстяных плащах духовных рыцарей.

Совершенно иное, простое, строгое убранство в ложах теоретической степени, в которых скрывали работы свои розенкрейцеры, братья тайной ложи Лабзина в Петербурге, и друзья московских мартинистов, съезжавшиеся в домике И. А. Поздеева в Москве.

В преддверии, или комнате приуготовления, все ритуальное убранство заключалось в символических коврах предыдущих степеней; ковры эти покрывали пол так, что через них надо было шествовать, направляясь в зал посвящения. Посреди комнаты приуготовления, на столе ставилась «купель очищения» – большая чаша, наполненная водой, а вокруг нее четыре высоких восковых свечи.

Зало посвящения все было обито черным, на востоке – в сиянии лучей око Провидения; на черном алтаре семиветвенный светильник с зажженными восковыми свечами; на нем же Священное Писание, акты и символические знаки. Посреди зала ковер теоретической степени с 4 зажженными свечами по углам. (За ограниченностью места мной приводятся описания убранства лишь тайных лож, сведения о которых трудно найти.) Тайные ложи братьев Злато-Розового Креста не следует смешивать с ложами французской системы высокой степени князя Орла и Пеликана, великого розенкрейцера. Ложи этой степени именовались капитулами; в Петербурге существовал такого рода капитул под наименованием «верховный капитул горы Фавор». Сохранились дипломы капитула, снабженные печатями с изображением горы Фавор и креста с мистической розой. Князья Орла и Пеликана, кроме того, носили бронзовые медали как члены этого капитула.

25 января 1812 года в заседании «Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку» был принят целый ряд постановлений, о коих союзные ложи и уведомлены циркулярно. Постановления касались главным образом правил о приемах новых членов, о сроке пребывания в степенях иоанновских лож и о правах посетителей.

Имена просящих о приеме в ложу, будь то новички профаны или уже ранее посвященные, состоящие членами какой-либо ложи, должны были писаться на доске либо большом листе бумаги и выставляться у западных дверей ложи сроком на 15 дней; по миновании же этого срока разрешалось производить баллотировку, «буде не заявлено что окажется противу предлагаемого». Знак ложи мог быть вручен лишь после принесения присяги, и тогда же разрешалось включить имя в список членов ложи и союза.

Срок для пребывания в первой ученической степени определен в 5 месяцев, товарищеской – 7 и мастерской – 1 год 3 месяца – не менее; однако допущены сокращения в случаях особо выдающихся «отличных достоинств или безотлагательной необходимости совершить путешествие». В каждом отдельном случае следовало испросить предварительное разрешение Великой ложи.

Относительно посетителей, признающих другие системы, следующих какому-либо иному обряду, а не тому, который принят Великой ложей, было объявлено, что их будут признавать не выше мастеров иоанновских лож, как бы высока ни была степень их посвящения; место во время работ им отводилось на южной стороне ложи.

Подтверждалось всем управляющим мастерам приказание доставлять Великому Управляющему мастеру союза отчеты о деятельности лож[356].

В дополнение к циркуляру был разослан также и вновь просмотренный и исправленный «Устав вольных каменщиков»; этот устав, утвержденный еще на Вильгельмсбадском конвенте в 1782 году, очень чтился вольными каменщиками, почему и исправления были незначительные – в выражениях, в слоге, а не по существу.

Вильгельмсбадский конвент имел целью выработку наиболее целесообразной и наилучше организованной системы для масонской деятельности. После конвента в Россию были присланы масонские акты, обряды, их объяснения, нравственные наставления. Многие и поныне сохранились в архивах и снабжены соответствующими заголовками, например: «Рита, утвержденная на общем Вильгельмсбадском конвенте», «изъяснение обряда по Вильгельмсбадскому конвенту» и т. п.

Разосланный устав сохранился во множестве списков, что доказывает большое его распространение; отличается он от более ранних списков некоторыми поправками, подчеркивающими еще более «всечеловеческие задачи» ордена, его всемирность; так, например, слово «соотечественники» изменено в «сочеловеки» и т. п.

Весь устав разделен на 9 отделов, краткое вступление и столь же краткое заключение. Каждый отдел подразделяется на отдельные параграфы. I отдел о должностях к Богу и религии. «Первая твоя клятва принадлежит Богу. Имей благоговение к Существу, исполненному величества, действием воли своея сотворившему вселенную и соблюдающему оную непрерывным деянием, наполняющим твое сердце, Его же слабый предельный разум твой ни постигнуть, ни определить не может». «Угождать Богу твоему – се твое блаженство. Быть навек с ним соединенну – се твое ревнование и правило твоих деяний». «Исповедуй на всяком месте божественный закон Христа Спасителя и не стыдись никогда, что ты ему принадлежишь. Евангелие есть основание наших обязательств, ежели ты ему не веришь, то ты не каменщик». II отдел о бессмертии души. «Человече! Царю мира! бывший некогда из творений совершенное потому, что сам Бог одушевил тебя своим дуновением, восчувствуй твое высокое определение! Все, что растет вокруг тебя, имеет жизнь токмо животную, исчезает со временем и покорено власти твоей, единая твоя душа бессмертна. Истекающая из недр Самого Бога, переживает тление и не исчезает». III отдел о должности к Государю и Отечеству. «Высочайшее Существо вверило положительнейшим образом власть свою на земле Государю, чти и лобызай законную власть над уделом земли, где ты обитаешь: твоя первая клятва принадлежит Богу, вторая Отечеству и Государю. Человек, скитающийся по лесам без просвещения и убегающий общества, был бы менее способен к исполнению намерений Провидения и к достижению всего блага, ему предоставленного. Существо его расширяется в кругу ему подобных, разум его укрепляется стечением различных мнений. Но по единому соединению произвел бы беспрерывный бой о личной пользе и насыщении развратных страстей, и вскоре бы невинность пала пред силою или коварством. Итак, нужны были для поступков его законы, а для сохранения оных начальники». «Чувствительный человек! Ты чтишь родителей своих, чти равно с ними и отцов государства. Они суть особы, представляющие Божество на земле сей. Если они ошибаются, сами они отвечать будут пред Судьею царей; но твое рассуждение, почасту несправедливое, не может уволить тебя от повиновения». «Обнажи со рвением все способности твои для великого блага, блага Отечества. Ежели когда-нибудь не исполнишь ты сей священной должности, ежели сердце твое не будет более от радости трепетать при нежном имени Отечества и Государя твоего, то каменщики извергнут тебя из недра своего, яко противника общего порядка, яко недостойного быть участником в преимущественных выгодах такого общества, которое заслуживает доверенность и уважение Государей, потому что любовь к Отечеству есть одна из главнейших его пружин и что, ревнуя сделать лучшими граждан, требует оно, чтобы дети его с величайшею отличностью и по чистейшим побуждениям исполняли государственные должности. Храбрейшим воином, правосуднейшим судьею, кротчайшим господином, вернейшим слугою, нежнейшим отцом, постояннейшим мужем, преданнейшим сыном должен быть каменщик, потому что общие и обыкновенные обязанности гражданина освящены и подтверждены свободными и произвольными каменщика обетами и что, презря оные, он к слабости присоединит лицемерие и клятвопреступство».

Следующие три отдела касаются любви к ближнему и благотворения; VII – о нравственном совершенствовании себя, VIII – о должности к братьям и IX – о должности к ордену. На двух последних я еще несколько остановлюсь. Правило о должности братской гласит: «В бесчисленной толпе существ, населяющих сию вселенную, ты признал каменщиков братьями своими, не забывай никогда, что всякий каменщик, какого бы исповедания христианского, какой бы страны или состояния ни был, простирая тебе десную свою, символ братской свободности, имеет священные права в твоей помощи и дружбе. Обет природы был равенство, но человек нарушил скоро оный. Каменщик восстанавливает первобытные права человеческого племени, он не жертвует никогда народным предрассудкам и священный узел сравнивает здесь все состояния».

«Берегись вводить в храмах наших льстивые отличности, нами не принимаемые, оставь твои достоинства и знаки любочестия за дверями и входи к нам с сопутниками, токмо твоими добродетелями. Какое бы твое светское звание ни было, уступи в ложах наших добродетельнейшему, просвещеннейшему. Не стыдись никогда при посторонних людях человека низкого состояния, но честного, которого ты несколько минут прежде лобызал, как брата. Орден постыдится тебя в свою чреду и отринет тебя и с твоею гордостию, да торгуеши ею во светских непросвещенных позорищах. Ежели брат твой находится в опасности, лети к нему на помощь и не страшись за него жизнь пожертвовать. Ежели он в нужде, излей на него твои сокровища и возрадуйся, что ты сделал дело столь усладительное. Ты клялся оказывать благотворение всем людям вообще, тем паче обязан ты предпочтением воздыхающему брату твоему. Ежели он грешит и заблуждает, иди к нему с братскими оружиями: чувством, разумом и убеждением; возвращай добродетели существа колеблющиеся и воздымай падшие».

Иллюстрация из книги De summa, XVIII в.

В этом же отделе есть предписание о необходимости возможно скоро кончать братские распри и недоразумения в своем же братском кругу – этот параграф развит был впоследствии в подробно разработанную главу о масонском судопроизводстве, суде чести и прочем. «Ежели сердце твое, – предписывает устав, – уязвленное истинными или воображаемыми обидами, начнет питать некую тайную на брата твоего злобу, то разгони тот же час воздымающееся облако, избери себе на помощь кого-нибудь беспристрастного судьею, требуй братского его посредничества, но не входи никогда в храмы, не укротя чувства злобы и мщения. Ты вотще будешь призывать имя Бесконечного, да благоволил бы Он обитать в храмах [то есть ложах] наших, ежели оные не очищены добродетелями братий и не освящены согласием».

В отношении ордена требовалась полная покорность: «Воля твоя покорена воле законов и высших» [начальников]. «Паче всего есть один закон, коего наблюдение ты обещал пред лицем небес, то есть закон ненарушимой тайны в рассуждении наших обрядов, церемоний, знаков и образа принятия. Страшись думать, что сия клятва менее священна даваемых тобою в гражданском обществе. Ты был свободен, когда оную произносил, но уже не свободен нарушить клятву, тебя связующую. Бесконечный, коего призывал ты во свидетели, утвердил оную. Бойся наказаний, соединенных с клятвопреступством. Ты не избежишь никогда казни твоего сердца и лишишься почтения и доверенности многочисленного общества, имеющего уже тогда право объявить тебя вероломным и бесчестным».

Масонские витии нередко черпали свои изречения из устава, некоторые параграфы коего выше приведены, нередко одну какую-нибудь статью они развивали в пространную речь, ибо устав этот включает все правила, кои усердно распространялись масонами и в ложах путем назиданий, путем устной пропаганды и путем литературы, печатной и рукописной. Тексты двух первых параграфов ярко подтверждают веру масонов шведской системы в Бога и бессмертие души, последним параграфом не менее ярко подчеркивается полная подчиненность каждой отдельной личности власти высших, неведомых начальников ордена.

В 1812 году И. В. Бёбер с чувством удовлетворения заверял, что кроме работавших в тиши мартинистов все ложи в России примкнули к союзу «Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку»: присоединились, приняв шведский обряд, обе петербургские французские ложи: Соединенных друзей и Палестины и восстановленная ложа екатерининского времени – ложа Изиды в Ревеле. Ложа Изиды объединяла родовитое балтийское дворянство, помещиков окрестностей Ревеля и весь его чиновный высший мир; в ложе числились и местные пасторы. Отличительным знаком установлен был золотой равносторонний треугольник с греческой надписью: «Изис» в средине; треугольник же был включен в круг, образованный золотой змеей, кусающей свой хвост.

Управляющий Министерством полиции Е. К. Вязьмитинов относился к масонским собраниям хотя и с некоторой опаской, но в общем с достаточной любезностью и 28 марта 1812 года, призвав к себе управляющего ложей «Петра к Правде» Е. Е. Эллизена, выказывавшего большое рвение к своей должности, сказал ему: «Я вас призвал к себе, дабы просить вас обще со мною содействовать к общему благу; Государь Император убедился по представлениям моим, что ложи никак сомнительны быть не могут. Нельзя их актом аккредитовать, но мне Государь приказал вас удостоверить в своем благоволении»[357].

Такое благорасположение императора тотчас же заметно отразилось на деятельности лож: состав членов ложи «Елисаветы к Добродетели» увеличился почти вдвое в течение 1812 года, невзирая на тяжкую годину великой войны.

«Великая Директориальная ложа» уже пользовалась известностью по всей России как признанная и негласно разрешенная к существованию. От 11 апреля 1812 года поступила к ней просьба из Москвы о дозволении учредить ложу под наименованием «Паллады». Просители писали: «Здравие! Сила! Единение. Мы, нижеподписавшиеся братья, законным образом принятые, посвященные в царственное искусство и без исключения рожденные или в течение многих лет обосновавшиеся в Российской империи, будучи осведомлены о существовании законного общества на Востоке Санкт-Петербурга, желаем вступить в зависимость Великой Директориальной ложи и образовать ложу совершенную и справедливую, испрашиваем конституцию и дозволение открыть на востоке Москвы ложу иоанновскую в трех степенях под отличительным наименованием Паллады. Обязуясь не признавать никакого иноземного влияния, либо неизвестных начальников, желая насладиться терпимостью Правительства, испрашиваем посредничества Великой Директориальной ложи».

Все фамилии подписавшихся учредителей иностранные, чем и объясняется их утверждение о праве русского гражданства в начале прошения. Всего семь учредителей, из них первым полковник, георгиевский кавалер фон Биппен, затем два пастора – один лютеранской церкви – Карл Кле, другой Берфорд, англиканской церкви, остальные – преподаватель, литератор, банкир и два купца.

За нашествием неприятеля ложа не была учреждена, и впоследствии ложи под наименованием «Паллады» не существовало в России.

16 мая учреждена была ложа в далекой Феодосии под наименованием «Иордана», на французском и русском языках, по французским актам. Она соединила представителей французской колонии, местных русских деятелей и артистов. Отличительным знаком ложи был принят золотой равносторонний прорезной треугольник, в середине коего серебряная вершина горы с водруженным на ней золотым крестом.

В Феодосийской ложе особенно полезной деятельностью выделился мастер ее Иван Иванович Грапперон как искусный, неутомимый медик и просвещенный любитель старины. Из французских дворян, сам масон, он был приглашен масоном князем Александром Борисовичем Куракиным, бывшим русским послом в Париже, приехать в Россию. Когда эпидемия восточной чумы 1812 года свирепствовала в Крыму, он был по собственному желанию переведен туда и принимал непосредственное участие в борьбе со страшной болезнью, особенно жестокой в Феодосии[358].

«Вселенная есть Отечество каменщика, – гласят масонские установления, – каменщик – гражданин мира». Но, проповедуя любовь ко всему человечеству, русские масоны 1812 года не отрицали любви к Отечеству, и в речах повторяется не раз восклицание: «Звание гражданина мира не избавляет нас от любви к Отечеству».

«Вселенной тишина, мир и спокойствие – цель ордена», – излагалось в масонских уставах, но, сознавая, что желанный златой век всесветного мира может грезиться лишь в туманной отдаленности, масоны не отрицали необходимость войны в таких случаях, когда она оставалась единственным средством к восстановлению мира, а Наполеоновские войны и в особенности 1812 год были такими исключительными случаями.

«Прощай личным врагам своим, но ненавидь зло и преследуй его всюду», – говорили масоны-витии; зло, по мнению масонов, смотря по обстоятельствам времени, принимает различные образы: «Одевалось в докторские скуфьи, в рясы, в красные шапки, в каменщические запоны, в броню завоевателей и всюду изливало один и тот же яд властолюбия и насилия. Насилие же – смертельный враг свободы и братства».

Таким-то злом, одетым в броню завоевателя, русские масоны 12-го года почитали Наполеона и борьбу против него как нарушителя мира, как воплотившего насилие, почитали долгом. «Адская Наполеонова политика» обсуждалась на тайных собраниях у И. А. Поздеева. М. И. Невзоров неустанно восклицал, что должность каждого сына Отечества – жизнь свою отдать за благо его. В то же время славословился «император Александр – “Царь Россов, кроткий ангел мира”».

Вот почему среди героев Отечественной войны – целый ряд известных русских вольных каменщиков, из коих первым следует назвать князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

В оде 1812 года, озаглавленной «Война», воспевается доблесть героев:

Но вы, спасители и другиОтеческих, любезных стран,Чрез доблестны свои заслугиКупивши благо сограждан!Вы Кодры древни, Аристиды,Пожарски, новы Леониды!..Вас роды поздние вспомянут!

Хвала доблести перемешана с сетованиями на вражду народов. «Великий духом человек, рожденный в горном жить эфире, враждует с братьями свой век». «Доколе, небо, внемлешь стоны?» «Любовь, где нежный твой союз?» «Доколе будет во вселенной труба военная звучать?» Но как смирить злую, вооруженную силу, как не с мечом в руке, и поэт восклицает: «Ах! должно гордость воруженну и силу силой отразить, достойно хитрую гиену мечом кровавым поразить! За честь, Отечество и веру, героев древних по примеру, похвально в брани умереть!»[359] Любовь к Отечеству масоны не только не отрицали, но, наоборот, чтили высоко всех исторических мужей, явивших себя достойными сынами родины. «Если сердце твое не трепещет, если ты не вне себя от радости при произнесении имени Курций, Тель, Пожарский, Минин – то недостоин ты рыцарствовать за союз наш»[360], – поучал М. И. Невзоров и в издаваемом им журнале «Друг юношества» помещал целый ряд статей, посвященных уяснению – в чем заключается истинная любовь к Отечеству, истинный патриотизм. Этот забытый масон-националист отстаивал право самобытности каждого народа и не в том усматривал благополучие россиян, чтобы быть непременно похожими на какой-либо из народов Западной Европы. Своеобразна небольшая заметка под названием – «Первоначальный урок юному россиянину об Отечестве». «Чем обязаны мы своему Отечеству?» – «Всем. Мы родимся на его земле, дышим его воздухом, возрастаем под защитою его законов, а потому самому должны любить его более всего и защищать от нашествия иноплеменных до последней капли крови». – «А для чего это?» – «Для того, что, допустив покорить свое Отечество, мы соделаемся рабами победителей, которые, разрушив наши законы, истребив обычаи и поколебав самую веру, лишат нас всех прав доставлять себе какие-либо выгоды; тогда будем мы жить не для себя, а для них; действуя и даже мысля не так, как сами пожелаем, но как они нам прикажут, словом, потеряв свободу и с нею счастье, принуждены будем лобызать рабские цепи в безмолвии. Враги поругаются над унижением попранных ими. Покоренное Отечество истребляется из числа держав земных». – «Есть ли случаи, в которых дозволительно отлучаться из своего Отечества?» – «На время отлучаться можно, но с тем, чтобы опять возвратиться. Мы видим, как сама природа научает отлетных птиц находить истинное свое Отечество».

Любопытно, что лишь два случая указываются, когда дозволено отлучаться в чужие страны, – во время войны и для торговли. «Верные сыны Отечества, – гласит поучение, – отражая врагов, увлекаются иногда необходимостью далеко от своих пределов; но, увенчанные лаврами, немедленно с победою возвращаются в свое Отечество к отраде и славе своих сограждан»[361].

В особой, пространной оде под заглавием «На прошедший, 1812 год» Наполеон называется драконом с крылами гиены. «Не Бог он, – червь пред Всемогущим, – восклицает сочинитель оды, – он прах, ничто пред Всюдусущим». Император Александр I воспевается как освободитель народов. «Царей разрушились оковы, народов рабский страх исчез», – тем более хвала и победителю, русскому императору и всему русскому народу, что враг был очень силен, очень опасен. «Кто всех судьбу держал рукою, превыше всех был вознесен, тот сильною славян пятою попран, растоптан, онемен».

Особым почетом окружали масоны имя светлейшего князя Михаила Илларионовича Кутузова, победителя Наполеона. Песнь[362], написанная на смерть славного полководца, воспевает не только знаменитого героя, увенчанного лаврами побед над «гордою луной кровавой», над «полчищами Наполеона, собранными с полсвета», но и мудрого, осмотрительного полководца, который «славу вечную стяжал», хотя «не реки крови им пролиты». Кутузова именуют колоссом, подпорой России. Обращаясь к унылому Россу, стихотворец восклицает: «Лишился твердой ты подпоры, пал знаменитый твой колосс». «Но кто, о Россы, кто забудет велики подвиги его? Нет, Росс вовеки помнить будет вождя, героя своего». Не забыл сочинитель хвалебной песней отметить смирение князя Кутузова-Смоленского, который, «победой не гордясь счастливой, Творцу моленье воссылал».

М. И. Голенищев-Кутузов. Гравюра Хопвуда. 1813 г.

Первое посвящение князя М. И. Голенищева-Кутузова-Смоленского в таинства вольнокаменщического ордена свершилось в Регенсбурге, в ложе «К трем ключам». Князь Кутузов, по словам масонов, пришел искать в лоне ордена сил для борьбы со страстями и ключа от тайн бытия.

С течением времени он был принят в ложах Франкфурта, Берлина, Петербурга, Москвы и проник в тайны высоких степеней. При посвящении в 7-ю степень шведского масонства он получил орденское имя – «Зеленеющий лавр» и девиз «Победами себя прославить». И орденское прозвище, и девиз оказались пророческими.

Посмертная оценка жизнедеятельности князя Кутузова была произнесена великими витиями-масонами в великолепной траурной ложе, свершенной в июле 1813 года. Торжество печального обряда поминовения масоны совершили в залах петербургского музыкального общества, под председательством гроссмейстера И. В. Бёбера и в присутствии многих сотен братьев.

По принятому в масонском братстве обычаю выступавшие витии разбирали жизнь отошедшего в вечность как христианина, гражданина и вольного каменщика. Витии утверждали, что князь Михаил Илларионович, великий полководец, поседевший под лаврами, в войне видел лишь крайнее средство для достижения мира. Когда же боевая перчатка бывала брошена, он не страшился поднять ее, чтобы войной добиться желанного мира. Однако всегда он пытался предварительно искусством дипломатических переговоров предотвратить войну. Жизнь соратников своих никогда не подвергал он ненужной дерзостью игре случая, никогда не позволял пятнать славу войск своих грабежом и пролитием неповинной крови мирных граждан. Побудительной причиной всех деяний Кутузова масоны-витии почитали жажду бессмертия: он жаждал вечной жизни в благодарной памяти потомства.

В масонском ордене Кутузов занимал высокое место у кормила ордена и постоянно был опорой вольнокаменщического братства. Не подлежит сомнению, что сила сплоченного масонского братства в свой черед способствовала назначению князя Кутузова предводителем наших вооруженных сил в борьбе с великим предводителем великой армии.

В упомянутой песне на смерть князя Кутузова высказано мнение масонов об избрании его предводителем волей Всевышнего. В великом бедствии Отечественной войны многие масоны усматривали заслуженную кару, ниспосланную небесами в возмездие за грехи россиян. «О Росс, найдешь ли в том сомненье, что здесь сам Бог тебя карал? Он зрел разврат и на паденье спокойным оком здесь взирал». Кутузов был намечен орудием спасения волею Всесильного, от Коего всецело зависело и иным образом изгнать врага России. «Он мог тогда ж врагов заставить бежать назад своим путем, но в гневе удержал поставить в сей раз Кутузова вождем».

Масонские заветы не забывались во время сражений: выходя в бой, масоны нередко даже надевали на грудь, под мундир масонские знаки, символы этих заветов. Так, Петр Петрович Колечицкий, поручик лейб-гвардейского Литовского[363] полка, полковой адъютант, в сражении под Бородином случайно был спасен от смерти масонским знаком, который носил на груди[364]. В глубокой уже старости Колечицкий все еще помнил и рассказывал, что он «получил пулю прямо в сердце, но она попала в надетый им отдельно от креста и благословенных образков на шее масонский знак (золотой) циркуль, наложенный на прямоугольник. Пуля, пробив мундир, засела в четырехугольную пустоту знака и произвела на коже только незначительный синяк выше левого соска, выше сердца». Знак, представлявший соединение циркуля с наугольником, был символом третьей степени иоанновского масонства, степени мастера, и посвященный клятвой обязывался без «содрогания и жалости жизнь свою отдать за распространение идей человечности и законности». Знак поэтому служил для носящего его напоминанием о тех мучениках, кои пролили кровь свою в защиту попранных прав человечества. В то же время, глядя на знак или чувствуя близ сердца холод его золота, масон невольно припоминал слова «старейших каменщиков», повторяемых неизменно при вручении знака: «Размеряй действия твои циркулем разума, располагай поступки свои по углу совести». Циркуль, кроме того, напоминал о всеведении Великого Зиждителя Вселенной, единого сердцеведца; наугольник – об обязанности каждого вольного каменщика обуздывать свою злую волю во всех ее проявлениях.

В списках офицеров лейб-гвардейского Литовского полка, удостоенных награждением за Бородинское сражение, значится и Колечицкий I, получивший орден Св. Анны 2-й степени с алмазами – относительно высокую награду для молодого офицера. При представлении именного списка генерал-лейтенанту Лаврову для исходатайствования Высочайшего награждения о Колечицком было сказано, что он, «посылаем неоднократно с поручениями под самые сильные картечные выстрелы, не только оные выполнял, но даже сам собирал рассыпанных стрелков, с оными действовал и был до конца сражения»[365]. Итак, Колечицкий не жалел своей жизни в бою с «утеснителем человечества», как именовали Наполеона; он твердо помнил великие слова: долг – Отчизна, слова, начертанные как на щите, по словам масонов-витий, в сердцах истинных вольных каменщиков. Но не только «любовь к родине и долг» были начертаны в сердцах каменщиков, там было еще великое слово «человечность». М. Муромцев, адъютант генерал-лейтенанта Лаврова, рассказывая о своем вступлении в масонскую ложу во Франкфурте, где стоянка была продолжительной, замечает: «Тогда это было в большой моде, иногда приносившей пользу; бывали случаи, что во время сражений призывный знак помощи спасал от смерти». Эти воспоминания Муромцева находят подтверждение в печатном французском обряднике 1820 года, где при описании знака призыва отмечено, что во время Наполеоновских войн многие военные избежали верной смерти исключительно благодаря масонскому знаку призыва. Ярким примером достоверности таковых утверждений служит рассказ известного впоследствии декабриста, коему жизнь была спасена именно потому, что враги узнали в нем собрата по ордену.

В 1814 году в сражении при Монмирале в холодном, сыром январе месяце, вспоминает Г. С. Батеньков: «Я, потерпевший многие раны и оставленный с трупами на поле сражения, был неприятельскими солдатами раздет до рубашки; вслед за ними явились верхом два офицера французской гвардии и обратили на меня внимание; приникнув к лицу, удостоверились, что я жив; тотчас покрыли плащом убитого солдата и на своих руках донесли до шоссе, через расстояние не менее полуверсты, там сдали на фуры, собиравшие раненых, и строго приказали отвезти в госпиталь ближайшего города и передать особенному попечению медика; впоследствии я узнал, что обязан спасением положению своей руки, которою покрывал одну из главных ран, случайно в виде масонского знака. Горестно, – восклицает Батеньков, – что я не знаю имен своих благодетелей».

Особые молитвы имелись на случай войны: одна для произнесения вообще во время походов, другая после одержания победы над врагом. Молитвы своеобразны и представляют собой перевод сочинений известного мистика-писателя К. Эккартсгаузена. Среди кровавых ужасов, ожесточенных боев каким-то беспочвенным мечтанием кажутся эти масонские молитвы, и однако они сохранились во множестве списков, что доказывает их распространенность. «Возношусь сердцем к Тебе, Господи, Отче всех людей мира, даруй нам, молю Тебя, дух снисхождения и прощения. Просвети сердца смертных чад Твоих сознанием, что Бог любви, Отец их Небесный, не есть Бог гнева и убийств. Воспламени сердца людей всемирною любовию и уничтожь в душах их силу страстей и безумную жажду побед. Верни покой и мир угнетенным и разоренным; просвети дух народов и правителей, дабы в будущем решали права их справедливость, милосердие и осмотрительность, а не кровавое насилие и убийства». Такова была молитва во время войны. Молитва после одержанных побед гласила: «Боже, мы одержали победу над врагами нашими; всюду радость и песни ликования. Я же, Боже Великий, повергаюсь во прах перед Тобою, дабы исповедать святые заповеди Твои и молить Тебя – да растопишь хлад сердец человеческих чувствиями более нежными, чтобы впредь не мечом разрешали они распри свои. О, Боже любви – вовеки очам Твоим не угодно убиение людями себе подобных. Деяния любви и милосердия угодны Тебе, а не разрушения и насилия. Тебе, повелевшему нам возлюбить врагов наших, может ли угодным быть ликование наше, торжество над несчастием их. Молим Тебя, Господи, просвети сердца их, дабы, умудренные неудачами своими, сознали они роковые следствия страстей своих и прониклись чувствиями миролюбивыми. Пронзи сердце победителя и побежденного лучом любви Твоея, дабы познали они себя чадами единого Отца, сотворенными по одному подобию Твоему, коим даровал Ты прекрасное жилище земли для наслаждения радостями жизни, а не для обращения ее в лицедейство убийств, в коем брат удушает брата. Боже мой, умягчи сердца монархов! Когда же обстоятельства или нужда принудят их к защищению прав своих мечом, да пощадят они кровь людскую, елико во власти их! Да памятуют всечасно, Господи, что герой, властный уничтожить миллионы тварей, не в силах жизнь вернуть ничтожнейшему червю. Ниспошли на землю ангела мира, запечатлей счастие смертных духом примирения и любви!»

В масонской песне, петой еще при собраниях походных лож в турецкую войну в царствование императрицы Екатерины II, повторялся припев: «Нам кровава честь не лестна, мы по нужде таковы, неповинно обагренны – кровию подобных нам»[366].

Военно-походные ложи существовали в России в XVIII веке, были они и в Отечественную войну. В начале похода 1812 года ложа Соединенных друзей образовала при лейб-гвардейском конном полку ложу Военной верности, позднее принявшую наименование «Александра к Военной верности»; ложа эта, следуя за полком, совершила с ним весь поход, и в нее за это время было посвящено много новых сочленов офицеров.

Военные ложи не были явлением случайным, они предусматривались масонскими установлениями не только в России, но и в западноевропейских государствах. При войсках Наполеона также существовали ложи. Военно-походная ложа не могла учредиться самостоятельно, самопроизвольно, но должна была выделиться из «совершенной и справедливой ложи», уже ранее работавшей. С этой ложей-учредительницей военная ложа продолжала быть настолько соединенной «крепко, неразрывными узами, что она не иначе могла почитать себя как ее частью» и по прекращении военных действий вновь сливалась с ней. Ложи, коим присуще было право основания военно-походных лож, должны были всегда избирать двойной состав должностных лиц, «дабы в случае неожиданного выступления не могло служить препятствием искание подходящих лиц для полевой ложи, а поспешность выборов не послужила бы во вред интересам военной ложи», для которой особенно важно было иметь состав правления, стоящий на высоте положения.

Ответственность должностных лиц военных лож была особенно велика – они должны были не только поддерживать бодрый дух и нравственные силы своих сочленов, не только обратить ложу «в стан отдохновения», но и заботиться о вспомоществовании раненым братьям «всеми доступными средствами, духовными и материальными»; если в раненом враге будет признан член вольнокаменщического братства, то и ему должно было оказывать пособие. «Помощь оказывать» хотя и предписывалось «всем в пособии нуждающимся, однако брату, вольному каменщику, преимущественнее перед непосвященными». Кроме того, должно было стараться о распространении идей ордена «во времена тягчайшие, военные». Хотя военные ложи «по предназначению своему не должны были», по разъяснению масонов, «принимать никого, кроме военных», однако, если какой-либо из полевых лож пришлось бы работать в таком месте, где не имеется вовсе масонских лож, ей разрешалось принимать невоенных в двух случаях: «для облегчения возможности учреждения обыкновенной ложи или в вознаграждение за гражданские добродетели». В отношении устроения ложи в так называемой конституции существовали двоякие правила, при соблюдении коих она почиталась законной, «справедливою и совершенною».

1-е правило: «Ложа сестра-учредительница снабжала установленным разрешением назначенного ею управляющего мастера для открытия полевой ложи. Разрешение это почиталось действующим на все время похода, причем за ложей-учредительницей сохранялось право закрытия полевой ложи в случае несоблюдения ею общих для всего ордена законов или же особых уставов и предначертаний, ей для последования выданных»; 2-е правило: «разрешение работ получается от великой, главноуправляющей ложи союза, причем новоучрежденная военная ложа заносится в список союзных лож и ни от кого, кроме главной ложи, в зависимости не состоит и закрытою быть может единым Великой ложи постановлением или собственно своею волею».

Миновал тяжкий, разоренный год Отечественной войны, и вновь масоны занялись учреждением лож.

21 октября 1813 года возобновлена была ложа XVIII века Нептуна под наименованием «Нептуна к надежде», она открыла свои работы в трех символических степенях по староанглийскому ритуалу, на востоке Кронштадта. Дозволение открыть ложу было испрошено отдельным прошением и получено.

В ложе Нептуна объединились разнородные элементы из жительствовавших в Кронштадте иностранцев, вошли в ложу и русские офицеры, и гражданские чины; прежний облик морской ложи, столь яркий в екатерининское время, ложа Нептуна утратила.

Новых русских лож в 1813 году не открылось, но подъем в современном обществе национального чувства, желание освободиться от влияния всего французского сказывались в 1813 году, и отголосок его находим в масонских ложах. В ложе Палестины, до того времени работавшей исключительно по-французски, открылись работы и на русском языке. Инсталляция ложи произошла 12-го месяца в 23-й день в присутствии Великого Мастера графа Михаила Юрьевича Виельгорского и Наместного мастера Сергея Степановича Ланского, которые открыли ложу в 7 часов вечера со всеми обрядами царственного ордена на русском языке. Из произнесенных речей большим подъемом отличается речь С. С. Ланского. «Кто из братьев свободных каменщиков мог бы не возрадоваться, что в престольном граде дражайшего нашего отечества еще в одной из соединенных лож открываются работы на любезном нам отечественном языке? Что есть два дня в месяце, в которые хороший и всякого почтения достойный брат, не знающий иностранного языка, может прийти в храм наш, принести жертву свою на алтарь святого человечества! Какая радость особенно для братьев, принадлежащих к ложе Палестины, с начала установления своего украшавшейся кротостию и смирением, и члены коея всегда отличалися между собою искренним согласием и братолюбием, счастливое знамение, под коим работы сии приемлют свое начало, обещают нам благословенный успех… Единомыслие нас соединило, – восклицал Ланской в конце своей речи, – согласие да подкрепит наше единение».

Желание выдвинуть русских масонов в союзе «Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку» было отмечено даже в донесении полиции за 1813 год: «Влияние сенатора П. И. Голенищева-Кутузова, который совершенно управляет стариком Бёбером, произвело даже смуту и ропот в среде многочисленных масонов, потому что он желал присвоить русским масонам над ними первенство».

Ложи петербургские продолжали свои работы в 1812 году, и многие московские масоны временно вошли в число их членов; так, почетным членом в ложе «Елисаветы к Добродетели» числился П. И. Кутузов и выступал в ней с патриотическими речами во время заседаний.

Ложа Изиды в Ревеле составила в это же время, хотя и на немецком языке, сборник масонских песен, из которых многие отличались ярко выраженной беспредельной любовью к отечеству и прославлением военной доблести и героев, павших смертью храбрых в борьбе за свободу родины.

В Москве прекращенные по необходимости работы тайных лож возобновились с возвращением масонов к покинутым своим пепелищам.

7 марта 1814 года в ложе П. И. Голенищева-Кутузова состоялось первое собрание. Были вознесены молитвы благодарности за спасение отечества и произнесены речи. Однако братий вернувшихся оказалось еще мало. Второе собрание, «когда уже большее число братии возвратилось», состоялось 9 апреля, и П. И. Кутузов открыл ложу знаменательными словами, свидетельствовавшими о крепости масонских связей, не расторгнутых великим народным бедствием.

«После распри, после рассеяния для всех нас, конечно, прискорбных, после горестей и крестов, претерпенных каждым из нас, одним более, другим менее, по неисповедимому промыслу, по бесконечному милосердию Великого Строителя, мы паки собрались в малый братский наш кружок и, что всего утешительнее, с тою же любовью, с тою же дружбою, каковыми прежде согревались, с тем же стремлением к истине, с тем же благоговением к нашей священной связи, с тою же ревностью к работам нашим!..»