Кто первый изрек, что Фортуна слепа, понимал больше, чем маэстро Ланца [37] , много рассуждавший на эту тему. Ибо поистине она действует вслепую, вознося таких людей, кому самое место пастись на бобовом поле, и безжалостно свергая с высоты на землю тех, которые суть истинный цвет человечества. Об этом я и предлагаю вам сейчас послушать.

Рассказывают, что жила некогда в селении Марильяно[38] добрая женщина по имени Мазелла, у которой, кроме семи уже взрослых девок-замухрышек, длинных как жерди, был сын — такой бездельник, такая бестолочь — впору хоть со скотиной на лугу пасти, что не сгодился бы зимой снежки лепить, не то что к какому доброму делу. И до того было ей лихо, как той свинье, что под нож ведут. И не проходило дня, чтобы она не говорила ему так:

— Что ты сидишь еще в этом доме, нахлебник проклятый? Сгинь от меня, кусок мерзости! Уйди с глаз моих, халдей эдакий! Иссохни, чертополох окаянный! Вон проваливай, поросенок! Подменили мне тебя в колыбели и вместо куколки, вместо красавчика, вместо ангельчика, вместо миленького моего мальчика подложили борова ненасытного!

Вот какие слова Мазелла говорила сыну, ругательски его ругая.

И наконец, потеряв всякую надежду, что Антуон (так звали сына) повернет голову в добрую сторону, в один из дней, хорошенько намылив ему голову без мыла, схватила Мазелла скалку и начала снимать у него со спины мерку для кафтана. Антуон, не ожидавший такого поворота дела, когда увидел, как матушка по хребту его обмеривает, как по ребрам оглаживает да какой знатной подкладкой задницу ему подбивает, еле вырвался у нее из-под скалки и дал деру. И шел без роздыху чуть не до полуночи, когда в лавках у тетушки Луны уже зажглись фонарики. И пришел к подножию гор, да таких высоких, что с облаками в чехарду играли, кто кого выше. И тут, на корнях тополя, близ устья пещеры, вырубленной в скале, сидел орк; и — матушка моя! — какой же он был страшный!

Был он маленького роста и безобразен телом, с головой больше индейской тыквы. Лицо в шишках, брови сросшиеся, глаза косые, нос приплюснутый, ноздри как две дыры в отхожем месте, рот как мельница, с двумя клыками до колен, грудь мохнатая, руки как ткацкое мотовило, ноги кривые, ступни широкие, как гусиные лапы. А если вкратце, похож он был на демона, как рисуют на картинах, где его архангел Михаил копием поражает, на пугало огородное, на сонное наваждение, на злое привидение, что словами невозможно описать, а разве только сказать, что он навел бы дрожь на Роланда[39], ужаснул бы Скандербега[40] и заставил бы побледнеть самого отпетого деревенского драчуна.

Но Антуон, которого было и камнем из рогатки не испугать, не смутился, а, будто и добрый человек, сделал орку почтительный поклон и начал такой разговор:

— Бог в помощь, сударь! Как дела? Как здоровьице? Не надо ли чего? Не знаешь ли, сударь, сколько еще осталось ходу до места, куда я путь держу?

Орк, услышав дурацкую речь — с пятого да на десятое, — засмеялся и, поскольку пришелся ему по сердцу нрав дуралея, сказал ему:

— Слушай, парень, хочешь жить у хозяина?

Антуон говорит:

— А это смотря сколько мне в месяц положишь.

Орк ему на это отвечает:

— Постарайся служить мне честно, как договоримся, и будет тебе у меня хорошо.

Ударили они по рукам, и остался Антуон служить у орка. И было у орка в дому столько еды, что на землю сыпалась, а работы — хоть весь день на овчине лежи и не вставай. И таким манером за четыре дня стал он толстый, как турок, упитанный, как вол, нахальный, как петух, красный, как рак, крепкий, как чеснок, пузатый, как кит, и кожа на нем натянулась, как на барабане, что и глаз не открыть.

Однако не прошло и двух лет, как надоело Антуону сытое житье, и такая пришла ему великая охота повидать свою деревню, что, тоскуя о родном доме, стал он снова худой, почти как прежде был. А орк его прознал до такой черточки, что в самые кишки ему глядел и каждый пук из задницы слышал. И видит орк, что стал Антуон как женка недолюбленная, что ничем ему угодить невозможно, отозвал его раз в сторонку и говорит:

— Антуон мой милый, вижу я, как ты истомился по родненьким своим. И я, любя тебя, как свои очи, только рад буду, если ты прогуляешься до дому и свое желание исполнишь. Так что бери вот этого осла, с которым веселее будет тебе путь-дороженька. Только смотри не говори ему никогда: «Пошел, засранец!» Прошу тебя ради памяти покойного моего дедушки; не то пожалеешь потом.

Антуон взял осла и, не сказав орку даже «счастливо оставаться», запрыгнул верхом — и знай себе потрусил. Но и сотни шагов не проехавши, слез с осла и говорит ему: «Пошел, засранец!» И рта еще не успел он закрыть, как ослик стал из заднего места испражнять жемчуга, рубины, изумруды, сапфиры и алмазы, каждый величиной с орех. Антуон так и застыл с раскрытым ртом, глядя на столь прекрасные какашки, великолепные говняшки, на понос сей драгоценнейший, а потом, с великим ликованием наполнив переметную суму всеми этими радостями, снова забрался ослу на круп и, вложив ему ногами прыти, поспешил к ближайшей гостинице.

Спешившись у ворот, первым делом он сказал гостиннику:

— Привяжи осла да задай ему корму до сытости, но смотри не говори ему: «Пошел, засранец!» — чтобы тебе не пожалеть потом. А пожитки мои сохрани в надежном месте.

Гостинник, что был из четверых старшин по ремеслам старшóй[41], салака бывалая, в четырех портах плавала, в пяти бочках просолилась, с кишок до мозгов проходимец, услышав столь странное предостережение и увидев такие игрушки, что стоили немалых тысяч, решил разузнать, какую же имеют силу эти слова. И вот, накормив Антуона до сытости, напоив его, сколько ему пилось, заложил его поглубже между тюфяком и толстым одеялом и, еще не дождавшись, пока он глаза сомкнет, побежал на конюшню и говорит ослу: «Пошел, засранец!» И осел, по магическому действию этих слов, вновь проделал все, что и прежде, разразившись поносом золота и потоком самоцветных камней. Увидев сие драгоценное испражнение, гостинник решил подменить осла и обдурить деревенского невежу Антуона, не считая за труд пыль в глаза пустить, вокруг пальца обвести, облапошить, надуть, в мешок посадить и светлячка вместо фонаря показать этому глупому борову, хаму, болвану, барану, раз уж тот к нему в руки попал. И на рассвете, когда хозяюшка Аврора вышла вылить ночной горшок своего старичка Тифона[42], полный красного песку, в восточное окошко[43], проснулся наш Антуон, час глаза кулаком протирал, с полчаса потягивался, разов шестьдесят то зевнул, то пукнул, вроде бы как сам с собою беседуя, потом позвал хозяина и говорит ему:

— Поди-ка сюда, дружище. Вовремя платить — долго дружить; нам дружба, а кошелькам война; давай сюда счет, расплачусь — не обижу.

— Хорошо, коли так: столько за хлеб, столько за винцо, то за похлебку, это за мясо, пять за стойло, десять за кровать, чтоб помягче лежать, а пятнадцать — чтоб тебе добрый час пожелать.

Вытянул Антуон свои денежки и, взяв ослика подменного да сумку с камнями, годными только мешки стирать, вместо тех, что впору в перстни вставлять, потрусил верхом к родному селению. И только коснувшись ногою порога, заголосил, будто крапивой ошпаренный:

— Беги сюда, мамочка, беги скорее! О, как мы богаты теперь! Полотенца расстилай, простыни разворачивай, покрывала раскидывай. О, какие сейчас сокровища увидишь!

И матушка, с великою радостью открывши сундук, стала оттуда вытягивать приданое, что дочкам берегла: простыни тонкие, что как дунешь, так полетят, скатерти, душистым мылом благоухающие, покрывала цветов столь ярких, что в глазах рябило, и теми весь двор устелила. Завел Антуон во двор осла и давай напевать сладким голосом: «Пошел, засранец!» Но что поделать, если это «пошел, засранец!» осел оценил не более высоко, чем некогда иной осел — звуки лиры[44]. Во всяком случае, повторив и трижды и четырежды, Антуон не добился никакого успеха. И тогда, схватив толстую дубину, стал лупить невинную скотину, и так бил, и так колотил, что наконец несчастное животное не вытерпело и вывалило на белейшие матушкины простыни хорошенькую желтую плюху.

Увидела бедная Мазелла, как на то самое, в чем она полагала единственную надежду выбраться из бедности, осел навалил столь много богатства, что весь дом ее наполнился зловонием, схватила она палку и, не дав Антуону времени открыть сумку и показать ей золото и камни самоцветные, отдубасила его от всего материнского сердца. А тот — шапку в охапку, да и вон со двора, и побежал что было духу обратно к орку. Орк, видя, что Антуон приближается, словно не по земле идя, а по воздуху летя, и от своей волшебной силы зная, что и как с ним приключилось, стал хорошенько кислым соусом его поливать да поперчивать за то, что дал он гостиннику так над собою надсмеяться. И называл его отбросом Божьего творения (матушка моя, и вымолвить-то страшно!), и мешком пустым, и петухом бесхвостым, и сараем гнилым, и корягой кривой, и поросенком неблагодарным, и тупицею, и пустомелею, и простофилею, что взамен осла, срущего драгоценностями, позволил подсунуть себе скотину, приносящую лишь обычные шарики ослиной моцареллы[45]. И Антуон, проглотив эту пилюлю, поклялся, что никогда больше не позволит обхитрить и надсмеяться над собою ни одной живой душе.

Однако через год опять обуяла его та же самая головная боль; и стал он изнывать от желания увидеть родимую матушку и сестер-голубушек. Орк, что был лицом ужасен, а сердцем прекрасен, отпустил его, а на прощание подарил ему красивую скатерку, говоря так:

— Отнеси ее матушке; только предупреждаю тебя, не будь такой осел, как с тем ослом, что подарил я тебе в прошлый раз. И пока не придешь к себе в дом, не говори: «Развернись, скатерка!» и «Свернись, скатерка!». Иначе, коль опять с тобой приключится беда, сам будешь виноват. Ну а теперь — в добрый час, ступай да возвращайся поскорее.

Ну пошагал Антуон к дому; и, лишь немного отойдя от орковой пещеры, положил скатерку наземь и сказал: «Развернись, скатерка!» И она тут же развернулась, и увидел он на ней много всякого добра: всякие товары роскошные, всякие штуки галантные, что у знатных господ в домах; и все вещи такой красоты, что глазам не поверишь. И быстро говорит: «Свернись, скатерка!» И скатерка свернулась, и все вещи скрылись внутри. Подхватил ее Антуон под мышку и прямиком к прежней гостинице. Пришел и говорит гостиннику:

— Возьми и сбереги мне эту скатерку. Только смотри не говори ей: «Развернись, скатерка!» и «Свернись, скатерка!».

Ну а тот — он ведь был кусок, трижды на огне поджаренный, — отвечает ему:

— Будь спокоен, все сделаю, как надо.

И, задав ему хорошенько покушать и напоив его так, что впору хоть обезьяну за хвост ловить, уложил его спать. Потом взял скатерку и произнес эти самые слова. И скатерка раскрылась, и столько оказалось на ней дорогих вещей, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тогда гостинник спрятал скатерку, а взамен подложил Антуону другую, по всему похожую. Антуон, поднявшись утром, взяв подменную скатерку, пустился в путь и, вскоре дойдя до дому, кричит матушке:

— Теперь-то мы уж точно прогоним бедность со двора, любезная матушка! Не придется тебе больше тряпки перебирать, дырки латать да лоскутья сшивать!

С этими словами положил он скатерку на землю и сказал: «Развернись, скатерка!» Но хоть бы он с утра до ночи эти слова повторял, только бы время потерял, ибо не мог получить от скатерки ни крошки, ни соломинки. Видя, что дело идет против шерсти, говорит Антуон матушке:

— Поделом мне, дураку. Опять меня гостинник вокруг пальца обвел. Ну, однако мы стоим один другого, найду и я на него управу. Лучше бы ему на свет не родиться! Лучше бы его телега колесом переехала! Да пусть в моем дому самая лучшая вещь пропадет, если я, когда приду спросить с него за осла и за сокровища, не перебью ему в гостинице все чашки и плошки на мелкие кусочки.

Как услышала матушка новую ослиную историю, развела хорошенько огонь в очаге и говорит Антуону:

— Сдохни, сломи себе шею, сыночек проклятый! Чтоб тебе хребет по позвоночку рассыпали и не собрали! Вон катись с моего порога! Лучше бы мне кишки мои показали и обратно не вложили! Лучше бы меня грыжа загрызла или зоб задушил, когда ты у меня между ног пролезал. Сгинь отсюда сей же миг, и пусть дом этот жжет тебе пятки как огонь! Вытрясла уж я тебя из своих пеленок, и не считай меня больше за ту дуру, что высрала тебя на белый свет!

Несчастный Антуон, видя такую жаркую молнию, не стал дожидаться грома и пустился наутек, будто стибрил мыла кусок — только пятки сверкнули. Побежал снова к орку. Орк, увидев, что он явился не запылился да лица на нем нету, сразу понял, что к чему, и сыграл Антуону звонкую сонату на чембало, сказав ему так:

— Уж не знаю, что меня удерживает засветить тебе под глазом добрый фонарь, раззява ты эдакая, кошель без завязок, рот говенный, кусок протухлый, гузно куриное, балаболище, фанфара суда викариатского, что ради каждого пройдохи на базаре трубить готова![46] Ох, вот бы тебе выблевать все кишки изнутри, авось тогда и горох повысыпался бы из дурной твоей башки![47] Если бы запер ты роток да на крепкий замок, то не случилось бы с тобой того, что случилось. Но у тебя рот как ветряная мельница, и промолол ты впустую все счастье, что само тебе в руки пришло!

Антуон, обруганный поделом, зажал хвост между коленок и молча внимал сей музыке. И после того три года исправно нес службу у орка, не больше надеясь когда-либо домой вернуться, чем графский титул заполучить. Но время прошло, и опять его залихорадило: пришел ему каприз прогуляться до дому, и стал он опять у орка отпрашиваться. И орк, устав от его нытья, рад был его отпустить. И дал ему гладко обтесанную палку, сказав при этом:

— Возьми в подарок, чтобы помнить мою доброту. Только смотри не говори никогда: «Поднимайся, дубина!» или: «Ложись, дубина!» — а скажешь — ох, не желаю тебе, что тогда с тобой приключится.

Взял Антуон палку и говорит:

— Истинно, вырос у меня зуб мудрости, уж больше я не мальчик и знаю, во сколько пар трех быков запрягают. А кто теперь над Антуоном вздумает посмеяться, тому легче свой локоток поцеловать.

Орк ему на это отвечает:

— Мастера по делу судят. Говорить много женщине пригоже, а мужчина делом хорош[48]. Поживем — увидим. Ты парень не глухой: я сказал, а ты слыхал. Вовремя остеречь — наполовину сберечь. А теперь ступай, да гляди в оба.

И еще не окончил орк свои наставления, как Антуон уже поспешил к дому. Но и полмили еще не одолел, как не стерпел зуда любопытства и сказал палке: «Поднимайся, дубина!» И в один миг с волшебным словом свершилось новое чудо. Палка, будто у нее внутри сидел чертенок, как вскочит да как начнет охаживать бедного Антуона по спине и по ребрам! И сыпались удары, как дождь с ясного неба, — один другого не дожидался. Бедняга, видя, что палка скоро отделает его как сафьяновую кожу, вскричал: «Ложись, дубина!» Тогда только палка и перестала полосовать ему спину вдоль и поперек.

Пройдя такое доброе обучение за собственный счет, Антуон воскликнул:

— Правду говорят: кто задом пятится — тот ногу подвернет. Клянусь, на этот раз я уж своего случая не упущу. Поспешу, однако, пока не лег еще спать тот, кому сегодня предстоит веселый вечерок!

Так приговаривая, вскоре дошел он до прежней гостиницы, где был принят с величайшими на свете почестями, ибо знал гостинник, сколько доброго сала можно из этой свиньи вытопить. Антуон ему говорит:

— Возьми да сбереги мне эту палку. Но смотри не говори ей: «Поднимайся, дубина!» — потому что опасное это дело. А не послушаешься, то не жалуйся потом на Антуона, не виноват я буду в твоей беде.

Гостинник, безмерно обрадованный третьей удачей, напичкал его до отвала всякими кушаньями и дал ему увидеть дно у кружки. И когда отвел его, еле стоящего на ногах, в спальню, сам побежал туда, где положил палку, да и жену с собой позвал, чтобы показать ей новый счастливый праздник. И, полный благих надежд, сказал палке: «Поднимайся, дубина!» И начался для них праздник: так стала она углаживать им бока — там треснет, а тут хрястнет, — такой показала им вход и выход с пушечным салютом, что, видя себя в самом горьком положении, оба, и муж, и жена, неотступно преследуемые палкою, побежали будить Антуона, умоляя его о пощаде.

Антуон, видя, что все вышло как задумано и макаронина легла, как ей подобает, к сыру, а капустный кочешок[49] — к салу, говорит:

— Не дождетесь вы пощады. Так и помрете под палкой, коль все мое обратно не вернете.

Тогда гостинник, которого хорошенько уже растолкла волшебная палка, закричал:

— Возьми что хочешь — и свое, и мое, только избавь от проклятого этого битья мои лопатки!

И чтобы удостоверить Антуона, выдал ему тут же все, что увел у него обманом. Заполучив то в руки, Антуон приказал: «Ложись, дубина!» — и она приземлилась и спокойно легла в сторонке. Взяв осла и все прочее, пошел Антуон к матушке домой. И здесь, проведя генеральную пробу с задницей осла и успешно испытав действие скатерки, собрал немало добра, выдал замуж сестриц и обеспечил матушку, чем подтвердил верность сказанного:

малому да глупому — Бог помогает.

Не было слышно ни шороха, пока Цеца продолжала рассказывать; но как только окончила, завязался долгий разговор: все стали без умолку болтать про какашки осла да про волшебную палку. И кто-то сказал, что, если бы вырос целый лес таких палок, ох мало нашлось бы охотников заниматься разбоем, а те, что грабили прежде, образумились бы; и не было бы, как стало в наши времена, больше ослов, чем грузов [50] . И когда уже порядком наговорились про эти дела, князь повелел Чекке продолжить нить сказок. И она сказала:

— Если бы думал мужчина, сколько ущерба, сколько бед, сколько падений случается в мире по вине проклятых распутниц этого света, то далее следа бесчестной женщины больше бы опасался, чем вида змеи, и не тратил бы свою честь ради отбросов из борделя, не обращал бы жизнь в лечебницу скорбей и не изводил бы все имение на шлюху, что и трех торнезе [51] не стоит; ибо она только накормит тебя пилюлями, где смешаны горести и обиды, — как вы сможете услышать сейчас об одном принце, что попал в силки этой дрянной породы.

Рассказывают, что жили в селении Миано муж с женою, у которых не было детей, и томились они великим желанием оставить по себе хоть какое-то потомство — особенно жена, которая только и говорила: «Боже, да мне бы хоть кого-нибудь родить; все равно, хоть миртовую ветку!» И часто повторяла она эту песню; и до того докучала небесам этими словами, что стал расти у нее живот и округлилось брюхо, и через положенный срок, вместо того чтобы разродиться мальчишкой или девчонкой, произрастила она из Элизейских полей своего чрева самую настоящую миртовую ветку. И, с великим удовольствием посадив ее в вазу, украшенную многими прекрасными маскаронами, поставила на подоконник, поливая ее утром и вечером с бóльшим старанием, чем крестьянин — капустную грядку, урожаем с которой надеется оправдать наем огорода.

Однажды сын короля, что ходил тем путем на охоту, проезжая мимо ее дома, безмерно увлекся этой красивой веткой и послал сказать хозяйке, чтобы продала ему ее за любую цену, какую только захочет. И хозяйка, после тысяч отказов да отговорок, наконец, возбужденная выгодой, связанная обещаниями, приведенная в смятение угрозами, побежденная мольбами, отдала ему вазу, заклиная беречь и холить ветку, ибо любила ее воистину не меньше дочери и так именно ее и ценила, как плод своей утробы.

И вот принц с величайшей радостью велел принести вазу с веткой прямо к себе в покои и поставить на подоконник и стал окапывать и поливать ее своими руками. А потом случилось вот что: однажды вечером улегся принц в постель, слуги погасили свечи, и едва все вокруг утихло и все во дворце погрузились в первый сон, как услышал принц в доме шаги, будто кто ощупью потихоньку идет к его ложу.

И стал он думать: то ли это слуга крадется стащить кошель с деньгами, то ли домовой — сдернуть со спины одеяло; но как он был человек мужественный, который не устрашился бы и злого беса, то застыл на месте, словно мертвая кошка, ожидая, что будет дальше. И тут он почувствовал, что это существо приблизилось к нему вплотную, и от прикосновения ощутил, что оно гладкое; и где он ожидал наткнуться на иглы дикобраза, там нашел нечто более нежное и мягкое, чем берберская шерсть, более приятное и податливое, чем хвост куницы, более шелковистое и легкое, чем перышки щегленка. Он быстро передвинулся поближе, подумав, что это фея (как оно и было на самом деле), приклеился к ней, словно коралловый полип, и принялись они в игры играть: то в «Поклюй, поклюй, воробушек», то в «А ну-ка, где спрятал камушек?»[52].

А потом — прежде, чем Солнце вышло, как главный врач, осмотреть поникшие и печальные цветы, что с нетерпением ожидали его, — загадочная гостья поднялась с ложа и исчезла, и принц остался один, полный блаженства, беременный любопытством, нагруженный удивлением. И поскольку вся эта история повторялась в течение семи дней, его снедало и томило желание узнать, что за счастье подарили ему звезды и что за корабль, нагруженный сладостями Любви, приходит каждую ночь бросать якорь в его постели.

И вот, когда в одну из ночей, утомленная его ласками, милая девочка делала баиньки, он привязал одну из ее кос к своей руке, чтобы она не улизнула, позвал слугу и велел зажечь свечи. И что же он увидел? Истинный цвет красоты, чудо из женщин, зеркальце, расписное яичко Венеры, прекрасное сокровище Амура; увидел куколку, лапушку, горлинку ясную, фату Моргану[53], знамя парчовое, колос золотой; увидел похитительницу сердец, глаз соколиный, луну полную, голубиный клювик, королевский кусочек, игрушечку — словом, такое увидал зрелище, что впору ума лишиться.

И, созерцая эту красоту, воскликнул:

— Кинься в огонь, богиня Кипрская! Надень себе веревку на шею, Елена Прекрасная! Идите прочь, Креуса и Фьорелла[54], ибо ваши красоты — всего лишь безделушки рядом с этой красавицей, что одна стоит вас двоих! О красота всецелая, совершенная, спелая, полная, истинная! О дар, достойный королевских сокровищниц, Севильи, блеска двора; о грация, в которой не найти изъяна, которой нет предела! О сон, сладкий сон, пролей свой маковый отвар в очи этой драгоценности, не лишай меня наслаждения созерцать, сколько захочу, этот триумф красоты! О прекрасная коса, связавшая меня! О прекрасные очи, палящие меня огнем! О прекрасные губы, наполняющие меня силами! О прекрасная грудь, что утешает меня! О прекрасная рука, пронзающая мне сердце! Где, где, в какой мастерской чудес Природы исполнена эта живая статуя! Какая Индия прислала свое золото для этих волос! Какая Эфиопия — слоновую кость, чтобы изваять этот лоб! Какая Маремма[55] доставила изумруды для этих очей! Какой Тир принес пурпур, чтобы украсить румянцем это лицо! Какой Восток отдал свои жемчуга, чтобы составить в ряд эти зубки, словно бусы! Какая горная вершина от своих снегов подарила белизну этой груди! От снегов, которые чудесно, вопреки природе, дают жизнь цветам и воспламеняют сердца!

С этими словами он обхватил ее будто виноградную лозу, которая одна могла даровать утешение всей его жизни; и, когда обнял ее так, она, освободившись ото сна, ответила на воздыхания влюбленного принца грациозным зевком. Видя, что она проснулась, он сказал ей:

— О счастье мое! Если, рассматривая этот храм Любви без свечей, я был как в муках, что же станет с моей жизнью теперь, когда ты зажгла два своих светильника! О прекрасные очи, которые одним триумфальным пасом света заставили звезды играть в «прогоревший банк»![56] Вы, только вы пронзили это сердце; только вы, как свежее яичко, способны приложить к нему целебный пластырь![57] И ты, дивная моя целительница, сжалься над больным от любви, которого охватил жар, когда на смену ночной тьме явились лучи твоей красы! Коснись руками моей груди, потрогай пульс, пропиши мне рецепт! Но зачем я еще жду рецепта, душа моя? Приложи к моим губам пять примочек своим нежным ротиком! Не желаю иных растираний, кроме ласк твоей руки, ибо уверен, что только сердечный напиток твоей великолепной грации и корень этого «воловьего языка»[58] сделают меня совершенно свободным и здоровым!

Зардевшись, как огонь, фея отвечала на его слова:

— К чему столько похвал, господин принц! Я — раба твоя и, чтобы служить твоему царственному лицу, рада была бы ночной горшок за тобой выносить; и считаю большим счастьем, что из миртовой ветки, росшей в глиняной вазе, стала кроной лавра, приклонившейся к гостинице живого сердца, — сердца, исполненного такого величия и доблести!

От слов феи растаяв, будто сальная свеча, принц снова бросился обнять ее и запечатлеть ее послание поцелуем и поклялся ей, говоря:

— Вот мое слово: ты станешь моей женой, ты будешь госпожой моей державы, ты будешь владеть ключами от моего сердца, ибо руль жизни моей уже у тебя в руках.

И после этих и сотни других любезностей и ласк, восстав наконец от ложа, они проверили, в полном ли порядке кишки и желудок; и так делали в течение нескольких дней.

Но Фортуна, играющая несчастьями, разрушительница браков, всегда бросает свои шипы под ноги влюбленным. Словно противная собачонка, она всегда какает в минуту наивысших удовольствий Любви; и случилось так, что принца позвали на охоту, чтобы убить огромного лесного кабана, который опустошал поля той страны. Ради этого он был принужден расстаться с возлюбленной, а вместе с нею оставить и две трети своего сердца.

Но поскольку он любил ее больше жизни и видел, что красотой она затмевает всех иных красавиц, от его любви и от этой красоты произросло нечто иное — то, что есть буря в море радостей любви, дождь над бельем любовных ласк, сажа, падающая в сочное блюдо наслаждений тех, кто влюблен, — явилась та, о которой я сказал бы: как змея жалит и как червь точит; как желчь горчит и как лед холодит; та, из-за которой жизнь любящих всегда идет будто по канату, ум неспокоен, а сердце терзается подозрениями.

И, обратившись к фее, принц сказал:

— Я вынужден, любимая, провести две или три ночи вне дома; Бог один знает, с какою скорбью я расстаюсь с тобой, ибо ты — подлинно душа моя. И беру Небо в свидетели: если ты меня пустишь рысью[59], я пущусь галопом к Смерти; но, поскольку я не могу не пойти, ибо должен выполнить желание отца, мне придется сейчас оставить тебя одну. И молю тебя, ради той любви, что ты ко мне имеешь, вернись обратно в вазу и не выходи, покуда я не вернусь. И тогда все у нас с тобой будет по-прежнему.

— Я сделаю, как ты говоришь, — сказала фея, — поскольку не умею, не хочу и не могу возражать против того, что тебе угодно. Итак, иди, и пусть сопутствует тебе матушка всякой удачи, и знай, что я всегда рядом с тобой. Но исполни и ты мое желание: привяжи к верхушке мирта шелковую нитку и колокольчик. А когда вернешься, дерни за нитку: колокольчик зазвенит, и я быстренько выйду тебе навстречу и скажу: «Вот я».

Принц так и сделал. Призвав слугу, он сказал ему:

— Ну-ка, поди сюда, открой уши да хорошенько слушай. Застилай мое ложе каждый вечер так, как будто я сам сейчас приду и лягу; поливай всегда эту ветку в вазе, да смотри у меня: я на ней все листочки сосчитал, и если хоть один упадет, останешься без хлеба.

И, сказав так, сел на коня и поехал добывать кабана; а любимую оставил, словно овечку у мясника.

Между тем семь женщин дурного поведения, которых принц держал при себе, когда увидели, что он охладел в любви и забросил обрабатывать их поля, стали подозревать, что он забыл прежнюю с ними дружбу ради некой новой интриги. И, желая узнать причину, призвали каменщика, и он за хорошие деньги выкопал от их дома подземный ход прямо в покои принца.

Войдя туда, эти записные[60] прощелыги, желая видеть, не новая ли ночная совушка очаровала их клиента, открыли опочивальню и, никого не обнаружив, увидели только прекраснейший миртовый куст, и каждая оторвала себе по ветке. Только самая младшая из них схватилась за верхушку, к которой был привязан колокольчик.

Колокольчик зазвенел, и фея, думая, что это принц, тотчас вышла. И как только жалкие вороны увидали это лучезарное чудо, они тут же напали на нее и схватили своими когтями, говоря:

— Ах это ты увела воду наших надежд на свою мельницу? Это ты заграбастала себе в задаток благосклонность нашего господина? Это ты, важная цаца, присвоила достояние, купленное нашими телами? Вот мы и встретились, какая радость! Ну сейчас выцедим мы из тебя сок! Ну и пожалеет же твоя матушка, что не в добрый час на свет тебя высрала! Ты уж думала, что отхватила наш огород, да только вовремя поймали тебя за холку. Да чтобы не была я в девять месяцев рождена, если ты сейчас за все не расплатишься!

И с такими речами они разбили ей палкой голову и растерзали тело на сотню кусочков; и каждая взяла себе часть; только самая младшая не захотела приложить руку к этому жестокому делу; и, когда товарки звали ее делать то же, что и они, взяла только маленькую прядку прекрасных золотых волос. Сотворив все это, они испарились по тому же подземному ходу.

Тою порой пришел и слуга, чтобы приготовить постель и полить ветку, как было ему велено господином. И, обнаружив это несчастье, чуть не умер от переживаний; кусая себе руки, он собрал частички плоти и костей, отчистил кровь с пола, сложил все это в вазу и полил водой. Потом приготовил постель, закрыл комнату и, оставив ключи под дверью, унес свои башмаки подальше от той страны.

И вот вернулся принц с охоты: дернул за шелковую нитку, позвонил в колокольчик. Но в колокольчик звонят, когда на перепелок охотятся! Но в колокольчик звонят, когда епископ выходит! А бедный принц мог бить хоть во все церковные колокола: его фея была так рассеянна![61] Немедля вбежал он в свои покои и, не имея терпения звать слугу и спрашивать ключи, врезал кулаком со всей силы по замку, открыл дверь, вошел внутрь, растворил окно… И, увидев вазу без куста, принялся рыдать, бить себя, кричать, вопить, голосить: «О бедный я, о несчастный я, о обездоленный! И кто же меня посмешищем таким сотворил?

О кто эту паклю, как бороду, мне навязал? О кто так ловко на чашках меня обыграл?[62]

О принц ограбленный, разоренный, убитый! О ветка моя поломанная, о фея моя потерянная, о жизнь моя, от горя почернелая! О радости мои, развеянные как дым! О сладости мои, кто вас полил едким уксусом? Что будешь делать теперь, Кола Маркьоне[63] злополучный? Что сотворишь, несчастный? Прыгай в ров — избавишься от своей беды! Всего добра ты лишился в этой жизни, и неужто горло себе не перережешь? Потерял сокровища бесценные, и как еще бритвой себя по жилам не полоснешь? Стерли тебя из этой жизни, и как ты еще с высоты не бросишься? Где же ты, где, Веточка моя? Какая черная душа, что чернее камня с Везувия, разграбила мою прекрасную вазу? О проклятая охота, все ты радости у меня отняла! О, горе мне: пропащий, безнадежный, мертвый; оборвались дни мои; и невозможно, чтобы еще пытался я жить этой жизнью без той, которая поистине есть моя жизнь. И всяко теперь протяну я ноги: без милой сон мне будет пыткой, пища — отравой, удовольствия — удушьем, а жизнь — горечью».

Этими и другими словами, способными растрогать и уличные камни, взывал принц; после долгого плача и горького рыдания, полный муки и гнева, не в силах ни закрыть глаза для сна, ни открыть рот для еды, настолько предался он горю, что лицо его, прежде бравшее румянец от пурпура восточного, теперь пожелтело, как фальшивое золото, и сочное прошутто[64] губ изменилось в прогорклое сало.

А тем временем фея вновь выросла из остатков, собранных в вазу, и увидела, как бедный ее возлюбленный рвет на себе волосы и бьется в рыданиях — высохший как щепка, цветом похожий на больного испанца, на зеленую ящерицу, на травяной настой, на желтуху, на грушу, на хвост канарейки, на волчий помет. Взволнованная, выпрыгнула она из вазы, как луч света из слепой лампы[65], изумив Кола Маркьоне, и, сжимая его руки, стала ему говорить:

— Вставай, вставай, принц мой ненаглядный! Довольно, довольно тебе горевать! Оставь плач, утри слезы, отложи в сторону гнев, утоли печаль! Смотри, я снова жива и прекрасна, назло этим стервам, которые, разбив мне голову, сотворили со мной то, что сделал Тифон со своим бедным братом![66]

Принц, увидав своими глазами чудо, которому не мог поверить, от смерти вернулся к жизни, и вновь зарумянились у него щеки, страсть закипела в крови, бурно задышала грудь. Одарив любимую тысячами нежностей и ласк, он захотел узнать от начала и до конца все, что произошло. И, услышав, что слуга ни в чем не виноват, послал призвать его к себе. И, устроив великий пир, с благосклонного согласия отца, объявил фею своею женою. Пригласив лучших людей королевства, он, кроме того, повелел прийти и семи злым ведьмам, что убили эту молочную телочку.

И когда окончили есть, принц, указав рукою на фею, стал спрашивать по очереди каждого из гостей: «Какого воздаяния был бы достоин тот, кто сотворил бы зло этой милой девочке?» А она сидела рядом с ним, столь прекрасная, что разрезала сердца, точно бритвой, поднимала в высоту дýши, словно лебедкой, и притягивала желание, подобно магниту. И тогда все, что были за столом, стали отвечать: один — что тот злодей был бы достоин виселицы, другой — что колеса; кто говорил — что щипцов, а кто — чтобы в пропасть бросили; кто одну казнь предлагал, кто другую. Дошла наконец очередь и до тех бесстыжих рож; хотя разговор им и не по вкусу был, и начинали уже они, как говорится, видеть сны недоброй ночи, да деваться было некуда. А поскольку нередко там истина рот открывает, где вино играет, сами ответили они, что если бы кто дерзнул руку поднять на сей сладостный плод из сада Любви, того подобало бы в сточной канаве живым утопить.

И когда они собственными устами произнесли такой суд, принц сказал:

— Сами вы свое дело защищали, сами и приговор себе вынесли. Остается только, чтобы я повелел исполнить ваше решение. Ибо вы и есть те самые, кто, имея бессердечие Нерона и жестокость Медеи, разбили эту прекрасную головку, как яйцо, и несравненные члены ее тела измельчили в кусочки, словно мясо для колбасы. Итак, скорее, не будем время терять! Сейчас же пусть бросят их в самую большую сточную канаву нашего королевства, чтобы окончили они там презренную свою жизнь!

Когда все это было без промедления исполнено, принц выдал замуж младшую сестру тех потаскух за своего слугу, дав ей хорошее приданое, и устроил безбедную жизнь для отца и матушки Миртовой Ветки. И зажил он с феей в веселии; а дочери сатаны, горько и мучительно расставшись с жизнью, подтвердили верность изреченного древними мудрецами:

дурная коза скачет, покуда за рога не схватят.

Все были весьма обрадованы, услышав об утешении бедного принца и о наказании тех жестоких женщин. Наконец перестали судачить, потому что теперь Менеке пришла очередь продолжить разговор. И она начала рассказ так:

— Сделанное добро никогда не пропадет; кто посеет доброе дело, тот пожнет и доброе воздаяние; кто возделывает в себе благородство, тот соберет плоды благодарности. Благодеяние, оказанное благодарной душе, никогда не остается безответным, но производит признательность и влечет за собою награды. Это все многократно проверено человеческим опытом, и о подобном случае вы услышите в сказке, которую я сейчас расскажу.

У одной знатной женщины из Казории[67], по имени Чеккарелла, был сын, коего звали Перуонто[68], и был он самым безобразным на вид, самым ужасным тупицею, самым отъявленным балбесом, подобного которому Природа никогда не производила. По этой причине у бедной его матушки душа всегда была черна, словно тряпка, которой моют котлы. Тысячу раз на дню проклинала она колени[69], которые приняли эту мухоловку, эту бестолочь, от которой не больше было проку, чем от козла молока; и несчастная могла бы кричать, хоть вовсе не закрывая рта, но с проклятого бездельника, как говорится, кроме говна, взять было нечего.

В конце концов, после тысячи приступов бессильной ярости, после тысячи «я что тебе говорю?» и «я что тебе сказала?» — кричавши нынче и оравши завтра, однажды она заставила-таки его пойти в лес и принести домой вязанку хвороста такими словами:

— Время уже и кусок проводить в добрый путь. Сбегай-ка за хворостом, да не задерживайся, набрал — и скорей назад. Затоплю печку да приготовлю четыре кочана «протянутой»[70] капусты, чтобы нам малость протянуть эту жизнь.

И вот лежебока Перуонто отправился в путь; и шел он, как приговоренный к смерти в сопровождении монахов в белых балахонах, шел так, будто по всей дороге были наложены яйца и он боялся раздавить хоть одно; шел, считая шаги, словно часовой на крепостной башне, шел тихо-тихо, медленно-медленно, потихоньку-полегоньку, вразвалочку, направляясь в сторону леса, так, будто собирался вернуться домой не раньше, чем ворон, выпущенный Ноем из ковчега[71].

Путь его лежал среди лугов, где протекала речка, которая сердито журчала и ворчала на камни за то, что они не уступают ей дорогу; и здесь он увидел трех юношей, сделавших себе ложе из травы и изголовье из камней. Как убитые, спали они под солнцем, которое, стоя в зените, палило их своими лучами.

Увидев этих бедняг, которые кипели на жаре, словно источник воды посреди раскаленной печи, пожалел их Перуонто, нарубил топором дубовых веток и устроил над ними тенистый шалаш. И тут юноши пробудились; и поскольку были они сыновьями феи, то за добрую услугу наградили Перуонто волшебным даром: теперь все, чего он ни попросит, сразу же исполнялось.

Расстался Перуонто с юношами и вышел на дорогу, что вела к лесу. И там собрал он такую непомерную вязанку хвороста, что впору хоть на лебедке ее подымать. И, видя, что пустое дело — пытаться взвалить ее на спину, уселся на нее и сказал: «Вот бы хорошо, если бы вязанка меня, как конь, домой понесла». И тут же вязанка сама по себе пошла иноходью, будто конь, выращенный в конюшнях Бисиньяно[72], и донесла его до королевского дворца, выписывая на скаку фигуры невероятные.

Придворные девушки, стоявшие у окна, видя такое диво, побежали позвать Вастоллу, королевскую дочь; и она, появившись в окне и поглядев на пируэты охапки веток и курбеты лесного сухостоя, принялась хохотать до упаду, хотя от рождения была столь грустна, что никто никогда прежде не видел ее смеющейся.

Перуонто, услышав, поднял голову, чтобы увидеть, кто над ним смеется, и сказал: «Вастолла! Хочу, чтобы ты от меня забеременела!» После этих слов, пришпорив вязанку башмаками, он понесся к дому таким лихим галопом, что только треск стоял по пути. А за ним неслась толпа детей, вытаращив глаза и поднимая жуткий гвалт, так что если бы матушка, вскочив, не побежала поскорее закрыть за сыном ворота, его насмерть забросали бы апельсинами[73] и кочанами капусты.

А Вастолла, когда у нее сначала прекратилось обычное женское, потом ей стало хотеться съесть то одного, то другого, и потом вдруг сильнее забилось сердце, поняла, что нахваталась теста[74]. Сколько было в ее силах, она таила свою беременность, но потом живот уже стало нельзя скрывать; а когда ее разнесло как бочонок, дошло и до короля. После долгой скорби, собрав советников, он сказал им:

— Вам уже известно, что Луна моей чести показала мне рога[75]; вы уже знаете, что моя драгоценная дочь запаслась чернилами, чтобы написать ими летопись моего позора, а самой сменить королевский пурпур на перья вороны[76]; вы уже осведомлены, что мое любимое дитя надуло себе пузо, чтобы голова моя раздулась от тяжких мыслей! Итак, скажите мне хоть что-нибудь! Посоветуйте! Ибо я счел бы за лучшее вынуть из нее душу, прежде чем она выпустит на свет дрянное потомство; ибо мне по сердцу, чтобы она испытала смертные судороги прежде родовых схваток; ибо мне угодно выкорчевать ее с этого света, прежде чем она принесет сорные семена и побеги!

Советники, у которых было в обычае употреблять в пищу больше масла, чем вина[77], отвечали королю:

— Поистине, она достойна великого наказания; и из рога, что приделала она к вашему лбу, надобно сделать рукоятку для ножа, который прекратит ее жизнь. Но все-таки — нет: ибо, если убить ее сейчас, когда она беременна, из разорванной сети выскочит тот наглец, который вверг ваше величество в битву скорбей, вооружил вас рогом слева и рогом справа, тот мерзавец, который, чтобы научить вас политике Тиберия, заставил изучать Корнелия Тацита[78]; чтобы показать вам наяву сон бесславия, заставил пройти через двери из рога![79] Итак, давайте посмотрим, что за корабль выйдет из ее порта, и тогда узнаем сам корень этого оскорбления, а потом еще поразмыслим и решим, с крупинкой соли[80], что с нею сотворить.

Совет понравился королю, ибо он увидел, что они ответили рассудительно и достойно; он поднял руку и сказал: «Итак, подождем исхода дела».

И вот наконец, когда соизволило Небо, настал час родов. И после четырех легких схваток, с первым выдохом в бутыль, с первым возгласом повитухи[81], Вастолла выдала на колени кумы двух чудесных малышей — словно два яблока золотых.

Король, тоже беременный — гневом, — призвал советников, чтобы в свою очередь родить то, что ему подобало, и сказал им:

— Вот моя дочка и разродилась; пришло, значит, время дать ей дубинкой по башке.

— Нет, ваше величество, — отвечали старые мудрецы. (Видно, все происходило так, чтобы, как говорится, дать время времени.) — Давайте подождем, пока дети хоть немного подрастут, чтобы мы могли определить физиономию отца.

Король, который не писал ни строчки без линейки совета, чтобы не вышло криво, пожав плечами, набрался терпения и ждал, пока мальчикам исполнилось семь лет. И когда он снова созвал советников, чтобы наконец выкорчевать пень с корнями, один из них сказал ему:

— Поскольку вы еще хорошенько не расспросили вашу дочку и до сих пор не смогли дознаться, что за поддельщик подменил корону на вашем изображении[82], теперь мы наконец должны стереть это позорное пятно. Итак, повелите устроить великий пир, куда будет обязан прийти всякий титулованный и благородный человек из жителей города. А мы внимательно осмотрим всех сидящих за столом; и к кому дети, побуждаемые самою Природою, прильнут наиболее охотно, тот, без сомнения, и есть их отец. Тут мы его быстренько и выметем вон, как вороний помет.

Эта мысль понравилась королю, и он назначил пир, созвав на него все общество плаща и кошелька[83]. И когда гости поели, всем повелел стать в ряд и провел мимо них мальчиков. Но малыши обращали на всю эту публику не больше внимания, чем собака Александра Македонского — на кроликов[84]; так что король, видя неудачу, бормотал проклятия и кусал губы; и, хоть не было у него недостатка в обуви, отчаянно сбивал ноги о камни, ибо невыносимо тесны были ему сапоги скорби.

Тогда советники сказали:

— Успокойтесь, ваше величество, и послушайте. Ничего, завтра мы устроим другой пир, теперь уже не для важных особ, а для всякого мелкого народца. Поскольку женщин всегда влечет к худшему, возможно, мы найдем виновника вашего горя среди точильщиков ножей, торговцев образками и галантерейщиков, раз не обнаружили его среди кавалеров.

Эта мысль показалась королю разумной, и он повелел приготовить новое пиршество, на которое, как гласил указ, должны были явиться все: вплоть до слабоумных, до бродяг, до оборванцев, до головорезов; все молодые парни вплоть до самых дрянных и непотребных, босяки, мошенники, жулики. И вот огромная толпа народа в засаленных фартуках и с навозом, налипшим на деревянных башмаках, — все простолюдины, сколько было в городе, будто вельможные графы и князья, уселись вдоль предлинного стола и принялись за еду.

И вот Чеккарелла, услыхав про указ, стала подгонять Перуонто, чтобы шел и он на королевский праздник; и ей удалось-таки выпроводить его на пир. Но лишь только он приблизился к столу, как подбежали эти славные мальчишки и, обхватив его за шею, будто приклеились, ласкаясь к нему так, что и передать нельзя.

Король, увидев, что за боб запечен был внутри пирога[85], вырвал себе всю бороду; ибо обнаружил, что награда в розыгрыше досталась мерзейшей образине, на которую и глянуть тошно: мало того что у Перуонто голова была сшита из тряпок[86], Природа наградила его совиными глазищами, носом попугая, ртом карнавальной маски; он был бос и в рванье; так что даже не советуясь с доктором Фьораванте[87], можно было все понять о нем с первого взгляда.

И вот, тяжко вздохнув, король горестно изрек:

— Как могла эта свинья, эта шлюха, которую считали моей дочерью, влюбиться в такое чудище морское? Где умудрилась она спознаться с этим мохноногим животным? Ах, мерзкая, лживая, слепая — что за «Метаморфозы» Овидиевы она устроила! Превратиться в корову[88] ради грязного кабана, — чтобы меня, в свою очередь, на весь мир выставить рогатым козлом! Но чего еще ждем? Что еще раздумываем? Пусть теперь понесет кару, которую вы назначите; и гоните ее прочь с моих глаз, ибо утроба моя не переваривает ее больше!

И советники, вновь собравшись на совещание, приговорили: и саму Вастоллу, и злодея, и их детей забить в бочку и бросить в море, чтобы подвести под их жизнью последнюю черту, не оскверняя рук презренной кровью.

Как только вынесен был приговор, немедленно прикатили бочку, куда посадили всех четверых; но, прежде чем ее закрыли, девушки из свиты Вастоллы, плача и рыдая о своей госпоже, опустили внутрь корзинку с сушеным виноградом и фигами[89], чтобы она могла протянуть в бочке хоть немного. Бочку забили, выкатили прочь и бросили в море, и вот поплыла она, куда ветер гнал и волны несли.

И тогда Вастолла стала говорить Перуонто, проливая из очей реки слез и горестно стеная:

— О что за лютая судьба нам досталась — получить вместо гроба Вакхову люльку! О если б я знала, кто посмел так надругаться над моим телом, чтобы загнать меня в эту бочку! Скажи мне, о скажи мне, жестокий человек, какое чародейство ты сотворил, каким волшебным прутиком, чтобы уморить меня в этой бочке! Скажи мне, о скажи, какой дьявол помог тебе просунуть мне в живот невидимую трубочку, чтобы в последний мой час я не видела просвета в этой проклятой дыре!

Тогда Перуонто, в котором неожиданно проснулись повадки торговца, ей отвечает:

Вастолла, желая хоть что-то из него выудить, дала ему по горсти того и другого. И он, набив полный рот и еще продолжая жевать, рассказал ей все по порядку: как вышло у него с теми тремя юношами, потом с вязанкой хвороста и, наконец, — у нее под окошком; как за то, что она надрывала живот, потешаясь над ним, он и надул ей живот.

Услышав это, бедная женщина приободрилась сердцем и сказала Перуонто:

— Брат мой, но зачем же нам тогда испускать дух в бочке? Почему бы тебе не сказать, чтобы эта лодка скорби превратилась в прекрасный корабль, на котором мы избавимся от беды и приплывем в счастливую гавань?

А Перуонто отвечает:

И Вастолла с готовностью наполнила ему рот. Как рыбачка на карнавале, нанизывая на крючок сушеные виноградины и смоквы, она выуживала из него свежие слова.

И как только Перуонто сказал то, что хотела Вастолла, бочка превратилась в корабль со снастями, нужными для плавания, с капитаном и матросами. И каждый был при деле: кто тянет шкот, кто сматывает тросы, кто держит руку на штурвале, кто паруса направляет, кто на мачту лезет, кто кричит: «Ad orza!», кто кричит: «A poggia!»[90], кто в горн трубит, кто фитиль у пушки запаливает: один одно, другой другое делает.

Теперь Вастолла, сидя в корабле, плыла среди моря наслаждения, — а настал уже час, когда Луна захотела поиграть с Солнцем в «Ты ушел и пришел, а местечка не нашел», — и вот говорит она Перуонто:

— Милый мой мальчик, а не сделаешь ли ты, чтобы наш корабль стал прекрасным дворцом? И тогда нам будет еще уютнее. Ведь знаешь, как люди говорят: «Море хвали, да держись земли».

На что Перуонто опять отвечает:

И она тут же все ему дала. Пережевывая ягоды, Перуонто сотворил и эту милость: сказал слово — и в тот же миг корабль пристал к берегу и обернулся великолепным дворцом, что снабжен был всем необходимым до последней мелочи и полон мебели и всякой роскоши настолько, что нечего больше и желать.

Вастолла, которая еще недавно не ценила свою жизнь и в три кавалло, теперь не поменялась бы местом и с первой госпожой в мире, видя себя окруженной безмерным изобилием и всевозможной обслугой, подобно королеве. И вот, желая поставить печать под списком своих благих приобретений, она попросила Перуонто получить новую милость: стать красивым и благовоспитанным, чтобы им было впору вместе наслаждаться всеми этими радостями; ибо хоть и говорит пословица, что «лучше муженек трубочист, чем дружок император», однако сейчас ей казалось самой большой удачей на свете, если бы он сменил внешность.

А Перуонто ей отвечает все с тем же припевом:

Вастолла сейчас же вытащила свое чудесное лекарство — виноград, который, вкупе со слабительным из смокв, мог излечить словесный запор Перуонто. И, только промолвив слово, он превратился из чучела в красавчика-щеголя, из страшилища — в Нарцисса, из маски сатира — в ангельскую головку. При виде этого Вастолла, не помня себя от радости и стиснув Перуонто в объятиях, словно прекрасный плод, выдавила сок величайшего наслаждения.

Тем временем король, который с самого дня казни был еле жив от горя, отправился на охоту, послушав придворных, ибо они уговаривали его хоть как-то развлечься. И вот вдалеке от города застигла его ночь; и увидев свет, что светил из окон того дворца, он послал слугу спросить, не примут ли его хозяева. И пришел ему от хозяев ответ, что у них во дворце он сможет не только опрокинуть стаканчик, но и опорожнить утром ночную вазу. Король тут же поскакал туда, поднялся по лестницам, прошел в комнаты, но не обнаружил ни одной живой души, кроме двух милых мальчуганов, которые вертелись вокруг него и приговаривали: «Дедушка, дедушка!»

Изумленный, пораженный, ошеломленный, король чувствовал себя будто во власти волшебных чар. В изнеможении усевшись за стол, он видел, как незримые руки расстилали перед ним фламандские скатерти, подавали блюда, полные всякой всячины. Он ел и пил подлинно по-королевски, и все это время с ним были только те два мальчика. И пока он вкушал все яства и напитки, ни на минуту не умолкали гитары и тамбурины, чья музыка пробирала его до самых пяток. А когда отужинал, появилось ложе, блистающее золотом, куда он, стянув сапоги, улегся спать. И вся его свита, напитавшись досыта за множеством других столов, расставленных в иных комнатах дворца, расположилась на приятный ночлег.

А когда настало утро, король, собираясь в путь, захотел взять с собой и обоих мальчиков, настолько они пришлись ему по сердцу; но тут появилась Вастолла с мужем; припав к ногам отца, она просила его о прощении, рассказав ему о своей счастливой судьбе. И тогда король, видя себя безмерно богатым — с любимой дочерью, драгоценными внуками и зятем-волшебником, — заключил их всех в объятия и, нагруженный этими сокровищами, вернулся в город, где на много дней устроил великий праздник, признав, вопреки прежним своим решениям, что

человек предполагает, а Бог располагает.

Когда Менека закончила рассказ, который был сочтен не хуже первых, как богатый необычайными событиями, надолго захватившими внимание слушателей, за нею, по выбору князя, продолжила Толла. Не теряя времени, она начала так:

— Если бы Природой была установлена для животных необходимость одеваться и тратиться на еду, то, без сомнения, быстро извелся бы род четвероногих. Ибо поскольку они быстро и легко находят пищу — без огородника, что ее растит, без слуги, что ходит на рынок, без повара, что ее готовит, без служащего за трапезой, что подает блюда, — то и шкура их хорошо защищает от холода и снега — без купца, что привозит ткани, без портного, что шьет одежду, без мальчика, что помогает одеться, а потом просит чаевые. Но человеку, способному к изобретениям, было предусмотрено дать все эти удобства, ибо он сам умеет обеспечить себя тем, что нужно. Вот причина, по которой и бедные часто оказываются смышленее, а богатые — глупее, как можете и сами вывести из сказки, которую я вам сейчас расскажу.

Граннония из Анцано слыла женщиной весьма рассудительной, но сын ее, которого звали Вардьелло, был самым безнадежным тупицей в том селении. Но глаза матери всегда заколдованы и глядят будто сквозь кривое стекло; и она питала к нему любовь нежнейшую, и так с ним носилась, и так его языком вылизывала, как самое наипрекраснейшее создание в мире.

Еще была у этой Граннонии курочка, что несла яйца и высиживала цыплят, и хозяйка ждала, когда она принесет хороший выводок и поможет ей подзаработать деньжат. И поскольку нужно ей было отлучиться из дому по делу, подозвала Граннония сына и говорит: «Хороший мальчик своей мамы, послушай-ка: не своди глаз с этой курочки, и когда она слишком уж разойдется по двору клевать, ты постарайся поскорее вернуть ее на насест, иначе яйца простынут, и не будет у нас ни яичек, ни цыпляток». — «Все знаю, все сделаю, — отвечал Вардьелло, — чай, не глухому сказала». — «Ну, тогда еще одно дело, — говорит матушка. — Гляди, благословенный мой сыночек: вот стоит в шкафу горшок, в котором положена отрава. Смотри, дорогой, не принимай злого соблазна дотронуться до него, не то можешь ножки протянуть». — «Боже сохрани, — отвечал Вардьелло. — Отрава твоя до меня не касается. Так что мудра ты, что об этом подумала, да дура, что сказала. Если б случилось мне и разбить тот горшок, ничего б со мной не сделалось».

Итак, ушла из дому матушка, а Вардьелло остался на хозяйстве. И чтоб не терять времени даром, сразу пошел в огород: делать повсюду ямы и прикрывать хворостом, на случай если влезут соседские ребята, чтобы сразу попáдали в них. И вот в самый жаркий рабочий час обнаружил он, что курочка вышла из сарая и гуляет по двору. И стал приговаривать: «Цып-цып-цып, иди сюда, уходи оттуда…» Но наседка и не думала следовать его призыву. Тогда Вардьелло, рассердившись, что курица ведет себя вроде осла, вместо «цып-цып» затопотал ногами, а после ног запустил в нее шапкой, а после шапки пустил в ход скалку для теста и наконец так ее хорошо уговорил, что курочка вытянула шею с лапками и приказала долго жить.

Увидев такое несчастье, Вардьелло подумал, как возместить потерю; добровольно делая то, чего требовала необходимость[91], он, чтобы яйца не простыли, спустил штаны и уселся на них; но не удержал равновесия и плюхнулся задом оземь, в одно мгновение устроив большую яичницу. Видя, какой двойной ход в игре ему удалось сделать, Вардьелло хотел разбить себе голову об стену: но потом, поскольку хороший кусочек способен утолить в душе любую скорбь, он, слыша, как урчит в животе, решил съесть курицу и в том найти утешение. Ощипав ее и насадив на хороший вертел, он разжег огонь посильней и принялся ее поджаривать. И когда она уже была почти зажарена, он, чтобы сделать все, как принято у добрых людей, застелил старый ларь лучшим полотном из матушкиных запасов, взял большую кружку и спустился в погреб распечатать бочонок. Вардьелло уже ее почти наполнил, как вдруг сверху послышался шум, грохот, что-то вообще невообразимое — будто по дому скакали кони в железных доспехах. Встревоженный всем этим, он, оглядевшись, увидел, как толстый котище тащит курицу вместе с вертелом, а за ним с воплем гонится кошка, не желая упустить свою часть. Вардьелло, спасая хозяйство от убытка, бросился за котом, словно выпущенный из клетки лев, но впопыхах забыл заткнуть бочонок. После погони по всем углам и закоулкам он все-таки отбил курицу, но тем временем вытекло все вино из бочки. Вернувшись в погреб, Вардьелло обнаружил, какое доброе дело учинил, и новые ручьи потекли из бочки его души через отверстия глаз. Вскоре его рассудительность подсказала ему средство сделать так, чтобы матушка не узнала о происшествии: он взял мешок, до краев полный муки, и принялся рассыпать ее вокруг в надежде засыпать лужу.

После всего этого, посчитав на пальцах ущерб, нанесенный произошедшим в одночасье бедствием, он подумал, что из-за всех этих невероятных глупостей потеряет любовь Граннонии, и мужественно решил, что не должен встретить матушку живым. Запустив руку в горшок с засахаренными орехами, тот самый, о котором матушка сказала ему, что там отрава, он не переставал есть, покуда не дошел до самого дна, и, хорошо наполнив брюхо, спрятался в печке, готовясь к смерти.

Тут вернулась и матушка. Долго она стучала и громко звала сына, а потом, видя, что никто не открывает, ударила хорошенько в дверь ногой и вошла внутрь. Не находя нигде сына и предчувствуя беду, она, будто застигнутая родовыми схватками, завопила во весь голос: «Вардьелло! Вардьелло! Ты оглох и не слышишь? Или разбил тебя паралич и не встанешь? Или типун тебе сел на язык и ответить не можешь? Ты где, рожа твоя висельная? Куда смылся, отродье паршивое? Да лучше бы мне тебя между ног задавить, когда я тебя рожала!»

Вардьелло, долго внимавший этим воплям, наконец издал из печи жалобный-прежалобный голос: «Вот он я, здесь. Здесь, в печке, — и больше не увидите меня, дорогая матушка!» — «Почему?» — взывает бедная матушка. «Потому, что я отравился», — отвечает сын. «Ох, горюшко мое, — стонет матушка. — И как же ты это сделал? Что за причина тебе была убивать себя? Кто тебе отраву дал?»

И Вардьелло рассказал ей по порядку все подвиги, что совершил, и почему избрал смерть, не желая более испытывать дела мира сего.

Слыша это, матушка почувствовала себя в великом несчастье и поняла, что должна сделать и сказать все возможное, чтобы выгнать из головы сына эту меланхолию. И, любя его беззаветно, надавала ему и других сладостей, внушая, что засахаренные орехи были не отравой, но, напротив, лекарством для желудка. Так, ублажив его нежными словами и оказав ему тысячу ласк, она вытянула его из печи. А потом дала ему оставшийся у нее добрый кусок холста и послала продать его в городе, предупредив, чтобы он не болтал лишнего с посторонними людьми.

— Хорошо! — оживился Вардьелло. — Сейчас я тебе услужу на славу, не сомневайся!

Схватив холст, он пошел по всему Неаполю, крича: «Холст! Кому холст?» Но когда прохожие спрашивали его: «А какой у тебя холст?» — отвечал: «Э, да с тобой дело не пойдет, слишком много говоришь!» — а если спрашивали: «Почем продаешь?» — отзывался так: «Иди своей дорогой, болтун. От твоей болтовни уши болят и виски ломит!»

Наконец во дворе одного здания, оставленного жителями из-за проказ домового, он увидел глиняную статую. Изнуренный и обессиленный долгой и бесполезной ходьбою, бедняга присел на кочку и, удивляясь, что по дому никто не ходит и он стоит, будто разграбленный хутор, сказал статуе: «Скажи-ка, друг: или вовсе никто не живет в этом доме?» А так как статуя ничего не отвечала, он подумал, что наконец встретил человека неболтливого, и спросил: «Хочешь купить этот холст? Я тебе скидку сделаю». Статуя промолчала опять, и Вардьелло сказал: «Честное слово, нашел-таки я, кого искал. Ну, так бери же холст, проверь хорошо, и дашь мне сколько захочешь; завтра приду за деньгами».

С этим словом он оставил холст там, где сидел. И первый же случайный прохожий, зашедший после него во двор по малой нужде, найдя здесь такую добрую вещь, порадовался своей удаче и унес его. А Вардьелло, вернувшись к матушке без холста и без денег и рассказав, как было дело, чуть было не лишил ее чувств. И сказала она ему: «Когда же встанут у тебя мозги на место? Гляди, сколько бед ты мне в один день сотворил: век жить — не позабыть. Но вина моя, что слишком слаба я духом; не научила тебя вовремя добру — и вот — получаю свое. Не зря говорит пословица: врач жалостливый сделает язву неисцелимой. Так и будешь меня казнить, пока дотла не разоришь, только тогда и будем с тобой в расчете». А Вардьелло отвечает: «Молчи, милая маменька, да не будет того, что ты говоришь. Хочешь, принесу тебе завтра кучу монеток новехоньких? Погоди до завтра и увидишь, умею ли я приделать к лопате ручку».

Настало утро, — когда тени Ночи, преследуемые сыщиками Солнца, бегут вот из страны, — и Вардьелло, вернувшись во двор, где была статуя, сказал: «Доброе утро, хозяин! Согласен ты дать мне за холст четыре медяка? Давай-ка плати, да пойду, нет времени долго с тобой разбираться». Но, видя, что статуя остается безгласна, схватил камень и метнул с размаху ей в самое подреберье, пробил ей живот, и явилось тут спасение дому его. Ибо отпали от нее четыре куска, а внутри ее нашел Вардьелло кастрюлю, полную золотых монет. Схватив ее обеими руками, он побежал сломя голову к дому, громко крича: «Матушка, матушка! Гляди, сколько бобов несу! Говорил я тебе, голодны не будем!»

Матушка, увидав монеты и зная, что сын все растрезвонит по округе, велела ему стать перед дверью и следить, когда пройдет молочник, чтобы купить у него молока на один торнезе. Вардьелло, который поесть был всегда не прочь, уселся перед дверью, а матушка добрых полчаса сыпала на него сверху изюм и сушеные фиги. Вардьелло ползал, собирал их в рот, не поднимая головы, и все кричал: «Матушка, выноси тазы, ставь корыта, готовь бадьи сколько есть в дому! Лишь бы этот дождь лил подольше, тогда точно станем богаты!» Итак, набив себе брюхо до отвала, он еле заполз по лестнице в дом и уснул крепким сном.

Прошло сколько-то дней, и побранились на улице два прохвоста — оба из суда подсадные утки, — споря чуть не до драки за один золотой, которые будто бы на улице подобрали. Вардьелло увидал и говорит им: «Ну и ослы же вы, из-за одного боба спорите. У меня таких дома полна кастрюля». Судейские, услыхав, навострили уши и мигом поволокли его на допрос: как, когда и с кем нашел он эти монеты. А Вардьелло и не думал таить: «Я нашел в пустом дворе, у немого в животе, в день, когда с неба изюм и фиги сушеные дождем падали; разве не помните?» Судья, выслушав это странное показание, в деле разобрался как умел и послал его малость подлечиться в больнице[92]. Так тупость сына обогатила матушку, а рассудительность матушки помогла исцелить тупость сына. Из чего видится ясно, что

кораблю, коль правит добрый лоцман, бесчестие  — на скалы напороться.

Князь и служанка смеялись до упаду над невежеством Вардьелло и хвалили рассудительность матушки, которая сумела предусмотреть его глупость и нашла средство исцелить ее. Теперь стали просить Поппу продолжить нить рассказов. Когда наконец все перестали судачить, она начала такую речь:

— Решения безрассудные всегда влекут бедствия непоправимые; кто ведет себя как сумасшедший, потом будет терпеть скорбь как умный. Это и приключилось с королем Аутомонте, который ради чепухи, не стоившей гроша, наделал безумных дел на многие тысячи, подвергнув ужасающей опасности как свою дочь, так и свою честь.

Однажды короля Аутомонте [93]укусила блоха. И он с великим проворством поймал ее и, увидев, что она красива и породиста, пожалел приговаривать ее к смертной казни через удавление ногтем. Но посадил блоху в бутылку, питая каждый день каплями крови из собственной руки, и так хорошо за нею ухаживал, что вскоре потребовалось перевести ее в клетку; а по прошествии семи месяцев она выросла до размеров борова.

Видя это, король приказал ее забить и ободрать; и, когда сняли с нее шкуру, издал указ, что тому, кто отгадает, с какого животного снята шкура, он отдаст в жены свою дочь.

Когда повеление было оглашено, народ отовсюду, аж из самой задницы мира сего, толпами повалил испытать свое счастье. И кто говорил, что шкура снята с гигантского кота, кто называл волка, скрещенного с рысью, кто — крокодила: один одно животное представлял, другой другое. Но все они остановились в ста милях от истины, и ни один не угодил в цель.

Наконец заявился на этот экзамен по анатомии орк, который был самой безобразной тварью во вселенной. Один только вид его мог ввести в трепет, повергнуть в понос, породить червей в кишках и покрыть льдом сердце у самого отчаянного парня на свете. И, только придя, покружил он немного над шкурой, принюхался, да тут же и послал пулю в яблочко, сказав: «Шкура эта снята с атамана блох».

Тогда король, видя, что он угодил прямо в середку, чтобы не нарушить слово, велел позвать Порциеллу, свою дочь, девушку, о каких говорят «кровь с молоком»; ох, дорогие мои, — такое шустрое да славное веретенце; коль увидишь, до дырок глаза проглядишь — вот до чего была хороша собой! И сказал король: «Дочь моя! Тебе известен указ, который я подписал, и ты хорошо понимаешь, кто я такой. В конце концов, сама честь не позволяет взять обратно данное обещание: или я король, или с осины лыко драное; коль слово дано, надо выполнять, хоть и разрывается мое сердце. Разве кто когда мог вообразить, что выигрыш в этой лотерее достанется орку? Но поскольку без воли Неба и лист с ветки не упадет, подобает верить, что сей брак уже прежде был заключен на небесах, чтобы ныне совершиться и в здешней юдоли. А посему имей терпение и послушание; и если ты воистину моя дочь, на коей почивает мое благословение, не спорь с папочкой, ибо и сердце мое говорит мне, что ты будешь счастлива. Ведь зачастую бывает, как известно, что в середине необработанной грубой глыбы обретаются драгоценные кристаллы».

Когда Порциелла выслушала это горькое решение, у нее померк свет в глазах, пожелтело лицо, опали губы и затрепетали коленки. И чуть было не выпустила она сокола души вдогонку за перепелкою скорби. Наконец, разразившись великим плачем, заголосила она, обращаясь к отцу: «И за какое преступление, совершенное в вашем доме, дана мне эта казнь? Каким дурным поведением я огорчила вас, что вы отдаете меня в лапы этому страшилищу? О несчастная Порциелла! Вот хотят, чтобы доброю волей влетела ты, как бабочка, в рот этой жабе, чтобы, как овца безответная, дала себя унести лютому волку! Вот чувства, которые ты, отец, выказываешь к своему дитяти! Вот твоя любовь к той, которую называл ты светом души твоей! Так ты отрываешь от сердца ту, которая есть кровь твоя! Так от очей отрываешь ту, что была зрачком в твоем глазу! О отец, жестокий отец, поистине, ты сам рожден не от человеческой плоти! От акулы морской кровь в твоих жилах, кошки дикие тебя молоком вскормили! Но зачем называю животных моря и земли? Ибо каждое животное своего детеныша любит, только ты один от ненависти готов выблевать плод своего семени, только ты один не перевариваешь собственную дочь! Ох, лучше бы меня матушка в младенчестве удавила, лучше бы колыбель стала мне смертным одром, рожок кормилицы — склянкой яда, пелены повивальные — петлею, свистулька, привешенная на шею, — мельничным жерновом, раз была мне судьба впасть в столь великое несчастье, увидеть тот черный день, когда будут ласкать меня руки гарпии, когда обоймут меня лапы медвежьи, когда коснутся губ моих клыки кабаньи!»

Она хотела говорить еще и еще, но король, нахмурившись, ответил: «Ну-ка, поменьше желчи, ибо сахар дорого стоит. Ну-ка, заткни сточную трубу, чтобы не текло из тебя дерьмо. Тихо, и не пищать, ибо слишком ты стала кусачая, языкастая и поперечница. То, что делаю я, делается твердо. Не учи отца дочерей делать. Брось эту затею, а язык свой воткни себе в заднее место, чтобы не шел мне в нос дух от твоей горчицы. Потому что если я сейчас этими ногтями вцеплюсь тебе в загривок, ни одного пучка волос не оставлю на твоей башке, и ты мне всю землю зубами засеешь. Пусть услышит, как перднет моя задница, та, что пытается учить мужчину и ставить законы для отца! Да сколько еще она, у которой еще на губах молоко не обсохло, будет сметь обсуждать мою волю! Подай ему руку и сей же миг отправляйся к себе домой, ибо я и четверти часа не желаю терпеть перед глазами эту наглую образину!»

Несчастная Порциелла, видя себя в таком крайнем положении, с лицом приговоренного к смерти, с глазами умалишенной, со ртом, как у больного, которому дали выпить микстуру от доктора Агостино, с сердцем того, кто находится между топором и плахой, взялась за руку орка, и он, безо всякого свадебного кортежа, поволок ее в лес, где дерева строили высокий дворец для лужайки, чтобы ее не могло обнаружить Солнце, где реки жаловались на то, что, проходя в темноте, спотыкаются о камни, зато дикие животные, не платя за наем пастбища, свободно наслаждались свежим воздухом и мирно бродили по этим зарослям — куда сроду не забредал ни один человек, разве что безнадежно сбившись с пути.

В этом темном месте, закопченный, как печная труба, и страшный, как врата ада, стоял дом орка, весь устеленный по полу и утыканный по стенам костями людей, которых он съел.

Представь же, слушатель, коли ты христианин, как затрепетало и ужаснулось, как истончилось в пряжу и скрутилось в нитку сердце Порциеллы, осмысли страх, порождающий червей и вызывающий недержание, который овладел бедной девушкой, и пойми, что в ней не осталось ни кровинки живой!

Но все это еще ничего; это было пустяком, сдачей с карлина[94], потому что на закуску был еще горох, а на сладкое — нелущеные бобы: ибо орк вернулся домой с охоты, нагруженный частями убитых людей, и сказал: «Ты не можешь меня упрекнуть, жена, что я о тебе не забочусь. Вот тебе хороший запас пищи: бери, наслаждайся и люби меня; пусть лучше небо упадет, но с пустым столом ты у меня никогда не останешься!»

Несчастная Порциелла, вскричав, как женщина в родах, отвернулась. Орк, увидав это ее движение, сказал огорченно: «Вот как бывает, когда свиньям дают конфеты. Ну что ж, ладно; тогда придется тебе потерпеть до завтра. Ибо меня позвали поохотиться на диких кабанов; принесу тебе парочку, и мы наконец сможем отпраздновать наш брак по-настоящему, вместе с родными, чтобы еще приятнее было нам перейти затем на супружеское ложе».

Сказав это, он двинулся напролом по лесу, а Порциелла осталась плакать у окна. И в это время проходила мимо дома одна заблудившаяся в чаще старушка, вся бледная от голода, и попросила у нее чего-нибудь съестного, чем подкрепить силы. Бедная молодая отвечала ей: «Добрая моя женщина, заверяю тебя Богом, ведающим сердца человеческие, что я здесь нахожусь во власти чудовища, которое не приносит мне в дом ничего другого, как только части людей и куски убитых, и не знаю, откуда у меня еще берутся силы смотреть на эти мерзкие дела. Так что живу я такой горькой жизнью, какой от века не живала ни одна крещеная душа. А ведь я королевская дочь и выросла среди лучших яств, видя себя во всевозможном изобилии!»

И, сказав это, она принялась плакать, словно ребенок, у которого отняли лакомство, и плакала до того, что старушка, весьма разжалобленная, сказала ей: «Живи и цвети на радость, милая моя красавица, и не губи плачем эту красоту, ибо встретила ты свое счастье; и я, верно, оказалась здесь не случайно, а чтобы помочь тебе и в нынешней твоей скорби, и во всем остальном. А теперь послушай: есть у меня семеро сыновей, что семь камней драгоценных, семь дубов крепких, семь великанов — Мазе, Нардо, Кола, Микко, Петрулло, Аскадео и Чекконе, и каждый имеет больше достоинств, чем цветок розмарина[95]. А коль по отдельности взять, то Мазе — только приложит ухо к земле, так слышит все, что на тридцать миль вокруг делается; Нардо — где только плюнет, там море мыльной пены разольется; Кола — где кинет какую железку наземь, там вырастает поле бритв наточенных; Микко — где воткнет деревяшку, там вмиг чаща лесная поднимется; Петрулло — где прольет воды хоть каплю, там бурная река потечет; Аскадео — коль подбросит камень вверх, так сразу крепкая башня встанет, а Чекконе только из арбалета прицелится, так за милю курице в глаз попадет. С их помощью — а они все у меня благородны и услужливы, и каждый посочувствует твоему горю — попробую вырвать тебя из когтей орка, ибо ты — кусочек на радость разборчивому человеку, а не для глотки этого чудовища».

«Нет лучше момента для этого, чем теперь, — отвечала Порциелла, — ибо это страшное привидение, которое называется моим мужем, ушло сейчас из дому и до завтра не воротится, так что самое время мне обрезать веревку да удрать от него». — «Нет, нынче вечером невозможно все это сделать, — ответила старушка, — потому как живу далековато. Но завтра утром приду вместе с сыновьями, чтобы избавить тебя от беды».

Сказав это, она удалилась, и у Порциеллы чуть-чуть отлегло от сердца, и она уснула на всю ночь. И как только птицы прокричали: «Да здравствует Солнце!» — старушка вернулась с семью сыновьями; взяв с собой Порциеллу, они все вместе направились в сторону города. Однако не успели пройти и полмили, как Мазе, приложив ухо к земле, закричал: «Тревога, беда! Орк вернулся домой, не нашел девушки, схватил шапку в охапку и бежит за нами следом!» Услышав это, Нардо плюнул наземь, и сделалось море пены. Орк увидел, побежал обратно домой, принес мешок опилок и стал сыпать себе под ноги, пока наконец с большим трудом смог преодолеть это препятствие.

Снова прильнул Мазе ухом к земле и говорит: «Ребята, опять бежит — вот-вот догонит». Тут Кола бросил железку на землю — и выросло целое поле бритв. Увидал орк, что нет ему ходу, снова побежал домой, и оделся весь в броню с головы до пят, и так миновал и эту помеху.

Приложил опять Мазе ухо к земле и кричит: «Скорее, ребята, тревога, тревога! Орк по пятам бежит, что на крыльях летит!» А тут уже Микко наготове со своей палкой: воткнул ее — и выросла чаща преужасная, попробуй продерись через нее. Но орк, дойдя до этого нового препятствия, схватился за нож, что носил всегда за поясом, да как пошел махать: туда махнет — тополь трещит, сюда махнет — дуб валится, еще туда — кизиловый куст срежет, еще сюда — дерево земляничное. И в четыре взмаха повалил всю чащу на землю и таким образом одолел и эту преграду.

И Мазе, у которого слух был как у белки, снова кричит: «Не мешкайте, ребята, а то устроит он нам хорошее бритье! По земле летит, как по воздуху, вот-вот нагонит!» Услыхав это, Петрулло пригнулся к малому родничку, что по капле сочился из каменной раковины, набрал в рот воды на один глоток, вылил на землю, и потекла многоводная река. Тогда орк, видя, что у них на каждую его дырку есть затычка в запасе, разделся догола и вплавь переплыл реку, а одежду на голове нес.

Мазе, что к каждой ямке ухо прикладывал, услыхал топот орковых ног и говорит: «Дела наши плохи: пара шагов орку до нас! Готовьтесь к этой буре как умеете, иначе пропадем». — «Не бойся, — говорит Аскадео. — Я этой страхолюдине сейчас умою рожу». Сказав это, он подбросил камень, и выросла башня, где они укрылись, запершись за железными дверями. Орк прибежал и, увидав, как они надежно укрепились, побежал до дому взять стремянку, с какой виноград собирают, и, взвалив на плечо, помчался снова к башне.

Мазе, что всегда ухо держал наготове, слышит, что орк приближается, и говорит: «Вот уж и догорает светильник надежды, остался Чекконе нашей жизни последним прибежищем. Ибо орк бежит в страшной ярости. Ох как бьется мое сердце, чуя недоброе». — «Быстро же ты обосрался, братец, — отвечает Чекконе. — А ну-ка, дайте место моему дружку. Сейчас увидите, что мы стрел зря не пускаем». Пока говорил он, орк лестницу приставил и вот уж забирается по ней. Чекконе наладил арбалет, прицелился и — раз, орку в самый глаз; и долго-долго он летел, как груша, до земли. Тут Чекконе вышел из башни и тем самым ножом, что орк носил за поясом, срезал ему голову так легко, будто была то головка сливочного сыра.

И с великой радостью они притащили его к королю. И король, счастливый оттого, что вновь обрел свою дочь живой и невредимой, — ведь он уже сотню раз раскаялся, что отдал ее орку, — через недолгое время нашел ей хорошего мужа. Он богато одарил семерых братьев и их матушку, что вывели дочь его из несчастья, не переставая называть себя тысячекратно виновным перед Порциеллой, ибо ради ничтожного каприза вверг ее в величайшую опасность, забыв, сколь тяжко ошибается тот, кто ищет

яиц от волка, пера от ягненкаи пятнадцатый зуб в чесальной гребенке.

Слушатели казались окаменевшими подобно статуям, слушая рассказ о блохе, а затем подтвердили ослиную глупость короля, который подверг такому риску интересы своего потомства и наследование престола в королевстве ради пустой забавы. Наконец, когда все утихли, Антонелла повела такую речь:

— Хоть зависть и способна затеять бездну лукавых дел, но ей удается приобрести разве что грыжу взамен водянки. И только лишь она возомнит, что утопила кого-то в море, как тут же сама оказывается под водой, да еще и разбивается о рифы. Так приключилось с некими завистливыми девицами, о чем пришло мне на мысль вам рассказать.

Да будет вам известно, что жил в прежние времена один вдовый князь, который столь дорожил своей единственной дочерью, будто ничего другого, кроме нее, не видел в целом свете. Для нее он держал искусную мастерицу, которая учила ее вышивать тамбуром, плести кружева, искусно делать бахрому и строчку и при этом выказывала ей такие теплые чувства, что невозможно описать. Но вот отец женился в другой раз. И взял он за себя некую злую и коварную женщину; и, будто подстрекаемая дьяволом, начала эта проклятая женщина питать отвращение к падчерице, постоянно строить ей рожи, да гримасы, да страшные глаза, так что бедная малышка все время жаловалась мастерице на мачехины обиды, говоря ей: «Ах ты боже мой, если бы не она, а ты могла быть мне мамочкой — ты, которая даешь мне столько тепла и ласки!»

И столько тянула она эту песню, что удалось-таки ей запустить мастерице муху в ухо, и та, введенная в искушение бесенком, однажды говорит ей: «Если будет тебе угодно поступить с этой дурной башкой так, как она с тобой, то я стану тебе матерью, а ты станешь мне вместо зрачка в глазу».

Не дав ей договорить, Цеццолла (так звали девушку) отвечала: «Прости меня, что прерываю твою речь. Знаю, как ты меня любишь, и потому молчи, довольно того, что ты сказала. Учи меня мастерству, а остальное сама сделаю. Ты пиши, а я подпишусь». — «Так давай же, — подхватила мастерица, — открой уши да хорошенько слушай, и станет твой хлеб белей, чем яблонев цвет. Как только пойдет отец из дому, скажи мачехе, что хочешь себе выбрать одежду из тех ветхих, что лежат в чулане в большом сундуке, чтобы сберечь те, что теперь на себе носишь. А она-то и рада видеть тебя в заплатах да в рванье. Откроет сундук, чтоб выбрать, что поплоше, а тебе скажет: „Придержи крышку“. Пока будет рыться внутри, ты крышку-то и отпусти, чтоб упала со всей силы да шею бы ей и переломила. Когда это сделаешь — а ты ведь знаешь, что отец твой на все готов, хоть фальшивые деньги бить, лишь бы только ты довольна была, — выпадет случай, когда он тебя приласкает, а ты у него и попроси, чтобы он взял меня в жены. Сделаешь меня счастливой, и будешь госпожой всей жизни моей».

Как услышала это Цеццолла, стал ей каждый час длинней тысячи лет. И наконец удалось выполнить ей в точности все, чему научила мастерица. И когда прошел траур по несчастной мачехе, стала Цеццолла жать отцу на все клавиши, чтобы женился на мастерице. Сперва князь почел это за шутку; но дочка, как говорится, столько колотила плашмя, что пробила острием: потому что в конце концов согласился он на ее слова и, взяв в жены Кармозину (как звали мастерицу), устроил великое празднество.

И вот, пока молодые наслаждались любовью, вышла Цеццолла на террасу в своем доме, и тут одна голубка, перелетев через каменную ограду, подлетела к ней и говорит: «Когда будет тебе в чем-то нужда, пошли кого-нибудь попросить об этом у голубки тех фей, что живут на Сардинии; и вскоре это получишь».

Новая мачеха дней пять или шесть окуривала Цеццоллу дымом ласки: и на почетное место ее сажала, и вкусные кусочки ей подкладывала, и наряды лучшие на нее надевала; но, когда прошло немного времени, послала все эти любезности за дальнюю гору и начисто забыла про оказанную ей услугу (о, горе душе, имеющей злую госпожу!). А вместо того стала поднимать повыше своих шесть дочерей, которых до той поры таила, и так закрутила мужем, что он принял к сердцу падчериц и выкинул из сердца собственную дочь. Вплоть до того, что — сегодня сама отдашь, а завтра сыскать негде — перевели ее из покоев на кухню, из-под балдахина — к очагу, от роскошных вещей золотых да шелковых — к тряпью, от скипетров — к вертелам, и не только положение ее переменилось, но даже имя, и вместо девушки Цеццоллы все стали звать ее Кошкой-Золушкой.

Вышло так, что князю понадобилось отбыть на Сардинию по делам своего княжества. И стал он спрашивать, с первой до последней, у Империи, Каламиты, Фьореллы, Диаманты, Коломбины и Паскуареллы, то есть у всех шести своих падчериц, чего им хотелось, чтобы он привез им оттуда в подарок. И одна попросила наряд, в чем в люди выходить, другая — убор для волос, третья — румян для лица, четвертая — безделушек всяких, чтоб время проводить: одна одно, другая другое. Наконец после всех, будто в насмешку, сказал и дочери: «Ну а ты чего бы хотела?» А та отвечала: «Ничего, только скажи обо мне голубке тамошних фей, чтобы прислала мне чего-нибудь. Только если забудешь, то не сойти тебе с места ни вперед, ни назад. Да держи крепко в голове, что я тебе сказала; ибо что у кого на уме, тот то и делает».

Отправился князь в путь, уладил свои дела на Сардинии, купил все, что просили у него падчерицы, а про Цеццоллу из головы и выпустил. Но когда сел на корабль и подняли парус, то не смог корабль выйти из порта. И думали, что сопротивные течения не дают ему выйти. Корабельщик, уже почти отчаявшись, в изнеможении лег уснуть: и увидел во сне фею, которая сказала ему: «Знаешь, почему не можете вы из порта выйти? Потому, что князь на корабле у тебя не исполнил слова, данного дочери: ни о ком не забыл, кроме той, что от плоти и крови его рождена».

Проснулся корабельщик, рассказал сон князю, и он, смущенный своей необязательностью, пошел в пещеру к феям и, рассказав им о дочери, попросил, чтобы они передали ей какой-нибудь гостинец.

И тут выходит из пещеры девушка, прекрасная, будто знамя вознесенное, и говорит князю, что благодарна его дочке за добрую память и что ей дорога ее признательность. И с этими словами дает ему побег финиковой пальмы, золотую мотыжку, золотое ведерко и шелковую салфетку — все для того, чтобы посадить и возделать пальму. Удивленный такими дарами, князь распрощался с феей и отправился в свою страну. Здесь он одарил падчериц всем, что каждая из них просила, а после всех и дочери передал гостинцы, что послала фея.

И Цеццолла с такой радостью, что разве из кожи вон не выпрыгивая, посадила пальму в красивый горшок и стала рыхлить землю и окапывать, утром и вечером поливать, салфеткой шелковой утирать — столь прилежно, что в четыре дня выросла пальма в рост женщины. И вышла из нее фея и говорит: «Скажи, чего тебе надобно?» И Цеццолла сказала, что хотела бы иногда выходить из дому, только лишь бы сестры о том не проведали. И фея ей в ответ: «Как захочется тебе из дому выйти, подойди к моему горшку и скажи:

Невозможно передать, как до самых костей растрогала всех счастливая доля Цеццоллы; насколько они прославляли милость Неба к этой девушке, настолько же считали легким наказание дочерей мачехи; ибо нет удовлетворительного наказания для гордыни, ни достаточного обуздания для зависти. Но вот посреди оживленного говора, что поднялся после рассказа, Тадео, приложив палец к губам, дал знак соблюдать тишину, и все сразу притихли, как если бы встретили волка, или как школьники, которые, увлеченно перешептываясь между собой, вдруг увидели неожиданно вошедшего в класс учителя. Итак, князь обратился к Чулле, чтобы она начинала свою сказку. И она сказала:

— Большая часть превратностей в жизни человека служит для него чем-то вроде кирки и трамбовки: с их помощью выравнивается его путь к доброму пристанищу, о котором он не мог и догадываться. Так, бывает, человек клянет дождь за то, что он мочит макушку, не думая, что тот же дождь принесет урожай и избавит от угрозы голода. Так вышло и с одним юношей, о котором я сейчас расскажу.

Жил в старые времена богатый-пребогатый купец по имени Антоньелло, и у него были два сына-близнеца — Чьенцо и Мео, до того похожие, что не отличишь одного от другого. И вышло однажды, что Чьенцо — тот, который из них родился первым, — во время потасовки между парнями в Ареначче[97] разбил камнем башку сыну короля Неаполя. Узнав об этом, Антоньелло в сильном гневе сказал:

— Молодец, парень! Вон как отличился! Давай теперь всему свету расскажи! Хвались, мешок, покуда не вспороли! Кол подлинней воткни да дело свое сверху насади, чтоб весь народ видел! Добро бы ты разбил посудину, что шесть лягушек[98] стоит, а ты сыну короля котелок прошиб. Ты что, сын козла, своей меры не знаешь? И каково теперь пойдут твои делишки? А я за тебя не дам и трех кавалло, потому что настряпал ты скверно; и если даже обратно туда залезешь, откуда вылез[99], и там не уберегу я тебя от королевских рученек. Они ведь, короли, руки длинные имеют и достанут где хочешь; так что дело твое, парень, гнилое.

Чьенцо, когда отец ему это сказал и пересказал, на все ему так отвечал:

— Государь мой батюшка, а я вот слышу, как в народе говорят: «Не бойся на суде палача, бойся в доме врача». Или лучше, чтобы он мне голову разбил? Меня драться позвали, я и пошел: мы еще мальчишки, дело было в общей драке, за первый случай должны простить. Король человек разумный; да в конце-то концов, что он мне сделает? Не век же ему на меня гневаться! Ничего: кто не даст мне маму, тот отдаст дочку; кто не подаст мне жареного, тот подаст сырого. Мир большой, найдется и мне под солнышком место. А кто трус, тот пускай в сыщики идет![100]

— Ах, что он тебе сделает? — отозвался Антоньелло. — Вот он возьмет тебя за шиворот да из этого мира и выкинет. Хочешь, пошлет тебя для здоровья водорослями подышать; назначит учителем в морской школе, даст тебе палку длиной в двадцать четыре пяди, чтобы ты ею учил рыб, покуда разговаривать не начнут. А хочешь, наденет тебе намыленный воротник да пошлет на три бревнышка, погулять с деревянной вдовушкой[101]: и не ты будешь рукою сиськи мять, а палач ногами твои плечи пинать[102]. Словом, не оставляй, сынок, свои волосы в расчет между сукном и ножницами[103]. Марш отсюда сей же миг, чтобы никто ничего о тебе не знал — ни нового, ни старого, чтобы и след твой простыл. Лучше в поле воробьем, чем в клетке соловьем. Вот тебе деньги на дорогу; а в конюшне у меня два волшебных коня; одного бери, да береги смотри. Еще даю тебе собачку: и та не простая, а такая, что и королю сыскать ей цены — не достанет казны. Забирай да улепетывай не мешкая. Лучше пятки о камни сбить, чем под пятками у палача болтаться; лучше тысячу миль по земле отмерить, чем от земли в трех шагах ногами дрыгать. Коль не возьмешь ты ныне переметной сумы, не помогут тебе ни отец, ни брат, ни Бальдо, ни Бартоло[104].

И тогда, испросив родительского благословения, сел Чьенцо на коня, одной рукой прижал к себе собачку, другой схватился за поводья, вдарил шпорами коню под бока и погнал вскачь из родного города. А как выехал за Капуанские ворота, обернулся назад и стал приговаривать:

— Держи крепко, что тебе оставляю, прекрасный мой Неаполь! Кто знает, увидимся ли снова? Увижу ли кирпичи твои — пирожки обсыпные, стены твои — печенья миндальные, мостовые твои — леденцы сладкие, стропила твои — тростинки сахарные, двери и окна твои — торты сливочные? Горе мне: ухожу от тебя, Пеннино прекрасный, — иду как вслед гроба ужасного; оставляю тебя, площадь Широкая, — и духу тесно в груди моей; разлучаюсь с вами, Рощи Вязовые, — и вся жизнь моя в куски разбивается; ты прощай, улица Копейщиков, — душу мне пронзило копье каталонское; прости меня, Форчелла милая, — сердце мое, будто из клетки, наружу просится. Где найти мне другое Пуорто — пристань родную, что всего света милее? Где найду те сады Шелковичные, где Любовь мне пряла нити свои шелковые? Где еще найду Пертусо, прибежище всякого люда мастеровитого? Разве найдется другая Лоджа, где живет изобилие безмерное, где живут вкусы утонченные? Ох, коль покину я тебя, мой Лавинаро, потечет из глаз моих река многослезная! Если оставлю тебя, мой Меркато, в душе печаль клеймом останется! Если уйду от тебя, Кьяйя моя дивная, словно гору потащу каменную![105] Прощайте, морковка со свеклою, прощайте, капустка с тунцом жареным, прощайте, икра и молоки, прощайте, рагу и паштеты; прощай, цвет городов, прощай, краса Италии, прощай, Европы яичко расписное, прощай, всего мира зеркальце ясное, прощай, Неаполь прекрасный, лучше, чем ты, во вселенной нет и не будет; прощай навеки, город милый, где доблесть границы утвердила и красота пределы поставила! Ухожу и навсегда теперь останусь вдовцом без твоей пиньята маритата![106] Ухожу из дома родного, любимого, и вас, забавы мои юные, позади оставляю!

Причитая такими словами, проливая дождь плача посреди зноя вздохов, Чьенцо много проехал в первый вечер; и вот где-то вблизи Каскано[107] въехал в лес, — который обычно приглядывал за ослом Солнца, пуская его пощипать травку на поляне, пока хозяин вволю отдохнет, наслаждаясь лесной тишиной и тенью, — и здесь стояла башня, а у ее подножия — ветхий заброшенный дом. Чьенцо стал стучать, но хозяин, боясь разбойников (поскольку было уже темно), не захотел открыть; так что бедному путнику пришлось заночевать в этой развалюхе, привязав коня на поляне. Он завалился на охапку соломы, которую нашел внутри дома, а собачка легла рядом. Но не успел он еще и глаза закрыть, как разбудил его лай собачки, и он услышал, как кто-то шаркает туфлями по полу. Чьенцо, который был парнем не робкого десятка, схватился за нож и стал размахивать им в темноте, но, видя, что никого не задевает, а лишь рубит воздух, улегся снова. Через какое-то время он опять почувствовал, что его слегка касаются ногой, и сразу вскочил, держа перед собой тесак и говоря:

— Эй, ты меня уже до печенок достал! Не надоели еще тебе эти игрушки в темноте? А ну-ка покажись, и коль доброе у тебя брюхо, давай выпустим из него сало! Нашел ты того, кто тебе сейчас шкуру по мерке раскроит да на солнышко вывесит!

В ответ на эти слова Чьенцо услышал истошный хохот, а потом из темноты раздался голос:

— Спускайся вниз, и скажу тебе, кто я такой.

Чьенцо, ничуть не испугавшись, отвечал:

— Погоди, сейчас иду.

Он пошел в темноте на ощупь, пока не обнаружил лестницу, ведущую в погреб; и, спустившись по ней, увидел зажженный светильник и вокруг него — трех страшилищ, которые горестно ревели:

— Сокровище наше прекрасное, вот мы тебя и теряем!

Видя такое дело, Чьенцо тоже принялся охать и ахать с ними заодно, чтобы его приняли за своего, и когда уже достаточно наревелся — а в это время Луна топориком лучей расчистила на небе хорошую делянку, — те трое сказали ему:

— Теперь бери это сокровище, которое предназначено именно тебе; да смотри храни как подобает.

Сказав это, они исчезли, словно тот, кто никогда не показывает своего истинного лица[108].

Когда Чьенцо сквозь просвет наверху увидел лучи Солнца и захотел выбраться наружу, то не смог найти лестницы. И принялся кричать, и кричал, пока хозяин башни, зашедший в эту развалину справить малую нужду, не услышал его и не спросил, что случилось. Узнав от Чьенцо, как было дело, он сходил за лестницей и, спустившись в погреб, обнаружил там богатый клад, из которого часть хотел отделить Чьенцо; но тот от всего отказался, забрал собачку, сел на коня и пустился в дальнейший путь.

И приехал он в другой пустынный лес, где хоть паклю смоли да запаливай — так было темно; и здесь, на берегу потока — который, чтобы доставить удовольствие своей возлюбленной Тени, будто на коне, гарцевал по лугам и скакал по камням, — увидел фею; целая шайка злодеев окружила ее, намереваясь обесчестить.

Видя, что затевают эти мерзавцы, Чьенцо выхватил из ножен тесак и устроил хорошую рубку. После чего фея, восхищаясь подвигом, совершенным ради нее, высказала ему гору благодарностей и пригласила к себе во дворец, расположенный неподалеку, чтобы подарить ему нечто в награду за столь великую услугу. Но Чьенцо ответил:

— Премного благодарен за приглашение, а меня благодарить не за что. В другой раз сочту за честь, а нынче спешу по важному делу.

Распрощался он с нею, а затем, проехав еще немного, увидел дворец некоего короля, где все было облачено в такой глубокий траур, что и сердце почернело бы от его вида. И когда Чьенцо спросил о причине траура, ему ответили, что в той стране объявился дракон о семи головах, такой ужасный, какого свет не видал: головы кошачьи, на них гребни петушиные, глаза огненные, пасть словно у корсиканской собаки, крылья от летучей мыши, клыки медвежьи, а хвост как у змеи.

— И вот, проглатывает он ежедневно по христианину. И поскольку вся эта история продолжается до сего дня, теперь дошел черед и до Менекеллы, королевской дочери. И во дворце все рвут на себе волосы и бьются оземь от горя, ибо самую прекрасную девушку нашего королевства вот-вот растерзает и проглотит эта гадкая нечисть.

Услышав это, Чьенцо укрылся в сторонке, чтобы посмотреть, как пойдет дело. И вот увидел, как прибыла Менекелла, провожаемая безмерным рыданием всех придворных дам и всех женщин той страны, что били себя кулаками в грудь и по клочку выдирали на себе волосы, оплакивая злую участь бедной девушки и причитая:

— Ох, и кто бы осмелился сказать нашей бедняжке, что она расстанется с жизнью в утробе злобного чудовища! И чей язык мог бы произнести, что милому щегленку станет вечной клеткой брюхо дракона! И чьи уста решились бы вымолвить нашей целомудренной овечке, что она должна будет оставить семя жизни в этой мрачной дыре!

Пока они так рыдали, из норы вылез дракон, и — о матушка моя! — какое же это было страшное зрелище! Представьте себе, что и Солнце в испуге спряталось за тучи, и небо потемнело, и сердце у всего народа обмерло, как мумия, и так оцепенело от ужаса, что тут в качестве клистира не помогла бы и свиная щетина.

Чьенцо, как это увидал, недолго думая, взялся за оружие — раз! — и одна голова полетела на землю. Но дракон потерся шеей о некую траву, что росла неподалеку, и голова опять пристала к телу, как у ящерицы заново вырастает хвост. Тогда Чьенцо говорит сам себе: «Ну-ка, сильнее! Шишкой не нажмешь — детей не наживешь». И, стиснув зубы, нанес удар столь сокрушительный, что снес подчистую все семь голов, которые посыпались наземь как вылущенный горох. Он вырвал из пастей языки и забросил их далеко-далеко от тела, чтобы не смогли они снова пристать к головам, а потом, взяв себе немного той целительной травы, отослал Менекеллу во дворец к родителю, а сам устроился на отдых в придорожной таверне.

Невозможно передать, как обрадовался король, увидев дочь живой и невредимой. Узнав, как именно она была освобождена, он повелел скорее обнародовать указ, что тот, кто убил дракона, может прийти и взять Менекеллу себе в жены. Услыхал про это один плут-поселянин, собрал головы дракона, пришел к королю и говорит ему:

— Что Менекелла спасена — моя заслуга. Вот руки, что избавили страну от лютой беды. Вот головы дракона, в знак того, что я вам правду говорю. Коль обещали — равно что в долг взяли. Извольте; долг платежом красен.

Услыхав это, король снял с себя корону и надел ее на голову мужика, и стала она похожа на голову разбойника, что выставили наверху колонны в базарный день[109].

Весть об этом облетела всю страну; дошла наконец и до ушей Чьенцо, и говорит он сам себе:

— Ну и хороший же я балда: Фортуну за волосы схватил, да сам из рук упустил. Захотели мне сокровище отдать — а мне оно, что немцу снег зимой. Позвала фея во дворец за наградой — а мне та награда, что ослу музыка. А теперь мне корона полагается — а я стою, уставился как шут на веретено. И терплю, что мне кабан грязным копытом на ногу наступает, что бесстыжий пройдоха у меня счастливые тридцать девять[110] прямо из руки рвет!

С этими словами взял он перо и чернильницу, положил бумагу на стол и начал писать:

«Драгоценнейшему золотцу среди женщин, Менекелле, дочери короля Пьерде Синно. По счастливому стечению звезд, мне довелось жизнь твою спасти, а теперь слышно, что от моего труда другой разжиться хочет и ту службу, что я тебе сослужил, себе приписать. И только ты, зная, как все было, можешь королю истину открыть и не позволить, чтобы за то, что я тесаком махал, другому кружку да подушку дали[111]. Это и будет должная признательность от твоей прекрасной королевской милости, заслуженный дар для той мужественной — наподобие Скандербеговой[112] — руки, что пишет тебе это послание. Засим остаюсь, целуя твои нежные королевские ручки.

Писано в харчевне „У ночного горшка“, такого-то числа, сегодня, в день воскресный».

Дописав письмо и запечатав его хлебным мякишем, дал его Чьенцо собачке в зубы и говорит:

— Одна нога здесь, другая там, беги живей, неси письмо королевне, да гляди не давай в руки никому, только золотку моему.

Собачка будто на крыльях полетела к королевскому дворцу, взбежала по ступенькам, а король в то время жениху почести оказывал. И, увидев письмо у собачки в зубах, велел слугам его выхватить, но собачка никому не далась, а прыгнула к Менекелле на колени и положила ей послание прямо в руки.

Менекелла, поднявшись с места, поклонилась королю и подала ему прочесть. И он, прочитавши, велел придворным за собачкой проследить, куда она побежит, и хозяина ее пред свои очи представить. Тогда пошли за нею следом двое придворных и, придя в харчевню, увидали там Чьенцо, возвестили ему королевскую волю и немедленно привели во дворец. Предстал он королевскому величеству, и тот начал его расспрашивать, как это он мог убить дракона, если головы принес вон тот человек, что сидит рядом в короне.

На что Чьенцо ему отвечает:

— Этому мужику надо б не корону на башку, а бумажный колпак с твоим королевским приговором — за то, что не устыдился тебе вместо фонаря ночного светлячка принести. А чтобы доказать, что подлинно я то дело сотворил и не про коровью бороду тут тебе сказки рассказываю, пусть принесут сюда головы дракона; только без меня ни одна свидетельства не даст, ибо все они без языков. А чтобы вы убедились, пусть положат их сейчас перед этим троном.

Закончив эту речь, он вынул и показал всем драконовы языки. И мужик будто окаменел, не зная, куда деваться, ибо Менекелла тут же прибавила:

— Да, так оно и было! Ах, псина дворовая, задешево же ты получить меня хотел!

Король, услышав, снял корону с макушки этого борова и возложил ее на Чьенцо; а того велел послать на галеры, но Чьенцо испросил ему помилование, платя своим благородством за его наглость. Немедленно накрыли столы и устроили роскошный обед, а когда закончили, молодые направились в опочивальню, где было приготовлено позолоченное ложе. И Чьенцо, нося трофеи победы над драконом, взошел как триумфатор на Капитолий Любви.

И вот настало утро, когда Солнце, вращая обеими руками сияющий меч[113], бросается на толпу звезд с криком: «Назад, канальи!» — и Чьенцо, одеваясь у окна, увидел в окошке напротив красивую девицу. Обернувшись к Менекелле, он сказал:

— Экая она хорошенькая — вон та, что живет напротив нас.

— А тебе-то что с того? — отвечала ему жена. — Ты уже глаз на нее положил? Или ты мною недоволен? Или тебе за своим столом пища наскучила? Или мало тебе куска, что у себя в дому имеешь?

Чьенцо опустил глаза, как нашкодивший кот, не отвечая на это ни слова, а затем соврал жене, что уезжает по делам, вышел из дворца и проник в дом девицы. А та и вправду была лакомый кусочек, нежный творожочек, сахарная пышечка; а глазки словно пуговки блестящие — как глянут, так и поймают любое сердце в любовные петельки; и лишь зазвенит она в серебряное ведерко своего ротика, так любой душе устроит добрую стирку; и башмачок ее весело попирал плечи тех, что болтались, придушенные петлею надежд. Но среди многих прелестей, которые делали ту девицу неотразимой, была еще и вот какая: она околдовывала, опутывала, привязывала, сковывала, оплетала мужчин своими волосами, что случилось и с Чьенцо: лишь только он коснулся ногой ее порога, в тот же миг оказался стреножен как жеребенок.

Тем временем Мео, меньший брат, долго не имея известий от старшего, загорелся желанием его найти. И, испросив на это разрешение у отца, получил от него другого волшебного коня и другую такую же собачку. Отправившись утром в путешествие, вечером он подъехал к той башне, где был прежде него Чьенцо. И хозяин, приняв его за брата, оказал ему гору почестей и даже хотел дать денег, но тот не захотел взять. Видя такой почет, Мео понял, что брат его проходил здесь, и исполнился надежды.

Как только Луна, врагиня поэтов, повернулась спиною к Солнцу, он снова пустился в путь и вскоре прибыл на место, где жила фея. Она, подумав, что это Чьенцо, высказала ему море любезностей, не уставая повторять: «Всегда ты здесь будешь гостем желанным, милый мой мальчик, ведь ты жизнь мою спас». Мео, поблагодарив за столь ласковый прием, отвечал ей: «Прости, не могу я сейчас задерживаться, спешу. Увидимся, как обратно поеду».

Радуясь, что находит все новые следы брата, Мео продолжал двигаться той же дорогой. И вот вечером того дня, когда волшебница связала Чьенцо своими волосами, он добрался до королевского дворца. Когда он вошел во дворец, слуги встретили его с величайшей честью, а супруга, горячо обнимая, прижала его к груди:

— Наконец ты вернулся, супруг мой ненаглядный! Утро миновало, вечер наступил! Всем птичкам время клевать, а чижику спать![114] И где же ты так долго был, мой Чьенцо? Как мог ты оставаться вдали от твоей Менекеллы? Ты вырвал меня из пасти дракона, а теперь бросаешь в жерло подозрений! Потому что не всегда я вижу себя в зеркале твоих глаз!

Мео был парень догадливый и сообразил, что перед ним жена его брата. Ласково ее обняв, он попросил прощения за задержку, и они вместе стали ужинать. А потом — когда Луна, словно квочка, созвала звезды поклевать рассыпанные на траве зернышки росы — пошли в опочивальню. И здесь Мео, почитая брата, лег в сторонке, укрывшись отдельным одеялом, чтобы не коснуться случайно тела снохи.

Видя такую новость, Менекелла помрачнела лицом, будто мачеха, и сказала ему:

— Дорогой, с каких пор это между нами? Что за шутки ты со мной шутишь? В какие мы с тобою игры играем? Или мы — поля поссорившихся соседей, что камнями границу проводим? Или мы — два враждебных полка, что между собой начинаем траншеи рыть? Или мы — необъезженные кони, что надо нас по разным стойлам ставить?

Тогда Мео — который знал, как семь писать, да два в уме держать, — отвечал ей:

— Ты, дорогая, не на меня сердись, а на врача, что он решил почистить мне кровь и прописал вот такую диету; да к тому же устал я нынче на охоте, еле ноги до дому доволок.

И Менекелла, что была еще юна и не знала, как воду мутят, проглотив эту небылицу, тут же успокоилась и заснула.

И вот — когда Солнце, пристально следя за Ночью, оставляет ей последние крупицы времени ad colligendum sarcinulas[115] — Мео, одеваясь у того же окна, где накануне одевался его брат, увидел ту самую девицу, которая пленила Чьенцо, и она так ему понравилась, что он спросил Менекеллу:

— А что это за цыпочка появилась в окошке напротив?

Менекелла, в страшном гневе, отвечала ему:

— Значит, ты опять за старое? Если так, мне все ясно! Ты еще вчера проел мне плешь с этой уродиной, и боюсь, язычок-то льнет туда, где зубик болит. Да ты хотя бы просто уважал меня, ведь я как-никак дочь короля; это для вас все мы, женщины, на одно лицо, но уж нет, всякое говнецо по-своему пахнет! Нет, не просто так ты разыграл со мной в постели имперского орла, у которого головы в разные стороны глядят[116]. И не просто так вернулся ты вечером к своему столу, будто на стороне закормленный. Всего я тебя уже вызнала. Диета со мной в постели тебе нужна, чтобы с другой пировать вволю! Но если я что замечу, то наделаю безумных вещей, и смотри, сейчас эти поленья полетят не в печку, а тебе в башку!

Но Мео — он ведь был хоть и молод, да уже со многих печей хлеб едал — сумел-таки успокоить ее нежными словами и поклялся, что и на самую смазливую прелестницу на свете не променяет свой дом и ее — спелую вишенку своего сердца. И Менекелла, полностью утешенная, пошла на свою половину вместе с придворными дамами, чтобы они поводили ей по лицу стеклянным шаром[117], чтобы стать еще красивее, чем, как ей казалось, она выглядела в глазах мужа.

Тем временем Мео, со слов Менекеллы заподозрив, что Чьенцо ушел в дом именно той девицы, взял с собой собачку, потихоньку покинул дворец и направился в ее дом. И как только он ступил на порог, девица сказала: «Волосы мои, свяжите его!» А Мео тут же, сразу, в ответ: «Собачка моя, хватай ее!» И собачка бросилась на девицу и в один присест проглотила ее, словно яичный желток. Войдя внутрь, Мео нашел своего брата заколдованным; и когда две шерстинки от волшебной собачки попали на одежду Чьенцо, тот очнулся словно после долгого сна. Тут Мео рассказал ему все, что было с ним по пути и потом во дворце, и как Менекелла приняла его за мужа, и как ему пришлось спать с нею рядом. И не успел еще сказать, что не притронулся к ней, а спал, укрывшись отдельно, как Чьенцо, по демонскому наваждению, схватился за свою «старую волчицу»[118] и, взревев от ярости, перерубил брату шею словно огурец.

На шум прибежали король с Менекеллой и, видя, что Чьенцо убил того, кто на него точь-в-точь похож, спросили, как он мог это сделать. И Чьенцо сказал:

— Спроси у себя самой, ты, которая переспала с моим братом, не отличив его от меня. Вот за что я его прикончил.

— Ах, сколько же вас таких, что убивают почем зря! — сказала Менекелла. — Ну и доблестный подвиг ты сотворил! Поистине, ты недостоин такого брата! Ибо он — на одном ложе со мною — всю ночь спал, отвернувшись к стенке и под другим покрывалом, так что каждый был сам по себе.

Услышав это, Чьенцо стал горько раскаиваться в столь тяжкой ошибке — которую впору было бы назвать дочерью напрасного гнева и матерью убийства — и разодрал себе ногтями все лицо; но потом вспомнил о траве, указанной ему драконом, потер ею шею брату, и едва приставил голову к ее месту, как вновь обрел Мео живым и здоровым. С великой радостью обняв брата, Чьенцо просил у него прощения за то, что, получив столь дурную весть и повинуясь мгновенному приступу гнева, лишил его жизни. И все вместе отправились они во дворец, откуда послали за Антоньелло, вкупе со всем его семейством[119]. И весьма полюбился Антоньелло королю; и увидел он, как сбылась на его сыне пословица:

криво лодка плыла, да прямо в порт зашла.

Как только Чулла завершила рассказ, сладкий, точно сахарный, настал черед вступить в хоровод Паоле, которая начала так:

— Все дурные поступки, совершаемые людьми, имеют каждый свою окраску: или негодования, которое к ним побуждает; или нужды, что заглушает голос совести; или любви, что ослепляет глаза; или ярости, что разжигает сердце. Но для неблагодарности нет оправдания ни ложного, ни истинного, на какое она могла бы опереться. И этот порок столь отвратителен, что иссушает источник милосердия, угашает огонь любви, заграждает дорогу для благодеяний и сеет в душе того, кто им оскорблен, тошноту и горечь, как увидите вы из рассказа, который я предлагаю вам послушать.

Жил некогда крестьянин, у которого были двенадцать дочерей — одна другой не поспевала руку подавать; поскольку добрая хозяйка дома Чеккуцца, то есть мама, каждый год приносила по девчонке; и бедный муж, чтобы семья жила сколько-нибудь сносно, нанимался каждое утро на поденную работу в поле. И не знаешь, чего было больше: пота, что он проливал на землю, или слюны, которой плевал на заскорузлые ладони. Одним словом, ему, с его ничтожными заработками, удавалось кормить этих своих лягушат так, что только с голоду не помирали.

В одно утро мотыжил он землю у подножия некой горы, которая, служа в дозоре у других гор, возносила голову выше облаков, чтобы разузнать, что творится в воздухе. И была в горе пещера, столь глубокая и темная, что даже Солнце опасалось в нее заходить. И вот вышла из пещеры зеленая ящерица, огромная, как крокодил; и бедный крестьянин до того напугался, что, не имея силы бежать от раскрытой пасти этого омерзительного животного, ожидал, что с минуты на минуту прекратится путь земных дней его.

Но ящерица, подойдя ближе, сказала: «Не бойся, милый человек, я сюда пришла не для того, чтобы доставить тебе хоть самое малое неудовольствие, но только ради твоего блага». Услышав это, Мазаньелло (так звали крестьянина) пал перед нею на колени, говоря: «Синьора Не-Знаю-Как-Звать, вот, я в твоих руках; ты ведешь себя как благородная и добрая особа и, конечно, пожалеешь беднягу, у которого дома плачут двенадцать сопливых девок, а он ради них день и ночь спины не разгибает». — «Вот именно поэтому, — отвечала ящерица, — я и пришла тебе помочь; так что принеси мне завтра утром самую маленькую, ибо я хочу вырастить ее как свою дочь и буду заботиться о ней паче жизни моей».

Бедный отец от этих слов пришел в большее смятение, чем вор, которого поймали с поличным. Ибо, услышав, что у него просит дочь, да еще самую маленькую, ящерица, он подумал, что одеяло это не без иголки внутри и что, наверное, ящерице желательно получить младенца в качестве легкой закуски для возбуждения аппетита.

И говорит он себе: «Если отдам ей дочку, отдам саму душу свою; если откажу, тело мое заберет. Если уступлю, свет глаз моих вырвет; если не уступлю, кровь мою выпьет. Если соглашусь, часть от меня отнимет; если нет, весь пропаду. На что решиться? Что выбрать? Кого после о прощении умолять? Ох и горе же мне выпало! Ох какое несчастье Небо на меня обрушило!»

Пока он так раздумывал в себе, ящерица говорит: «Решай-ка поскорей; делай, что тебе сказала, не то одни клочья от тебя останутся. Раз так я желаю, значит так и будет». Мазаньелло, услыхав приговор и не зная, кому подавать апелляцию, вернулся домой в тяжкой печали. Весь пожелтелый с лица, он казался больным желтухой, и Чеккуцца, видя его высохшим, как солома, обмершим, будто с петлей на шее, и подавленным, будто у него что в горле застряло, стала его расспрашивать: «Что случилось с тобою, муж? Побранился ли с кем? Или судейского пристава по дороге встретил? Или осел у тебя пал?» — «Ни то ни другое, — отвечал Мазаньелло. — Но одна рогатая ящерица сначала меня приласкала, а теперь грозит, что, коли не принесу ей нашу самую маленькую, сделает мне говенное дело. Вот и кружится у меня голова, как мотовило: не знаю, какую рыбу из речки хватать: с одного боку — к дитю жалость давит, а с другого — наем за жилье. Без ума люблю мою Ренцоллу; без ума как жить хочется. Если эту половинку от себя не отрежу, все тело мое несчастное отнимет. Дай мне хоть какой совет, Чеккуцца моя, а не то помру с натуги».

Выслушав это, жена говорит ему: «Кто знает, муж: а может, эта ящерица будет в добрый час нашему дому? Кто знает, не от нее ли придет конец нашей нищете? Смотри: чаще всего мы сами оставляем топор у себя под ногами, и, когда нам необходимо зрение орла, чтобы различить то доброе, что нам выпадает, у нас в глазах точно туман, а когда надо схватить его, у нас руку точно судорога сводит. Так что поди отнеси ее ящерице; сердце мне говорит, что, может быть, то добрый жребий для нашей бедной девочки».

Слова жены убедили Мазаньелло, и утром — как только Солнце кистью лучей выбелило небо, прежде закопченное мраком Ночи, — взял он девочку на руки и понес к пещере. Ящерица, что издалека следила, как приближается крестьянин, вышла навстречу ему из логова, взяла девочку и дала ее отцу мешочек монет, сказав при этом: «Иди, с этими деньгами ты сможешь выдать замуж других дочерей, и живи без заботы, ибо Ренцолла нашла себе и отца, и мать. Счастлива она, что выпала ей такая удача».

Обрадованный Мазаньелло поблагодарил ящерицу и вприпрыжку побежал к жене, поведав ей, что и как было, и показав монеты. С этими деньгами они выдали замуж остальных дочерей, да и самим осталось еще довольно соуса, чтобы повкуснее было хлебать труды этой жизни.

А ящерица, взяв Ренцоллу, показала ей прекрасный дворец, где ее поселила и вырастила среди всякой красоты, средь великих драгоценностей, словно королеву. Считай, что все у нее было на столе, вплоть до муравьиного молока: кушать ей подавали — как графине, одеваться как княгине, и прислуживала ей сотня девушек, внимательных да умелых. С таким добрым обхождением она в четыре счета выросла, будто стройное дерево.

И вот случилось тем лесом ехать на охоту королю, и застигла его в пути ночь; не зная, где голову приклонить, вдруг увидал он, как горит светильник во дворце, и послал туда слугу, попросить хозяев дать ему место для ночлега. Когда слуга пришел во дворец, ящерица, которая заранее приняла обличье прекраснейшей девушки, выслушав, с чем он послан, сказала, что гостю в этом доме тысячу раз рады, ибо нет недостатка, как говорится, ни в хлебе, чтобы поесть, ни в ножах — его нарезать.

Услышав ответ, король прибыл во дворец и был принят самым достойным образом. Вышла ему навстречу сотня пажей с зажженными факелами, будто на похороны знатного вельможи; другие сто пажей понесли блюда к столу, поспешая, как санитары к одру больного; еще сто иных играли перед ним на многих инструментах со всевозможными ухищрениями; но лучше всех была Ренцолла, подавая королю напитки с такой грацией, что он пил больше любовь, нежели вино.

И когда окончили есть и исчезли волшебные столы, король пошел почивать, и та же Ренцолла сняла у него чулки с ног — так, что вместе с ними вынула и сердце из груди. И король, чувствуя до самых кончиков пальцев, которых касалась эта прекрасная рука, как поднимается по жилам и овладевает его душой любовный яд, и пытаясь найти противоядие от такой красоты, чтобы не умереть, призвал фею — хозяйку дворца — и попросил ее отдать Ренцоллу ему в жену. А та, более всего на свете заботясь о благе Ренцоллы, не только охотно дала ему согласие, но и в придачу подарок на семь миллионов золотом.

Король, ликуя от такой удачи, отбыл вместе с Ренцоллой; исполнившись превозношения и даже не думая поблагодарить фею за все, что та для нее сделала, она уехала, не сказав ей ни самого ничтожного доброго слова. И волшебница, видя такую неблагодарность, послала ей тайно вслед заклятие, чтобы лицо ее переменилось в козью морду; и только она это сказала, как вместо лица у Ренцоллы вытянулась морда с торчащей бородой, сузились челюсти, загрубела кожа, лицо поросло шерстью и косы, изящно уложенные корзинкой, превратились в острые рога.

Увидев это, несчастный король обомлел, не понимая, что с нею случилось, почему красота, которой хватило бы на двух блистательных красавиц, претерпела такое изменение, и, вздыхая и рыдая, сказал: «Куда подевались волосы, что связывали меня? Куда исчезли очи, что меня пронзали? Где этот ротик, что был капканом для души моей, путами для духа, петлею для сердца! Но так что же? Должен ли я стать мужем козы и принять титул козла? Должен ли я унизиться до такой степени, чтобы пастись вместе с нею на Фодже?[120] Нет, нет, не хочу, чтобы мое сердце разбилось из-за козьей морды, из-за этой скотины, которая оливами своего помета будет непрестанно ввергать меня в бедствие, худшее, чем война!»

Сказав так, он по прибытии во дворец отослал Ренцоллу жить на кухне вместе со служанкой, дав одной и другой по мере льна, и приказал до конца недели закончить эту работу. Послушная служанка тут же начала чесать лен, делать пряжу, наматывая на прялку, словом, трудиться так, что к субботнему вечеру дело было сделано.

Но Ренцолла, думая, что она все та же, какой была в дому феи, — ибо она не видела себя в зеркало, — выбросила лен в окошко, говоря: «Нашел же время король занять меня такой чепухой! Если ему нужны рубашки, пусть покупает. И пусть не думает, что подобрал меня там, где стирают прачки, но помнит, что это я принесла ему в дом семь миллионов золота и что я жена ему, а не прислуга. Хороший же он осел, если так со мною обращается!»

Но вот, однако, настало утро субботы, и Ренцолла, увидев, что служанка напряла свою долю льна, почувствовала сильный страх, что быть ей побитой. Побежала она во дворец феи и рассказала ей все. И фея, обняв ее с еще большей любовью, чем раньше, дала ей полный мешок льняной пряжи, чтобы она могла отдать его королю и тем самым показать себя хорошей хозяйкой. И Ренцолла, схватив мешок и не сказав «большое спасибо» за помощь, поспешила обратно, в то время как фея готова была землю грызть, негодуя на дрянные манеры этой грубиянки.

Забрав пряжу, король принес теперь двух щенков — одного служанке, а другого Ренцолле, приказав, чтобы они их выкормили и выучили. Служанка кормила своего щенка самыми лучшими кусочками и ласкала будто сына родного. А Ренцолла сказала: «Или мне такую долю в наследство дедушка оставил? Или пришли турки и забрали меня в плен, что теперь я должна расчесывать этого щенка да выгуливать, ожидая, покуда он просрется?» И с этими словами вышвырнула щенка в окошко, вместо того чтобы учить его скакать через обруч.

Но прошло несколько месяцев, и король спросил у Ренцоллы о щенке, и она, видя, что дело плохо, побежала снова к фее. И здесь старик, охранявший двери, спросил ее, кто она и чего ей надо. Ренцолла, услышав столь странный вопрос, сказала ему: «Ты что, не узнаешь меня, борода твоя козлиная?» — «А ты что, на меня — с кинжалом? — отвечал старик. — Ты что, сыщик, за вором гонишься? „Отойди от меня и не пачкай“, — сказал трубочист. А ну-ка приляг, а то упадешь. Я, говоришь, борода козлиная? Это ты борода козья, да еще в полуторном размере, потому что за твое превозношение заслуживаешь еще худшего; погоди же немного, бесстыжая гордячка, дай-ка я тебе посвечу, и сама увидишь, во что обратили тебя твои спесь и надменность!»

С этими словами он поспешил в одну из комнат, принес зеркало и поставил его перед Ренцоллой; и она при виде гадкой личины, поросшей шерстью, чуть не лопнула от мучения. Сам Ринальдо[121], видя себя в волшебном щите столь изменившимся против прежнего, не испытал той муки, какую испытала она, когда увидела, что обезображена до такой степени, что и узнать нельзя.

А старик сказал ей: «Тебе подобает помнить, Ренцолла, что ты — крестьянская дочь и что это фея возвысила тебя до королевы; но ты, глупая, ты, неучтивая и неблагодарная, не воздала ей признательностью за столь великие благодеяния, но отнеслась к ней точно к отхожему месту, не выказав ни единого знака любви. А за это — получай и будь довольна; держи, что дают сегодня, а что завтра, еще увидишь. Что сама заслужила, то и получила. Любуйся теперь на себя, гляди, до чего тебя довела твоя неблагодарность. По заклятию феи ты не только лицо, но и звание свое потеряла. Но если угодно тебе сделать, что советует эта седая борода, пойди сейчас же к фее, пади ей в ноги, рви на себе волосы, царапай лицо ногтями, бей себя в грудь кулаками, проси прощения за скверные твои повадки, чтобы она, с ее добрым сердцем, пожалела тебя в твоих злоключениях».

Ренцолла, умилившись душой и заливаясь слезами, сделала все, как сказал старик. И фея, обнимая ее и целуя, вернула ей прежний облик и, нарядив в златотканое платье и усадив в ослепительную карету, в сопровождении толпы слуг отослала к королю. И тот, видя свою жену столь прекрасной и роскошно одетой, полюбил ее как самую жизнь свою, бия себя в грудь за то, что дал ей претерпеть такие терзания, и прося прощения, что из-за этой проклятой козьей морды так плохо с нею обращался. И с тех пор жила Ренцолла в радости и довольстве, любя мужа, почитая фею, и всегда благодарила старика, который помог ей убедиться, что

вежливость во всяком деле пригодится.

Выслушав с открытым ртом прекрасный рассказ Паолы, все заключили, что бедняк — будто мяч: чем больше его ударят о землю, тем выше он подскочит; или как козел — чем дальше разгонится, тем сильнее боднет рогами. Теперь Тадео дал знак Чометелле, чтобы она продолжила череду; тогда начала и она трудиться языком:

— Сила дружбы, несомненно, велика; она побуждает выдерживать тяжкие труды и преодолевать опасности ради помощи другу: тяжелое дело кажется соломинкой, самолюбие — ветошью, жизнь — пустяком, когда может быть принесена в жертву во имя друга, примерами чего изобилуют сказания и переполнены истории. Вот и я сегодня приведу один пример, о котором, бывало, рассказывала моя бабушка Семмонелла (упокой, Господи, ее душу), если вы, чтобы чуть-чуть меня послушать, закроете рты и навострите уши.

Был некогда один король по имени Янноне, который очень хотел иметь сына и непрестанно молил богов надуть живот его супруге. Чтобы подвигнуть их ниспослать такую радость, он до того заботился о странниках, что готов был самого себя по кусочку раздать; но наконец, видя, что дело с места не двигается и нет у него никаких средств произвести потомство, заколотил ворота молотком и готов уже был стрелять из арбалета по каждому, кто приближался к его дворцу.

Случилось так, что проходил по той стране некий седобородый мудрец. И, не зная, как переменилось поведение короля, но зная о его печали и желая дать ему средство, он пришел к Янноне и попросил дать ему приют. А тот, с потемневшим лицом, угрожающе насупившись, сказал: «Если нет у тебя другого светильника, кроме этого, можешь спать в темноте! Прошли времена, когда Берта пряла![122] Слепые котята прозрели! Нету вам здесь больше мамы!» Когда старец спросил, отчего случилась с ним такая перемена, король ответил: «Я, ради желания иметь ребенка, тратился и рассыпался перед каждым, кто приходил и уходил, забросив ради этого свои дела; а теперь, видя, что только даром перевожу щелок и мыло, умыл руки и поднял якоря». — «Если только в этом причина, — отозвался старец, — то я быстро сделаю, что жена у тебя забеременеет, а коль не сделаю, вот мои уши на отсечение». — «Если вправду сделаешь, — сказал король, — слово чести, полкоролевства тебе отдам». А тот отвечает: «Теперь слушай внимательно, если хочешь достичь цели. Вырежь сердце у морского змея и дай приготовить его невинной девушке, которая от одного запаха жаркого станет беременной, будто на девятом месяце. А потом дай поесть этого жаркого королеве, и она тут же забеременеет и родит». — «Да как же это возможно? — спросил король. — Честно говоря, твои слова мне кажутся слишком твердой пищей, чтобы их проглотить». — «Не удивляйся, — отвечал старец. — Потому что, если прочтешь мифы, там найдешь, что Юнона, проходя по Оленским полям и только наступив на цветок, зачала и родила»[123]. — «Если так, — сказал король, — то сей же миг пусть разыщут это сердце дракона! В конце концов, мне нечего терять!»

И вот сто рыбаков, посланных на море, приготовив множество гарпунов, ловушек, неводов, крючков, наживок, лесок, принялись плавать и искать повсюду, пока наконец не поймали дракона и, вырезав у него сердце, принесли к королю, который дал его приготовить одной красивой придворной девушке. Она закрылась в комнате, поставила сковороду на огонь, и, лишь только от кипения пошел пар, стала беременной не только прекрасная повариха, но и все предметы в комнате забеременели и в несколько дней разродились. Ложе родило маленькую кроватку, сундук — шкатулку, стулья родили маленькие стульчики, стол — маленький столик, и даже ночная ваза родила столь изящно эмалированный горшочек, что прямо взял бы его в рот и съел.

И когда сердце было поджарено, и чуть только королева его попробовала, как тут же почувствовала себя непраздной. И через четыре дня обе они с той девушкой родили по прекрасному малышу. И до того мальчики были похожи, что нельзя было отличить одного от другого.

Они росли вместе, в такой взаимной любви, что не могли находиться вдали друг от друга; и столь глубокой была их привязанность, что королева стала ревновать, ибо сын ее выказывал больше чувств к сыну служанки, чем к ней самой, и не знала уже, как вытащить эту соринку из глаза.

Однажды принц собрался вместе с другом на охоту и, зажегши огонь в камине в своей комнате, стал плавить свинец, чтобы отлить пули для мушкета. И не знаю, какая там вещь ему понадобилась, он сам, не послав никого из слуг, пошел ее искать. Тем временем зашла королева посмотреть, что делает сын, и застала в комнате одного Каннелоро, сына служанки. Думая убить его, она метнула горячую пулю ему в лицо, но он успел чуть пригнуться, и пуля попала в надбровье, нанеся ему глубокую рану. Королева уже собиралась метнуть второй раз, как вернулся Фонцо, ее сын; тогда она, притворившись, что просто заглянула его проведать, после пары пресных ласковых слов ушла.

А Каннелоро, надвинув шляпу до бровей, не дал Фонцо ничего заметить, оставаясь на ногах, несмотря на то что весь горел огнем от боли. И как только закончил катать, точно скарабей, свинцовые шарики, сразу попросил у принца разрешения уехать. Когда Фонцо, удивленный этим внезапным желанием, спросил о причине, он ответил: «Не спрашивай меня больше ни о чем, мой Фонцо; тебе достаточно знать, что я вынужден уехать, и Небо свидетель, что, расставаясь с тобою, который есть сама моя жизнь, душа вырывается из груди, дух во все весла гребет вон из тела, а кровь в венах делает Марко-беги-наутек[124]. И поскольку ты сейчас не можешь мне ничем помочь, оставайся с миром и помни обо мне».

Они обнялись, а затем Каннелоро в отчаянной скорби пошел в свою комнату, где взял доспехи и меч, что тоже был рожден от другого оружия, когда жарилось сердце дракона; весь вооружившись, он вывел коня из конюшни и уже готовился вдеть ногу в стремя, как с плачем прибежал Фонцо и сказал, что если Каннелоро и решил его покинуть, то пусть оставит ему знак своей дружбы, чтобы хоть немного облегчить скорбь разлуки. В ответ на эти слова Каннелоро, взявшись за рукоятку кинжала, воткнул его в землю, и потек прекрасный ручей; и он сказал принцу: «Вот лучший памятный знак, который могу я тебе оставить, ибо по бегу этого ручья ты сможешь узнать о моей жизни: если увидишь, что он прозрачен, значит и мои дела мирны и прозрачны; если же увидишь его мутным, знай, что я в невзгодах; а если обнаружишь, что он высох (да не попустит Небо!), то можешь считать, что кончилось масло моего светильника и что я прибыл для уплаты пошлины на таможню Природы»[125].

Затем, вынув меч, он ударил им по земле, и мгновенно вырос миртовый куст. И сказал Каннелоро: «Пока этот куст будет зелен, знай, что и я зелен и здоров, как чеснок. Если он начнет вянуть, из этого да будет тебе ясно, что колесо моей фортуны крутится не слишком проворно. Ну а когда высохнет совсем, можешь сказать твоему Каннелоро: „Вечный покой, отдыхайте, башмаки и копыта!“»

После этих слов друзья еще раз обнялись, и Каннелоро уехал. Пройдя через множество приключений, увидев множество бед — ссоры с извозчиками, обманы корчмарей, убийства сборщиков податей, опасности на дурных дорогах, недержания от страха перед разбойниками, — наконец прибыл он в страну Лонга Пергола[126] в тот самый час, когда здесь происходил пышный турнир и победителю была обещана рука королевской дочери. Каннелоро тоже вызвался — и показал такую доблесть, что посрамил всех рыцарей, сошедшихся от разных стран заслужить славное имя; и посему досталась ему Фениция, дочь короля, по какому случаю было устроено великое празднество.

Проведя несколько месяцев в совершенном покое, Каннелоро соскучился по охоте и сказал об этом королю, на что услышал в ответ: «Береги коленки, зятек; берегись, как бы не ослепил тебя бесенок — знай, сударь мой, что в здешних лесах живет орк, страшный как дьявол: он каждый день меняет обличье — то представится волком, то львом, то оленем, то ослом, то одним, то другим — и тысячью уловок завлекает бедняг, кто встретится ему, в пещеру, где их съедает. Так что не рискуй здоровьем, сынок, не то можешь оставить там только обрывки от штанов».

Каннелоро, который оставил страх в животе матушки, когда наружу выходил, не послушался тестя и, как только Солнце метелкой лучей обмахнуло паутину Ночи, умчался на охоту. И вот приехал он в лес, где под шпалерами ветвей тени собрались, чтобы заключить договор о союзе и выступить вместе против Солнца. Здесь орк, увидев его, превратился в красивую лань, которую Каннелоро принялся преследовать. И лань долго не давала ему себя догнать, так что пришлось ему скакать из одного края леса в другой, и наконец завлекла его в самую гущу, а тут вдруг пошел такой дождь и такой снег, что казалось, будто падает небо. И Каннелоро, оказавшись у самой пещеры орка, поспешил внутрь, чтобы укрыться от непогоды. Окоченевший от холода, он собрал поленья, которые нашел в пещере, и, вынув из сумы огниво, запалил хороший костер.

И когда он грелся и сушил одежду, у входа в пещеру появилась лань и сказала ему: «Господин рыцарь, позволь и мне погреться немного, я очень замерзла». Каннелоро, как благородный человек, сказал на это: «Заходи, будешь гостьей». — «Я зашла бы, — сказала лань, — да боюсь, ты меня убьешь». — «Заходи, не бойся, — отвечает Каннелоро. — Слово тебе даю». — «Если хочешь, чтобы я зашла, — говорит опять лань, — привяжи собак, чтобы не сделали мне ничего плохого, и коня, чтоб не ударил меня копытом». Каннелоро привязал собак и стреножил коня. А лань говорит ему: «Да, теперь я почти спокойна; но пока ты не уберешь меч, не войду, клянусь душой моего дедушки!»

Каннелоро, которому понравилось такое приятельское обхождение с ланью, обвернул меч плащом, как делает крестьянин, когда проходит по городу, опасаясь полиции. И орк, лишь только увидел Каннелоро беззащитным, тут же принял свой истинный вид и, схватив его, бросил в яму, что была в дальнем конце пещеры, а сверху привалил огромной глыбой, чтобы потом съесть.

Тем временем Фонцо, который каждое утро и вечер проведывал ручей и миртовый куст, чтобы получать вести о Каннелоро, увидел, что один замутился, а другой завял, и понял, что его друг в беде. И, вознамерившись ехать к нему на помощь, не спросил позволения ни у отца, ни у матери, но, хорошо вооруженный, с двумя волшебными конями, пустился в путь по всему свету. И много кружил и скитался то по одним странам, то по другим, пока наконец не прибыл в страну Лонга Пергола.

Он нашел город облаченным в траур по случаю предполагаемой гибели Каннелоро; и только прибыл ко двору, как все, думая, что это Каннелоро, по причине их сходства, бегом побежали к Фениции, чтобы она позолотила им ручку за радостную новость; а она, слетевши птицей вниз по лестнице, обняла Фонцо со словами: «Муж мой, сердце мое, где же ты пропадал столько дней?»

Фонцо сразу понял, что Каннелоро прибыл прежде него в эту страну и потом исчез, и решил действовать осторожно, чтобы выведать из слов принцессы, где бы мог оказаться его друг. Услышав, что тот подверг себя слишком большой опасности, поехав на проклятую охоту, а особенно потому, что мог встретить в лесу орка, столь безжалостного к людям, Фонцо разузнал, куда именно направился Каннелоро. Так и не открывшись ей, он, когда настала ночь, пошел в спальню.

И, придумав, что дал обет Диане в эту ночь не касаться жены, когда легли, он положил обнаженный меч как преграду между собой и Феницией; а спозаранку — еще не настал час, когда Солнце приходит дать Небу слабительные пилюли, чтобы облегчить желудок от тьмы, — ушел, и ни мольбы Фениции, ни запрещения короля не могли победить его намерения.

Вскочив на коня, вместе с волшебными собаками он пустился в лес; и повторилось с ним все то же самое, что и с Каннелоро, пока, войдя в пещеру, он не увидел оружие Каннелоро и привязанных собак и коня, из чего понял, что определенно друг его находится именно здесь. И когда лань стала просить его привязать коня и собак, он, напротив, спустил собак на нее, и они разорвали ее на мелкие кусочки.

В поиске других знаков, которые сказали бы ему о судьбе друга, Фонцо вдруг услышал жалобные стоны снизу, из ямы; отвалив камень, он выпустил оттуда Каннелоро вместе с другими, которых держал там орк погребенными заживо. Обнявшись с великой радостью, они вернулись домой, где Фениция, видя двух одинаковых мужчин, не могла понять, который из двух ее муж. Но как только Каннелоро снял шляпу, она увидела след от раны и, узнав мужа, заключила его в объятия.

И когда Фонцо, после месяца, весело проведенного в той стране, захотел отправиться на родину, в семейное гнездо, Каннелоро через него написал матушке, чтобы она переезжала к нему и разделила с сыном почести и величие. Так она и сделала. А он с тех пор больше не хотел слышать ни о собаках, ни об охоте, помня пословицу:

горе, кто за собственный счет сам на себя пеню кладет.

Всем чрезвычайно понравился рассказ Чометеллы: с особенным удовольствием все слушали, как Каннелоро был спасен, а орк наказан за все убийства несчастных охотников. И вот, когда князь повелел Якове запечатать своим перстнем список забав первого дня, она начала так:

— Проклятый порок, гнездящийся в нас, женщинах, — любой ценой казаться красивыми, — доводит нас до того, что мы золотим раму лба и при этом портим картину лица; выбеливаем кожу, разрушая белизну зубов; выставляем на свет части тела, помрачая зрение; и еще прежде, чем настает час платить подать Времени, по собственной вине добавляем глазам слизи, лицу морщин, а зубам дырок. Но если даже юную порицают за излишнюю заботу о внешности, что сказать о старухе, которая, желая соревноваться с девушками, подвергает себя людским насмешкам, а своему телу причиняет горе! Так и случилось с одной старухой, о чем я вам сейчас расскажу, если вы ненадолго притихнете и послушаете.

Некогда в саду, в который выходили окна дворца короля Рокка Форте[127], облюбовали себе местечко две старухи. И были обе списком несчастий, протоколом уродств и подшивкой всего что ни есть на свете безобразного: косы спутаны и всклокочены, лбы — в морщинах и с шишками, брови — торчащие и щетинистые, ресницы — густые и нависающие, глаза угасшие и поблеклые, лица желтые и изрытые, рты — зловонные и растянутые; а сокращая список, скажем, что были у них бороды, как у козла, груди волосатые, спины горбатые, руки кривые, колени хромые, а ступни как крючья.

Поэтому, чтобы не видело их Солнце с такой безобразной наружностью, укрылись они под портиком королевского дома. И король не осмеливался даже пукнуть, чтобы случайно не попало в нос этим двум страшилам, которые, постоянно ворча, мололи невообразимую чепуху: одна говорила, что цветок жасмина, слетев сверху, набил ей шишку на голове, другая, что соломинка вывихнула ей плечо, а первая подхватывала, что песчинка разбила ей коленку.

Слыша эту прорву охов и ахов, король вообразил, будто рядом с ним обитает некая квинтэссенция утонченности, отборный кусочек нежнейшей ветчинки, цвет из цветов деликатности, и до самого мозга костей пробрало его желание посмотреть на это диво и выяснить, что оно из себя представляет. И стал он ронять сверху вздохи и покашливать, не будучи простуженным, и наконец решился вкрадчиво заговорить: «Где, где ты скрываешься, драгоценность, сокровище, прекраснейшая игрушечка этого мира? „Выйди, солнышко, поскорей, императора обогрей!“[128] Яви твою грацию, зажги твои светильники из лавки Амура, покажи твою изящную головку! О банк, в который вложено столько капитала красоты, не будь столь скупа перед тем, кто жаждет тебя увидеть! Открой дверцу бедному соколу, одари кусочком, каким тебе угодно![129] Позволь увидеть инструмент, издающий столь сладостный звук! Дай узреть колокольчик, разливающий столь приятный звон! Дай хоть глазком взглянуть на эту певчую птичку! Не оставь меня, подобно понтийским овцам, питаться отсутствием пищи[130], запрещая мне созерцать эту красоту красот!»

Эти и другие слова говорил король, но лучше было бы ему в трубы трубить, ибо старухи были туги на ухо, что, впрочем, только подбрасывало ему дров в огонь, так что он чувствовал себя железом, раскаляемым в горне вожделения, чувствовал, как сжимают его щипцы помыслов и колотит молоток любовной страсти, выковывая ключ, способный открыть шкатулку драгоценностей, томясь по которым он сгорает в пепел. Но при этом он так и не высунулся из окна, а все продолжал посылать издалека свои мольбы и одновременно усиливал обстрел, не давая передышки ни себе, ни предмету, занимавшему его воображение.

И вот старухи, которые наконец расслышали голос и осмелели, внимая излияниям короля, решили не упустить случай и поймать птицу, что сама летела в силки. Однажды, когда король, стоя перед окном, твердил свои любовные заклинания (ставшие теперь ему вместо утренних молитв), они ответили ему приглушенным голосом через замочную скважину, что самое большее, что они могли бы для него сделать, это восемь дней спустя показать палец.

Король, который, как опытный солдат, знал, что крепости берутся пядь за пядью, не отказался от такого предложения, надеясь палец за пальцем завоевать весь осаждаемый плацдарм, помня, впрочем, и старую пословицу: «Бери, а потом проси». Итак, он согласился на требуемый восьмидневный срок, чтобы узреть восьмое чудо света. Все это время старухи были заняты одним-единственным делом: как аптекарь, наполнивший пузырек сиропом, каждая из них день и ночь облизывала себе пальцы, договорившись, что, когда придет назначенный день, у которой палец будет более гладок, та и покажет его королю.

Король же томился, как натянутая струна, в ожидании назначенного срока: считал дни, исчислял ночи, взвешивал часы, измерял минуты, записывал секунды и аккуратно проверял те члены тела, которые у него жгло и сводило в предвкушении удовольствия. Он то умолял Солнце пройти кратчайшим путем по полям неба, чтобы оно, выиграв время, еще до обычного часа могло распрячь огненную телегу и напоить усталых лошадей; то заклинал Ночь обрушить тьму и показать ему свет, не видя которого он извивался на жаровне Амура; то бранился со Временем, которое, в досаду ему, обулось в свинцовые башмаки и стало на ходули, из-за чего все никак не наступит час погасить долг перед возлюбленной, выполняя заключенный с нею контракт.

Наконец, по воле Солнца, настал долгожданный момент, когда король вышел собственной персоной в сад и постучал в калитку, говоря: «Ну, иди же, иди ко мне». И одна из старух, более нагруженная годами, определив с помощью пробирного камня[131], что ее палец отшлифован лучше, чем палец подруги, просунула его в замочную скважину и показала королю. О, теперь то был не палец, но заостренный прутик, насквозь пронзивший ему сердце. Однако нет — не прутик, но палка, что одним ударом сокрушила ему голову. Но зачем говорю: прутик и палка? То был зажженный фитиль для пушки его желания, насмоленный шнур для мины его страсти! Но зачем говорю: прутик, палка, фитиль и шнур? То был шип, вонзившийся в подхвостье его мысли, то была слабительная настойка из фиг, что позволила ему, пукнув во всю силу воображения, пробить запор любовной истомы!

И вот, лаская рукой и целуя палец, который из напильника слесаря стал лощилом позолотчика, он говорил: «О архив наслаждений, о амбарная книга радости, о реестр привилегий Амура, ради которых я стал хранилищем воздыханий, магазином тоски и таможенным складом сердечных мук! Может быть, ты хочешь показать себя упорной и суровой гордячкой, которую не трогают стоны? Ах, сердце мое, если уж ты протянула в дырочку хвостик, то покажи теперь и пятачок, и мы вдвоем приготовим студень высшего удовольствия! Ты показала мне створку раковины — покажи теперь и мякоть! Дай мне увидеть твои соколиные очи, и пусть они терзают, пусть клюют это сердце! Кто конфисковал сокровище этого прекрасного лица, чтобы скрыть его в отхожем месте? Кто заставляет держать этот товар Красоты на карантине в собачьей конуре? Кто посадил под арест царственное могущество Амура в свинарнике? Выбирайся из этой канавы, убегай из этого хлева, вылезай из этой дыры, „прыгай, улитка, счастье любит прытких!“[132]; пользуйся мною, знай, чего я стóю! Знай, что я король в этом городе, а не огурец в огороде[133], могу сделать, а могу и на кусочки разделать! Но это он, этот притворный слепец, сын хромого и блудницы[134], имеющий безграничную власть над царскими скипетрами, пожелал, чтобы я сделался твоим подданным и просил как о милости о том, что мог бы забрать силой! Ибо и я знаю, что не силой, но ласками услаждается Венера!»

Старуха, знавшая, где дьяволенок хвост прячет, эта знатная лиса, эта лукавая проныра, понимая, что господин повелевает даже тогда, когда просит, и что упрямство вассала порождает в теле патрона метеоризм гнева, готовый разразиться поносом гибели, раскусила дело и затянула голосом драной кошки: «Господин мой, раз уж вы удостоили поставить себя ниже того, кто стоит под вами, снизойти от скипетра до веретена, от тронной залы до стойла, от величия до убожества, спуститься с чердака в погреб, пересесть с коня на ослицу — я не могу, не вправе и не хочу противиться воле столь великого монарха; если вам желанна эта связь между владыкой и рабой, между статуей из слоновой кости и сырым поленом, между ожерельем из бриллиантов и грубой стекляшкой, то вот, я готова служить вашим желаниям, умоляя лишь об одной милости. Как первого знака чести, которую вы мне оказываете, я прошу быть допущенной на ваше ложе только в ночной час и без светильника, ибо мое сердце не выдержит, если меня увидят нагой».

Король, весь ликуя от радости, поклялся, положив одну руку на другую, что охотно выполнит просьбу; и так, послав, посредством пальца, сахарный поцелуй этому кусту белены, ушел, с нетерпением ожидая часа, когда Солнце кончит пахоту и засеет звездами поле Неба, — чтобы и самому засеять то поле, где он думал собирать охапки радостей и корзины удовольствий.

И вот, когда наступила Ночь, — которая, видя, сколь много бродит по городу взломщиков и карманников, от огорчения плюнула черной слюной, точно каракатица, — старуха, разгладив морщины на теле, собрала их в узел на затылке, хорошо стянув его бечевкой, и в темноте вошла, сопровожденная слугой, в спальню короля, где, скинув с себя тряпье, плюхнулась в постель. Король, что стоял с фитилем у пушки, как только заслышал, что она вошла и улеглась, весь намастил себя мускусом, обрызгался духами и бросился на ложе, как корсиканский пес. И на старухино счастье, за всеми этими благоуханиями он не почувствовал ни зловония ее рта, ни запаха подмышек, ни всей остальной вони, что исходила от этого пугала. Но как только он залез в постель и начал ее ощупывать, то обнаружил эту странную штуку сзади, старческий впалый живот и опавшие ягодицы несчастной старухи и, удивленный, не захотел в тот момент ничего говорить, а чтобы лучше разобраться на деле, нырнул на самое дно Мантраккьо, воображая, что стоит на берегу Позиллипо[135], и поплыл на угольной барже, представляя, что направляет роскошный парус флорентийской ладьи.

Когда же старуха, притомившись, задремала, король достал в ящике своего бюро из эбенового дерева и серебра сафьяновую сумку с огнивом, зажег светильник и произвел досмотр под одеялом и, обнаружив Гарпию вместо Нимфы, Фурию вместо Грации, Горгону вместо Киприды, пришел в такую ярость, что готов был перерезать сам себе канат, которым привязал такой корабль. Задыхаясь от гнева, он созвал слуг, которые, слыша среди ночи его крик, толпой с зажженными факелами взбежали по лестнице в опочивальню. Трясясь как полип, король сказал им: «Смотрите, какую прекрасную свинью подложила мне эта бабушка дьявола! Я, веря, что наслаждаюсь молочной телочкой, нашел себе матку буйволицы, думая, что встретил ясную горлинку, поймал эту грязную курицу; воображая, что вкушаю подлинно королевский кусочек, я держал в руках гадость, что попробовать да выплюнуть. Поистине, и хуже тому бывает, кто кота в мешке покупает! Но и эта, что так меня надула, не избежит расплаты! Хватайте же ее прямо как есть и кидайте вон из окна!»

Услышав это, старуха начала защищаться, отбрыкиваясь и кусаясь, говоря, что не признает приговор справедливым, что король сам притянул ее на веревке уговоров, убеждая прийти к нему на ложе, что она готова привести хоть сотню мудрецов в свою защиту, и наипаче такие изречения, как «из старой курицы бульон лучше» и «старую дорогу не меняй на новую». Несмотря на это, ее мгновенно схватили и, раскачав, сбросили в сад. Но на ее счастье, она не сломала шею, зацепившись волосами за ветви фигового дерева и повиснув в воздухе.

Тем же утром — еще прежде, чем Солнце взяло власть над территориями, которые согласилась уступить Ночь, — некие феи, проходя по саду, по причине какой-то досады не разговаривали между собою и не смеялись. Но когда перед их глазами явилось это повисшее в ветвях привидение, которое еще до положенного часа разогнало ночные тени своим видом, они принялись хохотать так, что чуть было не заработали грыжу. Раскрыв рты от столь редкого зрелища, они долго не могли их закрыть. И в благодарность за такую потеху каждая из них подарила старухе то, на что имела волшебную силу: все, одна за другой, сказали волшебное слово, чтобы ей стать молодой, красивой, богатой, благородной, добродетельной, желанной и удачливой. После этого феи исчезли, старуха очутилась в саду сидящей на бархатном сиденье с золотой бахромой, а дерево, в ветвях которого она только что висела, превратилось в балдахин зеленого бархата с золотым подбоем; лицо у нее стало как у девушки пятнадцати лет, столь прекрасной, что рядом с ней любая красавица была как стоптанный башмак рядом с изящной, идеально подобранной к ножке туфелькой. В сравнении с этой грацией все другие грации были достойны Ферривеккьи и Лавинаро[136]; где она делала победный пас веселым взглядом и ласковым словом, там другим оставалось играть в «прогоревший банк». А притом была она одета столь изысканно, с такою элегантностью и роскошью, что казалась носительницей королевского величия: золото ослепляло, драгоценности сверкали, от цветов рябило в глазах, а вокруг стояло столько пажей и девушек, сколько бывает народу в процессии в день отпущения грехов.

Тем временем король, набросив на плечи одеяло и надев башмаки, выглянул в окно — посмотреть, что там случилось со старухой, и увидал такое, что ему и во сне присниться не могло. С открытым ртом, как заколдованный, оглядывал он эту чудесную девушку и — то любовался волосами, которые, частью сбегая по плечам, а частью заплетенные в золотую косу, вызывали зависть у Солнца, то не мог отвести взора от бровей, выгнутых точно луки, без промаха поражающие сердца, то смотрел на глаза — эти фонари караула Любви, то созерцал ее ротик — эту любовную давильню, где Грации давили ногами гроздья удовольствия и выжимали чудесное «греко» и изысканное «манджагуэрра»[137].

У него все мелькало и кружилось в глазах, как у сошедшего с ума канцеляриста, когда он смотрел на все эти колье и ожерелья, струившиеся у нее по груди, на эти облекавшие ее драгоценные ткани и, разговаривая сам с собой, бормотал: «Я еще сплю или проснулся? Я в своем уме или теряю рассудок? Это я или не я? Из какого мушкета вылетела эта прекрасная пуля, чтобы сразить этого короля, повалив его наземь? Я пропал, я погиб, если срочно не оказать мне помощь! Как, откуда взошло это солнце? В каком саду вырос этот дивный цветок? Откуда вылупилась эта птичка, чтобы вытянуть из меня клювом, как червяка из земли, всю силу вожделенья? Какой корабль привез ее в эту страну? Какая туча пролила ее дождем на эту землю? Какие потоки красоты увлекают меня в море воздыханий?»

После этих слов король сбежал вниз по лестнице, встал перед помолодевшей старухой и, готовый, подобно червяку, ползти к ней по земле, сказал: «О клювик моего голубка! О куколка Граций! О ясная горлинка из Венериной колесницы! О триумфальная цепь Амура! Если ты не погрузила свое сердце в воды Сарно, если в твои уши не насыпали тростникового семени[138], если тебе в глаза не накакала ласточка — я уверен, что ты поймешь и увидишь боль и муку, которой и в упор, и рикошетом поразила мне грудь картечь твоих прелестей! Если даже ты не сознаёшь, что от золы твоего лица творится щелок, разъедающий мне грудь, что от пламени вздохов разгорается печь, в которой кипит моя кровь, — ты можешь судить хотя бы по тому, какая веревка вяжет меня от золота твоих волос, какие угли поджаривают меня от черноты твоих глаз, какая стрела пронзает меня от яркого лука твоих губ! Поэтому не загораживай железной решеткой ворот милости, не разводи мостов милосердия, не перекрывай проезжую дорогу сочувствия; и если не считаешь меня достойным получить амнистию от твоего милого лица, возьми меня хотя бы под караул благосклонных слов, выпиши мне охранную грамоту обещания и гарантийное письмо доброй надежды, иначе мои ноги вынесут вон отсюда вместе с башмаками и ты навеки потеряешь их колодку!»

Эти и тысячи иных слов лились у него из груди, трогая за живое помолодевшую старуху, так что в конце концов она уступила и согласилась выйти за него замуж. Поднявшись с бархатного сиденья, она взялась за его протянутую руку, и они вместе отправились во дворец, где моментально был приготовлен величайший пир, на который были созваны все благородные дамы страны. Но невеста пожелала, чтобы вместе с другими пришла и ее товарка.

Однако понадобилось немало труда, чтоб разыскать ее и затащить на пиршество, потому что от великого страха она пряталась так, что и следа было не сыскать. Однако, Бог знает как, ее привели и посадили рядом с подругой, которую невозможно было узнать; и все вместе принялись за сказанное в «Gaudeamus»[139]. Но старуха, которой не повезло, не смотрела на королевские яства, ибо ее разъедал изнутри иной голод: она лопалась от зависти, глядя на юную кожу своей подруги, и то и дело дергала ее за рукав: «Так что же ты сделала, сестрица? Ну, скажи, что ты сделала? Ох и везучая ты!» Подруга отвечала шепотом: «Ешь спокойно, помолчи, после поговорим!» — а король, насторожившись, спросил молодую жену, чего хочет от нее эта синьора. Жена, не выдавая подругу, сказала, что синьора хотела бы немного зеленой подливы. И король тут же распорядился принести чесночной, перечной, горчичной подливы и тысячу других приправ, чтобы гостья ела с бóльшим аппетитом.

Но старуха, которой теперь и начинка торта казалась желчью, снова и снова хватала подругу за локоть, заклиная: «Ну так что же ты сделала над собой, сестрица? Как у тебя это получилось? Я вот думаю, то ли заговор какой надо списать, чтобы носить под платьем?» И та снова отвечала: «Помолчи, будет еще время рассказать, а пока ешь, кто тебя поджигает? Наедине поговорим». И снова король, любопытствуя, спрашивал, что угодно гостье, а молодая супруга, чувствуя себя запутавшейся, словно цыпленок в пакле, так что ей уже и кусок в горло не лез, отвечала, что синьора просит сладкого. И, будто снег, сыпались печенья с корицей, бушевали, словно волны, вафли и анисовые колечки; там бурлил поток бланманже, здесь лились дождем пирожные с медовыми и фруктовыми начинками…

Но старуха, у которой внутри крутилась колесная прялка, прицепившись, как полип, к локтю подруги, продолжала прежнюю музыку. И та, не в силах более сопротивляться и желая только одного — стряхнуть ее с плеч долой, открыла секрет удачи: «Сестрица, — как можно тише прошептала она, — я велела цирюльнику снять с меня старую кожу». Услышав это, старуха надменно произнесла: «Что ж, не глухой сказала. Попытаю и я удачи. Не одной же тебе на золоте кушать. Не одной тебе счастьем наслаждаться, пускай и мне немного достанется».

Меж тем начали собирать со столов, и она, притворившись, что хочет отойти по естественной надобности, что было духу побежала в цирюльню, где отозвала мастера в сторонку и говорит ему: «Даю тебе пятьдесят дукатов, а ты сними с меня старую кожу с головы до пят».

Брадобрей, решив, что она сошла с ума, сказал ей: «Иди, сестрица, своей дорогой, ибо говоришь ты не дело; подлечить бы тебя». Но старуха, потемнев лицом, точно камень на мостовой, отвечала: «Сам ты с ума сошел, раз своей выгоды не видишь. Я тебе не только пятьдесят дукатов даю, но, если хорошо дело сделаешь, до конца дней у Фортуны цирюльником станешь. Берись за дело, не теряя времени, и будет тебе счастье».

Брадобрей долго спорил с ней, ругался, противился, но наконец, притянутый за нос, поступил согласно пословице: «Привязывай осла, где хозяин велит»; усадив на табурет, он стал ее строгать, по ее желанию, как гнилую кочерыжку. А она, истекая кровью, терпела так, будто сама себя брила, и только приговаривала: «Уф-ф-ф, коль красивой хочешь быть, надо золотом платить». Он продолжал ее изничтожать, а она все твердила эти слова. Так, на пару, он — рукой, а она — голосом, играли они на лютне ее тела, постепенно спускаясь по грифу до самой розетки; и наконец бабахнула она с нижней палубы выстрел к отплытию, взявшись на свой риск оправдать слова Саннадзаро[140], что

зависть, милый сын, саму себя терзает.

Окончание этой сказки подоспело ко времени, когда у Солнца оставался еще час, чтобы, подобно загулявшемуся студенту, убраться из кварталов Воздуха. И князь велел позвать гардеробщика Фабьелло и кладовщика Яковуччо, чтобы они закончили этот день подобающим десертом. И вот они явились проворно, как мальчишки, прислуживающие за столом: один — в черных чулках на подвязках, в распашной куртке, с большущими пуговицами в виде шариков из замши, в плоском берете набекрень; другой — в точно таком же берете, в куртке с нагрудником, в штанах из белого тарантского полотна. Выйдя из-за шпалеры миртового кустарника, словно из-за занавеса на сцену, они начали:

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Фабьелло

Яковуччо

Слова эклоги сопровождались столь захватывающей жестикуляцией и столь искусной мимикой, что во время чтения можно было бы, не прибегая к снадобьям, вырвать все зубы у каждого из слушателей. Поскольку же сверчки сыграли сигнал к отступлению, князь отпустил женщин с условием, что они придут на следующее утро и продолжат бранные подвиги, а сам со служанкой удалился в свои покои.

Конец первого дня

Рассвет вышел смазать колеса телеги Солнца и, уставши заталкивать траву в ступицу колеса, покраснел, как румяное яблоко, когда Тадео поднялся с кровати, потянулся, размял плечи, позвал служанку, и, быстро одевшись, они вместе сошли в сад, где уже собрались все десять рассказчиц. Здесь он сорвал для каждой из них по четыре свежих фиги, которые, со своей кожицей нищего, шеей удавленника и слезами проститутки, возбуждают у людей аппетит; и все вместе они стали играть в тысячу игр, чтобы скоротать время до обеда. Не забыли ни «Анка Никола», ни «колесо пинков», ни «смотри за женой», ни пряток, ни «товарищ, я ранен», ни «указ и повеленье», ни «вот учитель идет», ни «ласточка моя, ласточка», ни «разгружай лодку», ни «прыгни на вершок», ни «камушек в пазухе», ни «рыбка морская, а ну разозлись!», ни «короля дубинок», ни «слепую кошку», ни «лампу на лампе», ни «повесь-ка мне занавеску», ни «задницу-барабан», ни «длинную балку», ни «курочек», ни «старик не пришел», ни «опорожни бочку», ни «повитуху и орешек», ни качелей, ни «беглецов», ни «налетай на судью», ни «иди сюда, иди сюда», ни «что в руке: иголка или нитка?», ни «птичка, птичка, железный рукав», ни «вино или уксус», ни «бедному соколику откройте ворота».

И когда пришло время накормить Стефано[174], расселись за столом, и как поели, князь повелел Цеце, чтобы она, как женщина почтенная, открыла беседу. И Цеца, у которой в голове запас сказок не скудел, сколько бы ни выходило наружу, собрав их все по списку, выбрала ту, что сейчас будет вам рассказана.

— До того мне хочется видеть нашу княгиню веселой, что всю минувшую ночь, пока вокруг было тихо, я рылась в старых сундуках ума и обшаривала дальние закоулки памяти, выбирая нечто из рассказов доброй госпожи Кьяреллы Вушьоло, бабушки мужа моей тетки (упокой ее, Господи, во царствии своем, а вам пошли доброго здоровья). Эти сказки я и буду рассказывать, по одной на день, и уверена, что они вам понравятся. И даже если им не удастся, подобно кавалерийским эскадронам, отогнать от ваших душ все нападения скорби, то, по крайней мере, они протрубят, как трубы, поднимая и созывая на бой моих подруг: и они, способные к бóльшим подвигам, возместят немощь моего рассказа избытком своей доблести.

Была некогда беременна одна женщина, которую звали Паскадоция. Однажды, выглянув в окно, что выходило в огород одной орки, она увидела прекрасную грядку петрушки, и пришло ей такое сильное желание ее попробовать, что готова она была и чувств лишиться. И не в силах устоять, дождалась, пока орка уйдет, проскочила в огород и сорвала пучок. Но вот вернулась орка и, набирая петрушку для зеленого соуса[175], поняла, что прежде нее на грядке кто-то побывал. И сказала: «Пусть я шею себе сверну, но загребущую руку схвачу! И не только она у меня горько пожалеет, но и на всю жизнь запомнит: из своей миски ешь, а чужие котлы не облизывай!»

Но бедная женщина продолжала тайком бегать к ней в огород; и наконец в одно утро орка поймала ее с криком ярости: «Попалась, воровка разэдакая! Теперь скажи, коль хватило у тебя ума воровать, чем расплатишься за то, что паслась у меня в огороде? Думаешь, пошлю тебя в Рим на покаяние? Нет уж, дудки!»

Бедная Паскадоция стала просить прощения, уверяя, что не демон прожорливости и жадности соблазнил ее на такой грех, но, будучи беременной, она боялась, что, коль не поест петрушки, как бы у ребенка на лице не вылезли веснушки. И что орка тоже должна ей быть благодарна, ибо, как говорится, кто не даст беременной поесть, что хочет, тому ячмень на оба глаза вскочит[176]. «Не девочка я, чтоб меня языком уболтать, — ответила орка. — И не думай, что подцепишь меня на крючок твоими словами. Считай, что выполола ты до конца грядку своей жизни, если не поклянешься отдать мне ребенка, которого ждешь, мальчика или девочку, кто будет». Несчастная Паскадоция, не зная, где искать спасения от этой беды, поклялась ей, положив одну руку на другую[177]. Только тогда орка ее отпустила.

И вот, когда настало ей время родить, она произвела на свет девочку, пригожую, точно камешек самоцветный, и назвала ее Петрушечкой, ибо с того дня носила всегда на груди маленький пучок петрушки. И росла Петрушечка не по дням, а по часам, а с семи лет стала ходить к мастерице учиться грамоте. И каждый раз, как на улице встречала орку, та ей говорила: «Скажи своей матери, пусть помнит о своем обещании; а я-то ничего не забыла». И так часто она повторяла, что бедная мать, не в силах более выносить эту музыку, сказала в сердцах: «Если в другой раз встретишь ту старуху и она снова спросит про это проклятое обещание, скажи ей: на, возьми». И вот Петрушечка, ни о чем не догадываясь, снова встретила орку; и, как только орка повторила обычные слова, она невинным образом ответила, как научила мать. Тут же орка ухватила ее за волосы и уволокла в лес — куда Солнце не заводило коней, чтобы не платить Тьме за наем этого пастбища, — и здесь заточила ее в башне, которая выросла по одному ее мановению без дверей, без лестниц, с одним только окошком наверху. И в это окошко Петрушечка опускала свои длинные-предлинные золотые волосы, а орка забиралась и спускалась по ним, будто корабельный юнга по вантам мачты.

Однажды случилось орке уйти далеко от башни, а Петрушечка выглянула в окошко, распустив свои прекрасные косы. И сын одного князя, проходя мимо, увидел эти два спадавших по стене золотых знамени, что призывали любую душу немедленно записаться в войско Амура, а посреди этих драгоценных волн обнаружил личико Сирены, способное околдовать любое сердце. И, безмерно увлекшись этой красотой, сначала послал ей меморандум вздохов, но вскоре направил требование сдать замок на его милость.

Переговоры шли весьма успешно, ибо юный князь получал кивки головой за воздушные поцелуи, жаркий блеск очей за реверансы, признательность за подарки, надежды взамен обещаний и слова нежности в ответ на многоречивые признания. И это длилось в течение многих дней, пока они настолько привыкли друг к другу, что договорились и о встрече. Приближалась ночь — время, когда Луна играет со звездами в «немого воробья», — и Петрушечка дала орке сонного снадобья, чтобы юный князь мог беспрепятственно подняться наверх по золотым волосам возлюбленной.

Настал условленный час, князь подошел к башне, свистнул, и Петрушечка опустила свои косы, а он сказал ей: «Поднимай». Поднятый в окошко, он спрыгнул в комнату и устроил маленькую пирушку с этой петрушкой из соуса Любви, а потом — прежде чем Солнце обучило своих коней проскакивать через обруч Зодиака — спустился по той же золотой лестнице и пошел по своим делам.

Так продолжалось долгое время, пока дело не разнюхала одна из оркиных кумушек и — по пословице: «Заниматься русским стал, да рожею в говно упал»[178] — донесла орке, чтобы та была настороже, потому что Петрушечка закрутила любовь с каким-то пареньком, ибо слышала она, как переговаривались, и видела, как он влезал на башню. И если уж дошло дело до «шуйца его под главою моею»[179], то девушка, похоже, еще до мая месяца съедет с квартиры[180].

Орка поблагодарила кумушку за предупреждение и ответила, что знает, как перекрыть Петрушечке дорогу, ибо выход из башни ею заколдован. Если не зажать в руке три волшебных желудя, спрятанных за потолочной балкой в кухне, то пытаться улизнуть — пустое дело.

Но пока они болтали об этом, подслушала их разговор Петрушечка, которая держала ушки на макушке и давно подозревала от соседки недоброе. И вот — когда Ночь развесила черные платья, чтобы сберечь их от моли, — пришел, как обычно, юный князь. Петрушечка помогла ему забраться на башню, а сама разыскала те спрятанные желуди, которыми знала как пользоваться, ибо научилась волшебству от орки. Затем она связала лестницу из бечевки, по которой оба сошли вниз и пустились наутек в сторону города.

Но оркина кумушка, видевшая, как они уходили, подняла крик. И кричала, пока не разбудила орку, которая, увидев, что Петрушечка сбежала, спустилась по той же веревочной лестнице, привязанной к окошку, и погналась за влюбленными.

Видя, что она несется за ними быстрее, чем ошалелый конь, они думали, что уже пропали; но Петрушечка вспомнила о трех желудях и бросила один на землю — и вот появилась корсиканская собака, такая страшная, ох, матушки мои, которая, лая во всю оскаленную пасть, бросилась на орку, чтобы порвать ее в клочья. Но орка, что была лукавее самого дьявола, запустив руку в кошель, вытащила хлебец и кинула его собаке. И та, лишь только съела, сразу поджала хвост, и куда девалась вся ее злость.

И опять понеслась орка за беглецами. Тогда Петрушечка, видя, что она приближается, бросила второй желудь; и вышел жуткий лев, ударяя оземь хвостом и потрясая гривой. Раскрыв пасть на ширину в две пяди, он уже готов был броситься на орку. Но орка, убежав обратно к себе, ободрала осла, что пасся на лугу, и, одевшись в его шкуру, устремилась против льва. И он, приняв ее за настоящего осла, до того испугался, что и до сих пор еще бежит.

Преодолев это второе препятствие, орка опять помчалась за бедными влюбленными, которые, слыша топот и видя столб пыли до самого неба, поняли, что погоня близко. А орка, боясь, как бы лев не вернулся, не стала снимать с себя ослиную шкуру. И тут Петрушечка бросила третий желудь: и вышел волк, и, не дав орке времени найти новое средство, сожрал ее, будто осла. И так влюбленные, избежав всех опасностей, мало-помалу дошли до страны, откуда был родом юный князь. Здесь, испросив согласие отца, он взял Петрушечку в жены; и после стольких волнений исполнилось на них сказанное:

в тихой гавани час пробудешь — сто лет бури позабудешь.

Ох, милые мои, с каким же удовольствием слушали все до самого конца рассказ Цецы! Слушали так, что, если бы он продлился еще час, это время показалось бы одним мигом. И поскольку очередь перешла к Чекке, теперь взялась за дело она:

— Поистине удивительно, если призадуматься, что из одного и того же дерева высекают статуи богов и брусья виселиц, седалища императоров и крышки ночных горшков; и трудно вообразить, что из одной и той же ветоши выделывают бумагу, которую, вместе с написанным на ней любовным письмом, целуют губы прекрасной женщины, и такой же точно бумагой вытирает задницу какое-нибудь ничтожество: от одной только мысли об этом потеряет разум и лучший астролог этого мира. И разве не удивительно, что от одной и той же матери рождается одна дочь добрая, а другая — сущая чума, одна лентяйка, другая труженица, одна прекрасная, другая безобразная, одна завистливая, другая радушная, одна целомудренная Диана, другая распутная Катарина, одна несчастливая, а другая доброй судьбой хранимая; ибо, по голосу рассудка, коль обе происходят от одного корня, то должны и общую природу иметь. Но оставим эти рассуждения тем, кто больше нашего в этом смыслит. А я приведу в пример того, о чем сказала, рассказ о трех дочерях одной матери, из которого вы увидите разницу их повадок, которая злых увлекла в могилу, а добрую вознесла на колесницу Фортуны.

Жили некогда три сестры, дочери одной матери. Две старшие были столь неудачливы, что ни в чем никогда им не везло: все их замыслы расстраивались, все надежды рассыпались, словно песок. А третья, младшая, которую звали Нелла, от самой материнской утробы имела добрый жребий. Можно подумать, что, когда она родилась, все вещи мира будто сговорились дать ей лучшее из лучшего, что сами имели: Небо уделило ей самый яркий блеск своего сияния, Венера — лучшую долю красоты, Амур — высший пыл своей силы, Природа — цвет из цветов своих добрых нравов. Любое дело ее летело в цель, как пуля, любая затея была остра, как копье; а как танцевать пойдет — не было случая, чтоб ее не похвалили.

И сколько ни завидовали ей обе грыжи-сестрицы, тем больше любил ее остальной народ. Насколько им хотелось ее живой в землю закопать, настолько все другие рады были на руках ее носить.

И был в той стране, называемой Верде Прато[181], принц-волшебник, который повадился ходить к Нелле на рыбалку — удить в море ее красоты. И часто закидывал он удочку любовного служения этой прекрасной золотой рыбке, пока наконец не зацепил ее за жабры чувств, и стала она душой и телом принадлежать ему. И чтобы наслаждаться друг другом без подозрений матушки, которая тоже была изрядная зараза, принц дал Нелле волшебный порошок и устроил хрустальную галерею: начиналась она от королевского дворца и кончалась прямо под кроватью Неллы, притом что расстояние между ними было восемь миль. И сказал: «Каждый раз, как тебе захочется меня поклевать, воробушек мой распрекрасный, брось щепотку этого порошка на огонь, позови меня, и я тотчас примчусь по этой хрустальной дороге, чтобы насладиться твоим серебряным личиком».

И после того уговора не проходило ни одной ночи, чтобы принц не летал туда и обратно по своей хрустальной галерее. Но сестрицы Неллы, что непрестанно за ней шпионили, разнюхали о деле и решили подстроить пакость этому милому кусочку. Желая порвать прекрасный шов любовных свиданий, они разбили галерею во многих местах. И однажды, когда бедная девушка, бросив щепотку порошка на огонь, призвала своего любимого, он, который обычно спешил к ней нагим, весь охваченный страстью, поранился об острые края хрусталя, так что больно было и смотреть на него. Не имея сил больше идти вперед, истекая кровью, он вернулся во дворец, весь изрезанный, как немецкие штаны, и упал на свое ложе. И, узнав об этом несчастье, все врачи Верде Прато собрались у его постели.

Но поскольку хрусталь был волшебный, раны оказались столь тяжкими, что не могли помочь принцу человеческие врачевания. И король, видя, что его состояние безнадежно, объявил указ: кто найдет снадобье, способное исцелить его сына, если будет женщина, то выйдет за него замуж, а если мужчина — получит полкоролевства.

Услышав об этом, Нелла, которая была готова и умереть вместо принца, вымазала лицо черным, переоделась так, что нельзя было ее узнать, и втайне от сестер ушла из дому, желая увидеть любимого, пока он еще жив. Но — поскольку золотые шары Солнца, которыми оно играло на полях Неба, уже закатились в лунку на западной стороне — застала ее ночь в лесу поблизости от жилища орка; и девушка, чтобы избежать опасности, забралась на дерево.

А в это время орк и его жена сидели за столом, оставив окно открытым, чтобы ужинать в прохладе. И когда кончили опустошать стаканы и опорожнять кружки, принялись болтать о том о сем, а Нелла, что тихо сидела неподалеку — как от ока и до ока, слышала все, что они говорили.

И между прочим, орка спрашивает мужа: «Мохнатенький мой, что от людей слыхать? Что про этот свет народ говорит?» А он отвечает: «Да считай, ничего нет хорошего, все делается наперекосяк да через задницу». — «Да что же делается-то?» — «Если много буду тебе про эти паскудства рассказывать, у тебя глаза на лоб вылезут и обратно не встанут. А так, вкратце, — шутов награждают, подлецов почитают, трусов да бездельников в пример ставят, убийц прославляют, мошенников покрывают[182], а добрых людей ни во что держат. Столько таких историй знаю, что подохнуть впору. А тебе расскажу только одну, что приключилась недавно с сыном короля, который устроил себе хрустальную галерею — бегать нагишом к одной красивой бабенке. И не знаю, кому надо было этот ход разбить; так что он весь до того изрезался, что, пока все дырки в нем залепишь, душа вон вытечет. И хоть король огласил в народе указ с великими посулами тому, кто его излечит, но все зря; только ходит и в зубах ковыряет, а лучше бы сыну саван готовил, а себе одежду черную шил».

Нелла, слыша, какова причина несчастия с ее любимым, плакала беззвучно и говорила про себя: «Кто же эта проклятая душа, разбившая ход, которым спешил ко мне птенчик мой ненаглядный? Зачем разрушила она путь, которым прилетало ко мне дыханье мое?»

Но поскольку орка продолжала разговор, Нелла замерла и снова прислушалась, чтобы не пропустить ни слова. А та говорит мужу: «Да может ли такое быть, что вовсе потерян белый свет для этого бедняги, что уж нельзя найти средства в его несчастье? Тогда пускай вся эта медицина бросится в печку! Пускай все эти врачи удавятся одной веревкой! Пускай Гален и Месуэ[183] вернут деньги ученикам, раз не научили их способу вернуть здоровье этому принцу!» — «Послушай, девочка моя, — отвечал орк. — Не обязаны врачи знать такое лекарство, которого в целом свете нет. Это тебе не колика, чтобы лечить ее ванной с маслом, не лихорадка, что прогоняют лекарствами и диетой, не обычная рана, где годятся пластырь из конопли и зверобой; потому что хрусталь волшебный и силу имеет такую, как луковый сок на острие стрелы, который рану неисцелимой делает. Только одна есть вещь на свете, что может ему жизнь спасти; но не спрашивай какая, ибо слишком дорогая». — «Скажи какая, скажи, клыкастенький мой, — стала уговаривать его орка. — Скажи, не дай мне умереть от нетерпения!» И орк отвечает: «Я тебе скажу, если поклянешься не выдавать ни одной живой душе, ибо то будет погибель нашего дома и всей нашей жизни». — «Не сомневайся, любезный мой муженек. Скорее увидят свинью с рогами, макаку с хвостом и крота с глазами, чем я про это хоть слово пророню».

И после того как она поклялась, положив одну руку на другую, орк ей рассказал: «Знай, что ни под небесами, ни на лице земли нет никакого средства, что спасло бы принцу жизнь, кроме одного. И средство это — наше сало: если смазать им раны, только тогда и останется в своем дому душа, которая уже собралась выносить пожитки на улицу».

Услышав эти речи, Нелла, как говорится, дала время времени: дождалась, пока орки вдоволь наговорятся, а потом потихоньку слезла с дерева и, собравшись с духом, стала колотить в двери орка и причитать: «Ох, господа мои благородные орки, сжальтесь, подайте милостыньку, явите малый знак сострадания и крупицу милосердия к бедной и убогой нищенке. Злой судьбиной сокрушенную, на чужбину заброшенную, от всякой помощи обнаженную, застала ее ночь в чаще лесной; не дайте с голоду помереть!»

И — бух-бух-бух — в двери кулаком.

Орка, которую скоро утомил этот зуд в висках, хотела уже бросить ей полхлеба и отослать прочь; но орк, что был охоч до крови христианской больше, чем щегол до орехов, медведь до меда, кошка до рыбы, овца до соли и осел до отрубей, сказал жене: «Впусти эту убогую; ведь если заснет в лесу, как бы волк ее не разорвал». Жена отворила дверь перед странницей, и орк, в своем мохнатом милосердии, уже мечтал, как разрежет ее на лакомые кусочки.

Но у пьяницы и у трактирщика — у каждого свой счет; и вот, когда орка, хорошо нагруженного вином, сморил сон, Нелла взяла нож с кухонного ларя да сама и разделала ему тушу на славу. И, сложив сало в глиняную кубышку, поспешила во дворец, где предстала королю и вызвалась исцелить принца.

Король, чрезвычайно обрадованный, ввел ее в комнату сына, и она, хорошенько намазав его салом, прибавила то слово, что говорила всегда, бросая порошок в огонь. И раны тут же затянулись, и принц встал здоровым и бодрым, как рыба в воде.

Видя такое дело, король сказал сыну: «Эта добрая женщина хоть бедна и не слишком красива, но заслуживает награды, обещанной в моем указе, и надо будет тебе на ней жениться». Принц выслушал отца и говорит: «Нет уж, пусть идет своей дорогой. Нет у меня в запасе лишних сердец, чтобы многим раздавать. А то одно, что имею, обещано другой женщине; уже не я, а она ему госпожа». Нелла говорит ему: «Стоит ли тебе думать о той, которая была причиной твоего несчастья?» — «Несчастье подстроили мне ее сестры-завистницы, — отвечает принц. — Они за него и ответ дадут, а любимая моя ни в чем не виновна». — «Неужели ты и вправду так ее любишь?» — спрашивает Нелла. А принц в ответ: «Больше люблю, чем утробу свою». — «Тогда, — говорит Нелла, — обнимай меня, сжимай меня этими руками, ибо это я — огонь твоего сердца!»

Поглядел принц на нее, черную лицом и в обносках, и сказал: «Ты, пожалуй, не огонь, а головешка. Так что отойди подальше, не запачкай меня». Нелла, видя, что он ее не узнаёт, попросила принести чистой воды, и когда умыла лицо, сошла с него туча сажи и выглянуло ясное солнце. И принц обнял ее, прижав к груди, как прижимается коралловый полип к скале, и взял ее в жены. А сестер велел замуровать живыми в печке, чтоб они, как пиявки, отрыгнули в пепел кровь, загрязненную смертельной завистью, явив на своем примере, сколь правдива пословица:

нет того на свете злодеянья, чтоб ушло оно от наказанья.

Рассказ Чекки до самых пяток пробрал слушателей, и все, тысячу раз похвалив принца, что он верно отмерил куртку [184] сестрам Неллы, превозносили до звезд самозабвенную любовь девушки, которая в таких опасностях смогла явить себя достойной любви принца. Но Тадео дал знак всем замолчать и повелел Менеке внести свою долю; и она отдала долг следующим образом:

— Зависть — поистине, ураганный ветер, что валит опоры людской славы и выдувает посевы с поля добрых надежд. Однако весьма часто, по суду Неба, случается, что этот ветер, казалось бы, пригибая человека лицом к земле, на самом деле подгоняет его к неожиданному счастью. Пример чего услышите вы в истории, которую я сейчас расскажу.

Жил некогда добрый и небедный человек по имени Коланьелло, у которого было три дочери, что звались Роза, Гвоздика и Фиалка. И младшая из них до того была красива, что будто готовила снадобья, способные очистить любое сердце от любой горести; по каковой причине поджарила она и высушила и Чуллоне, сына короля, который, часто проходя той низиной, где работали в огороде эти три сестры, всякий раз снимал шляпу и говорил: «Здравствуй, здравствуй, Фиалка!» На что она всегда отвечала: «Здравствуй, сын короля! Я умею побольше тебя».

Из-за этой прибаутки сестры сильно дулись на нее и ворчали: «Экая ты невежа, что задираешь королевского сына; ну куда это годится?» А так как Фиалка метала все их слова за спину, они в отместку бегали к отцу жаловаться, что младшая сестра, мол, стала слишком нахальной и дерзкой, что непочтительно отвечает принцу, будто он ей ровня, и что однажды, не сегодня, так завтра, он выйдет из себя и отплатит ей по заслугам.

Коланьелло, как человек рассудительный, чтобы избежать подобных случаев, послал Фиалку пожить у одной из ее теток, что звалась Кучеваннелла, чтобы помочь ей в работе. Но принц, проходя, как обычно, мимо их дома и больше не видя мишени своих желаний, в считаные дни стал будто соловей, что не нашел своих птенцов в гнезде и перелетает с ветки на ветку, жалуясь о потере. Он часто прикладывал ухо к замочной скважине, пока не узнал из разговоров, где теперь живет Фиалка. Тогда он пошел прямо к ее тетке и сказал ей: «Сударыня моя, ты знаешь, кто я такой, что могу и на что способен. Пусть то, что я тебе хочу сказать, останется между нами, и молчать об этом будем и ты, и я: окажи мне одну услугу и потом проси от меня денег сколько хочешь». — «Всем, что в моих силах, — отвечала старуха, — готова служить вашим повелениям». И принц говорит: «Я ничего другого не хочу, кроме как поцеловать Фиалку, а потом хоть потроха мои забирай». А старуха в ответ: «Чтобы угодить вам, я рада хоть одеяло над вами держать, как в одной постели будете лежать. Но не хочу, чтобы она догадалась, что я послужила древком этому копью, что именно я приложила руку к такому постыдному делу. Не добро мне будет напоследок дней моих заслужить звание того мальца, что у кузнеца мехи качает. И все, что могу я для тебя сделать, — это спрятать тебя в дальней кладовке за огородом, а я найду повод послать туда Фиалку. И если ты, имея в руках и сукно, и ножницы, сам свое дело не обделаешь, это будет только твоя вина».

Принц, выслушав такой ответ, одарил тетку со всей щедростью и, не теряя времени, нырнул в кладовку. А старуха, под предлогом, что хочет разрезать какое-то полотно, сказала племяннице: «Фиалка, девочка моя, если ты меня любишь, сходи, милая, в дальнюю кладовку да принеси аршин». И Фиалка послушно отправилась в кладовку, где обнаружила себя в засаде; схватив аршин, она, ловкая как кошка, выскочила из кладовки, оставив принца с носом, вытянутым от стыда и надувшимся от огорчения.

А старуха, увидев, как она быстро вернулась, поняла, что уловка принца не достигла цели, и через некоторое время сказала девушке: «Сходи, племянничка моя, в дальнюю кладовку да принеси мне моток брешианских[185] ниток, что лежат на таком-то шкафчике». И Фиалка побежала и взяла моток, проскользнув, словно угорь, между руками принца. Прошло еще сколько-то времени, и тетка снова говорит: «Фиалочка моя, если ты не принесешь мне портновские ножницы из дальней кладовки, то я совсем пропала». И Фиалка, сойдя вниз, подверглась и третьему нападению; но, сделав прыжок, как охотничья собака, перескочила капкан и, взбежав по лестнице наверх, этими самыми ножницами отхватила тетке оба уха с такими словами: «Держи свои чаевые, маклерша! Каждый труд достоин награды! Пусть отрезанные уши будут тебе, как солдату — шрамы доблести! И если я не отрезала тебе нос, это лишь затем, чтобы ты нюхала, как воняет твой срам, мерзкая сводница, барская угодница, притонодержалка, побируха грошовая, деторастлительница!»

Сказав так, она в три скачка вернулась к себе домой, оставив тетку безухой, а принца остолбеневшим от изумления.

Но и опять, проходя мимо дома отца Фиалки и, как прежде, видя ее за работой, принц стал заводить старую музыку: «Здравствуй, здравствуй, Фиалка!» А она ему по-прежнему отвечала, как добрый дьякон священнику[186]: «Здравствуй, сын короля! Я умею побольше тебя».

И сестры, не в силах больше терпеть эту нахалку, сговорились между собой ее извести. Было в их доме наверху окошко, что выходило в сад одного орка, этим путем они и решили избавиться от нее[187]. И вот, уронив нарочно моток дорогих ниток, которыми шили занавес для королевы, стали голосить: «О горе нам, пропали мы совсем! Теперь не кончить нам работу в срок; разве только Фиалочка, самая маленькая, самая легкая, самая проворная, спустится по веревке в сад и достанет нам эти нитки пропащие!» И Фиалка, слыша эти причитания и не в силах видеть сестриц столь огорченными, сама вызвалась спуститься в сад. Они обвязали ее веревкой и, спустив вниз, сбросили веревку следом.

В эту самую минуту пришел орк поглядеть на свой сад — и, зазнобив ноги, поскольку в саду было сыро, пукнул с такой силой и с таким страшным шумом, что Фиалка от неожиданности испугалась и вскрикнула: «Ой, маменька, помоги мне!»

Орк обернулся и, увидев прекрасную девушку, вспомнил, как слышал от неких студентов, что в Испании лошади беременеют от ветра; и подумал, что это ветер от его пука осеменил одно из деревьев в саду, и вот из него вышло такое прелестное создание. Обняв ее с великой любовью, он сказал: «Дочурка, доченька моя, часть моего тела, дыханье души моей! И кто бы мог подумать, что случайное дуновенье могло дать форму столь прекрасному личику! Кто сказал бы когда, что воздействие холода способно породить такое пламя Амура!» С этими и другими словами, полными нежности и тепла, он отвел ее к трем феям, поручив им заботиться о ней и кормить самыми свежими фруктами из сада.

А принц, не видя своей Фиалки, не имея о ней никаких вестей, ни старых, ни новых, впал в такое отчаяние, что от плача на глазах у него вылезла грыжа, лицо посинело, как у мертвеца, губы стали как пепел, и не принимал он ни пищи, чтоб укрепить тело, ни сна, чтобы найти покой. Расспрашивая повсюду и обещая награды, он долго разыскивал ее по всей округе, пока наконец узнал, где она живет. И, позвав орка, сказал ему, что сильно заболел (как можно было понять и по его виду) и если орк окажет ему милость, пустив в свой сад на один день и одну ночь, и предоставит комнату для ночлега — этого будет ему достаточно для поправки здоровья.

Орк, будучи вассалом его отца, не мог отказать в такой небольшой услуге и рад был предложить, если будет мало одной, хоть все свои комнаты, а заодно и жизнь свою. Но принц, поблагодарив его, попросил только об одной комнате, которая, по счастливой случайности, оказалась рядом с комнатой самого орка, что спал на одном ложе с Фиалкой, храня ее как родную дочь.

И — когда Ночь вышла играть в «повесь-ка занавеску»[188] со звездами — принц, видя, что дверь в спальню орка открыта (так как было лето и место было безопасным, а орк любил свежий воздух), итак, видя это, принц тихо-тихо вошел и, дотронувшись до Фиалки, два раза ее ущипнул. И Фиалка, проснувшись, стала жаловаться: «Ой, тятенька, сколько блох!» Орк пустил девушку перейти на другую кровать, и принц в темноте продолжал щипать Фиалку, а она все так же вскрикивать. Орк давал ей то новый тюфяк, то свежую простыню, и вся ночь прошла в этой возне — пока Заря не принесла весть, что Солнце нашлось живым, и со всего неба стали убирать траурные завесы.

Как только день осветил комнаты, принц увидел девушку стоящей в дверях дома и сказал ей, как всегда: «Здравствуй, здравствуй, Фиалка!» И когда Фиалка отозвалась: «Здравствуй, сын короля! Я умею побольше тебя», принц тут же вставил: «Ой, тятенька, сколько блох!» Тут Фиалка поняла, что ночные укусы были забавой принца, и, отправившись к феям, рассказала им про эту выходку.

— Ах, если так, — сказали феи, — то мы с пиратами поступаем как с пиратами и со всеми негодяями обходимся по морскому закону. И если этот пес укусил тебя, мы с него спустим шкуру: он тебе сделал раз, а мы ему — полтора. Попроси у орка подарить тебе пару пантофлей[189] с колокольчиками и потом предоставь дело нам, а мы этому парню отплатим доброй монетой!

Фиалка, желая быть отмщенной, в тот же день выпросила у орка пантофли с колокольчиками. И — дождавшись, пока Небо, как генуэзская женщина, завесило лицо черной тафтой, — все вчетвером они отправились в дом, где спал принц, и тут феи вместе с Фиалкой сделались невидимками и вошли в комнату принца. Как только он смежил глаза, феи устроили жуткую суматоху, а Фиалка скакала по полу в пантофлях с колокольчиками, так что от топота, грохота и звона принц вскочил в холодном поту и в ужасе закричал: «Маменька, маменька, помоги мне!» Проделав так раза три или четыре, они убежали.

Принц, поутру приняв лимонного сока и отвар из семян от страха, вышел прогуляться по саду, не терпя ни минуты, чтобы скорее увидеть свою Фиалку, что теперь была у него в голове вместо всех мыслей. Увидев ее в дверях, принц сказал: «Здравствуй, здравствуй, Фиалка!» — а Фиалка в ответ: «Здравствуй, сын короля! Я умею побольше тебя». А принц свое: «Ой, тятенька, сколько блох!» — а она ему: «Маменька, маменька, помоги мне!»

Услыхав это, принц сказал: «Ох и побила ты меня, ох и потопила. Надо сдаваться, коль ты победила. И теперь, поистине познав, что ты умеешь больше меня, я без колебаний хочу взять тебя в жены». Призвали орка, и принц попросил у него Фиалку; но тот не хотел совать пятерню в чужую копну, узнав тем же утром, что Фиалка — дочь Коланьелло, а он обманулся задними глазами, подумав, что сие душистое виденье было зловонного зефира порожденье. Тут подали весть и отцу о доброй судьбе, уготованной его дочери; и с великим весельем совершили брачное торжество, подтвердив верность изречения:

красная девица в дому не засидится.

Трудно описать, как обрадовались все, слыша о счастье Фиалки, которая своей рассудительностью сумела устроить себе такую добрую судьбу, вопреки завистливым лапам сестер, которые, враждуя против своей единокровной, делали ей подножки, чтобы она сломала себе шею. Но пришло время и Толле платить свой налог, вынимая изо рта золотые монеты слов, и вот как она расплатилась:

— Неблагодарность, господа, — заржавленный гвоздь, который, если забить его в дерево щедрости, способен его засушить; это разбитая сточная труба, подмывающая фундаменты сочувствия; это сажа, что, падая в кастрюлю дружбы, портит запах и вкус, как видится и доказывается всем опытом и как увидите вы сейчас из моего краткого рассказа.

Жил некогда в моем родном городе Неаполе один нищий-пренищий старик по фамилии Кальюзо, забитый, убогий, сморщенный, ссохшийся, лысый, и совсем без ничего, что могла бы нашарить рука на дне у кошелька, бродивший по улицам голый как вошь. И когда пришла ему пора выпростать мешки жизни, призвал он к себе двух своих сыновей, Орациелло и Пиппо, и говорит: «Вот меня уже и вызывают по списку должников Природы; и поверьте, если вы христиане, что рад был бы я и сам поскорее выбраться из этого Мантраккьо бедствий[190], из этого свинарника страданий, если бы не оставлял вас на дне разорения, нищими, как побирушки у Святой Клары или на развилке в Мелито[191], без единого стертого гроша, голыми, как тазик брадобрея, прозрачными, как родниковая струя, тощими, как терновая колючка, и меньше у вас именья, чем у мухи на лапках, и, хоть сто миль пройдете, никто вам и денежки не подаст; ибо там судьбу мою писали, где три кобеля насрали; и вся моя жизнь такая, что как меня видишь, так и запишешь, хоть и крестил я рот на каждый зевок[192]. И под конец желаю оставить вам хоть знак любви моей. И раз уж ты, Орациелло, первенец мой, то бери это сито, будешь с ним добра наживать; а раз ты, Пиппо, поскребыш, то вот эту кошку забирай да чаще батюшку вспоминай». После этих слов он заплакал и спустя малое время сказал: «Прощайте, детки, счастливо оставаться».

Орациелло, похоронив отца на собранные по миру деньги, взял сито и пошел наниматься туда и сюда; и чем больше просеивал на нем, тем больше зарабатывал. А Пиппо сидел, глядя на кошку, и приговаривал: «Что за проклятое наследство мне отец оставил! Самому есть нечего, так еще и кошку кормить! Да видано ли такое на свете? Лучше вовсе ничего не иметь!»

Слушала кошка это нытье, да и говорит ему: «Слишком много ты жалуешься. У тебя везенья больше, чем ума, только ты счастья своего не понимаешь. Потому что я могу сделать тебя богатым, если возьмусь». Пиппо, услыхав это, поблагодарил ее кошачество и, погладив ее три или четыре раза по спинке, со всей охотой вручил себя ее покровительству. И кошка, жалея несчастного молодого Кальюзо, каждое утро — когда Солнце, нанизав приманку света на золотой крючок, вылавливает тени Ночи — выходила на берег Кьяйи или на Рыбный базар[193] и, завидев на прилавке жирную кефаль или хорошую дораду, ловко хватала ее зубами и относила королю, говоря: «Синьор Кальюзо, преданный от фундамента до крыши слуга вашего величества, посылает вам эту рыбу в дань почтения, со словами: большому господину — маленький гостинчик». Король, с веселым лицом, какое всегда бывает у тех, кому приносят подарки, отвечал кошке: «Скажи этому синьору, с которым я незнаком, что я ему премного благодарен».

В другие дни кошка ходила на охоту в болотные заросли или в рощи Аструне и, где охотники подстрелят иволгу, синицу или славку, тут же подхватывала ее и относила к королю с теми же словами. И столь часто она это проделывала, что однажды король сказал ей: «Я чувствую себя столь обязанным синьору Кальюзо, что хотел бы с ним познакомиться и вознаградить как подобает ту преданность, что он ко мне имеет». На что кошка ответила: «Синьор Кальюзо горит желанием отдать жизнь и кровь во славу вашей короны; и завтра утром — когда Солнце запалит стерню на полях воздуха — он непременно прибудет отдать вам долг чести».

Когда настало утро, кошка пришла к королю и сказала ему: «Государь мой, синьор Кальюзо послал меня попросить извинения, что не может прийти; ибо в сию ночь из его дома бежали несколько слуг, похитив все имущество и не оставив ему даже рубашки». Король, услышав это, тотчас велел взять из своего гардероба сколько-то одежды и послал синьору Кальюзо. И не прошло двух часов, как тот явился во дворец, предводимый кошкой, и получил от короля тысячу комплиментов. Король посадил его рядом с собой и закатил в его честь пиршество умопомрачительное.

И вот, пока кушали, Кальюзо то и дело оборачивался к кошке и бурчал ей: «Кисонька моя, ты пошла бы, проверила те четыре тряпки, что остались в дому; как бы их не стащил кто». А кошка отвечала шепотом: «Заткнись, дурак, не болтай про такую ерунду!» И когда король спросил, что обеспокоило гостя, кошка сказала, что синьору желательно было бы маленький лимончик. Король тут же послал кого-то в сад, и гостю принесли целую корзинку лимонов. Но Кальюзо опять возвращался на старый мотив, вспоминая тряпки и обноски, и опять кошка затыкала ему рот; и король спрашивал, чего бы еще ему хотелось, а кошка находила все новые средства исправлять глупости Кальюзо.

Наконец, когда попировали вдоволь и наговорились о том и о сем и Кальюзо попросил разрешения уйти, эта подлинная лиса, а не кошка, оставшись с королем, стала расписывать благородство, талант, рассудительность Кальюзо и, прежде всего, обширные владения, принадлежащие ему в областях римских и ломбардских, обладая которыми он вполне был бы достоин породниться с королем. А когда король спросил, сколько он может иметь, кошка отвечала, что не в силах даже примерно исчислить движимое и недвижимое имущество и доходы этого богача и что даже сам он в точности того не знает; но если королю хочется об этом подробно разведать, то пусть пошлет с ним своих людей за пределы королевства и убедится, что ни у кого на свете нет такого состояния, как у Кальюзо.

Тогда король, призвав самых доверенных людей, приказал им разведать обо всем этом деле, и они поехали верхом вслед за кошкой; а кошка, под предлогом, что хочет купить для них прохладительных напитков, побежала вперед. Перейдя границу королевства, она подбегала к каждому стаду овец или коров и говорила пастухам: «Эй, будьте осторожны! Разве не слыхали, что шайка разбойников едет разграбить округу? Если хотите спастись от беды и сохранить ваше имение, говорите, что все это принадлежит синьору Кальюзо, и тогда с вас ни один волос не упадет».

То же самое повторяла она и во всех поместьях, что встречала по пути; так что куда ни приезжали люди короля, везде слышали одну и ту же волынку. Чего только вдоль дороги не увидят, всюду им говорят, что это добро синьора Кальюзо. И, утомившись расспрашивать, вернулись они к королю, описывая моря и горы богатств синьора Кальюзо. Услышав это, король пообещал кошке хорошую награду, если она устроит брак его дочери с синьором Кальюзо, и кошка, прилежно бегая туда и сюда, наконец обделала и это дело.

Тут прибыл и сам синьор Кальюзо и получил от короля дочь с великим приданым. И после месяца свадебных торжеств сказал королю, что хотел бы повезти супругу в свои владения. Король сопроводил молодых до самой границы, и оттуда они поехали в Ломбардию, где по совету кошки Кальюзо купил себе небольшое поместье и зажил бароном.

Теперь Кальюзо, видя себя безмерно богатым, благодарил кошку так, что большего и высказать нельзя; он говорил, что обязан ей жизнью, а своим величием ее добрым услугам; что ему больше дало проворство кошки, чем все труды отца, и теперь она может распоряжаться им и его имением как ей угодно; он клялся ей, что, когда она умрет (но пусть непременно живет до ста лет и больше!), он набальзамирует ее и положит в ларец из золота и хрусталя прямо у себя в комнате, чтобы вечно иметь перед глазами ее памятник.

Послушала кошка его излияния и восхваления и, не прошло и трех дней, как, притворившись мертвой, растянулась в саду. Увидев это, жена Кальюзо закричала: «Муженек, случилось великое несчастье! Кошка умерла!» — «И пусть с собой все беды унесет, — ответил Кальюзо. — Лучше пусть она, чем мы». — «Что же теперь с ней делать?» — спрашивает жена. А он в ответ: «Возьми за лапу да выкинь со двора!»

Услыхала кошка про столь добрую награду, которой и вообразить не могла, и говорит: «Это твое „gran merzè“ [194]за вшей, что я у тебя со спины собирала? Это твои „тысячи благодарностей“ за тряпье, что я с тебя сняла, чтобы в шелк облачить? Это мне от тебя взамен того, что я одела тебя с королевского плеча и накормила, когда ты был голодным и нищим оборванцем? Когда ты ходил в лохмотьях, всеми презираемый, грязный, босой? Вот как тому бывает, кто морду ослу умывает! Пусть же проклято будет все то, что я для тебя сделала, ибо не был ты достоин, чтобы тебе это в рот совали. О сколь прекрасный ларец из золота ты мне приготовил, сколь добрым погребением меня почтил! Иди, кошка, служи, трудись, не жалей себя, чтобы потом тебе так отплатили! Горе тому, кто ставит котел на огонь надежд другого! Правду сказал философ: кто ослом уснет, ослом и проснется! И подлинно, что кто больше делает, меньшего ожидает. Но горькой судьбиной и жалостным словом приманишь и мудрого, и простого».

Говоря так и горестно качая головой, кошка выбежала из дома. И сколько ни звал ее Кальюзо, сколько ни пытался униженно к ней подольститься, уже ничем невозможно было ее вернуть. Не поворачивая головы, бежала она и приговаривала:

избави Боже от богатого, что обеднеет, и от убогого, когда разбогатеет.

Все безмерно сочувствовали бедной кошке, видя, как дурно ей отплатили за добро; хотя, впрочем, как кто-то заметил, она могла бы утешиться тем, что в своем горе не одинока; ибо неблагодарность сегодня так же прижилась между нами, как французская болезнь или грипп. Сколько угодно таких людей, что сделали и переделали тысячу дел, извели все имение и самую жизнь свою пустили под откос, служа какому-нибудь неблагодарному отродью, а взамен получили не золотой ларец, но лавку в богадельне и погребение за казенный счет. Наконец, видя, что приготовилась говорить Поппа, все примолкли, и она начала рассказ:

— Всегда наступает на грабли тот, кто слишком любит совать нос в чужие дела; это сбылось и с королем Старца Лонга, который, не в добрый час сунув нос, куда не просили, запутал ровный шов жизни своей дочери и чуть не погубил зятя.

Итак, рассказывают, что была некогда одна деревенская женщина, которая мечтала иметь сына; и мечтала она об этом больше, чем тяжущийся в суде мечтает о благоприятном приговоре, чем больной в жару — о стакане прохладной воды, чем хозяин постоялого двора — о караване с егерской стражей[196]. Но хоть ее супруг только и знал мотыжить ее грядку каждый божий день, забеременеть ей все никак не удавалось. И вот пошел как-то этот бедняга в горы набрать хвороста, а дома, развернув вязанку, обнаружил между хворостинами маленькую красивую змейку. Увидев ее, Сапателла (так звали жену) испустила глубокий вздох и сказала: «Вот, даже и змеи имеют змеенышей; одна я родилась на свет мыкать горе с этим мазилой вместо мужа, который, даром что огородник, не умеет и подвоя сделать». На ее слова змейка ответила: «Ну, раз уж не можешь ты иметь детей, возьми меня вместо сына. И доброе дело сделаешь, и я любить тебя буду больше матушки родной».

Сапателла, услышав, что змея разговаривает, чуть с душой не рассталась; но потом, приободрившись, сказала: «Если не остается мне ничего другого, по твоей любезности я рада принять тебя так, как будто ты с моих коленок сошел». Отвела она змеенышу дырку в доме вместо колыбели и стала кормить его всем, что сама ела, с величайшей на свете любовью.

Рос змееныш день за днем и вырос в большого змея. И однажды говорит он Кола Маттео, тому крестьянину, что был ему вместо отца: «Я, тятенька, желаю жениться». — «Что ж, неплохо, — отвечает Кола Маттео. — Найдем тебе подходящую змейку, каков ты сам, и обстряпаем это дельце». — «Какую еще змейку? — возмутился змеюнчик. — Мы разве одной породы с гадюками и медянками? Да ты и вправду Антуон-простофиля[197], что всякую траву без разбора в один сноп кладешь. Я хочу взять в жены королевскую дочь, так что иди сей же час к королю просить ее руки, и так именно и скажи ему, что ее желает змей».

А Кола Маттео был человек немудрящий и вилять туда-сюда не умел. Пошел он запросто, как есть, к королю и исполнил поручение, сказав: «Посла казнить не подобает; иначе дубинок, что песку, отвалят. Так что слушай-ка, ваше величество, есть тут один змей, что твою дочку в жены хочет. Ну и я, как есть огородник, пришел разузнать, как бы это нам скрестить нашего змея с вашей голубкой».

Король, нюхом почуяв, что перед ним простофиля, чтобы он побыстрее убрался, говорит: «Иди скажи своему змею, что, если он сделает золотыми все плоды в моем парке, я ему отдам мою дочку». И, закатившись долгим смехом, отправил его восвояси.

Передал Кола Маттео змею ответ, а тот говорит: «Иди завтра утром и собери все фруктовые косточки, что найдешь в городе, и посей их в парке; вот увидишь — так заблестят, как жемчужины в ожерелье».

А Кола Маттео таков был человек, что не умел ни ответить, ни возразить. И вот — только Солнце своей метлой из золотистого дрока вымело всю нечистоту тьмы из полей, промытых Зарею, — пошел он с корзинкой в руке по городским площадям, собирая все косточки, что попадались — от персика, от абрикоса, от мушмулы, от вишни, — и все орехи, семечки и зерна, что находил на улицах. А потом пошел в парк и все там посеял, как сказал ему змей, и — сказано — сделано: тут же появились побеги, и выросли стволы, ветви, цветы, плоды, и все это было из ослепительно сияющего золота. И король, видя это, пришел в исступление ума и скакал от радости.

Но когда Кола Маттео, посланный змеем, пошел к королю просить обещанное, король сказал: «Э, брат, не торопись. Теперь мне от твоего змея еще кое-что надобно, раз уж он хочет мою дочку. Пусть сделает, чтобы ограда и земля у меня в парке стали камнями драгоценными».

Когда крестьянин передал эти слова змею, тот ответил: «Пойди завтра утром в город, собери все глиняные черепки, что на земле найдешь, и разбросай их по парку; исполним и эту прихоть».

И Кола Маттео — когда Ночь, боясь разбойников, попросила помощи, чтобы поскорее собрать по углам пожитки мрака, — взял рогожу под мышку и принялся собирать черепки кружек, разбитые крышки и крышечки, днища кастрюль и сковородок, края котлов, ручки кувшинов, седалища ночных горшков, куски грубой пережженной глины и чуть треснувшие фарфоровые баночки — словом, обломки всякой посуды, какие только можно было найти на улице. И когда сделал все, как сказал ему змей, на глазах у него парк явился вымощен изумрудами и халцедонами, в ограде из рубинов и карбункулов, так что его блеск конфисковал все зрение со складов очей и засадил лесами изумления всю территорию сердца.

От такого зрелища король обмер, сам себя не сознавая; но потом, когда змей напомнил ему о данном слове, ответил: «Для меня все это дело хрена собачьего не стоит, если твой змей не обделает мне весь дворец чистым золотом». Передал Кола Маттео змею, что еще нового король удумал, и змей говорит: «Иди собери пучок разной ботвы в огороде и потри ею о фундамент дворца: глядишь, угодим наконец этому попрошайке».

Кола Маттео, мигом собрав хороший пучок листьев свеклы, редьки, портулака, салата, петрушки, потер ими о фундамент дворца, и дворец тут же весь засверкал, словно позолоченная слабительная пилюля, с которой могла бы навсегда высрать из себя нищету сотня домов, страдающих запором Фортуны.

И снова пришел поселянин к королю просить дочь замуж за змея. Тут видит король, что пятиться больше некуда, позвал дочь и говорит: «Милая моя Граннония, я, водя за нос того, кто желал твоей руки, ставил ему такие условия, что казались мне невыполнимыми. И вот я прижат к стенке и связан по гроб жизни, и прошу тебя, если ты вправду дочь моя благословенная, позволь мне исполнить мое обещание, и будь довольна тем, что тебе уготовило Небо и к чему я принужден безвыходно». — «Пусть будет как тебе угодно, государь мой батюшка, — отвечала Граннония. — Я в твоем желании ни йоту не передвину».

Услыхав такой ответ дочери, король сказал Кола Маттео, чтобы позвал змея. Получив приглашение, змей немедленно прибыл ко двору на колеснице из чистого золота, которую влекли за собой четыре золотых слона. И где только ни проезжал, там весь народ с пути бежал, в ужасе оттого, что столь огромный и страшный змей разъезжает по городу. И как вошел во дворец, все придворные затрепетали от его вида, точно камыш, и испарились, попрятались даже кухонные мальчишки, а сами король с королевой в страхе заперлись в одной из дальних комнат; только одна Граннония оставалась спокойна. И когда батюшка с матушкой кричали ей: «Беги, прячься, Граннония, спасай свою душу!» — она не повела и бровью, а только ответила: «Почему я должна убегать от мужа, которого вы мне дали?»

И вот, войдя в ее комнату, змей обвился вокруг талии Граннонии и задал ей таких поцелуев, что король от ужаса насрал целую четвертную меру глистов, и если бы кто захотел сделать ему кровопускание, тот не нашел бы в нем и капли крови. А змей увел девушку в другую комнату, закрыл за собой двери и, сбросив с себя на землю змеиную кожу, преобразился в прекраснейшего юношу с золотыми кудрями и чарующими глазами. И, нежно обняв невесту, сорвал первые плоды ее любви.

Король, видя, что змей закрылся с дочерью, сказал жене: «Да примет Небо с миром чистую душу моей дочки, ибо ее, без сомнения, нет среди живых; этому проклятому змею ничего не стоит проглотить ее, как яичный желток», и уставил глаз в замочную скважину, желая увидеть, что происходит в комнате.

Но когда он увидел невероятную красоту того юноши и змеиную кожу, сброшенную наземь, то тут же раскрыл дверь одним пинком. Вместе с женой они вбежали в комнату и, подхватив кожу, бросили ее в камин, где она вмиг сгорела.

Видя это, юноша вскричал: «Ах, собаки подлые, погубили вы меня!» — и, превратившись в голубя, на лету ударился в стекла, и бился о них головой, пока не разбил, и, когда вылетел из окна, вся голова его была окровавлена. Граннония, в одно мгновение успев увидеть себя обрадованной и убитой горем, счастливой и впавшей в несчастье, богатой и обнищавшей, расцарапывая себе лицо, горько жаловалась на отца и мать за то, что они вторглись в ее радость, отравили нежность ласк, разбили ее судьбу, а они просили прощения, говоря, что не думали причинить ей зло.

Но принцесса не унималась от плача до тех пор, пока Ночь зажгла светильники на катафалке Неба, готовясь к торжественным похоронам Солнца. А когда все в доме заснули, она, взяв свои драгоценности, что хранила в кабинете, в одежде бедной поселянки покинула дворец по тайному ходу, решившись бродить по миру до тех пор, пока вновь не обретет потерянное счастье. Выйдя из города при свете луны, она повстречала лису, которая спросила ее, хотела ли бы она идти с нею вместе. «Мне будет очень приятно, кума, — ответила ей Граннония, — я ведь плохо знаю дорогу».

И так шли они вместе, пока не пришли в лес — деревья в котором, играя, как дети, строили шалаши, чтобы в них могли спрятаться ночные тени, — и, утомленные путешествием, устроились под кровлей веток там, где источник забавлялся карнавальными шутками со свежей травой, целыми кувшинами выплескивая ей за воротник холодную воду. Улегшись на тюфяк из мягкой травы, они уплатили Природе плату отдыха за право бродить по базару этой жизни и проснулись только тогда, когда Солнце обычным факельным сигналом возвестило морякам и гонцам, что они могут спокойно продолжать путь.

Пробудившись, они долго не вставали с места, слушая пение разных птиц, ибо Граннонии нравились их переливы. Видя это, лиса сказала: «А еще вдвое интереснее слушать, когда понимаешь, чтó они говорят, как понимаю я». И поскольку женщины по природе столь же любопытны, сколь и болтливы, Граннония принялась расспрашивать лису, что она поняла из сказанного на птичьем языке.

Лиса, заставив Граннонию долго упрашивать себя, чтобы еще больше разжечь ее любопытство, наконец поведала ей, что птицы говорили о несчастье, приключившемся с сыном короля, прекрасным, как волшебник, на которого, за то, что он отказался исполнить похоть одной мерзкой орки, было наслано проклятие. Он был на семь лет превращен в змея и, когда уже приближался к концу этот срок, влюбился в принцессу. И вот, когда он стоял, обнявшись со своей невестой, оставив змеиную кожу на полу, отец и мать невесты, слишком любопытные, увидели это и сожгли кожу; а он, превратившись в голубя и пытаясь бежать, разбил стекло и до того изранился, что теперь все лучшие врачи не в силах ему помочь.

Граннония, услышав, что речь идет о ее скорбях, перво-наперво спросила, кому же приходится сыном этот принц и есть ли хоть какая надежда излечить его раны. И лиса ответила, что птицы говорят, что его отец — король Валлоне Груоссо[198] и что есть только одно тайное средство заживить раны у него на голове, чтобы душа не вылетела вон: помазать его кровью тех самых птиц, которые сейчас об этом рассказали.

После этих слов Граннония, пав на колени перед лисой, стала умолять ее изловить птиц, чтобы выцедить их кровь, а потом по-товарищески разделить между собой награду, которую они вдвоем получили бы от короля. «Не спеши, — сказала лиса. — Дождемся ночи, пока птицы уснут, и тогда предоставь это дело твоей мамочке: я влезу на дерево и передушу их по одной».

И так они провели день в бесконечных разговорах о красоте молодого принца, о горькой ошибке отца невесты и об ее несчастье. А когда Земля расстелила большую черную бумагу, чтобы собрать воск, накапавший с подсвечников Ночи, лиса, только увидев, что птицы заснули на ветках, тихо подкралась и передушила, одну за другой, всех — иволог, щеглов, крапивников, зябликов, куликов, камышниц, сов, удодов, дроздов, чижей, неясытей и мухоловок, — что были на дереве, и после того, как убила, выцедила их кровь в одну бутылку, которую носила с собой, чтоб утолять жажду в дороге. Граннония от радости не чуяла под собою ног; но лиса сказала ей: «Ох и размечталась ты, доченька! Только ничего у тебя не получится, коль не будет у тебя и моей крови, смешанной с кровью птиц!» С этими словами лиса бросилась от нее наутек.

Граннония, видя, как рушатся ее надежды, прибегла к женскому искусству, то есть к хитрости и лести, и стала звать ее: «Кумушка лиса, ты правильно сделала бы, спасая шкуру, если бы на моем месте была другая, не настолько благодарная тебе, как я, и если бы не было в мире больше ни одной лисы. Но ты же знаешь, как я тебе обязана, и знаешь, сколько еще лис обитает в этом краю; поэтому поверь моему слову и не делай, как корова, что бьет копытом по подойнику, полному молока. Будь добра, остановись, положись на мое слово. Пойдем вместе в город к королю, и считай, что ты сделала меня твоей рабой до конца моей жизни!»

Бедная лиса, не зная, что имеет дело с лиской пятикратной очистки, позволила женщине обвести ее вокруг пальца; и не успели они пройти вместе и пятидесяти шагов, как Граннония залепила куме палкой по макушке и, разбив ей голову, выточила из нее кровь в бутылку.

И тут со всех ног поспешила она в Валлоне Груоссо, где, придя в королевский дворец, объявила о себе королю, что готова излечить раненого принца. Король повелел впустить ее, удивленный, что девушка обещает сделать то, от чего отказались лучшие врачи королевства. Но — попытка не пытка; выслушав ее, он сказал, что рад будет, если она хотя бы попробует. Тогда Граннония сказала: «Но если я добьюсь того, чего вы желаете, хочу, чтобы вы отдали меня в жены вашему сыну».

Король, который уже числил сына в мертвых, отвечает ей: «Если ты мне его вернешь целым и свободным, то и я тебе его отдам целым и свободным, ибо невеликое дело — дать мужа той, которая даст мне сына!»

Итак, он проводил ее в спальню, где лежал принц. И, помазанный той кровью, принц мгновенно вскочил с постели, будто никогда не случалось с ним никакой болезни. А Граннония, вновь видя его крепким и веселым, сказала королю, чтобы держал слово как подобает. Тогда король, обращаясь к сыну, сказал: «Сын мой, на тебя все смотрели как на мертвого, и вот ты стоишь живой, хотя мне все еще не верится. Но я пообещал этой девушке, что, коль она тебя вылечит, ты станешь ее мужем. И поскольку Небо оказало тебе такую милость, изволь, чтобы я мог выполнить мое обещание, если любишь меня; ибо благодарность требует уплатить долг».

На эти слова принц отвечал: «Государь мой, хотел бы я, чтобы мои желания были настолько свободны, чтобы я мог угодить вам в меру той любви, которую к вам питаю. Но я не властен в этом, ибо уже дал слово другой женщине. И как вы не можете советовать мне, чтобы я пренебрег своим обещанием, равно и эта девушка не захочет, чтобы я низко поступил с той, которую люблю. И решение мое неизменно». Слыша это, Граннония испытала столь глубокое наслаждение, что не высказать словами, видя себя живой в памяти принца; вся покраснев лицом, она сказала: «А если я сделаю так, что девушка, любимая тобой, сама будет рада уступить мне место, ты и тогда не преклонишься к моему желанию?» — «Никогда не бывать тому, — отвечал принц, — чтобы я вырвал из сердца прекрасный образ моей любимой! Сохранит ли она ко мне любовь или отнимет ее у меня, я навсегда останусь при одном желании и с одной мыслью. И пусть даже грозит мне полный проигрыш на столе жизни, я ни карту, ни ставку не поменяю».

Граннония, более не в силах притворяться, открыла ему, кто она (ибо сумрак в занавешенной комнате и ее странническая одежда не давали узнать ее раньше); и принц, узнав, обнял ее с криком ликования, а затем рассказал отцу, кто эта девушка, и всю историю, что произошла между ними. Тут же послали за королем и королевой Старца Лонга и с общего согласия родителей заключили брак, достигнутый более всего хитростью за счет бедной лисы, в подтверждение тому, что

любовным сладостным забавам чужая скорбь всегда приправа.

В течение всего рассказа Поппы женщины смеялись до слез, но в том месте, где было сказано о женской хитрости, способной провести и лисицу, чуть не лопнули от смеха. И в самом деле, у женщины уловок — как зерен бисера, если нанизать по сотне на каждый ее волос. Хитрость ей — матушка, ложь — кормилица, лесть — наставница, выдумка — советник, обольщение — товарищ; вот она и вертит мужчиной так и сяк, как ей нравится. Но теперь очередь дошла до Антонеллы, которая, распустив перья и уже приготовившись говорить, ненадолго задумалась, будто желая получше припомнить все подробности рассказа, а затем начала так:

— Хорошо сказал мудрец, что приказу, полному желчи, невозможно повиноваться с сахарной душой: подобает, когда просишь или требуешь, верно отмеривать просьбы, чтобы взамен тебе верно отвесили послушанием.

А приказы неудобоваримые рождают сопротивление неукротимое, как и случилось с королем Рокка Аспра [199] , который, потребовав от дочери невозможного, вынудил ее бежать с риском для чести и жизни.

Итак, рассказывают, что жил некогда король страны Рокка Аспра, имевший супругу — красавицу из красавиц; и вот во цвете лет она, упав с коня здоровья, разбила светильник жизни. Но еще прежде, чем светильник этот погас, призвала королева мужа и сказала ему: «Я знаю, что ты любил меня всем существом. Поэтому покажи и осадку моих дней пену твоей любви: дай мне слово, что не женишься никогда, если не найдешь такой красивой женщины, какой была я. А коль возьмешь хуже меня, я ее прокляну, чтобы ей сдавило соски, а тебя ненавидеть буду даже на том свете».

Король, любивший ее всю с фундамента и до крыши, услыхав ее последнюю волю, разразился таким плачем, что долго не мог вымолвить в ответ ни слова. И наконец, перестав плакать, сказал ей: «Если я захочу еще когда-нибудь иметь жену, пусть разобьет меня подагра, пусть меня поразит копье каталонца, пусть сделают со мной как со Стараче![200] Радость моя, забудь об этом! Не смей и думать, что я смогу после тебя полюбить другую женщину. Ты была начатком моих любовных чувств, ты унесешь за собой и ветошь моих вожделений!»

И не успел он договорить эти слова, как у бедной молодой женщины, которая уже хрипела, закатились глаза и вытянулись ноги.

Король, увидев плотину ее жизни прорванной, исторг поток из своих глаз и так начал бить себя в грудь и кричать, что сбежались все придворные. Призывая по имени эту добрую душу, он проклинал Фортуну, которая ее от него увела, рвал на себе волосы и хулил звезды, пославшие ему такое горе.

Но поскольку, как говорится: «Боль — локоть разбить, боль — жену потерять; одна пройдет, как в могилу зарыть, другая пройдет, как к коленкам прижать», — еще Ночь не вышла на плац проверить караул летучих мышей, а он уже стал загибать пальцы: «Вот умерла моя жена, и остался я вдовым и несчастным, без иных надежд, кроме этой бедной дочки, что она мне оставила. Итак, нужно найти кого-то, чтобы я мог иметь и сына! Но с кем смогу разделить ложе, где найду я женщину, что была бы подобна красотой моей жене, если все остальные по сравнению с ней кажутся уродинами? Здесь, сейчас хочу ее! Но где найдешь другую, хоть с посохом по миру иди? Где сыщешь другую, хоть в колокольчик звони? Или Природа отлила для меня одну Нарделлу, которая ныне в раю, а потом разбила форму? О, в какой же лабиринт она меня загнала! О гибельное обещание, что я дал ей! Ну так что же? Я еще не видел волка и уже убегаю? Будем искать, посмотрим и найдем! Возможно ли, чтобы не нашлось другой ослицы для опустевшего стойла моей Нарделлы? Возможно ли, чтобы мир для меня был потерян? Или у меня уже и семени не осталось?»

Сказав так, он тут же велел обнародовать указ, чтобы все красивые женщины мира собрались на испытание красоты, ибо он хочет взять в жены прекраснейшую из них, чтобы поднести ей в дар свое королевство. Когда слух разнесся повсюду, не было женщины во вселенной, что не пришла попытать счастья, не осталось ни одной безобразной, ни с каким уродством, что не захотела показаться перед всеми. Ибо если коснешься вопроса о красоте, то ни самая страшная яга не признает себя побежденной, ни одна акула морская не уступит; но каждая будет упрямо верить в свою удачу. А если зеркало скажет ей правду, она обвинит стекло, что оно нарочно отражает ее не так, какова она есть, и убедит амальгаму, что ее худо положили.

И вот, когда вся страна заполнилась женщинами, король выстроил всех в ряд и стал расхаживать перед ними, словно великий султан, когда входит в сераль, чтобы выбрать, о какой из генуэзских камушков[201] подточить свой дамасский кинжал. Он рыскал туда и сюда, оглядывая каждую со всех сторон, сверху и снизу, как та обезьяна, что не может ни выпрямиться, ни остановиться: но у одной ему лоб казался кривым, у другой нос длинным, у третьей был большой рот, у четвертой пухлые губы, пятая была ему высока, шестая низка и дурно сложена, та — не в меру толста, эта — слишком худышка; испанка не нравилась желтоватой кожей, неаполитанка раздражала тем, как ходит на своих высоких каблучках[202], немка для него была холодной, будто замороженной, француженка слишком легкомысленной, а венецианка — та, из-за своих слишком выбеленных волос, и вовсе казалась ему куделькой льняной пряжи.

В итоге, какую по одной причине, какую по другой — он всех отослал прочь, указывая одной рукой вперед, а другой подталкивая в зад. И среди стольких красивых лиц не найдя ни одного подходящего, решил удовлетворить себя собственной дочерью, говоря: «Зачем мне искать Марию в Равенне[203], если Прециоза, моя дочь, сделана целиком по образу своей матери? Имея такую миленькую мордашку у себя в доме, зачем искать кого-то в заднице мира?»

Но когда он поведал о своем намерении дочери, она разгневалась и закричала так, что Небо лучше меня расскажет об этом. Тогда король, разъяренный, сказал ей: «Эй, понизь-ка голос, а язык свой засунь себе в задницу. В этот вечер мы завяжем с тобой брачный узел; а если нет, то самым большим куском, который от тебя останется, будет ухо!»

Прециоза, услыхав об этом решении, закрылась в комнате, где стала оплакивать свою горькую участь, вырывая на себе волосы. И когда она так скорбела и плакала, пришла старуха, что обычно приносила ей белила для лица. Найдя ее душу больше на том свете, чем на этом, и узнав о причине ее скорби, старуха сказала ей: «Ободрись, дочка, и не теряй надежды, ибо есть средство от любой беды, кроме Смерти. Послушай же: когда твой отец, этот старый осел, нынче вечером попытается сыграть роль молодого жеребца, ты положи этот стручок себе в рот, и тут же обернешься медведицей и убежишь, ибо он от страха не сможет тебе помешать. Беги прямо в лес, где Небо приберегло для тебя добрую долю. А когда ты захочешь выглядеть женщиной — какой ты остаешься и будешь всегда, — вынимай стручок изо рта, и будешь такая, как до сих пор была».

Прециоза обняла старуху, велела отмерить ей хорошую меру муки и наложить кусков ветчины и сала и проводила ее. А когда Солнце, как неудачливая проститутка, начало переходить из одного квартала в другой, — король, призвав музыкантов и пригласив вассалов, устроил великий праздник. Проплясав пять или шесть часов, он усадил гостей за столы, а потом, наевшись сверх меры, пошел в опочивальню. И когда призвал невесту, чтобы она принесла ему тетрадь для записи выплат по любовным счетам, Прециоза, вложив стручок в рот, превратилась в медведицу и с ревом пошла прямо на него. Устрашенный этим дивом, король зарылся среди тюфяков и матрасов, откуда до самого утра не решился высунуть нос.

Тем временем Прециоза покинула дворец и направилась в лес — где тени заключили договор о монополии, чтобы в течение двадцати четырех часов противодействовать Солнцу, — где пребывала в мирных беседах с другими животными, пока не приехал в те места на охоту сын короля страны Аква Корренте[204], который, увидев эту медведицу, чуть не умер от страха. Но, обнаружив, что огромное животное, сворачиваясь калачиком и виляя хвостиком, так и кружит вокруг него, он осмелел и, приласкав ее, стал говорить ей: «Лежать, лежать; смирно, смирно». Из лесу он привел ее к себе домой, где приказал слугам, чтобы они заботились о ней как о нем самом, и поселил ее в саду рядом с королевским дворцом, чтобы наблюдать за ней из окна, когда ему захочется.

И однажды, когда никого другого дома не было и принц остался один, он подошел к окну поглядеть на медведицу и увидел, что Прециоза, желая привести в порядок прическу, вынула стручок изо рта и расчесывает свои золотые косы. Узрев эту невероятную красоту, принц, вне себя от изумления, бросился вниз по лестнице и побежал в сад. Но Прециоза, избегая засады, положила стручок в рот и опять обернулась медведицей.

Принц, когда он сбежал вниз и не нашел того, что видел сверху, остался поражен этим обманом до такой степени, что впал в тяжкую меланхолию и в следующие четыре дня совсем разболелся, повторяя непрестанно: «Медведица, медведица моя!»

Его матушка, слыша эти жалобные зовы, подумала, что медведица причинила ему какое-то зло, и велела, чтобы ее убили. Но слуги, которых восхищало, до чего медведица ручная и ласковая (ибо она внушала любовь даже камням на дороге), пожалели ее убивать, но отпустили ее в лес, а королеве отчитались, что медведицы больше нет.

Когда принц узнал об этом, он стал творить невообразимые дела и готов был слуг изрубить на куски; но, узнав от них, как было дело, вскочил на коня — и не помня себя искал и кружил по лесам, пока наконец не встретил медведицу. Теперь, приведя ее обратно, он поселил ее уже не в саду, а в доме и при этом говорил ей: «О прекрасный королевский кусочек, укрывшийся под звериной шкурой! О свеча любви, стоящая закрытой в меховом фонаре! Зачем ты играешь со мною в прятки, видя, как я сгораю и исчезаю волосок за волоском! Я умираю — истощенный, изнуренный, опустошенный твоей красотой, и ты видишь сама, что от меня осталась едва ли треть, как от перекипевшего вина, что от меня остались одни кожа да кости, что не спадающий жар к моим венам словно двойной ниткой пришит! Подними же занавес этой зловонной шкуры и позволь увидеть изящество твоей красоты; сними, сними ветки с этой корзинки и позволь мне любоваться этими прекрасными плодами; подыми этот полог и дай моим очам проникнуть к видению пышных чудес! Да кто же заточил в темницу из шерсти столь блестящее создание! Кто замкнул в ларце этой шкуры столь прекрасное сокровище! Дай же мне увидеть это диво грации и возьми в уплату все мои желания, о счастье мое, ибо только медвежье сало способно исцелить мои истерзанные нервы!»

Сказав и повторив это много раз и видя, что бросает слова на ветер, принц снова слег в постель и столь тяжко занемог, что врачи делали уже самые дурные прогнозы. А королева, не имея на свете иной радости, кроме сына, сидела у его постели и приговаривала: «Сыночек мой, и откуда пришла на тебя такая беда? И что за печаль тебя одолела? Ты молод, любим, велик, богат; чего тебе еще не хватает, сыночек мой? Не скрывай это от меня, ибо, как говорят, „стыдливый бедняк с пустой чашкой останется“. Хочешь жениться — выбери жену, и я дам тебе задаток: ты бери, а я заплачу. Не видишь разве, что твоя болезнь — моя болезнь? У тебя бьется пульс, а у меня сердце рвется; у тебя в крови жар, а я с ума схожу, не имея иной поддержки моей старости, кроме тебя. Стань же вновь весел, чтобы снова обрадовать мое сердце и не видеть разрушенным твое королевство, разоренным твой дом и убитой горем твою маму!»

Принц отвечал на ее слова: «Ничто не утешит меня, как только видеть эту медведицу. Поэтому, если хотите снова увидеть меня здоровым, позвольте ей жить в моей комнате; и я не хочу, чтобы кто-то другой, кроме нее, заботился обо мне, застилал постель и готовил мне пищу! Но, получив это удовольствие, я, несомненно, в четыре счета стану здоров».

Матушка, хоть ей и показалось безумным, что медведица будет служить вместо повара и постельничего, и она даже заподозрила, что сын бредит, но все же, чтобы ему угодить, велела ее привести. И та, подойдя к постели принца, подняла лапу и пощупала пульс больного, чем привела в ужас королеву, уверенную, что она вот-вот оторвет ему нос. А когда принц сказал медведице: «Лапушка моя, хочешь ли ты готовить для меня еду, кормить меня и ухаживать за мной?» — она склонила голову, показывая, что согласна. Тогда матушка велела принести кур, зажечь камин в комнате и поставить воду на огонь. И медведица, взяв курицу, со знанием дела ее опалила, ощипала, разделила на куски, часть насадила на вертел, а из другой части сделала великолепное жаркое, так что принц, который уже не в силах был и сахар сосать, вскочил и принялся уплетать, облизывая пальцы. А когда закончил с едой, медведица подала ему пить с таким изяществом, что королева была готова ее расцеловать.

Потом, пока принца осматривали врачи, медведица проворно перестелила ему постель, поспешила в сад, собрала красивый букет роз и цветущих апельсиновых ветвей и разбросала по комнате лепестки. Тут королева до конца признала, что эта медведица доброй казны стоит и что принц был тысячу раз прав, что так ее полюбил.

Но принц, видя все эти прекрасные услуги, только подлил масла в любовный огонь; и если раньше он тратил себя драхмами, то теперь крошился ротолами[205]. И он сказал матушке: «Государыня-матушка, если я не поцелую сейчас эту медведицу, из меня душа вон улетит». И королева, видя, что ему лучше, нимало не возражая, стала просить медведицу: «Поцелуй его, поцелуй, милая моя зверушечка, чтобы не умерло это бедное дитя!»

Медведица прильнула к нему, и принц, обняв ее, не мог насытиться, целуя ее и расцеловывая; и когда они соприкоснулись губами к губам, не знаю уж как, стручок выпал изо рта Прециозы, и в объятиях принца оказалось самое прекрасное создание на свете. И он, сжимая этот пламень любовными клещами своих рук, говорил: «Попалась, белочка, больше не прыгай от меня!»

А Прециоза, добавив румяный цветок стыдливости к цветнику природной красоты, отвечала ему: «Я в твоих руках, тебе отдаю честь свою и жизнь; хоть меряй меня, хоть взвешивай, хоть с лица, хоть с изнанки — вся твоя». И когда королева спросила эту красавицу, кто она и что принудило ее к лесной жизни, Прециоза рассказала по порядку всю историю своих злоключений. И королева, похвалив ее как девушку добрую и честную, сказала сыну, что рада будет видеть его с такой супругой. И принц, который больше всего в жизни этого хотел, тут же дал ей слово, а матушка, благословив обоих, отпраздновала этот прекрасный союз великолепными торжествами. И так Прециоза, на весах человеческого суда, вполне доказала, что

кто всегда право ступает, тот доброй надежды не потеряет.

Когда закончился рассказ Антонеллы, все единогласно похвалили его как добрый пример для любой честной девушки. И Чулла, которой выпал черед в лотерее, сказала:

— Кто родился принцем, тому не подобает иметь повадки уличного прощелыги. Человек важный не должен подавать дурного примера тем, кто ниже его, ибо маленький осленок пытается жевать солому, глядя на большого осла, и нечего потом дивиться, если Небо посылает ему тяготы до избытка. Это и случилось с одним принцем, на которого за то, что он оскорбил бедную старуху, беды, будто слепни, налетели, так что он был уже на волосок от смерти.

Был некогда в восьми милях от Неаполя в сторону Астрони[206] густой лес фиговых деревьев и тополей, где застревали и ломались стрелы Солнца, не в силах его пробить. И стоял среди леса наполовину развалившийся домишко. А в нем жила старуха, столь же бедная зубами, сколь богатая годами, со столь великим горбом, сколь мало имела в жизни счастья; с сотней шишек на лице да с гладкими карманами; с головой в серебре, а в руках ни медяка, чем душу утешить, — так что бродила она и по шалашам пастухов, и по токам молотильщиков, собирая милостыню, чтобы хоть немного жизнь протянуть. Но ведь нынче скорее насыплют полную сумку торнезе подлому доносчику и соглядатаю, чем подадут три кавалло нуждающемуся бедняку. Вот и старуха, протаскавшись по людям всю молотьбу, набрала только миску фасоли — и это в сезон, когда в округе было во всем полное изобилие и чуть не в каждом дому фасоль мерили тумулами[207]. Но ведь правду говорят: «Старому котлу то вмятина, то дырка», и: «Тощему коню Бог мух посылает», и еще: «Дерево упало — руби его, руби». Итак, бедная старуха, очистив фасоль и положив в кастрюлю, выставила ее на подоконник, а сама пошла в лес, собрать малость сучков да веток на растопку печи.

Пока она ходила туда и обратно, шел мимо ее жилища Нардо Аньелло, сын короля, направляясь на охоту. Увидал кастрюлю на окне, и вскочило ему в голову желание позабавиться: заключив пари со слугами, принц стал прицельно метать в нее камни. Увлекшись расстрелом неповинной кастрюли, он с третьего или четвертого раза удачным попаданием выбил из нее душу.

Старуха вернулась в дом, когда шутники были уже далеко; обнаружив свое горькое горе, она пустилась в проклятия, крича: «Да будет клято и заклято, чтоб не хвастал, чтоб не скакал, довольный собою, этот вонючий козел с Фоджи[208], что разбил мне кастрюлю, сын своей бабушки, что разорил могилу, куда ее кости сложили, хам и невежа, что посеял фасоль мою не по времени! Коль не нашлось у него ни капли сочувствия к моему убожеству, хоть бы сам себе во вред не делал, не бросал бы наземь герб собственного дома, не кидал бы под ноги то, что на голове носят. Но да сбудется, умоляю Небо на голых коленях и с кровоточащим сердцем, да сбудется, чтоб влюбился он в дочь какой-нибудь орки, которая его на обед себе сварит; чтоб ему тещенька ребрышки пересчитала, чтоб по нем по живом, как по мертвом, плакали, чтоб связали его по руки да по ноги прелести девицы и чародейства ее матушки, чтоб никуда сбежать не мог, чтоб разрывался у мерзкой гарпии под когтями, чтоб весь век свой мучился, чтоб на ниточке у ней дергался, чтоб ему хлеб из арбалета стрелой посылали, чтоб не раз и не два икнулось ему фасолью моей, что он, подлец, по земле разметал».

И вот расправили крылья проклятия бедной старухи да полетели птицами в самое небо, так что, хоть и говорят: «Что бабе орать — мужику насрать», и еще: «У коня клятого лучше шерстка блестит», однако попало то слово принцу прямо в яблочко да чуть из кожи вон не выбило. Итак, не прошло и двух часов, как остановился он среди леса, отстав немного от компании, и вдруг увидел прекрасную девушку, что подбирала с земли улиток и, забавляясь, приговаривала:

Принц, видя, что предстоит перед этим сейфом высших драгоценностей Природы, банком богатейших вкладов Неба, арсеналом жесточайших оружий Амура, не понимал, что такое с ним случилось; ибо лучи взоров, исходивших от этого хрустального личика, упали на трут его сердца и воспламенили его всего, так что принц стал словно печь, где пережигалась известь мечтаний для постройки дома надежд.

А Золотая Куделька (таково было имя девушки), тоже не мушмулу чистила[210]: принц был парень видный и с первого взгляда пронзил ей сердечко, и стояли оба, глазами прося друг у друга милости; и хоть на языке у обоих будто типун вскочил, зато очи трубили, как фанфары викариатского суда[211], возвещая всему свету секреты их душ. И долго они оставались, будто набравши полон рот песку, не в силах вытянуть наружу ни слова, пока наконец принц, прочистив трубу голоса и воздев руки, выговорил: «С какого луга произошел этот цветок красоты? С какого неба одождила эта роса грации? На каком золотом прииске добыто это безмерное сокровище прелести? О счастливые леса, о чащи благословенные, где обитает эта роскошь, где сверкает иллюминация праздников Любви! О леса, о чащи, где не черенки для метел строгают, не перекладины для виселиц пилят, не крышки для ночных горшков вырезают, но двери для храма Красоты, но стропила для жилища Граций, но стрелы для лука Амура!»

— Опустите руки, мой рыцарь, — отвечала Золотая Куделька. — Слишком большая милость с вашей стороны, ибо целиком дело вашей доброты, а не моя заслуга — та похвальная надпись, что вы мне начертали. И я, как женщина, знающая свою меру, не хотела бы носить платье не по росту; но какова уж есть — красивая или безобразная, темная или светлая, тонкая или толстая, щебечу я или хриплю, страшила я или фея, куколка или жаба, — вот я вся к вашим услугам, ибо эти прекрасные черты истинного мужчины рассекли мне сердце, вид этого прекрасного благородного лица пронзил меня насквозь, и я отдаю тебе себя, как рабу в цепях, отныне и навсегда.

То были не слова, но звук трубы, который протрубил принцу «все к столу!» радостей любовных, который возбудил его сигналом «все по коням!»[212] на битву под знаменами Амура, и он, увидев, что ему протянули пальчик чувства, ухватился за него всею рукою, лобызая крючок из слоновой кости, зацепивший его сердце. Золотая Куделька на этот жест принца сделала личико маркизы[213] — а лучше сказать, лицо ее стало как палитра живописца, где смешались карминовая краска стыдливости, вишневая — боязни, медная — надежды и киноварная — желания.

Но когда Нардо Аньелло хотел продолжать, речь его внезапно оборвалась — ибо в этой несчастной жизни не подают вино удовольствия без осадка неприятности, не наливают жирный бульон радости без пенки горя, — потому что в эту самую счастливую минуту точно вилкой вонзилась матушка Золотой Кудельки — орка, такая страшная, что ее, видно, нарочно произвела Природа, чтобы вызывать у женщин выкидыш.

У нее были космы точно веник из сухих веток — не для того, чтобы очищать дома от копоти и паутины, но чтобы коптить и покрывать чернотой сердца; лоб словно генуэзский камень, чтоб затачивать нож страха, рассекающий груди; ее глаза были — кометы, предвещавшие дрожь в коленках, червей в кишках, озноб дыханья, колики души, понос тела. Лицом она внушала ужас, взглядом — трепет, шагами — отчаяние, словами — недержание. Пасть у нее была клыкастой, точно у кабана, огромной, как у чудища, оскаленной, словно у того, кто мучится столбняком, слюнявой, как у мула. Словом, с головы до ног она была дистиллятом безобразия, госпиталем уродства, так что князю надо было, конечно, иметь в кармане несколько книжек о Марко и Фьорелле[214], чтобы, заглянув туда, остаться живым.

Схватив за грудки Нардо Аньелло, орка проговорила: «Тревога! сыщики! Птичка, птичка, железная ручка!» — «Все свидетели![215] — ответил принц. — Назад, каналья!» Схватившись за рукоятку своей «старой волчицы»[216], он вдруг замер, как овца при виде волка, и не смог больше ни пальцем двинуть, ни горлом пикнуть; и, как осла, потащила его орка на веревке к своему жилищу.

Когда пришли, она сказала ему: «Смотри у меня, служи, как пес, коль не хочешь сгинуть, как свинья. Вот тебе первая служба: эту пустошь за сегодня вскопать, да засеять, да всю выровнять, что этот пол, и берегись, коль вечером приду и не будет сделано — проглочу тебя!» И, велев дочери присматривать за домом, пошла болтать с другими орками, жившими в том лесу.

Видит Нардо Аньелло, в какой его угол загнали, и стал, заливаясь слезами, проклинать свою судьбину, куда она его занесла. А Золотая Куделька его утешает, и велит ему ободриться, и говорит, что всю кровь свою готова отдать, чтоб только ему помочь. Говорит ему: «Не зови судьбу злою, коль туда занесла, где любовь тебя нашла. Неужто ты совсем ни во что любовь мою не ценишь, что в такое отчаянье впал?»

Принц ей отвечает: «Не то мне горько, что я из коня быстроногого стал ослом, не то, что дворец королевский сменил на эту конуру, столы с прислугой на черствую горбушку, свиту рабов вокруг моей кареты на рабскую поденщину, скипетр на мотыгу, не то, что раньше моего голоса полки солдат боялись, а теперь сам боюсь уродины вонючей. Ибо удачей считаю свои горести, коль я рядом с тобой, коль ласкаю тебя хоть глазами моими. Но сейчас пронзает мне сердце, что предстоит мне взяться за мотыгу и сотню раз на мозоли плюнуть, когда прежде не плевал я ни на один прыщ; и, что хуже, должен сделать я голыми руками то, что не смог бы за день сделать парой волов; а если не закончу к вечеру, проглотит меня твоя матушка. И не так страдаю оттого, что разлучусь с моим несчастным телом, как оттого, что лица твоего прекрасного больше не увижу». Говоря так, он изливал ведрами рыданья и черпаками слезы.

А Золотая Куделька, отирая слезы с его лица, говорила: «Жизнь моя, не думай, что придется тебе возделывать другое поле, кроме огорода Любви, и что матушка моя хоть один волосок на тебе тронет. Коль при тебе Золотая Куделька, нечего бояться: если ты еще не знал, я владею волшебством: воду могу сделать твердой, а солнце темным; скажу — и сбудется. Держись веселее, ибо к вечеру будет вся пустошь вспахана и засеяна, а тебе не надо мотыги и пальцем касаться».

Услышав это, Нардо Аньелло сказал ей: «Если ты — фея, как говоришь, о краса мира, почему не уйти нам отсюда, чтобы стать тебе королевой в доме моего отца?» И Золотая Куделька отвечает: «Сочетание созвездий не позволяет ныне этого сделать; но скоро оно изменится, и мы будем счастливы».

В таких и тысяче других ласковых разговоров прошел день; но вот орка вернулась и кричит дочке с улицы: «Золотая Куделька, опусти свои волосы!» — ибо дом не имел лестницы, и поднималась она всегда по косам дочери. И Золотая Куделька, слыша матушкин голос, распустила прическу и свесила волосы, словно золотую лестницу для железного сердца. И орка, только взобравшись, сразу побежала в огород и, увидев его полностью возделанным, осталась в изумлении, ибо невероятным ей казалось, что столь изнеженный юноша поднял такую адову работу.

И утром — прежде чем Солнце успело немного обсохнуть после купания в водах Ганга — орка, уходя из дому, наказала Нардо Аньелло приготовить к вечеру шесть поленниц дров, расколов начетверо каждое полено из наваленных во дворе. «А если нет, — пригрозила она ему, — нашинкую тебя, как сало, и будет у меня жирный гуляш на ужин».

Бедный принц, услышав такое предписание, чуть было с жизнью не расстался; а Золотая Куделька, видя его бледным и помертвевшим от страха, говорит ему: «Ох и слаб ты на понос! Клянусь, ты и перед тенью своей обкакаться готов!» — «Да что же, или это тебе от холстины очески — переколоть шесть поленниц дров до вечера? — возражает принц. — Каждое полено начетверо расколоть? Ох, скорее проклятая старуха меня самого пополам разрежет да на зубок положит!» — «Да о чем ты все тревожишься? — отвечает Золотая Куделька. — И без всякого твоего труда все дрова, расколотые как следует, улягутся в поленницы, а ты пока, будь так добр, не раскалывай мне душу своими бесконечными жалобами!»

И вот — когда Солнце закрыло мастерскую лучей, чтобы не продавать свет ночным теням, — вернулась домой орка и, забравшись наверх по все той же золотой лестнице, увидела дрова наколотыми и сложенными в порядке; и заподозрила, не дочка ли уж второй раз обыгрывает ее в шахматы.

И на третий день, чтобы испытать принца в третий раз, орка велела ему вычерпать цистерну в тысячу бочек воды, ибо хотела наполнить ее заново; а если не сделает, пообещала она, то будет из него к ужину или острая подливка, или копченая грудинка.

Ушла она, и опять принялся Нардо Аньелло ахать и охать; а Золотая Куделька, видя, что напасти его не прекращаются и матушка, словно на осла, грузит на него беду за бедой, сказала ему: «Замолчи и не хнычь; зашли те звезды, что препятствовали моим чарам, и сегодня, прежде чем Солнце скажет: „Позвольте откланяться“[217], мы скажем этому дому: „Счастливо оставаться!“ Довольно; в нынешний вечер придет моя матушка в пустое жилище, а я уйду с тобой — хоть на жизнь, хоть на смерть». Принц, услышав эту новость, умилился сердцем, готовый разрыдаться, и, обняв Золотую Кудельку, говорит ей: «Только ты — ветер попутный моему утопающему кораблю, душа моя; только ты — опора надежд моих!»

И когда стало вечереть, Золотая Куделька прокопала лаз в большую водоотводную трубу, проходившую под огородом, и они вдвоем, выбравшись наружу, направились в сторону Неаполя. И как дошли до грота, что со стороны Поццуоли[218], Нардо Аньелло говорит Золотой Кудельке: «Счастье мое, нехорошо будет вести тебя во дворец пешком и вот так одетой. Подожди меня в этой гостинице, а я скоро вернусь с лошадьми и каретой, со свитой, одеждой и со всем прочим».

И, оставив там Золотую Кудельку, поспешил в город. Между тем орка вернулась домой и, не услышав ответа Золотой Кудельки на обычный зов, почуяла неладное. Она бросилась в лес, срезала длинный шест и, приставив его к окну, вскарабкалась, как кошка, наверх. Обшарив весь дом внутри и снаружи и не найдя никого, она наконец обнаружила лаз и увидела, что он ведет в сторону города. От ярости она выдрала на себе волосы, не оставив целым ни единого клочка, проклиная дочь и принца и умоляя Небо, чтобы при первом поцелуе, который дадут ему дома, он навсегда позабыл о ней.

Но оставим орку твердить свои дикие мольбы и вернемся к принцу. Его приход во дворец, где его уже считали мертвым, поверг всех в изумление и произвел великую молву. Все бежали ему навстречу, говоря: «Наконец-то, с возвращением! Вот он, цел и невредим! Ох, ты вернулся, краса наша!» — и тысячи других ласковых слов.

Он побежал наверх, и матушка, встретив его на середине лестницы, обняла его и принялась целовать со словами: «Сынок мой, драгоценный мой, зеница очей моих, да где же ты был? Как ты мог задержаться настолько, что мы чуть не поумирали с горя?» И принц не знал, что говорить, ибо надо было ему рассказывать о своих приключениях, но как только матушка его поцеловала, он, по заклятию орки, позабыл все, что с ним произошло.

И когда матушка выговорила ему, что пора уж бросать привычку охотиться и растрачивать свою жизнь по лесам и что она найдет ему супругу, он ответил: «В добрый час! Я готов исполнить все, что захочет государыня матушка моя!» — «Вот так и поступают добрые дети», — отозвалась королева; и они договорились, что через четыре дня приведут ему невесту, благородную госпожу из Фландрии, что оказалась тогда в Неаполе.

И стали готовить великий праздник и пиршество. Тем временем Золотая Куделька, видя, что жених ее слишком задерживается, и слыша от всех молву о будущем празднике, высмотрела на постоялом дворе паренька, подобного ей ростом, и в один вечер, когда он лег спать, потихоньку взяла с изголовья кровати его одежду. Сняв свое платье, она переоделась в мужское и в таком виде пошла к королевскому дворцу, где повара, которым предстояло много работы и не хватало рабочих рук, приняли ее в помощники.

И настал нареченный день; и — в час, когда Солнце разворачивает на столе Неба список привилегий, пожалованных ему Природой, за круглой печатью Света, и продает лекарства, проясняющие зрение, — под звуки волынок и рожков прибыла невеста; и все уселись за накрытые столы. Пока разливали напитки, стольник разрезал большой английский пирог, который Золотая Куделька приготовила своими руками, и оттуда внезапно вылетела голубка, до того красивая, что все пирующие забыли о еде, а только любовались и дивились на эту красоту красот, а голубка заговорила нежнейшим голосом[219]: «Или ты, принц, наелся мозгов кошачьих[220], что забыл свои обещания и все дела любви твоей Золотой Кудельки? Неужто выпало у тебя из головы все, чем тебе она услужила, что уже и вспоминать о ней не хочешь? Так ты платишь за добро, что она сделала тебе, неблагодарный? За то, что вырвала тебя из оркиных лап? За то, что подарила тебе жизнь и себя самое? Это ли твоя великая благодарность бедной девушке за любовь ее беззаветную? Говори, ты, который даешь и отбираешь! Говори, ты, который обсасываешь кость, пока не подали жаркое![221] О, несчастна женщина, что слишком легко беременеет словами мужчин, которые у них всегда наготове, вместе с похвалами неблагодарности, с ласками беспамятства, с подарками забвения! Вот бедняжка думала испечь вместе с тобой пиццу в Донато[222], а теперь забавляется тем, что лапшу режет; думала сделать с тобой „потеснись, потеснись“, а ты ей теперь: „Разойдись, разойдись!“[223]; думала с тобой кубок разбить, а разбила ночной горшок[224]; давай же иди смелей, не заботься ни о чем, делай, как те, кто поедят и уходят не заплатив, но уж если догонят тебя проклятия, что с болью сердца пошлет тебе эта горемычная, тогда узнаешь, почем стоит подшутить над малышкой, надсмеяться над девочкой, обмануть невинную! Как мог ты сделать такой говенный трюк: вывел ее на позор всей улице, а она тебя в самом сердце носила; подложил ее себе под хвост, а она тебя выше головы поднимала; и, когда она тебе как мать родная услужила, оставил ее там, куда с потаскухами ходят! Но если у Неба глаза повязкой не закрыты, если боги пробками уши себе не заткнули, то узнают они о грехе, что ты сотворил, и, когда ты не ждешь, будет тебе и сочельник с праздником, и молния с громом, и жар с поносом! Но довольно, продолжай вкусно кушать, дай волю желаниям, веселись и торжествуй со своей новобрачной, а бедная Золотая Куделька, что пряла так тонко, порвет нитку своей жизни и оставит тебя на вольной воле наслаждаться с новой супругой!» И, сказав эти слова, голубка вылетела из окна, и ветер унес ее далёко.

Принц, услышав это голубиное воркование, долго сидел будто каменный; наконец он спросил, откуда принесли пирог, и, узнав, что его сготовил парень, которого наняли по случаю помогать на кухне, велел призвать его сюда. И бросилась Золотая Куделька к ногам Нардо Аньелло, изливая из очей лаву горючих слез и одно только твердя: «Что ты наделал, паршивый пес, что ты наделал?»

И тогда принц, под действием красоты и волшебства Золотой Кудельки, стал припоминать обязательства, которые взял на себя перед нею в трибунале Любви. И наконец, все вспомнив, подбежал, поднял ее и, усадив с собою, стал рассказывать матушке о своем великом долге перед этой прекрасной девушкой, обо всем, что она для него сделала, и о данном ей слове, которое он обязан исполнить.

И матушка, что не имела в голове ничего другого, кроме счастья сына, отвечает на это: «Делай то, что тебе угодно; только, конечно, соблюдая честь и желание вот этой госпожи, которую ты нарек себе женой». — «Не беспокойтесь, — отвечала девица. — Ибо я, по правде сказать, неохотно оставалась в этой стране. И, видя, что само Небо указывает мне путь, я с вашего позволения вернусь в мою Фландрию повидаться с дедушками тех кубков, что в ходу у вас в Неаполе[225], где, надеясь засветить большой фонарь, я чуть было не загасила маленький светильник моей жизни».

Принц с великим удовольствием предоставил ей корабль и свиту, а Золотую Кудельку нарядил, как подобает принцессе. И, убрав столы, впустили музыкантов[226], и начался бал, продолжавшийся до вечера. А когда Земля облачилась в траур по случаю похорон Солнца, принесены были факела и на лестницах раздался гвалт колокольчиков; и, слушая его, принц сказал матушке: «А сейчас начнется великолепный маскарад, что еще больше украсит наш праздник. Поистине, неаполитанские кавалеры весьма довольны: а они любят потешить себя хоть сырым, хоть жареным»[227].

И когда он еще говорил, внезапно явилась посреди зала фигура в страшной маске, что высотой была не более трех пядей[228], а толщиной больше бочонка. И, приблизившись к Нардо Аньелло, сказала ему: «Знай, Нардо Аньелло: это твои забавы и дурные выходки ввергли тебя в гущу несчастий, через которые ты прошел. Я — тень старухи, которой ты разбил кастрюлю; я умерла, истощенная голодом. Это я послала тебе проклятие, чтобы мучиться тебе у орки, и услышаны были мои мольбы. Силою прекрасной феи смог ты убежать от этого несчастья, но тут настигло тебя оркино проклятие, чтобы после первого поцелуя, который получишь в родном доме, ты забыл Золотую Кудельку. Поцеловала тебя твоя матушка, и потерял ты любимую; но вот опять, силой ее волшебного искусства, имеешь ее рядом с собой. Но теперь снова пришла я по твою душу: чтобы век помнил ты зло, что мне сотворил, чтобы всегда были у тебя перед глазами те фасолины, что ты по земле раскидал, и чтобы сбылась пословица: „Кто фасоль сеет, у того рожки растут“». С этими словами она испарилась, точно капля ртути, и ни пылинки от нее не осталось.

Фея, увидев, что принц побелел лицом от этих слов, ободрила его: «Успокойся, мой супруг; выслушал — и забудь[229], счет объявляю недействительным, из любого огня тебя вытащу». И когда праздник был окончен, молодые направились в опочивальню, и здесь, чтобы лучше подтвердить новые обязательства, прикрепили к договору два кое-каких свидетельства[230], после прежних горестей с большей охотой вкусив новых радостей; ибо так и бывает в плавильне превратностей сего мира, что

кто, споткнувшись, не падет, тот сделает шажок вперед.

— Поистине, — сказал князь, — каждый человек должен делать, что ему положено по чину; господин должен вести себя как подобает господину, конюх — как конюх, сыщик — как сыщик; как уличный мальчишка, держа себя принцем, будет смешон, так и принц, подражая уличному мальчишке, потеряет доброе имя.

После этих слов он повернулся к Паоле и велел ей отправляться в добрый путь. И она, облизав губы и почесав голову, начала так:

— Надо признать, что ревность — омерзительная бесовка; это головокружение, от которого теряют рассудок, горячка, воспаляющая жилы, припадок, что приводит в оцепенение члены, дизентерия, сотрясающая тело; это, наконец, бедствие, что отнимает сон, делает горькой пищу, возмущает покой; она жалит, как змея, разъедает, как древоточец, поит горечью, как желчь, морозит, как лед; пронзает, как гвоздь; это разлучница в усладах Амура, разорительница любовных радостей, непрестанное ненастье в море удовольствий Венеры. И никогда, и ничего доброго на свете не вышло из ревности; что подтвердите и вы собственными языками, когда выслушаете мой рассказ.

Жил некогда барон Сельва Скура[231], и была у него сестра; будучи еще совсем юной, она любила вместе с другими девушками своего возраста играть в саду. Однажды, увидев там пышную красивую розу, они поспорили, что кто перепрыгнет ее, не задев ни одного лепестка, тот выиграет уж не помню какой заклад.

Всей стайкой прыгали они, кто выше, и все задевали за цветок, и ни одной не удавалось перескочить его вчистую. Но когда дошла очередь до Лиллы, сестры барона, она, отступив чуть подальше, взяла такой разбег, что перепрыгнула розу; но тут неожиданно с нее слетел лепесток. Однако девочка была такой находчивой и проворной, что, мгновенно подхватив лепесток с земли, незаметно проглотила его и так выиграла заклад.

Но не прошло и трех дней, как Лилла почувствовала себя беременной и чуть не умерла от огорчения, ибо, точно зная, что не делала никаких вольностей и глупостей, недоумевала, как случилось, что у нее растет живот. Она поспешила к феям, с которыми водила дружбу, и те ей сказали, чтобы она не боялась, ибо причиной всему — лепесток, который она проглотила.

Услышав это, Лилла старалась скрывать свой живот, покуда было возможно, а когда пришел час разгрузить товар, тайно от всех родила премиленькую дочку, которую назвала Лизой; она понесла ее к феям, и каждая из них одарила Лизу от своего волшебного искусства. Но последняя из них, побежав смотреть на девочку, подвернула ногу и в сильной боли выкрикнула, что через семь лет матушка, расчесывая Лизу, забудет в волосах гребень, который воткнется зубьями девочке в голову, и из-за этого она умрет.

И вот прошло это время; и, когда все случилось по сказанному, бедная мать, разбитая несчастьем, после горчайшего плача закрыла свою мертвую девочку в семи хрустальных гробах, вложив один в другой, и поставила в самой дальней комнате дворца, ключи от которой всегда держала при себе.

Но горе отняло у нее все силы; и, умирая, призвала она брата и сказала ему: «Брат мой, я чувствую, как помалу выдергивает меня отсюда удочка Смерти, и оставляю тебе свои пожитки, чтобы всему моему имению ты был господином и обладателем. Только поклянись мне никогда не открывать последнюю комнату в этом дворце, а ключ от нее храни у себя в секретере». Барон, беззаветно любивший сестру, дал ей слово, и в тот же миг она сказала: «Прощай, все кончено».

Через год после того барон женился; и однажды, будучи приглашен на многодневную охоту, оставил дом под присмотром жены, причем особенно просил ее не открывать ту комнату, ключ от которой держал в секретере. Но как только он повернулся спиной к дому, она, принуждаемая подозрением, подстрекаемая ревностью, взятая за горло любопытством — главным приданым любой женщины, — взяла ключ и отворила комнату. И, открыв один за другим семь гробов, сквозь которые просвечивала фигура девочки, обнаружила юную красавицу, казавшуюся спящей; она выросла, как всякая другая женщина, вместе с гробами, которые увеличивались по мере ее роста.

Ревнивая жена барона, увидев это прелестное создание, тут же сказала: «Хорошо же, мой ненаглядный! Ключ под головой, а вор в кладовой! Вот почему было столько заботы, чтобы не открывать эту комнату, — чтобы, кому не надо, не посмотрел на парящего в гробу Магомета!»[232]

С этими словами схватив девочку за волосы, она вытащила ее вон из саркофага. При этом гребень выпал из прически, и девочка проснулась, вскрикнув: «Мама, мамочка моя!» — «Погоди, сейчас покажу тебе маму с папой!» — отозвалась баронесса и, разъяренная, как рабыня, злая, как щенная сука, полная яду, как змея, обрезала ей волосы и, угостив ее вдоволь сочными пощечинами, велела ей надеть рваное платье. И каждый день без устали потчевала ее шишками и синяками, расцарапывая ей ногтями щеки, и хлестала Лизу по губам до того, что они опухли и стали сизыми, будто она ела неощипанных голубей.

Вскоре возвратился барон и, увидев девочку, столь жестоко избитую, в изумлении спросил, кто она, и жена отвечала, что это рабыня, которую прислала ей тетка, и что она из таких, кто сами нарываются на тумаки дерзостями и проказами, и поэтому приходится бить ее постоянно.

После того случилось однажды барону ехать на ярмарку, и стал он спрашивать у всех домочадцев, вплоть до кошек, чего кому купить. И каждый просил, чего хотел; дошла под конец очередь и до маленькой рабыни.

Тогда супруга, что вовсе не держала ее за крещеную душу, сказала: «Давай равняй с нами эту черногубую, и будем на один манер, все сядем на один горшок срать. Пошли ее к черту; много чести этой дрянной образине!»

Но синьор был человеком порядочным и всячески хотел, чтобы маленькая рабыня попросила что-то для себя. И она сказала: «Ничего мне не надо; только куколку, ножик и точильный брусок; но если спрашиваешь, а купить забудешь, не сможешь перейти и первую реку, что встретится на обратном пути».

И вот барон купил все для всех домашних, позабыв только то, о чем его попросила Лиза; но, переправляясь через реку, которая влекла камни и ветки с гор к морскому побережью, чтобы замостить фундаменты страха и воздвигнуть горы удивления, не смог ее переехать. И, вспомнив предостережение племянницы, повернул вспять и купил все в точности, а воротившись домой, роздал всем гостинцы, кто что у него просил.

И вот Лиза, получив свое, ушла в кухню и там, посадив перед собою куклу, стала плакать и жаловаться, рассказывая тряпичному комку, будто живому человеку, всю историю своих злоключений. Но видя, что кукла не отвечает, взяла нож, наточила его на бруске и сказала: «Смотри, если не ответишь, я сейчас проткну себя ножом, и на этом кончим праздник!» И кукла, постепенно надуваясь, как мыльный пузырь, наконец ответила: «Да я тебя слышу лучше, чем глухой!»

Так несколько дней Лиза продолжала это занятие, пока барон, чья комната была через стенку от кухни, не услышал ее жалобы и, заглянув в замочную скважину, не увидел, что она, усадив куклу, рассказывает, как ее матушка перепрыгнула розу, как съела лепесток, как родила, какие волшебные дары ей дарили и какое проклятие она получила от одной из фей, как гребенка осталась у нее в волосах и она умерла, как положена была в семи гробах и закрыта в дальней комнате, как матушка, умирая, оставила ключ брату, как ушел он на охоту, как ревнивая жена вошла в комнату без спросу, как обрезала ей волосы, как сделала ее рабыней и как мучила. И, рассказывая все это с горьким плачем, девочка повторяла: «Отвечай мне, кукла, отвечай, иначе убью себя этим ножом!»

Остро наточивши на бруске ножик, она уже готова была вонзить его в себя, когда барон, распахнув дверь ногой, вырвал нож у нее из рук и обнял ее, признав в ней дочь своей любимой сестры. Он тайно увел ее из дому, вверив заботам верной родственницы, чтобы Лиза могла поправиться и прийти в себя, ибо жестокость этого сердца Медеи наполовину извела ее.

И через пару месяцев, когда она стала как богиня, он ввел ее в дом, явив перед всеми как свою племянницу. И после великого пиршества, когда собрали со столов, попросил Лизу поведать подробную историю пережитых ею бедствий и жестокостей, слушая которую все гости, и женщины и мужчины, не могли удержаться от слез. И, с позором прогнав от себя жену, отослал ее в дом родителей, а племянницу выдал за доброго человека, по выбору ее сердца; и таким образом испытала она, что

Рассказ о несчастьях, что претерпела бедняжка Лиза, вызвал сочувствие в каждом сердце, и у многих глаза были красны от слез; потому что больше всего возбуждает людей к состраданию, когда кто-то мучится безвинно. И поскольку пришла очередь Чометелле дальше вертеть прялку рассказов, она начала так:

— Советы завистников всегда бывают отцами бедствий, под маской доброжелательства тая лицо погибели; и тот, кто держит Фортуну за волосы, должен сознавать, что в каждый миг сотня других людей натягивает бечевки через его тропу, чтобы он запнулся и упал. Так и случилось с одной бедной девушкой, которая, послушавшись злого совета сестер, упала с самого верха лестницы счастья и только по милосердию Неба не сломала шею.

Жила некогда одна матушка с тремя дочерьми и, от великой нищеты, прочно завладевшей их домом, как сточной канавой, куда стекались потоки бедствий, посылала их сбирать милостыню, чтобы как-то поддержать жизнь. И в одно утро, подобрав несколько листьев капусты, выброшенных поваром из богатого дворца, и надумав их сварить, стала она говорить старшим дочерям, чтобы принесли воды из источника. Но они сваливали это поручение одна на другую, как кошка, что забавляется со своим хвостом, так что бедная матушка сказала: «Ну что ж, вставай, хозяйничай, делай сама» — и, взяв кувшин, собралась идти по воду, хотя от старости уже еле ноги таскала.

Тогда Лючиелла, самая младшая, говорит: «Дай-ка мне, матушка; правда, у меня маловато сил для кувшина, но я хочу избавить тебя от этого труда». И, взяв кувшин, вышла за город, туда, где был источник, — который, видя цветы побледневшими от ночного страха, плескал им воду в лицо, — и увидела там красивого юношу-слугу, который сказал ей: «Красавица моя, если ты дойдешь со мной до пещеры неподалеку отсюда, я подарю тебе много хороших вещей».

Лючиелла, которая всегда была в ожидании какой-то милости от жизни, отвечала: «Позволь, я отнесу эту воду матери и тут же вернусь». Она отнесла кувшин домой и под предлогом, что хочет подобрать на дороге пару поленьев, побежала обратно к источнику, где застала того слугу и пошла за ним следом. И он повел ее через некую пещеру, сверху осененную папоротником и плющом, в прекрасный подземный дворец, весь блистающий золотом, где немедленно был накрыт богатый стол, и вышли две красивые девушки-служанки, чтобы снять с Лючиеллы худое тряпье, что она привыкла носить, и одеть ее самым великолепным образом. Вечером они приготовили ей постель на ложе, вышитом жемчугом и золотом; и как только погасли свечи, кто-то пришел туда и лег с нею рядом.

Так продолжалось сколько-то дней; и наконец пришло желание девушке повидать матушку и сестер, о чем она сказала слуге. И слуга, отойдя в одну из комнат и поговорив неизвестно с кем, вернулся и, протянув ей целый кошель денег, сказал, чтобы она отдала деньги матушке, а дорогу во дворец не забывала и скорее возвращалась, не говоря никому, куда ходила и где была.

Девушка пришла домой, и сестры, увидев, как она красиво одета и как похорошела, едва не лопнули от зависти. А когда Лючиелла захотела идти обратно, матушка и сестрицы захотели идти вместе с нею; но она, отказавшись от провожатых, вернулась во дворец через ту же пещеру. Прожив в полном покое еще несколько месяцев, она снова захотела побывать дома; и ее с теми же дарами и предостережениями отпустили к матушке.

Так повторялось три или четыре раза, и с каждым разом все сильнее поднимался сирокко[233] зависти у этих грыж; и под конец эти гарпии уже так рыли носом землю, что с помощью одной орки разузнали-таки все, что было с Лючиеллой. И когда она снова вернулась домой, сказали: «Хоть ты и не пожелала рассказать нам о своих наслаждениях, знай, что нам все известно: каждую ночь тебе дают снотворное, и ты и не знаешь, что рядом с тобой спит прекрасный юноша. И всегда ты будешь радоваться в полрадости, если не послушаешь совета тех, кто тебе хочет добра; как-никак ты нам родная кровь, и мы желаем тебе только пользы и счастья. Так вот, когда вечером будешь ложиться спать и придет слуга поднести тебе легкого вина, ты потихоньку вылей вино из бокала, а не пей, чтобы могла бодрствовать ночью. И когда твой муж уснет, ты открой задвижку на ставнях, потому что тогда, хоть он того и не желает, чары пропадут, и ты станешь самой счастливой женщиной на свете».

Бедная Лючиелла, не подозревая, что бархатное седло скрывает гнойную рану, что среди цветов таится змея и что на золотом подносе ей подали яд, поверила словам сестер и, когда вернулась в подземный дворец и настала ночь, сделала все, как научили эти завистницы. Как только все вокруг затихло, она зажгла огнивом свечу и увидела рядом с собой цвет красоты, юношу, которого не с кем было сравнить, разве что с лилиями и розами[234].

И, видя столь чудную красоту, она сказала: «Клянусь, ты у меня из лап больше не выскочишь!» — и, схватившись за задвижку, открыла окно. И увидела на улице нескольких женщин, что несли на голове много мотков доброй пряжи. У одной из них упал моток, и Лючиелла, что была кладезем доброты, забывшись, громко закричала: «Подними пряжу, госпожа моя!»

С этим криком юноша пробудился и столь был огорчен тем, что Лючиелла его обнаружила, что в ту же минуту позвал слугу и, обрядив ее в прежнее тряпье, выслал вон, побледневшую так, будто ее выставили из больницы. А когда она вернулась к сестрам, они прогнали ее с позорными словами и поступками, которые были хуже слов.

С такого горя Лючиелла пошла бродить по свету, прося подаяния. И после тысячи страданий, вот-вот готовая разродиться, она добрела до города Торре Лунга[235] и пришла в королевский дворец, прося приютить ее на ночь где-нибудь на соломе; и одна придворная девушка, имея доброе сердце, приняла ее у себя. А когда настал час разгрузить живот, она произвела на свет мальчика — столь красивого, будто колос золотой.

И в первую ночь после родов, когда все спали, появился в комнате прекрасный юноша и стал говорить: «О милый сын мой, если бы узнала о тебе моя матушка, она бы тебя в золотой чаше купала, золотой пеленой бы тебя пеленала! О если бы никогда не запел петух, чтобы никогда не разлучаться мне с тобой!» И с первым криком петуха он испарился, словно капля ртути.

Придворная девушка, подсмотревши это явление и видя, что тот юноша приходит каждую ночь с одними и теми же словами, пошла сказать об этом королеве. И та — лишь только Солнце, как главный врач, выписало из больницы неба все звезды — повелела огласить жесточайший указ: чтобы зарезали всех петухов в этом городе, в одночасье сделав остриженными вдовами[236] всех здешних кур, сколько их было.

И когда вечером вновь вернулся тот же юноша, королева, что уже была наготове, как пушкарь с зажженным фитилем, и только ждала этого мига, выбежала ему навстречу, признав своего давно пропавшего сына, и обняла его изо всех сил. И поскольку проклятие, наложенное на принца злой оркой, состояло в том, чтобы он уходил и скитался вдали от жилища, пока матушка не обнимет его до первого крика петуха, то теперь, как только он оказался в объятиях королевы, распались чары и прекратилось горькое заклятие.

Таким образом матушка обрела и сына, и внука, сверкающего, словно драгоценный камень, а Лючиелла вернула своего мужа, прекрасного, как волшебник. Тут и сестрицы, узнав о ее счастье, пришли с каменными лицами что-нибудь получить от нее. Но теперь вместо праздничного пирога они получили только по куску лепешки; и, поскольку отплачено им было их же монетой, с великим огорчением поняли, что

зависть в сердце рождает несварение в желудке.

Рассказанная мастерски и выслушанная со вниманием, сказка была поистине прекрасна; много было в ней такого, что придало ей довольно сочности и вкуса, чтобы она пришлась всем по нраву. Но поскольку каждая минута, отделявшая одну сказку от другой, будто дергала служанку на веревке, не давая ей покоя, поэтому поторопили Якову выйти в круг. И она запустила руку в бочку историй и прибауток, чтобы утолить желание слушателей следующим образом:

— Из-за наглости, господа, выпадает аршин из рук торговца благоразумием, сбивается компас в руках архитектора воспитанности, теряет курс мореход, плавающий на корабле рассудка. Наглость, коренящаяся в земле невежества, не производит иных плодов, кроме срама и унижения, что мы наблюдаем повседневно; это случилось и с одним нахальным кумом, о котором я вам сейчас расскажу.

Был некий Кола Яково Аггранкато из Помильяно[238], муж Мазеллы Чернеккьи из Ресины[239], богатый как море, который даже не знал всего, что имел; словом, жил так, что в хлеву хоть сто поросей срало, соломки на всех хватало. При всем этом, хоть он, не имея ни дочек, ни болячек[240], мерил свои «de quibus»[241] тумулами, но даже если побежал бы за сотней тысяч, то не выронил бы из кармана и одной сто двадцатой доли карлина[242], и, во всем себе отказывая, вел жизнь собачью — клал кучу за кучей.

И каждый раз, как садился он за стол подкрепиться, к нему, точно кубарем с горы, прикатывал куманек — недобрый денек, который не оставлял его в одиночестве ни на минуту. Словно имея в животе часы и клепсидру в зубах[243], он являлся в гости к супругам точно во время еды и с лицом невинного младенца так к ним присасывался, что и киркой было не отбить. Он садился за стол и до тех пор считал у них во рту куски, отпуская шутки и намеки, пока ему не говорили: «Не желаешь ли откушать?»

И тогда, не заставляя себя долго упрашивать, он бросался между мужем и женой со страстью истомленного любовника, наточенный как бритва, натасканный как гончий пес, он мчался так, будто голодный волк сидел у него внутри; он летел к столу с такой быстротой, что было впору спросить его: «Отколь идешь? неужто с мельницы?»[244] — двигая локтями, как заигравшийся флейтист, вращая по сторонам глазами, как дикая кошка, и молотя зубами, как мельничный жернов; он проглатывал еду не жуя, так что один кусок не дожидался другого; и когда не хватало уже места за щеками, а набитый живот туго натягивался как барабан, когда дно тарелки было ясно как день, а двор был выметен точно веником, он, не говоря хозяевам и «будьте здоровы», хватал кружку, чмокая губами, осушал ее, опустошал, выпивал за единый вздох до последней капельки — и тут же уходил по своим делам, оставив Колу Яково и Мазеллу с носом.

И они, видя, что кум вовсе не знает ни скромности, ни меры, но, будто распоротый мешок, пожирает, всасывает, терзает, заглатывает, опустошает, раздирает, расклевывает, растаскивает, валит, как в дыру, разоряет дотла, выскабливает, перемалывает, уничтожает и вычищает все, что ни поставишь на стол, не знали, что придумать, чтобы избавиться от этой пиявки, этого пластыря на сердце, этого зуда в штанах, этой августовской малярии, этой лошадиной мухи, этого ненасытного клеща, этого крючка, этой кисты, этой неоплатной недоимки, этой вечной ренты, этого полипа, этого рабства, этой несносной тяготы, этой головной боли, и мечтали хоть раз поесть спокойно, не видя добровольного помощника за своим столом.

Итак, в одно утро, узнав, что кум уехал из селения, вызвавшись сопровождать вице-королевского комиссара[245], Кола Яково сказал: «О хвала Солнцу[246], что раз в сто лет выдался случай поработать щеками, отпустить поводья челюстей и засунуть что-то в рот без этой чесотки в заднице! Ради этого, если Двору будет угодно меня разорить, я и сам разорюсь![247] От этого говенного мира только и взять, сколько зубами урвать! Скорее растапливай печь, сейчас же, пока есть передышка, чтобы помолоть хорошенько, чтобы хоть немного насладиться парой сочных кусочков!»

С этими словами он побежал купить жирного угря из Пантано, меру просеянной муки и хорошую бутыль манджагуэрры[248], и пока жена, вся в хлопотах, пекла прекраснейшую пиццу, он жарил угря. Когда все было готово, оба уселись к столу.

Но только успели сесть, как вот он, куманек-дармоед, — стучит в ворота. И Мазелла, выглянув и увидев крушение всех их радостей, сказала мужу: «Кола Яково мой, не бывало еще в мясной лавке человеческих наслаждений ни одного куска говядины без кости недовольства; и сроду не поспишь на белых простынях неги, куда не забрались бы клопы тягот; и не вывесишь белье радостей, чтоб в тот же миг сверху не полил дождь неприятностей! Вот тебе и скривил рот горький кусок, вот и застряла в горле говенная пища!»

Кола Яково говорит: «Сметай вон все со стола, уноси, убирай, прячь, чтоб не видно было; а потом откроешь ворота и скажешь, что нас ограбили. И может, видя дом опустошенным, он сообразит, что нечего у нас засиживаться, и даст-таки нам возможность положить в рот по кусочку этого яду».

И Мазелла, покуда гость бил в набат, точно при нападении разбойников, и трезвонил, как на святой праздник, засунула угря в шкаф, бутылку под кровать, а пиццу между тюфяками, а Кола Яково забрался под стол, чтобы через дырку в скатерти, свисавшей до пола, смотреть, как пойдут дела.

Куманек, подглядев сквозь щель в воротах все эту кутерьму, когда Мазелла открыла, вошел с серьезным лицом, весь испуганный и растревоженный, и, услышав, что случилось, сказал: «Пока ты держала меня за воротами в таком томлении, в стольких тяжелых мыслях, пока я ждал ответа, как Ной — вóрона, у меня под ногами проползла змея, — ох, матушка моя, какая же огромная и страшная! Прикинь, что она была толстой как угорь, которого ты засунула в шкаф! И я, видя себя в беде, трепеща как камыш, обсираясь со страху, производя глистов от ужаса, трясясь от сердцебиения, поднял с земли камень величиной с бутыль, что ты припрятала под кроватью, и с размаху как грохнул по этой змеюке! И сделал из нее пиццу, вроде той, что ты заложила между тюфяками! И пока она издыхала да корчилась, я видел, что она смотрела на меня так же, как мой кум смотрит из-под стола. Во мне ни кровинки не осталось: эдак всего пробрало!»

На эти слова, не в силах больше оставаться в молчании, Кола Яково высунул голову из-под скатерти, как Трастулло[249] из-за занавеса выглядывает на сцену, и изрек: «Если и вправду тебя пробрало, так это просто праздник! Ох и вовремя, ибо на это веретено уже некуда мотать пряжу! Ты разнюхал, что мы сегодня хлеб испекли, но мы сегодня и дело выиграли! Если мы что должны тебе, пиши на нас в поземельный суд, а если чем не удружили, подавай в торговый! Если у тебя что случилось, мы тебя выслушаем, мы к твоим услугам. А если у тебя капризы, полечись немного клизмой. Если хочешь к нам с добром, погладь нас мягким пером, а если лезешь грязной лапой, то засунь нос себе в Неаполь![250] Где твоя мера и какова манера? Ты будто солдат на постое, что готов и в драку лезть, лишь бы от чужого куска отъесть! Довольно было б тебе и палец облизать, а ты и рад пятерней таскать, и уж нас из нашего дома своей наглостью выживаешь. У кого в голове не хватает, тот всем миром обладает! Да только знай: коль себя не укротишь, значит тебя укоротят, и если нет у тебя аршина, так это ничего, у нас найдутся мотовило и хорошая дубина. Слыхал, как говорят: доброму лбу — добрую колотушку? Так лучше каждой голове знать свою подушку; живи себе в радость, а нам оставь наши горести. А если еще думаешь продолжать ту же музыку, это зря: сюда ходить, только башмаки переводить, все ноги собьешь да ни соломинкой не разживешься! Шил да шил у портного, да вышла не по тебе обнова! Думал мягко поспать, да постели долго ждать! Поворачивай оглобли вспять и можешь в зубах ковырять, если думаешь, что здесь тебе таверна день и ночь открыта для глотки твоей несытой! Ты сюда и конем скакал, и змеей проползал; а теперь забудь этот дом, выбрось из головы, зряшный труд и пустые мысли, нет здесь больше для тебя ни крючка, ни наживки! Нашел простаков-голубей, приучил скворцов, объездил ослов, нашел раздолье! Поди вон, нечего здесь делать, и дом этот можешь звать облаком: рукой не ухватить и ногой не ступить! И воды моими руками больше не придется натаскать! А коль ты охотник-по-обедам, надкуси-булку, вычисти-стол, вымети-кухню, оближи-кастрюлю, оботри-тарелку, помойная дыра, сточная труба, если у тебя волчий голод, если ты прожорлив как пожар, если у тебя брюхо без размера, если настырен как осел, если готов проглотить медведя, опустошить корабль, прогрызть святой Грааль[251], если напиться тебе мало и Тибра, и Арно, если ты и подгузник Марьяччо[252] съел бы, то ходи побираться по другим церквам, крути цепи у колодцев, собирай куски на помойках, вылавливай гвозди в канавах, подбирай огарки на похоронах, вычерпывай отхожие места, чтобы наполнить твой зоб! И пусть этот дом будет тебе как огонь, потому что у каждого свои заботы; каждый сам знает, чем в штанах болтает; каждый сам знает, что у него в кишках гуляет, и нет нам нужды в болтовне прошлогодней, в счетах неоплатных, в лодках разбитых! Кому быть спасенным, спасется[253]; пора отучить тебя от этой сиськи, горе-куманек, птичка пролети-денек, бестолковщина, бездельник! Трудись, не ленись, за дело берись, а коль своего ума не в достатке, хозяина найди!»[254]

Несчастный куманек, ощутив этот зов из-за зубов, этот лопнувший нарыв, эту проческу без гребня, дрожа и ежась, как вор, пойманный с поличным, как пилигрим, что сбился с дороги, как моряк в барке, что налетела на риф, как проститутка, что упустила клиента, как девочка, что испачкала постель, прикусив язык, опустив низко голову, заткнув за пазуху бороду, с мокрыми глазами, с сопливым носом, с застылыми зубами, с пустыми руками, со сжавшимся сердцем, с хвостом, зажатым между ляжками, молчком-молчком, бочком-бочком, робко-робко, тихонько-тихонько, онемелый и пристыженный, шапку в охапку, да и припустил к себе домой, не оглядываясь вспять, дабы прилежней размышлять над речением некоего из мудрых:

Все так смеялись над смущением пристыженного кума, что и не заметили, как Солнце, неосмотрительно расточавшее свет в течение дня, вынуждено было закрыть лавочку и, спрятав ключи, скрыться от греха подальше. Но тут вышли на середину Кола Амбруозо и Маркьонно в замшевых ботфортах и куртках из разноцветной саржи, чтобы представить новую тему, и во всеуслышание объявили название эклоги:

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

Маркьонно

Кола Амбруозо

И как только Кола Амбруозо закрыл рот, Солнце скрыло свет дня. Договорившись вернуться наутро с новым запасом сказок, все разошлись по домам, насыщенные речами инаполненные аппетитом.

Конец второго дня

Как только, благодаря посещению Солнца, вышли на волю все тени, брошенные в тюрьму трибуналом Ночи, князь и его жена вернулись на обычное место. Желая весело провести время с утра до обеда, они позвали музыкантов и стали танцевать с большим увлечением: протанцевали и «Руджеро»[265], и «Вилланеллу»[266], и «Сказку про орка»[267], и «Сфессанью»[268], и «Побитого поселянина»[269], и «Весь день с той голубкой»[270], и «Забывчивого»[271], и «Подвал нимф»[272], и «Цыганку», и «Капризницу»[273], и «Звездочку мою ясную»[274], и «Мой сладкий любовный огонь, Та, что повсюду ищу», и «Кокетку» и «Кокеточку», и «Сводника»[275], и «Низкий и высокий»[276], и «Кьярантану»[277] с дробью, и «Смотри, в кого мне выпало влюбиться», и «Открой тому, кого ждешь», и «Облака по воздуху плывут», и «Бесенок в рубашке», и «Жить надеждой», и «Перемени руку», и «Каскарду»[278], и «Испаночку», напоследок сплясав «Лючию-сучку»[279], чтобы доставить удовольствие служанке. Так незаметно для них пробежало время, и когда настала пора закусить, каких тут им только благ небесных не подали: век будешь есть — не наешься; а когда собрали со столов, Цеца, уже вовсю наточенная на рассказ, начала так.

— Не дело, господа, искать хлеба лучше, чем пшеничный; а иначе кончишь тем, что будешь искать плесневелых корок. Надобно быть довольным мерой честного человека, ибо кто хочет всего, тот все потеряет; и у ходящего по верхушкам деревьев столько же безумия в башке, сколько опасности под пятками. Так случилось и с одной принцессой, о которой я вам сейчас расскажу.

Был некогда король Белло Пуойо[280], премного мечтавший о продолжении рода — больше, чем носильщики мечтают о новых похоронах, где смогут набрать свечных огарков. И дал он обет богине Сиринге, что коль будет ему дарована дочь, то назовет ее Тростинкой — в память о том, как богиня превратилась в тростник[281]. И столько он просил, и столько умолял, что наконец получил милость, и Ренцолла, его супруга, родила ему миленькую пердушку[282], которой он дал обещанное имя.

Девочка росла пядь за пядью, и, когда вымахала в хорошую жердь, король ей сказал: «Дочь моя, ты уже выросла; и пусть Небо тебя благословит здоровьем и многолетием, как крепкий дуб[283]. Самое тебе время сойтись с муженьком, которого достойно это прелестное личико, чтобы дать потомство нашему дому. И, любя тебя как свою утробу и ища тебе только добра, я хотел бы знать, какого супруга ты желаешь? в каком роде мужчина будет тебе по сердцу? книгочей или забияка? молодой парень или мужчина зрелый? черноволосый, блондин или рыжий? головой под потолок или коротышка? с узкой талией или упитанный, как бычок? Выбирай сама, а я приму твой выбор».

Тростинка, услышав эти благородные предложения, поблагодарила батюшку и сказала, что решила посвятить свою девственность Диане и никоим образом не намерена возиться с мужем. Но король ее умолял так и сяк, и она наконец ответила: «Чтобы вам не казалось, что я нисколько не ценю вашу любовь ко мне, я согласна исполнить ваше желание, если вы мне найдете такого человека, подобного которому в целом мире не будет».

Отец, услышав это, с большим удовольствием принялся каждый день с утра до вечера высматривать в окно, измеряя, сравнивая, прилежно разглядывая всех мужчин, проходивших по площади. И однажды, заметив мужчину приятной наружности, говорит дочке: «Беги скорее сюда, Тростинка, посмотри, не впору ли он будет твоему желанию?» Она, взглянув, велела его впустить; и приготовили прекраснейший пир, где было все, чего только можно пожелать. Но во время еды выпал у жениха миндальный орешек изо рта, и он, наклонившись до пола и проворно подобрав орешек, спрятал его под салфетку. Когда кончили трапезу, гость ушел, и король спрашивает Тростинку: «Ну что, душенька моя, понравился тебе жених?» А она в ответ: «Избавьте меня от этого растяпы! Нет, подумать только, как мог такой осанистый, здоровый мужчина выронить изо рта орех!»

Король, услышав ответ, снова уселся у окна; и, когда прошел еще один мужчина приличного вида, позвал дочь посмотреть, подойдет ли. Тростинка сказала, чтобы впустили и этого; человека пригласили войти, собрав пир лучше первого; а когда поели и гость ушел, король спросил дочь, понравился ли он ей. «Да что же я буду делать с этим нищебродом? — отвечает принцесса. — Мог бы прийти ко мне в сопровождении хоть пары слуг, а то и плащ с плеч снять было некому».

— Ну, это просто чудо! — сказал король. — Такие отговорки придумывают те, кто не хочет платить за сделанную работу! Ты нарочно выковыриваешь изюмины, лишь бы мне было пресно. Однако решайся, ибо я твердо намерен выдать тебя замуж и найду добрый корень, от которого будет потомство в моем дому!

На эти с жаром произнесенные слова Тростинка отвечала: «Мне кажется, государь батюшка, что, говоря так, вы мотыжите море и путаетесь в пальцах; ибо я никогда не подчинюсь ни одному мужчине на свете, разве только будет с золотой головой и с золотыми зубами». И бедный король, видя, сколь твердолобая дочь ему досталась, велел обнародовать указ, что, если найдется такой мужчина, какого ей хочется, пусть предстанет перед королевскими очами, и получит принцессу в жены и корону в наследство.

А был у короля заклятый враг по имени Фьораванте, которого он не терпел видеть и на стене нарисованным. И тот, узнав про этот указ и будучи искусным чародеем, призвал целую стаю тех, кого да сокрушит Бог, и повелел им, чтобы они тотчас сделали ему из золота голову и зубы. И они ответили, что великого труда потребует это дело, ибо не слыхано такое в мире, и что им куда проще было бы изготовить ему золотые рога, как убор куда более обычный и подходящий к нашим временам; однако, принужденные заклинаниями и чарами, все-таки сделали для него то, что ему было нужно.

Итак, получив голову и зубы в двадцать четыре карата[284], Фьораванте вышел прогуляться под окнами королевского дворца. И король, увидев именно то, что искал, позвал дочь, и она тут же сказала: «Вот такой мне и нужен, лучше и быть не может, даже если б я его своими руками сделала!» Фьораванте пригласили к столу, и когда после пира гость поднялся, чтобы уйти, король сказал ему: «Погоди немного, братец, эвон как у тебя почки горят! Ты точно стоишь с закладом у еврея![285] Или в заднице у тебя ртуть? Или шип под хвостом? Не спеши, сейчас дам тебе кой-какого добра и слуг, чтобы проводили тебя к моей дочке: хочу, чтоб она стала твоей женой». — «Благодарю вас, — отвечал Фьораванте. — Нет нужды; дайте мне одного коня, я посажу ее верхом и отвезу домой. А уж там у меня и добра, и слуг — что песку морского». Поговорили еще немного о том о сем; наконец Фьораванте заполучил принцессу, усадил ее верхом и увез.

И вечером — когда от водоподъемника Неба отпрягают красных коней света, а вместо них впрягают белых быков тумана — подъехали они к одной конюшне, где стояли, жуя сено, лошади. Завел туда муж Тростинку и говорит ей: «Ну-ка слушай, что скажу тебе: я должен съездить до моего дома, до которого семь лет пути. Сиди здесь, жди меня и не выходи, чтоб ни одна душа тебя не видала; иначе так тебя отделаю, что будешь помнить, покуда жива». Тростинка на это отвечает: «Я в твоей власти и сделаю до самого корешка все, что прикажешь; но хотела бы знать, чем я буду питаться все это время». И Фьораванте ей в ответ: «Будешь есть, что останется в яслях после лошадей, хватит с тебя и того».

Теперь можете вообразить, что почувствовала бедная Тростинка и какими словами прокляла тот час и миг, когда сказала про золотую голову. Сидя в холоде и в голоде, она, когда недоставало пищи, глотала слезы, кляня свой жребий и упрекая звезды, что привели ее из дворца в стойло, от благоуханий — к вони навоза, от одеял из мягчайшей шерсти — к соломе и от сладких кусочков — к остаткам от лошадиного корма и пойла. В таких бедствиях прожила она несколько месяцев; кто-то — она не видела кто — подбавлял овса в ясли, и тем, что оставалось в них после лошадей, она могла поддержать свое тело.

Но однажды через дырку в стене Тростинка увидела восхитительный сад с таким множеством плетей кабачков и тыкв, цветочных клумб, фруктовых деревьев, виноградных шпалер, что глядеть не наглядеться. Приметила она красивую гроздь сицилийского винограда; и до того ей захотелось ее сорвать, что она сказала себе: «Пойду-ка потихоньку да сорву ее, и будь что будет; чай, небо на голову не упадет. Откуда узнать об этом моему мужу; и если даже, случись такая беда, он узнает, — что он мне сделает? Ведь мне же андзольи захотелось, а не корничеллы»[286]. И вот выбралась она из конюшни и утешила сердце, изнуренное голодом.

Вскоре после этого, еще до условленного срока, вернулся муж; и один из коней в стойле изобличил Тростинку, что она выходила за виноградом. И Фьораванте в негодовании, вытащив из штанов нож, хотел ее зарезать, но она на коленях стала умолять его о пощаде, ибо это голод выгнал ее из стойла, как волка из лесу. И так умоляла, что Фьораванте наконец сказал: «Сегодня прощаю и дарю тебе жизнь; но если в другой раз дернет тебя нечистый, и я узнаю, что тебя солнце видело, я из твоих боков ветчину выделаю. Сейчас я снова уеду и точно пробуду там семь лет; а ты смотри у меня, ходи по струнке, больше скидки тебе не будет: если что, заплатишь и за старое, и за новое».

Сказав это, он уехал, и Тростинка пролила реку слез, ударяя себя в грудь, выдирая волосы и причитая: «Ох, лучше бы мне никогда на свет не родиться, если б знать, какой горький мне выпадет жребий! Ох, отец мой, что за удавку ты мне на шею надел! Но зачем на отца жалуюсь, коль сама себе беды искала, сама злую судьбину себе уготовила? Сама захотела голову золотую, чтобы кануть, как свинец, и умереть от железа! Вот наказание Неба, ибо надо было мне делать, как отец говорил, а не фыркать и не капризничать! Кто отца и мать не слушает, тот себе путь выбирает, какого сам не знает!» И не проходило дня, чтобы не повторяла она эти жалобы, так что глаза ее превратились в два источника и лицо так осунулось и пожелтело, что жаль было смотреть. И куда подевались эти блестящие глазки? где это румяное яблочко щек? где улыбка этого ротика? Ох, теперь было ее и отцу родному не узнать.

И вот, когда миновал год — и не знаю, уж какая нелегкая занесла, — проезжал той дорогой золотарь, что вывозил добро из нужников во дворце у короля, отца Тростинки. И она, узнав его, позвала по имени, выглядывая из дверей конюшни; но он, не в силах узнать ее (настолько изменилось лицо бедной девушки), остановился в изумлении. Но, услышав, кто она и по какой причине случилась с ней такая перемена, он — частью из жалости, частью ради того, чтобы заслужить королевское благоволение, — посадил ее в одну из порожних бочек, что вез на телеге, и, повернув оглобли в сторону Белло Пуойо, в четвертый час ночи подъехал ко дворцу короля. Здесь он стал колотить в ворота, и слуги, выглянув в окно и видя, что это золотарь, закричали на него со страшным негодованием, обзывая наглой скотиной за то, что он имел дерзость нарушить сон обитателей дворца, и поделом бы ему за это камнем башку разбить.

Король, слыша крик и узнав от слуги, кто приехал, тотчас приказал его впустить, ибо решил, что если золотарь решился явиться в столь необычное время, значит тому должна быть какая-то важная причина. И вот, разгрузив телегу, золотарь открыл бочку, и оттуда вылезла Тростинка. Но теперь, чтобы отец ее узнал, надобны были уже не слова; и если бы не показала она родинку на правом плече, то мог бы ее король и обратно отправить. Однако, удостоверившись, он в тот же миг обнял дочь и тысячу раз ее расцеловал, после чего велел скорее приготовить ванну, вымыть ее хорошенько и привести в полный порядок да получше накормить, потому что у нее ни кровинки в лице не было от голода.

Когда Тростинка немного пришла в себя, отец ей говорит: «И кто бы мне сказал, дочь моя, что я увижу тебя в таком состоянии! И что это — твое лицо! Но как же дошла ты до такой беды?» И она отвечала: «Так уж вышло, милый государь мой. Этот турок из Варварии[287] дал мне натерпеться что собаке; каждый час мою душу будто в зубах держал. Но не хочу я тебе рассказывать, что пережила, ибо до каких пределов доходят страданья человеческие, не доходит человеческое понимание. Довольно о прежнем; теперь я здесь, дорогой отец, и хочу всегда быть у твоих ног. Лучше мне быть рабой в твоем доме, чем королевой в чужом; лучше ходить в тряпье там, где ты, чем носить золотую мантию там, где тебя нет; лучше мне ворочать вертел на твоей кухне, чем держать скипетр под балдахином у другого!»

Тем временем Фьораванте вернулся издалека, и кони рассказали ему, как золотарь увез Тростинку в порожней бочке. И он, услыхав, сокрушенный стыдом, распаленный яростью, тут же поскакал в Белло Пуойо и там, найдя одну старуху, чей дом стоял напротив королевского дворца, сказал ей: «Сколько хочешь, госпожа моя, за то, что дашь мне увидеть королевскую дочь?» Она попросила сто дукатов, и Фьораванте, запустив руку в кошель, тут же их отсчитал.

Она, припрятав денежки, пустила его на верхнюю террасу, и оттуда он увидел Тростинку, которая, сидя в галерее дворца, сушила волосы. В это мгновенье она, как подсказало сердце, обернулась в его сторону и, увидев засаду, бросилась что было духу вниз по лестнице, крича отцу: «Государь мой, если не закроете меня в комнате за семью железными дверьми, я погибла!» — «Только увидев тебя, снова потеряю? — воскликнул король. — Да пусть у меня глаз вытечет, если я не сделаю все, в чем нуждается моя милая дочь!» Тут же взялись за дело и смастерили железные двери.

Узнав об этом, Фьораванте вернулся к старухе и говорит ей: «Скажи, что еще хочешь от меня? Мне нужно, чтобы ты пошла к королю во дворец, будто продаешь румяна для лица, а как зайдешь в комнату к принцессе, незаметно сунь между тюфяками этот листок. И в то самое время, как будешь просовывать, скажи шепотом: „Пусть весь народ спит, одна Тростинка без сна сидит“».

Старуха, уговорившись с ним за другие сто дукатов, услужила ему на славу — о, несчастен, кто впускает в дом таких вонючих мерзавок, что, будто продавая румяна, выдубят в сафьяновую кожу и честь, и самую жизнь! И вот, когда старуха сделала свое доброе дело, все во дворце свалились в такой невероятный сон, точно зарезанные. Одна Тростинка осталась с открытыми глазами и, слыша, как снаружи ломают двери, закричала так, будто ее жарили на костре, но не находилось никого, кто поспешил бы на зов. Наконец Фьораванте, повалив на пол последнюю дверь, вошел в комнату и стащил Тростинку с ложа вместе с постелью, чтобы вынести вон из дворца.

Но в этот миг, как угодно было ее жребию, выпал из постели колдовской листок, вложенный старухой. И взвилась пыль, и пробудился весь дом; и на крики Тростинки сбежались все, даже собаки с кошками; дружно бросившись на злодея, они разорвали его на мелкие кусочки. Так, схваченный в том самом капкане, который приготовил он для горемычной Тростинки, Фьораванте подтвердил на свою беду, что

хуже конца не бывает, чем кто, своим мечом убит, погибает.

Выслушав рассказ Цецы, все в один голос подтвердили, что Тростинке досталось поделом, а надо было бы и больше, за то, что искала от яйца шерсти. Но все были рады ее избавлению от бед, подмечая, что после того, как она воротила нос от всех мужчин, словно от вони, пришлось ей довериться золотарю, чтобы избавиться от столь безмерных мытарств. Но тут князь сделал знак Чекке выпустить на волю свою историю; и она не замедлила начать так:

— В невзгодах испытуется доблесть; светильник добродетели ярче сияет там, где больше сгущается тьма. От трудностей рождаются заслуги, за заслугами следуют почести. Достойна триумфа не та, что стоит, уставив руки в бедра, но та, что без устали мешает поварешкой [288] . Такова была и сестра короля Прета Секка, которая с кровавым потом, претерпевая смертельные опасности, воздвигла себе дом счастья, и о чьей судьбе мне пришло на ум вам рассказать.

Когда король Прета Секка[289] овдовел и остриг волосы в знак траура, вложил ему бес в черепушку взять вместо жены свою родную сестру. Призвал он ее к себе наедине и говорит: «Сестра моя, рассудительному человеку не годится упускать добро из дому; а кроме того, не знаешь, как может выйти, когда чужой человек в дому ногу поставит. Так что, хорошенько поразмыслив об этом деле, я надумал взять тебя в жены. Ты мне во всем близка по духу, и я знаю тебя всю, какова ты есть. Надеюсь, ты будешь только рада этому союзу бриллианта и золота, этому соглашению о монопольной торговле, этому объединению наших усилий, этому рецепту лекарственной смеси; и мы вместе, ты и я, заживем вполне счастливо».

Пента, услышав этот скачок на квинту, стала будто вне себя, и лицо ее потеряло один цвет и приобрело другой, ибо она никогда не могла подумать, что ее брат способен на такие выходки и что ему придет на ум одарить ее парой своих протухших яиц, притом что сам он явно нуждается в сотне свежих[290]. Долго оставаясь безгласной и думая, как она должна ответить на столь наглое и безрассудное требование, наконец она, разгрузив осла терпения, сказала:

— Если вы лишились рассудка, я еще не потеряла стыд. Дивлюсь вам, как вы такие слова изо рта выпустили. Ибо если это шутка, то ослиная, а если всерьез, то козлом воняет! Горе вашему языку, что повернулся высказать такую срамоту, и горе моим ушам, что ее слушают. Мне — стать вашей женой? Да в каком месте у вас мозги? С каких пор в нашем доме творятся козлиные дела? С каких пор от вашего котелка воняет гнилью? Что за скверные смеси? Мы с вами в лесу живем или вместе на лугу пасемся? Я вам сестра или головка копченого сыра? Поставьте голову на место, ради вашего же блага, и пусть больше ни одно подобное слово не выскользнет из ваших уст, а иначе сделаю такое, чему не поверите! Если только вы решитесь не считать меня более за сестру, я тоже перестану почитать вас тем, кем вы мне доводитесь!

С этими словами она убежала к себе в комнату, закрывшись изнутри, а незадачливый король остался с лицом того, кто получил по шарам киянкой, пристыженный, как мальчик, что разбил стакан, смущенный, как служанка, прячущая мясо от кошки. Пента не показывалась ему на глаза больше месяца; но потом, вновь вызванная для уплаты налога неистовому братнему желанию, захотела узнать, что именно в ней внушило ему такой каприз. Выйдя из комнаты, она обратилась к королю: «Брат мой, я всю себя оглядела и переглядела перед зеркалом вдоль и поперек, но не смогла найти в своей персоне ничего заслуживающего вашей любви; ибо не столь я аппетитный кусочек, чтобы соблазнять честной народ».

И король отвечал: «Моя Пента, ты прекрасна и совершенна с головы до пяток, но больше всего остального меня сводят с ума твои руки. О руки — вилки, вытягивающие кишки из кастрюли моей утробы! О руки — крюки, поднимающие ведро души из колодца этой жизни! О руки — тиски, сжимающие мой дух, пока Любовь дерет его своим напильником! О руки, прекрасные руки — половники, разливающие наслаждения, клещи, рвущие из сердца вожделения, лопаты, загребающие угли в печи, где кипит мое сердце!»

Он хотел продолжать, но Пента ответила: «Хорошо, я вас поняла. Подождите немного здесь, не сходя с места; сейчас я вернусь!» Войдя к себе в комнату, она велела позвать раба, у которого было маловато мозгов в голове, вручила ему острый ножище и добрые деньжищи и говорит: «Али, дорогой, отрезай моя оба рука: моя хотеть хороший штука секретный сделать, хотеть кожа белый-белый быть!»[291] Раб, думая, что делает госпоже приятное, в два маха отхватил ей начисто обе руки. Она велела положить их в фаянсовое блюдо и послала братцу, накрыв шелковой салфеткой, с пожеланием наслаждаться тем, чего он так вожделел, пребывать в добром здравии и иметь наследника трону.

Король, увидев себя посрамленным, вошел в такой гнев, что стал выкрикивать слова, которых не стерпит бумага. Затем повелел спешно изготовить гроб, хорошо его просмолить, затолкал туда сестру и приказал бросить в море. Подгоняемый волнами, гроб приплыл к некоему берегу, где рыбаки вытаскивали сети; увидев, они вытянули его и открыли и обнаружили здесь Пенту, еще более прекрасную, чем Луна, когда она кажется такой, будто провела Великий пост в Таранто[292]. И Мазьелло, что был у рыбаков за старшего, взял ее к себе в дом, поручив Нучче, своей жене, заботиться о ней. Но только он вышел из дому, как Нучча, полная подозрений и ревности, снова запихнула Пенту в гроб и бросила в море.

Гроб, бросаемый волнами, долго носило по морю туда и сюда, пока он не повстречался с кораблем, которым управлял король Терра Верде[293]; и он, заметив в волнах странный предмет, скомандовал убрать паруса и спустить на воду шлюпку. Гроб, поднятый на борт, тут же открыли, и, увидев несчастную девушку, король, нашедший в доме покойника живую красавицу, помыслил, что обрел великое сокровище, хоть и плакало его сердце оттого, что этот секретер драгоценностей Амура достался ему без ручек. Доставив Пенту в свое королевство, он вручил ее в качестве придворной девушки своей королеве. И Пента исполняла всевозможные поручения при помощи ног, вплоть до того, что вышивала, плела кружева, крахмалила воротнички и расчесывала королеве волосы, за что королева полюбила ее как родную дочь.

Но спустя несколько месяцев королеве пришел вызов явиться в банк Парки, чтобы уплатить долг Природе; и, подозвав короля, она сказала ему: «Уж недолго осталось душе моей ожидать минуты, когда развяжется брачный узел, связующий ее с телом; так что счастливо оставаться, дорогой муженек, пиши письма. Но если ты любишь меня и желаешь, чтобы я счастливой и спокойной перешла в иной мир, окажи мне одну милость». — «Приказывай, что хочешь, лапушка моя, — сказал король. — Ибо, если я и не смогу более засвидетельствовать тебе мою любовь в этой жизни, то хотя бы в смерти явлю знак моей преданности». — «Итак, — отозвалась королева, — раз ты обещаешь, я прошу тебя изо всей мочи: после того как я закрою глаза, чтобы обратиться в прах, женись на Пенте. Хоть мы и не знаем о ней, кто она и откуда пришла, однако лошадь доброй породы познается по тавру добрых повадок». — «О если б тебе прожить еще сто лет! — ответил король. — Однако если уж пожелаешь ты мне „доброй ночи“, чтобы постиг меня злой день, то обещаю тебе взять ее в жены. Не важно для меня, что она без рук и малость худышка; как говорится, с горемыки много не спрашивай». Но последние слова он не вымолвил, а лишь прошептал, ибо супруга уже не могла их расслышать. Итак, после того как королева угасила светильник своих дней, он взял Пенту в жены, и в первую же брачную ночь она зачала сына.

Однако вскоре королю понадобилось плыть морем в королевство Ауто Скуольо[294], и он, напутствуемый Пентой, поднял якоря; а Пента по прошествии девяти месяцев родила на свет хорошенького мальчика. И по всему городу были устроены фейерверки, и государственный совет снарядил фелюгу нарочно для того, чтобы послать весть королю. Но судно попало в тяжкую бурю; волны то бросали его чуть не до звезд, то обрушивали в пропасти морские, пока наконец не пристало оно к тому берегу, где Пенту приютило сострадание мужчины и откуда погнало прочь жестокосердие женщины.

И случилась в ту пору на том месте та самая Нучча, пришедшая стирать штанишки для сына, и, любопытная до чужих дел, как свойственно женской природе, стала спрашивать у хозяина фелюги, куда и кем он послан. И корабельщик сказал: «Иду из Терра Верде в Ауто Скуольо, чтобы найти короля той страны и отдать ему письмо, с которым я послан; думаю, что это ему жена его пишет; но я тебе вот так, на ходу, не смогу объяснить, о чем оно». — «А на ком женат этот король?» — подхватила Нучча. А корабельщик в ответ: «Как говорят, это одна прекрасная девушка по прозванию Пента Безручка, потому что у нее нет обеих рук; и как я слышал, ее нашли в гробу, который плавал по морю, и вот такая выпала ей удача, что стала она женой короля. Не знаю, что уж там срочного она ему пишет, но пора мне спешить на всех парусах, чтобы прибыть поскорее в Ауто Скуольо».

Услышав это, лукавая Нучча зазвала капитана выпить вина и, наполнив его, как бурдюк, до самых глаз, вытащила письмо у него из кармана и велела, чтобы ей прочли; при этом, лопаясь от зависти, она не могла выслушать ни одного слова без тяжкого вздоха; а затем подговорила своего клиента[295] — студента, который и читал ей письмо, — подделать почерк и написать, что королева вместо сына родила уродливого щенка и что придворные ждут распоряжений, как им поступить.

Написанное и вновь запечатанное письмо она положила обратно в карман мореходу, который, протрезвившись и увидев, что погода улучшилась, направил паруса, чтобы юго-западный ветер дул в корму, и вскоре достиг места, где увидел короля и вручил ему письмо. И тот ответил, что просит всех быть доброжелательными с королевой и что он не удручен случившимся, ибо делать нечего, коль иногда такие вещи посылаются от Неба, и добрый человек не будет пытаться переставлять звезды.

Корабельщик, отосланный обратно, спустя два дня достиг берега, где встретился снова с Нуччей, и она хорошо подольстилась к нему и употчевала так, что он, пьяный до бесчувствия, повалился с лавки вверх ногами и уснул. Нучча же, просунув руку ему в штаны, нащупала пакет с письмом короля и, когда студент прочел ей письмо, велела ему написать поддельное послание к государственному совету Терра Верде с приказом немедленно предать огню и мать, и ее дитя.

Корабельщик, придя в себя, отплыл и, прибыв в Терра Верде, отдал послание. Когда оно было открыто, старые советники в тревоге зашептались между собой и пришли к выводу, что государь или сошел с ума, или его околдовали, коль скоро, имея жену-жемчужину и наследника, прекрасного, как драгоценный камушек, он внезапно решился стереть их в прах зубами Смерти. Поэтому сошлись на том, чтобы избрать средний путь: выслать женщину с младенцем, чтобы никто не знал о них ни нового, ни старого. Итак, дав ей пригоршню торнезе, чтобы какое-то время перебиться, лишили королевский дворец его сокровища, город — его светоча, мужа — обеих подпор его надежды.

Бедная Пента, видя себя выселенной из квартиры, хоть не была ни женщиной бесчестного поведения, ни родственником бандита, ни студентом, отчисленным с курса, подвесив младенца у груди и омывая его личико молоком и слезами, пошла по дороге, что привела ее в Лаго Труволо[296]. Король этой страны был волшебником. Увидав прекрасную калеку, один вид которой был способен покалечить любое сердце, которая одними култышками плеч была способна вести войну больше, чем Бриарей[297] сотней своих рук, он захотел услышать всю историю бедствий, которые ей довелось пережить: со дня, когда брат Пенты, за то, что она отказалась дать себя в пищу его плоти, бросил ее в пищу рыбам, до дня, когда она переступила границу королевства Лаго Труволо.

Слушая этот горький рассказ, волшебник плакал без удержу, и сочувствие, входившее внутрь через отверстия ушей, выходило наружу вздохами через отдушину рта; наконец, утешив ее добрыми словами, он сказал: «Будь рада, дочь моя, что, даже когда в доме души подгнивают стены, можно держаться на подпорах надежды и не дать душе вылететь вон от отчаяния; ибо иногда Небо продлевает людские несчастья вплоть до полного крушения, чтобы сделать еще более чудесным добрый исход. Итак, не бойся, но считай, что нашла здесь и отца, и матушку, а я тебе всем помогу, и если надо, самой крови своей не пожалею».

Бедная Пента, поблагодарив его, сказала: «Теперь мне не так тяжко переносить, как Небо посылает дождем бедствия и градом крушения, ибо я нахожусь под покровом вашей доброты. Принимать то, что в вашей власти и воле, и видеть ваше доброе лицо — вот что даст мне утешение и радость». Итак, после тысячи слов участия с одной стороны и признательности с другой, волшебник предоставил ей отличные покои в своем дворце, поручил слугам заботиться о ней, словно о родной его дочери, а на следующее утро велел объявить указ, что тот человек, который придет и расскажет перед ним о самом большом пережитом несчастье, получит от него в дар драгоценную корону и золотой скипетр.

И когда эта новость облетела всю Европу, сошлось к его двору, чтоб получить такое богатство, народу больше, чем саранчи. И один рассказывал, что прослужил при таком-то дворе всю жизнь и, после того как остался и без щелока, и без мыла, потеряв молодость и здоровье, ему отплатили дерьмом; другой говорил, как с ним несправедливо обошелся некто из вышестоящих и как эта обида гложет его по сей день, ибо он был вынужден проглотить эту пилюлю и не дать воли гневу; третий плакал, что погрузил свое имущество на корабль, и вдруг первый порыв бурного ветра отнял у него все — и жареное, и сырое; а кто-то жаловался, что потратил свои годы, переводя бумагу и чернила, и не заработал добра — ни куриного пера, и особенно отчаивался оттого, что труды его писательства были столь малоуспешны, в то время как материал, из которого изготовляются чернильницы, в свете пользуется весьма большим спросом[298].

Тем временем король Терра Верде вернулся в свою страну, и тут ему пришлось хлебнуть такого сиропа, что он метался, как вырвавшийся из клетки лев, и готов был кожу содрать с советников; но они предъявили ему его собственное послание, и он, видя, что его почерк подделан, призвал гонца. И когда тот рассказал все, что было с ним на пути, король понял, что все это злодеяние подстроила жена Мазьелло. И, тотчас снарядив корабль, самолично отплыл к тому берегу.

Найдя эту женщину, король добрым обхождением, какого она была достойна, вытянул у нее изо рта суть дела и, выяснив, что причиной всего была ревность, приказал облить ее воском и жиром. Когда это было сделано, он забросил ее на большую кучу дров и подпалил, и, увидев, как пламя огромным красным языком поглотило несчастную, поднял паруса.

Проплывая по другому морю, его корабль повстречался с кораблем, на котором плыл король Прета Секка; и после тысячи церемоний тот сказал ему, что плывет в страну Лаго Труволо ради указа, обнародованного тамошним королем, желая попытать судьбу; ибо он уверен, что своими скорбями не уступит самому многоскорбному человеку на свете. «Коль так, — сказал король Терра Верде, — я тоже пойду за тобой следом и дам сто очков вперед самому разнесчастному, который там будет. Другие горе стопками меряют, а я целыми тумулами[299] черпаю. Поэтому пойдем вместе и давай договоримся, как честные люди: кто из нас выиграет — по-товарищески разделим выигрыш до последней крошки». — «Весьма охотно», — ответил король Прета Секка.

Дав друг другу слово, они одним караваном прибыли в Лаго Труволо, где представились хозяину, который, устроив им торжественный прием, как подобает коронованным особам, и усадив под балдахином, тысячу раз заверил, что рад их прибытию. А когда услышал, что они пришли на состязание несчастных, пожелал узнать, бремя какой скорби повергло их под сирокко воздыханий.

И король Прета Секка стал рассказывать о любви, которую обратил на единую с ним кровь, о поступке сестры, достойном поистине целомудренной женщины, о том, какое жестокосердие он проявил, закрыв ее в просмоленном гробу и бросив в море, за что его, с одной стороны, ранило сознание своего греха, а с другой — пронзала скорбь о потере сестры. Отсюда его терзал стыд, оттуда — боль; так что и скорби самых истомленных обитателей ада не дали бы выжимки тех страданий, которые претерпевало его сердце.

Когда этот король закончил, начал свой рассказ второй: «Ох, да твои скорби — это печеньица, палочки сахарные, шарики с цукатами по сравнению с тем, что чувствую я; потому что эта Пента Безручка, найденная мною, — словно свеча венецианского воску на катафалке моих похорон! Взял я ее в жены, и принесла она мне прекрасного сыночка, и вот, по злодейскому умыслу мерзкой бабы, едва обоих на костре не сожгли! Ох, гвоздь в сердце моем! Ох, боль моя неутолимая! И вот изгнали их, выслали вон из моего королевства! И я, лишенный всякой отрады, не знаю, как под грузом таких страданий не пал еще на землю осел моей жизни».

Волшебник, выслушав одного и другого короля, догадался, что первый из них — брат, а второй — муж Пенты, и, подозвав Нофриелло, ее сыночка, говорит: «Поди поцелуй ноги своему государю батюшке!» — и малыш послушался его, а отец, видя, сколь благовоспитан и мил этот ребенок, надел ему на шею красивую золотую цепочку. Затем волшебник снова говорит: «Поди поцелуй руку дядюшке, милый мальчик мой!» И карапуз тут же исполнил это, и дядя, восхищенный его живостью, подарил ему драгоценный камень и спросил у хозяина, его ли это сынок. И волшебник отвечал: «А чей он сынок, теперь сами спросите у его матушки».

Пента, которая, стоя за занавеской, слышала весь разговор, вошла в зал и, как собачка, которую хозяин потерял и нашел спустя многие дни, ласкается, облизывает, виляет хвостиком и выказывает тысячи других знаков радости, так и она, подбегая то к брату, то к мужу, привлекаемая то родственным чувством, то преданной любовью, обнимала то одного, то другого с такой радостью, какой невозможно представить: все трое будто исполняли один концерт, не в силах вымолвить слова и задыхаясь от счастья.

Но в этой музыке наступила пауза, когда Пента принялась ласкать ребенка, и теперь то отец, то дядя сжимали его в объятиях и целовали как сумасшедшие. Наконец все, что было сказано и сделано с той и другой стороны, волшебник заключил следующими словами: «Только Небу известно, как ликует мое сердце, видя утешенной госпожу Пенту, которую за ее благие достоинства подобало бы на руках носить и ради которой всякими уловками я стремился привлечь в свое королевство ее мужа и брата, хоть скованными на цепи; но теперь, поскольку быка держат за рога, а человека связывает слово, и обещание честного человека равно подписанному договору, я определяю, что король Терра Верде выстрадал поистине душераздирающее горе. И я, исполняя слово, дарю ему не только корону и скипетр, о чем было объявлено в указе, но и королевство. Поскольку нет у меня, как говорится, ни дочки, ни болячки[300], я хочу, чтобы вы, прекрасная пара, муж и жена, согласились стать мне за приемных детей; вы будете мне дороги, как зрачок в глазу. И чтобы не оставалось более желать ничего для полного счастья Пенты, пусть она прикроет обрубки рук своим передником, и вырастут из-под него руки краше, чем прежде были»[301].

Пента так и сделала, и все исполнилось по слову волшебника и произвело радость неописуемую; и ликовали все, особенно муж, для которого это было еще большим приобретением, чем второе королевство, подаренное волшебником. И, проведя немало дней в пышных празднествах, король Прета Секка возвратился в свою страну, а король Терра Верде, передав младшему брату полномочия на управление государством, остался с волшебником, взамен пережитых дюймов скорби меряя аршинами радость и свидетельствуя перед миром, что

Пока Чекка с сильным чувством рассказывала свою сказку, в слушателях можно было видеть смесь радости и негодования, утешения и тревоги, веселья и плача: они плакали над несчастьями Пенты и веселились о благом завершении ее приключений; тревожились, видя ее в стольких опасностях, и утешались о ее спасении с великой честью; негодовали о кознях против нее и радовались о последовавшем отмщении. Теперь Менека, уже стоявшая наготове с фитилем у пушки, взялась за огниво, сказав так:

— Часто случается, что кто думает избежать одной беды, находит другую. Поэтому мудрому следует предоставить свои нужды воле Неба и не копаться в магических кругах и астрологических таблицах, ибо, пытаясь, как свойственно человеку разумному, предузнать опасность, он вдруг падает в яму, как скот. Вот послушайте, как это бывает.

Жил некогда король Фуоссо Стритто[303], который, имея красивую дочь и желая узнать, какая судьба записана для нее в книге звезд, созвал всех магов, астрологов и цыган той страны. Явившись к королевскому двору, они принялись гадать об этом — кто по линиям руки, кто по чертам лица, кто по родинкам на теле Ренцы (так звалась его дочь), — и все один за другим высказали мнение, что ей грозит опасность от бедренной кости, которая может открыть водосток ее жизни.

Услышав это, король предпочел прыгнуть вперед, чтобы не упасть: он повелел выстроить прекрасную башню, где поселил дочь с двенадцатью придворными девушками и домоправительницей, поручив им ей служить; при этом, чтобы избежать несчастливого расположения звезд, он под страхом смерти приказал, чтобы подавали ей к обеду только мясо без костей.

Ренца росла и хорошела, словно Луна; и однажды она встала перед окном, забранным железной решеткой, а мимо проходил Чечьо, сын королевы Винья Ларга[304], который, увидев такую красавицу, мгновенно возгорелся любовью к ней. Видя, что она ответила на его приветствие улыбкой, он осмелился подойти поближе к ее окну и сказал: «В добрый час, перечень всех привилегий Природы! В добрый час, архив всех пожалований Неба! В добрый час, сводная таблица всех имен Красоты!»

Ренца, услышав эти похвалы, зарделась в стыдливом румянце и, подбросив дров в огонь Чечьо, подлила, как выразился бы один писатель, к жаркóму кипящую воду[305]. Не желая уступить Чечьо в учтивости, она ответила: «Добро пожаловать, хлебный амбар Граций, торговый склад Доблести, податной двор Любви!»

А Чечьо воскликнул: «Кто скрыл в этой башне целый замок, хранимый войском Купидона? Как оказалось в темнице это узилище сердец? Как созрело за железной оградой это золотое яблоко?»[306] И когда Ренца рассказала ему, как сюда попала, Чечьо открыл, что он — королевский сын, но вассал ее красоты и что, если она согласна бежать с ним в его страну, он готов возложить корону на ее голову.

Ренца, которая давно истомилась в четырех стенах и с нетерпением ждала возможности вдохнуть свежего воздуха, приняла предложение, попросив Чечьо прийти на следующее утро — когда Рассвет собирает птиц дать свидетельства о красных пятнах, которые Заря оставила на стенах домов[307], — чтобы вместе убежать. На прощание она послала принцу воздушный поцелуй, и он ушел туда, где остановился на ночь.

И когда Ренца раздумывала, как бы ей ускользнуть, обманув придворных девушек, в это время вошел в комнату корсиканский пес, которого держали для охраны башни, с большой бедренной костью в зубах. Забравшись под кровать, он принялся глодать кость; Ренца взглянула туда и, увидев, что Фортуна послала ей как раз то, что ей нужно, отняла кость у пса и прогнала его. Она сказала девушкам, что у нее болит голова и пусть ее оставят одну и не тревожат; после этого она закрыла дверь комнаты на ключ и весь день без устали трудилась с помощью кости.

Подрыв один камень в стене, она толкнула и вывалила его наружу, чтобы можно было пролезть в дыру; затем, распустив на полосы пару простыней, скрутила из них веревку и, дождавшись утра — когда был поднят занавес теней над сценой Неба, чтобы вышла Заря прочесть пролог трагедии Ночи, — услышала с улицы свист Чечьо; привязав конец веревки к ножке кровати, она спустилась туда, где Чечьо, обняв ее, посадил верхом на осла, прикрыл со спины ковром и повез в сторону Винья Ларга.

К вечеру они добрались до места, называемого Визо[308], где их ждал прекрасный дворец. И здесь Чечьо вбил крайние столбы своего сладостного владения как знаки любовной собственности. Но Фортуна, имеющая негодную привычку портить пряжу, прерывать игры и разбивать самые лучшие намерения влюбленных, устроила так, что в момент их высшего наслаждения прискакал гонец с посланием от матушки Чечьо. В послании говорилось, что если он тотчас не поспешит увидеть королеву, то уже не застанет ее в живых, ибо она дотягивает последние часы, дойдя до главы «О падежных окончаниях» в грамматике жизни.

Получив такую весть, Чечьо сказал Ренце: «Сердце мое, ты сама видишь, что дело важное, я должен спешить, чтобы успеть. Подожди меня пять или шесть дней здесь во дворце, а после я или сам вернусь, или пришлю кого-то за тобой».

На это горькое известие Ренца, разрыдавшись, ответила: «Горек мой жребий; как быстро в бочонке моих удовольствий остался один осадок! Как быстро открылось дно в кастрюльке моих наслаждений! Как незаметно остались одни крошки в корзинке моих радостей! О я несчастная: вот и утекают, словно вода, надежды; как полова на ветру, разлетаются пожелания; точно дым, рассеивается покой! Лишь только приблизилась я губами к этому королевскому блюду, кусок застрял у меня в горле; едва прильнула ртом к сладкому источнику, он внезапно замутился; едва увидела, как восходит солнце, и уже пора говорить: „Доброй ночи, подружка-подушка“!»

Эти и другие слова вылетали из турецких луков ее губ, раня сердце Чечьо, но он остановил ее: «Молчи, о прекрасная подпора лозы моей жизни[309], ясный светильник моих очей, целительный гиацинт моего сердца![310] Я скоро вернусь; все мили расстоянья между нами не отдалят меня ни на пядь от твоего дорогого тела, и никакая сила времени не изгонит память о тебе из моей головы! Успокойся, уйми свои мысли, оботри очи и ободрись сердцем!» Сказав это, он вскочил на коня и понесся в свое королевство.

Ренца, увидев себя брошенной, точно огуречное семечко, пустилась по следам Чечьо: отвязав коня, что пасся поблизости на лугу, она поскакала вдогонку за любимым. Встретив на пути слугу одного отшельника, она сошла с коня, отдала ему свое расшитое золотом платье, выпросив его рубище и веревку, и, переодетая, низко покрытая клобуком и опоясанная веревкой, что туго стягивала душу петлей Любви, снова пустилась вскачь, так пришпоривая коня, что вскоре догнала Чечьо и приветствовала его: «В добрый час, мой рыцарь!» — «В добрый час, отченька! — ответил Чечьо. — Куда и откуда едешь?» И Ренца ответила:

Услышав это, Чечьо сказал тому, кого принял за юного монаха: «Милый юноша, как мне хорошо ехать вместе с тобой! Доставь мне такое удовольствие, а взамен пользуйся всем, что у меня есть; давай поедем рядом, и ты время от времени будешь повторять мне эти стихи; поистине, они ласкают мне сердце!»

Так, освежаясь веером приятной беседы, достигли они Винья Ларга, где выяснилось, что королева, задумав женить Чечьо, с помощью такой уловки вызвала его домой, и здесь его ждет невеста. Прибыв к себе, Чечьо попросил матушку принять в доме юношу, который был его спутником в дороге, и позаботиться о нем так, как если бы он был родным его братом. И матушка с радушием оставила его вместе с принцем и усадила обедать за одним столом с ним и с его невестой.

Представьте же, с каким сердцем несчастная Ренца должна была проглотить этот рвотный орех![311] Однако, несмотря ни на что, она продолжала иногда повторять стихи, которые так нравились Чечьо. А когда закончили обедать и помолвленные уселись в укромном уголке побеседовать, Ренце выдалась возможность наедине излить боль своего сердца. Она вышла в сад, устроенный вровень с залой, и, укрывшись под кустом жасмина, стала жаловаться и сетовать: «Ох, жестокий Чечьо, это ли твоя благодарность за мою любовь? Это ли ответ на мою преданность? Это ли награда за мои чувства? Вот я оставила отца, бросила дом, потоптала честь и себя отдала псу негодному, чтобы теперь отрезали мне дорогу, чтобы перед лицом затворили ворота, чтобы подняли мост — в тот миг, когда уже я думала принять власть над этой прекрасной крепостью! Чтобы я сделалась платящей дань стыда на податном дворе твоей неблагодарности, после того как мечтала обитать в Герцогских садах твоей милости![312] Чтобы я, как в детской забаве, получила от тебя „приказ барона от Ослиной короны“, когда думала, что играю с тобой в „Анка Никола“![313] Сеяла надежды, а ныне подбираю за тобой ослиные шарики! Забросила сеть желания, а вытянула один песок забвения! Строила воздушные замки и грохнулась оземь! Вот какой вышел добрый обмен, вот какое воздаяние я получила! Вот какой монетой ты мне отплатил, вот плата, что я у тебя заработала! Опустила я ведро в колодец желаний любовных, и осталась у меня в руке только дужка! Развесила чистое, белое белье надежд, а с ясного неба полил дождь! Поставила кастрюлю мыслей на огонь желанья, а сверху напáдала в нее сажа несчастья! Но кто бы мог подумать, перебежчик, предатель, что золото твоих слов окажется медью? что вино в бочке твоих обещаний будет прокисшим? что хлеб твой тронут плесенью? О благородный поступок честного человека, о доблестный подвиг, достойный королевского сына! Насмеялся, натешился, насытился, кроил мне длинный плащ, а вышла короткая куртка, обещал моря и горы, а толкнул в канаву, умыл мне лицо, чтобы оставить меня с черным сердцем! О обещания ветра, о слова-мякина, о клятвы жареной селезенки![314] О, хоть четыре раза услышишь, не верь, пока в суму не положишь! Огонек увидала, коника погнала; думала передохнуть малость, ан до него сто миль осталось! Сладко песни пелись, да по ветру разлетелись! Думала с ним жить, как мяско с жирком, а разбежались, как собака с котом! Думала с ним быть как ложка с черенком, а остались как лягушка с ужом! Ибо нет сил моих видеть, как другая счастливица, вытянув свои пятьдесят пять[315], первым пасом всю мою надежду погубила! Как мне за шахом сразу мат поставила! Ох, Ренца-бедолага, больше мужчинам доверяй, слова пустые в пазуху собирай! О мужчины без закона и без чести! Несчастна та, что с ними свяжется, бедняжка та, что им доверится, горемычная, кто уляжется на широкую постель, что перед ней расстилают! Но не горюй: ибо знаешь, что кто детей соблазняет, тот как моль погибает; знаешь, что у Неба в конторе писаря не пройдохи, фальшивую справку за взятку не выпишут! И когда не ждешь, настанет твой день, ибо ту, что себя отдала в кредит, ты обсчитал наличными! Но сколько буду я обращаться к ветру? вздыхать об улетевшем, вздыхать впустую и жаловаться без успеха? Пусть он сегодня с невестой вексель подписывает, а мой рвет; а я подпишу договор со Смертью и сполна расплачусь с Природой! Пусть ляжет в постель белую, надушенную; а я в могилу черную, смердящую! Пусть он играет в „откупорь-ка бочонок“ с этой счастливицей, а я сыграю в „товарищ мой, я умираю“, воткнув себе наточенный кол в грудину, чтобы разделаться с жизнью!»

Пока она изливала эти и другие слова, полные гнева, подошло время ужина, и всех позвали к столу. Но пышные пироги и гуляши с подливами казались ей мышьяком и беленой, ибо не еда, но другое было у нее на уме; другое скручивало ей желудок, а не желание его наполнить. И Чечьо, видя ее задумчивой и бледной, спросил: «Или не по нраву тебе кушанья? Что с тобой? О чем ты задумался? Как себя чувствуешь?» — «Не особенно хорошо, — отвечала Ренца. — И сам не пойму, что со мною сталось: то ли несварение, то ли голову кружит». — «Тогда пропусти еду, — отозвался Чечьо, — ибо небольшое голодание полезно при любой болезни. Но если нужен медик, давай позовем умелого врача, который по лицу, даже не щупая пульса, определяет людские болезни». — «Ох, не та у меня болезнь, чтобы рецепт прописать, — сказала Ренца. — Ведь никто лучше половника не знает, чем больна кастрюля». — «Пройдись по саду, вдохни свежего воздуха», — говорит Чечьо. А Ренца ему на это: «Чем больше хожу, чем больше смотрю вокруг, тем больнее сердце рвется».

Так, за разговорами, закончился ужин, и настала пора отойти ко сну. И Чечьо, снова желая услышать песенку Ренцы, пожелал, чтобы она легла на кушетке в той же комнате, где он собирался лечь со своей невестой. И время от времени он просил ее повторять эти слова, что для Ренцы были словно удары в сердце, а для невесты — зуд в висках. Она долго терпела и наконец высказалась: «Вы мне всю задницу надорвали с вашим светлым ликом! Что за проклятая музыка! От нее уж понос пробивает, до того надоела! Перестаньте хоть ненадолго, чтоб вам пропадом пропасть! Или вы сдурели, что повторяете одно и то же? Я мечтала лечь с тобой в постель ради музыки твоих инструментов, а не стоны эти выслушивать; смотри, как бы тебе не прогадать, коль будешь на эту клавишу жать. Так что сделай милость, муженек, хватит; а ты, — обратилась она к Ренце, — лежи молчком, чтоб не воняло чесноком, а нас оставь в покое!» — «Тихо, женушка, — сказал на это Чечьо. — Закончим разговоры». И с этими словами поцеловал ее с такой силой, что поцелуй раздался чуть не на милю, и звук их сомкнувшихся губ словно громом отозвался в груди Ренцы, такую причинив боль, что, когда вся ее кровь сбежалась на помощь сердцу, с ней вышло по пословице: «Наложишь лишку — сорвет крышку»: от столь сильного притока крови она задохнулась и протянула ноги.

Чечьо, подарив невесте несколько ленивых ласк, шепотом попросил Ренцу еще раз прочесть стихи, что так сильно брали его за сердце. Но та не отвечала, и Чечьо повторил свою просьбу и, поскольку не услышал в ответ ни слова, потихоньку дотянулся до нее рукой. Но когда Ренца и на это не отозвалась, он коснулся ее лица; и, ощутив ледяной холод, понял, что естественный огонь этого тела угас.

В изумлении и ужасе он велел слугам принести свечи. Склонившись над Ренцой и узнав ее по прекрасной родинке на груди, он вскричал и заплакал: «Что ты видишь, жалкий Чечьо? Что приключилось с тобой, несчастный? Что за зрелище перед твоими глазами? Какой удар под коленку тебя подкосил? Цветок мой, кто сорвал тебя? Светильник мой, кто загасил тебя? Кастрюлька удовольствий Амура, как ты могла выкипеть? Кто разрушил тебя, дом моих радостей? Кто разорвал тебя, проезжий лист моих наслаждений? Кто потопил тебя, кораблик игр моих сердечных? О радость моя, закрылись твои очи — и разорена лавка красоты, Грации бросили свой труд, а Амур пошел на мост, чтобы утопиться! Теперь, когда отошла эта прекрасная душа, потеряно семя красоты, треснула форма очарования, потерялся компас любовной нежности! Ох, горе неутолимое, ох, крушение, которому равного нет, ох, погибель моя кромешная! Иди хвались, милая матушка, как удалось тебе лишить сына этого бесценного сокровища! Что мне делать, злосчастному, бесчувственному, безутешному, растерявшему радости, растратившему ласки, промотавшему веселье? Но не думай, жизнь моя, что осталась мне охота жить на свете, ибо хочу идти следом за тобой, не отставая, куда пойдешь ты, чтобы мы соединились вопреки раздирающим лапам Смерти, и как была ты мне подругой на ложе, так я разделю с тобой могилу, и пусть единая надгробная надпись рассказывает о нашей общей горькой судьбе!»

Сказав это, он схватил гвоздь и со всей силы удружил себе прямо под левый сосок, откуда струею вырвалась жизнь. Когда невеста, похолодевшая и оцепенелая от ужаса, смогла наконец двигать языком и владеть голосом, она позвала королеву. Та, вместе со всем двором, прибежала на шум и, узнав, как все было, не оставила нетронутым ни клочка волос на голове. Она билась, точно выброшенная на берег рыба, обвиняя звезды, что одождили на ее дом столько бед, и проклинала черную старость, оставившую ее одинокой среди столь великого горя. И после долгого вопля и плача, биенья и терзанья для обоих устроили одну общую гробницу, начертав на ней всю их печальную историю.

В это время прибыл король, отец Ренцы, который, бродя по свету в поисках дочери, встретил слугу того отшельника, с которым Ренца обменялась платьем, и теперь слуга продавал его. Он и рассказал королю, как было дело и как его дочь ускакала вдогонку за принцем Винья Ларга. Он появился в ту самую минуту, когда оба колоса, скошенные Смертью во цвете их возраста, уже хотели положить в житницу. Увидев дочь, узнав ее, проводив ее слезами и воздыханиями, он проклинал кость, сдобрившую пищу его потери, ибо нашел ее в комнате дочери и догадался, что именно она послужила орудием для плачевной развязки. И опытом подтвердив — как в общем, так и в частностях — скорбное предзнаменование шарлатанов, предрекших ей смерть от кости, ясно понял, что

Печальная история о бедных влюбленных омрачила все удовольствие от прежних сказок; среди слушателей воцарилось такое молчание, будто родилась девочка [316] . Тогда князь велел Толле рассказать что-нибудь повеселее, чтобы умерить скорбь от смерти Ренцы и Чечьо. И она, получив приказ, отправилась в путь, начав так:

— Благоразумие для человека — яркий фонарь в ночи трудов мира сего, с которым он безопасно преодолевает рвы и без страха идет по опасным дорогам. Благоразумие дороже денег, ибо деньги приходят и уходят, а благоразумие — верный товарищ в любой нужде. Этому вы увидите прекрасный пример в лице Ликкарды-Умницы, которая, пройдя бурное море с попутным ветром благоразумия, пристала в тихую гавань.

Жил некогда богатый-пребогатый купец по имени Марконе, у которого были три красивые дочери — Белла, Чендзолла и Ликкарда-Умница. Как-то понадобилось ему надолго уехать по торговым делам; и он, зная, что старшие дочери, неукротимые как молодые лошади, любят подмигивать кавалерам из окон, оставил каждой из них по перстню с неким камнем, который пачкал руки, если тот, кто его носил, делал постыдные дела. После этого он отправился в путь.

И не успел он отъехать от Вилла Аперта[317] (так называлась эта страна), как дочери принялись усердно протирать локтями подоконники и красоваться в дверях. Только самая младшая, Ликкарда-Умница, занимала себя трудами совсем другого рода, напоминая сестрам, что дом их отца — не Чéудзе, не Докéска, не Четрáнголо и не Пишьятýро[318], чтобы устраивать в нем такие кукольные представления и куриные кудахтанья[319] на глазах у соседей.

А прямо напротив их дома находился дворец короля, у которого было трое сыновей — Чеккарелло, Градзулло и Торе. И они, увидев миловидных девиц, сначала стали им подмигивать, от подмигиваний перешли к воздушным поцелуям, потом к разговорам под окнами, от разговоров к уговорам, а после уже к делу. Условившись о свидании, они — в час, когда Солнце, устав соперничать с Ночью, удаляется, забрав с собой всю свою роскошь[320], — все трое по веревке пробрались к девушкам в дом. Двое старших очень быстро пришли к согласию со старшими сестрами, но младший, Торе, не успел протянуть руку к Ликкарде-Умнице, как она, точно угорь, ускользнула от него в дальнюю комнату, где заперлась так, что открыть было невозможно. Огорченный юноша мог разве что считать кусочки, которые достались братьям, — а братья, не теряя времени даром, разгружали мешки со своих мельниц столь щедро, сколько могли вынести ослицы.

На следующее утро, как только птицы, трубачи Рассвета, протрубили: «По коням!» — чтобы часы Дня без промедления вскочили в седла, — парни ушли: двое старших — довольные, получив в течение бурной ночи все, чего желали; так что обе сестрицы вскоре оказались беременны.

Но тяжела была эта беременность; не столько животы их росли день ото дня, сколько час от часу у Ликкарды-Умницы надрывалось сердце от боязни, как бы эти надутые, точно у ящериц, брюха не принесли ее сестрам войну и поруху, когда вернется домой отец и закрутятся они, точно овцы в загоне.

Час от часу разгоралось и желание в груди у Торе — как от красоты Ликкарды-Умницы, так и оттого, что ему казалось, что она презирает его и гнушается им. И вот уговорился он со старшими сестрами завлечь ее, ничего не подозревающую, в ловушку. И сестры пообещали уговорить Умницу прийти к нему в дом. Позвали ее и завели такую речь: «Милая сестрица, если бы за советы взимали плату, да побольше, тогда к ним охотнее бы прислушивались. Если бы мы послушались тебя и не запятнали честь этого дома, то не выросли бы у нас на грех эти животы. Но что сделано, то сделано. Вспять время не воротишь; нож зашел по рукоятку; вырос клюв у гуся. Однако не смеем думать, что гнев твой дойдет до того, что ты уже нас не захочешь и видеть на этом свете. Пусть не ради нас, но ради этих бедных созданий, что мы носим под сердцем, будь милосердна к нашему положению».

— Одно Небо знает, — отвечала им Ликкарда-Умница, — как плачет мое сердце об ошибке, которую вы допустили, при мысли о нынешнем стыде и о будущем наказании, когда вернется отец и узнает обо всем, что было здесь без него. Честное слово, я палец на руке дала бы отрубить, лишь бы не случилось все, что случилось. Но коли уж лукавый ввел вас в такую беду, скажите, что я могу для вас сделать, не жертвуя своей честью. Родная кровь — не вода, и любовь к вам побуждает меня к сочувствию настолько, что я жизнь готова отдать, лишь бы вам помочь.

Не ожидавшие иного ответа сестры с готовностью сказали: «Нам не нужно никакого знака твоей любви, разве что принесешь нам немного хлебца с королевского стола. Такое уж пришло нам неудержимое желание; а если его не исполнить, боимся, как бы на носу у младенцев веснушки не высыпали[321]. И если душа у тебя подлинно христианская, окажи нам завтра такую услугу; мы оденем тебя как нищенку, чтобы тебя не узнали, и до рассвета спустим из того окошка, через которое забрались к нам сыновья короля. Ты пойдешь во дворец к королю и попросишь для нас немного хлеба».

Из жалости к бедным младенцам Ликкарда-Умница переоделась в лохмотья и — в час, когда Солнце поднимает трофеи Света в знак победы над Ночью, — пристроив большой гребень, которым чешут лен, себе на плечи, пошла в королевский дворец просить хлеба. Получив милостыню, она повернулась уже, чтобы уйти, и в этот миг ее увидел Торе, заранее извещенный о ее приходе. Бросившись к ней, он попытался ее схватить, но она ловко увернулась от него плечом; он схватился за чесальный гребень и так жестоко ободрал себе пальцы, что добрый пяток дней не мог ни к чему прикоснуться.

Так сестрицы получили свой хлеб, а у несчастного Торе внутри только больше разгорался голод. Еще раз уговорился он с ними, и опять стали они зудеть в уши Умнице, говоря ей, что умирают от желания попробовать груш из королевского сада. И она, переодевшись в другую нищенскую одежду, пошла в сад, где ее поджидал Торе. Увидев нищенку, которая просила груш, он сразу понял, кто перед ним, и собственной персоной полез на самое густое и высокое дерево. Сбросив несколько груш Умнице в подол, он поспешил вниз, чтобы наконец ею овладеть; но она оттолкнула лестницу от дерева, и Торе, зацепившись за виноградную шпалеру, остался висеть в компании ворон. На его счастье, садовник, придя в сад срезать пару кочанов латука, увидел принца и помог ему слезть, — а иначе бедняга остался бы там на целую ночь. Теперь же, от волнения кусая ногти, он клялся и грозил жестоко отомстить за такую насмешку над собой.

Наконец в день, когда угодно было Небу, обе старшие сестрицы разродились двумя карапузами и сказали Умнице: «Теперь настает нам конец, милая наша девочка, если только ты нам не поможешь. Со дня на день вернется отец, разузнает все как есть и порвет нас на кусочки, из которых самым большим будет ухо. Умоляем тебя, сойди вниз, мы спустим тебе в корзине обоих малышей, а ты отнесешь их тем, от кого они рождены: пусть сами о них позаботятся».

Ликкарда-Умница, обильная любовью, хоть и через силу ей было терпеть выходки сестер, и на этот раз пожалела их; спустили младенцев в корзине, и она понесла их во дворец. Пробравшись в покои принцев, которых в то время не было на месте, она положила каждому на кровать его сына, зная в точности, кто чей; потом, войдя в комнату Торе, положила ему в изголовье большой камень и незаметно удалилась.

Принцы вернулись к себе и, увидев на постелях прекрасных малышей, с именами их отцов, которые были написаны на бумажках и пришиты к пеленкам, обрадовались несказанно. Один Торе пошел к себе в спальню с комом в горле, ибо только он из всех не удостоился стать отцом, и, в отчаянии упав на кровать, с такой силой ударился головой о камень, что на лбу у него вскочила большая шишка.

Тем временем купец вернулся из путешествия и стал проверять перстни дочерей. И, увидев, что у обеих старших пальцы густо вымазаны черным, бросился в ярости крушить все, что попадалось на пути. Он уже тянулся руками к железу, желая истязать и мучить Беллу и Чендзоллу, покуда не дознается обо всем; но в тот самый час пришли к нему оба королевских сына просить их руки. Он, не понимая, что все это значит, подумал, что над ним смеются; но, услышав по порядку, как было дело, и узнав о рождении младенцев, счел, что Фортуна его осчастливила, и в тот же вечер назначил свадебный пир.

Умница, которая все это время ходила, от нетерпения прижимая руки к груди, помнила, сколько проделок учинила влюбленному в нее Торе, и, хотя ее звали к столу с великой настойчивостью, чувствовала, однако, что не всякая трава — мята и что одеяло не без колючки. Сделав статую прекрасной девушки из сахарного теста, сдобренного душистыми приправами, она уложила ее в большую корзину и прикрыла платьями. После танцев и угощений, отговорившись тем, что у нее сильно разволновалось сердце, она раньше других пошла в спальню и туда же велела принести корзину, будто бы желая переодеться. Здесь она положила статую в свою постель, а сама встала за занавеской, ожидая, что будет.

Пришла пора новобрачным идти по своим покоям; и в это время Торе вбежал в спальню к Умнице. Думая, что она лежит в постели, он вскричал: «А теперь ты мне заплатишь, сучка, за все мучительства, которые учинила надо мной! Увидишь, каково сверчку тягаться со слоном! Сейчас мигом я с тобой рассчитаюсь! Припомню тебе и гребень, и лестницу, и все остальное!» Выхватив из ножен кинжал, он принялся разить им куда попало — и, мало того, в бешенстве завопил: «Да я еще крови твоей напьюсь!» Вынув кинжал из груди статуи, он и вправду стал облизывать лезвие[322]; но вдруг ощутил сладость теста и запах мускуса, которым оно было приправлено. Торе мгновенно опомнился и, пораженный тем, что решился исколоть кинжалом столь сладостную и душистую девушку, стал оплакивать свой безумный гнев. Он говорил слова, способные разжалобить камни; он называл свое сердце — желчью, а оружие — змеиным ядом, укоряя их, как могли они обратиться против такого нежного и сладкого создания. После долгих стонов, сдавленный веревкой отчаяния, он занес над собой кинжал, решившись себя убить.

Но тут Умница проворно выскочила из своего укрытия и схватила принца за руку, говоря: «Остановись, Торе, опусти руку! Вот я, о которой ты рыдаешь. Смотри, я стою перед тобой жива и здорова, и тебя хочу видеть живым и здоровым. Не считай меня жесткой, как баранья шкура, хоть я и много мучила тебя, желая испытать твою любовь, постоянство и верность». Она говорила еще, что подстроила этот последний обман, чтобы смягчить гнев и обиду гордого сердца, и просила у принца прощения за все, что было.

Юноша, обняв ее с бесконечной любовью, бросился с нею на ложе, где заключил со своей соперницей вечный мир. После столь великого терпения и волнения вкусив сильнейшего удовольствия, он оценил твердость своей невесты куда выше легкой доступности ее сестер, — ибо, как изрек поэт,

Князь и служанка весьма похвалили благоразумие Ликкарды, но еще больше похвалили Толлу, которая сумела столь прекрасно донести эту историю до слушателей, будто они видели все описанное собственными глазами. Теперь, следуя по порядку, настал черед Поппы; и она смело, подобно Роланду, выступила вперед, начавши так:

— Фортуна — женщина своенравная, которая отвращается от людей образованных, ибо те считают за более важное дело листать бумаги, нежели крутить колесо, и куда охотнее имеет дело с несведущими и малоодаренными, не стыдясь выглядеть простушкой, оттого что разделяет свои блага с простаками. Это и покажет наш рассказ.

Жил некогда на Вомеро[323] богатый крестьянин, что звался Микконе, у которого был сын по имени Нардьелло, самый никчемный остолоп, что плавал когда-либо на корабле дураков; так что бедный отец пребывал в горе и отчаянии, не зная ни способа, ни средства направить его на дела приличные и полезные.

Шатаясь по тавернам, объедаясь и упиваясь с приятелями, он вечно расплачивался за всех; якшаясь с продажными бабенками, выбирал самых негодных и платил им больше, чем спрашивали; когда брался за карты в игорных домах, его крутили и поджаривали со всех сторон, как лепешку; короче говоря, тем или другим манером он прогулял половину отцовского состояния.

Перед лицом такой беды Микконе приходилось стоять начеку у пушки, то и дело крича и грозя сыну: «Что ты думаешь дальше делать, мот? Разве не видишь, что мое имение утекает как вода? Бросай, бросай эти проклятые харчевни [osteria], что начинаются „врагом“ [oste] и кончаются „злодейством“ [ria], от которых только боль в голове, сушь во рту и понос в кошельке! Бросай эту богомерзкую игру, которая подвергает жизнь риску [riseca] и сгрызает [roseca] все, что имеешь, отгоняет покой [contente] и уносит деньги [contanti], где кости [zari] доводят тебя до ничтожества [zero], где словами [parole] тебя обстругивают как деревянную затычку [pirolo]! Кончай возиться с потаскухами, этими дочерьми погибели, с которыми, испуская [spanne] семя, ты спускаешь [spinne] отцовские трудовые гроши и, прованиваясь [spanteche] протухлым мясом, превращаешься в обглоданную [spunteche] кость, которых впору звать уже не блудницами [meretrice], но Фракийским морем [mare Trace], где запросто попадешь в добычу туркам! Держись подальше от случайной дружбы, и удалишься от греха; ибо, как сказал некто, удалив причину, избежишь и последствий! Вот тебе сто дукатов; иди на ярмарку в Салерно, купишь там телят, за три-четыре года вырастим из них быков, будем землю пахать, зерном торговать. Заполним амбары, а там, дай Бог удачи, случится голодный год, тогда будем золото бочками мерить. С помощью друзей куплю тебе титул и выйдешь в благородные люди, как уж многие вышли. Берись за ум, сынок; лиха беда начало, а кто не начнет, тот не продвинется вперед».

— Поверь, батюшка, — отвечал Нардьелло, — что я уже научился считать мелочь в кармане и имею понятие, как дела обделывать.

— Вот это мне нравится! — сказал отец, отсчитал сумму денег, и Нардьелло отправился на ярмарку.

Не дошел он еще до вод Сарно[324], как в прекрасной вязовой роще, под скалой, прикрывшейся листьями плюща от брызг холодной воды, увидел фею, которая забавлялась, слушая, как таракан играл на испанской гитаре, да так, что если бы его услышал испанец, непременно воскликнул бы: «superboso! grandioso!»

Увидев такое чудо, Нардьелло застыл как зачарованный. Он стал уверять фею, что и глазной зрачок не пожалел бы отдать за такое сообразительное создание; но фея ответила, что будет довольна получить за таракана всего лишь сто дукатов. «Вот удача! — воскликнул Нардьелло, — как раз у меня при себе столько!» Недолго думая, он выложил ей в подол сотню дукатов и, получив таракана в коробочке, бегом побежал к отцу, от радости пяток под собой не чуя. «Теперь ты увидишь, государь мой, — сказал он, — что я человек деловой, способный вести хозяйство. Не пришлось мне мучить себя лишней ходьбой до ярмарки, ибо я уже на полпути встретил свою удачу! Смотри, какая драгоценность — и всего за сто дукатов!» Отец, слушая эти слова и рассматривая коробочку, думал, что сын, верно, купил бриллиантовое ожерелье. Но когда он ее открыл и увидел таракана, то позор обмана и жалость о потерянных деньгах — вот были те два меха, которые надули его точно жабу, что он едва не лопнул. Нардьелло собирался рассказать об искусстве таракана, но отец не дал ему раскрыть рта: «Молчи, заткнись, залепи свою дыру, чтобы не лилась моча! Семя мула, конский навоз, ослиная голова! Сей же миг верни этого таракана тому, кто тебе его продал! Вот тебе еще сто дукатов, иди и купи телят на все, и быстро домой; да смотри в оба, чтоб не ослепил тебя лукавый, иначе так тебя отделаю, что сам себе руки зубами грызть будешь!»

Нардьелло, взяв деньги, направился в сторону Торре-ди-Сарно и, снова оказавшись на прежнем месте, увидел другую фею, что играла с мышонком, а мышонок выделывал танцевальные фигуры, каких свет не видел. Нардьелло стоял и смотрел, раскрыв рот, и наконец спросил у феи, согласна ли она уступить этого славного танцора за сотню дукатов. Фея согласилась и, получив деньги, отдала ему мышонка в коробке.

Нардьелло тут же вернулся домой и показал отцу новую удачную покупку. И тот ревел как одержимый, рыл землю ногами как взбесившийся конь, и если бы не удержал его руку случившийся рядом кум, носить бы Нардьелло на спине хороший горб. Наконец Микконе помалу утих, достал еще сто дукатов и сказал: «Смотри не выкинь и в третий раз что-нибудь в том же роде, потому что тогда тебе уже не сойдет с рук. Иди в Салерно и купи телят; но если что сделаешь не так, то, клянусь душами умерших, горе матушке твоей, что на свет тебя родила».

Нардьелло, понурив голову, снова поплелся в сторону Салерно и, дойдя до прежнего места, застал там еще одну фею. Та сидела и слушала сверчка, который пел так нежно, что мог навеять сладкую дрему даже на самого огорченного человека. Вот и Нардьелло заслушался песнями этой новой разновидности соловья, и пришло ему неудержимое желание его купить. Сторговавшись с феей на сотне дукатов, он посадил сверчка в выдолбленную тыкву и понес его к отцу. И отец, не в силах вытерпеть этот третий удар по своему карману, схватил-таки палку и употчевал сына как следовало, украсив его лучше, чем Родомонте[325].

Нардьелло, еле вырвавшись у него из рук, схватил всех трех, кого купил, и пустился в бега. Он ушел в Ломбардию, где правил сильный государь по прозванию Чендзоне, у которого была единственная дочь Милла. От некоего несчастного происшествия впала она в безмерную меланхолию, так что целые семь лет никто не видел ее улыбки. Отец, перепробовав тысячу средств и отчаявшись, велел огласить указ, что если кто заставит ее рассмеяться, тот получит ее в жены и станет наследником престола.

Нардьелло услыхал указ, и вздумалось ему попытать счастья. Придя пред очи короля, он вызвался рассмешить Миллу. Король сказал ему: «Смотри, дружок, если не удастся тебе поправить мне дочь, придется мне исправить тебе форму крыши». — «Да хоть и фундамент исправляйте, — отвечает Нардьелло. — Я решился, а там будь что будет».

Король призвал дочь и вместе с нею уселся под балдахином, а Нардьелло выпустил из коробки всех троих своих питомцев. И стали они играть, танцевать и петь так искусно, с таким изяществом, что королевна рассмеялась и захлопала в ладоши. Только король не обрадовался, а напротив, сердце его заплакало, ибо, согласно обещанию, ему предстояло отдать сокровище среди женщин отбросу среди мужчин. Не решаясь отказаться от данного слова, он сказал Нардьелло: «Отдам тебе и дочь, и корону в наследство, но вот с каким уговором. Если ты не лишишь ее девства за три ночи, велю тебя львам на съедение бросить». — «Это не страшно, — говорит Нардьелло. — За три ночи я тебе не только дочку, а сколь ни есть женщин в твоем дому, всех обработаю». — «Э, не спеши, брат, — отвечает король. — Дыню без пробы не покупают».

Отпраздновали брак, настал вечер — когда Солнце, как вора, с мешком на голове отводят в темницу Запада, — и молодые пошли в опочивальню. Но так как во время пира король коварно подсыпал в пищу жениху снотворное, Нардьелло прохрапел всю ночь, не коснувшись Миллы. То же самое приключилось и на другую, и на третью ночь, и король приказал бросить зятя в яму ко львам. Видя себя на краю смерти, Нардьелло открыл свою коробку и выпустил таракана, мышонка и сверчка со словами: «Раз уж судьба затащила меня в такое несчастье, что мне еще остается делать, милые мои твари, как только отпустить вас на волю. Идите с миром куда хотите».

Тут все три твари, выйдя из коробки, стали делать такие трюки на глазах у львов, что те замерли как статуи. Через какое-то время мышонок обратился к Нардьелло, который сидел ни жив ни мертв: «Гляди веселей, хозяин! Хоть ты нам и дал свободу, но мы желаем еще усерднее служить тебе, чем прежде. Ты нас кормил, чем сам питался, холил как родных, а теперь и на волю выпустил. Не бойся: кто делает добро, добра и ожидает; твори добро, а нужда придет — оно само тебя найдет. Знай, что все мы владеем волшебством; если хочешь узнать, на что мы способны, следуй за нами и увидишь, как выручим тебя из беды».

И мышонок мигом прорыл дыру, столь широкую, чтобы мог пролезть человек, и устроил в ней лестницу со ступенями, по которой Нардьелло благополучно вышел наверх. Таракан, мышонок и сверчок привели хозяина на сеновал, где устроили его со всем удобством, сказав, что готовы доставлять ему все, в чем он будет нуждаться, ибо не желают на свете иного, как только делать то, что ему приятно. «Вот чего я хотел бы, — сказал Нардьелло. — Если король отдаст Миллу другому, пусть тот человек не сможет с нею переспать; окажите мне такую услугу». — «Это пустячное дело, — ответили три твари. — Будь покоен и жди нас в этой хижине».

Придя ко двору, они узнали, что король выдает дочку замуж за одного важного немецкого синьора, и как раз этой ночью предстоит откупоривать бочонок. Таракан, мышонок и сверчок, пробравшись в спальню, дождались окончания пиршества, когда — в час, в который Луна выходит покормить своих курочек каплями росы, — новобрачные пошли почивать. Но вышло, что жених, нагрузившись едой и еще больше питьем, только лег на простыню, как захрапел точно зарезанный.

Таракан, услышав храп, потихоньку забрался под одеяло и пролез немцу в задний проход, вставив ему такую клизму, что у того сзади ударила струя, точно из пробитой бочки; глядя на это, уместно было сказать вместе с Петраркой:

Невесте, которая от трубного звука проснулась и обильно вдохнула

пришлось разбудить жениха. И немец, видя, какие фимиамы невольно воскурил своему кумиру, готов был умереть от стыда и чуть не лопнул от ярости. Вскочив с ложа и весь начисто вымывшись с душистым мылом, он послал за врачами, и они приписали причину несчастья беспорядочной еде во время пира.

На другой вечер жених посовещался со слугами, как избежать новой беды, и все согласно рекомендовали ему стянуть заднее место крепкими бинтами. Снарядившись по их совету, он пошел на супружеское ложе и вскоре захрапел. Таракан забрался к нему в постель, намереваясь устроить по-вчерашнему, но оказалось, что проход накрепко заперт. Опечаленный, он вернулся к товарищам, рассказывая, что противник укрепился за редутами подвязок, валами марлевых прокладок и рвами бинтов. Мышонок сказал на это: «Я пойду впереди, а ты — за мной, и увидишь, какой я умелый сапер». Проведя рекогносцировку местности и принявшись грызть подвязки, он проделал в них хорошую дырку. Таракан без труда проник в нужное место и оказал жениху медицинскую помощь, так что простыни украсились морем жидкого топаза и аравийские ароматы распространились по всему дворцу. От тошноты невеста проснулась и, засветив свечу, увидела ярко-желтый разлив, который обратил голландские простыни в венецианские каналы. Зажав нос, она убежала в комнату придворных девушек, а горемычный жених, призвав свиту, долго оплакивал свое несчастье, ибо слишком уж скользким оказался фундамент, на котором ему предстояло воздвигнуть величие своей династии.

Домочадцы утешали его, советуя быть еще бдительнее в третью ночь. Свои слова они подкрепили рассказом о мнимом больном и остром на язык враче.

Некий человек часто выпускал газы и, недоумевая о причинах, обратился к медику. Осмотрев пациента, врач по-ученому произнес: Sanitatibus. Пациент тут же выпустил газы снова. Врач призадумался и сказал: Ventositatibus… Но когда за вторым разом немедленно последовал третий, врач покачал головой и объявил окончательный диагноз: Asinitatibus[328].

Так что если первый опыт мозаики на брачном ложе можно было объяснить беспорядочностью в еде, второй — слабостью желудка, то третий раз тесть может истолковать как признак говенной натуры, за чем последует позорное изгнание жениха из дома. «Ну уж нет, — сказал жених. — В эту ночь я лучше вовсе не буду спать. Однако давайте обдумаем какие-нибудь более надежные меры предосторожности, чтобы не сказали обо мне словами поэта:

На следующий вечер, переменив спальню и ложе, он еще раз призвал приближенных и слуг, чтобы услышать их рекомендации, как укрепить тело против опасности конфуза. Среди его челяди был один молодой артиллерист; и, поскольку всякий любит говорить о своем ремесле, он посоветовал изготовить деревянную заглушку, вроде тех, что забивают в стволы мортир. Тут же сделали такую штуку, и, забив ее куда положено, жених отправился почивать. При этом он не коснулся невесты, боясь делать усилия, от которых заглушка могла вылететь из отверстия, и решился всю ночь не смыкать очей, чтобы с готовностью встретить любое движение в кишках и желудке.

Таракан, видя, что немец не засыпает, сказал друзьям: «Эх, ничего у нас на этот раз не выйдет. Жених мне не оставляет ни места, ни времени действовать». — «Погоди, — ответил сверчок. — Теперь мой черед», и так нежно и сладко запел, что жених, не устояв перед его сладкозвучием, вскоре стал подпевать своим храпом. Таракан немедленно пополз в нужное место, чтобы послужить, как и прежде, вместо клистира, но, найдя ворота накрепко закрытыми, вернулся к друзьям и с печалью рассказал о непреодолимой преграде, которую встретил на пути. Тогда мышонок, главным желанием которого было удружить Нардьелло, не теряя времени, забрался в кладовку, обнюхивая один сосуд за другим, покуда не нашел баночку с горчицей. Обмакнув в горчицу хвост, он юркнул в постель к новобрачным и принялся щекотать хвостом ноздри бедному немцу. Немец громко чихнул, и заглушка вылетела из отверстия с такой силой, что, поразив невесту в грудь, едва ее не убила.

Король прибежал на вопли дочери и, спросив, что случилось, услышал, что ей в грудь, вероятно, попала петарда. Король удивленно сказал: «Что за глупости? Кому в грудь попала петарда, тот уже не разговаривает». Подняли одеяла, перевернули простыни и обнаружили заглушку от мортиры, которая оставила яркий синяк на груди принцессы; впрочем, не знаю, что было для нее хуже — запах пороха или удар ядра.

Увидев, сколь страшные дела творятся в спальне, и узнав, что жених нарушил условие брачного контракта[330], король выгнал его из своей страны. Полагая, что все это зло приключилось в наказание за обман и жестокость по отношению к бедному Нардьелло, король бил себя в грудь и сокрушался о своем неправедном поступке. Но тут перед ним появился таракан, обратившийся к нему с такой речью: «Не отчаивайтесь, ибо Нардьелло жив, здоров и по своим добрым качествам достоин быть зятем вашего величества. Если желаете, чтобы он пришел, мы его к вам немедленно приведем». — «О благословен твой приход с доброй вестью, прекрасное создание! Ты вынес меня из моря печали, ты вернул меня к жизни, ибо мое сердце раздиралось виной перед бедным юношей! Ведите его ко мне скорее, я обниму его как сына и отдам Миллу ему в жены».

Услышав это, сверчок в несколько прыжков достиг хижины, где скрывался Нардьелло, и, рассказав все, что произошло, привел его в королевский дворец. Король, выйдя навстречу и обняв его, вложил руку Миллы в руку Нардьелло. И в этот миг Нардьелло волшебной силой своих маленьких друзей стал самым красивым юношей на свете. Тут же призвали с Вомеро его отца, и все они зажили вместе в счастье и довольстве, изведав после всех трудов и бед, как

бывает час лучше сотни лет.

Бедный жених не накакал столько в постель, в какой мере уписались со смеху слушатели от последней проделки мышонка. Они хохотали бы до следующего утра, если бы князь не повелел всем подставить ухо рассказу госпожи Антонеллы, которая уже была готова к делу и сразу начала так:

— Послушание есть надежная торговля, дающая прибыль без риска; послушание — поле, приносящее плоды во всякое время года, что покажет пример дочери одного бедного крестьянина: будучи послушна отцу, она не только себе проложила путь к счастливому будущему, но помогла и сестрам удачно выйти замуж.

Жил некогда на хуторе Барра земледелец по имени Амбруозо, у которого было семь дочерей; а весь его надел, чтобы их прокормить, состоял из одной чесночной грядки. Этот добрый человек водил дружбу с Бьязилло Гваллеккьей, богачом из Ресины, отцом семи сыновей, из которых Нардуччо, первенец, был дорог Бьязилло как зрачок в глазу. И случилось этому Нардуччо тяжело заболеть; и, хотя кошелек отца не закрывался, найти средство против болезни все никак не могли.

Однажды, когда Амбруозо пришел навестить Бьязилло, тот спросил его, сколько у него сыновей. И он, стыдясь признаться, что наплодил такую кучу пигалиц, ответил: четыре сына и три дочери. «Коли так, — сказал Бьязилло, — пришли мне, пожалуйста, одного из сыновей, чтобы он составил компанию моему старшему; этим ты сделаешь мне большое одолжение».

Амбруозо, видя, что его поймали на слове, и не зная, что отвечать, только кивнул головой в знак согласия; а сам, придя в Барру, впал в тяжкое уныние, раздумывая, как ему выполнить просьбу друга.

Наконец он подозвал к себе одну за другой всех дочерей, от самой старшей до младшей, спрашивая, какая из них согласится, чтобы услужить отцу, обрезать волосы, переодеться в мужское платье и, притворившись молодым человеком, завести дружбу с заболевшим сыном Бьязилло.

На эти слова старшая дочь, Аннучча, отвечала: «Да что же это такое: или у меня отец умер, что я должна обрезать волосы?» Нора, вторая, сказала: «Я еще и замужем не была, а ты мне, как вдове, хочешь волосы отрезать?» Сапатина, третья, говорит: «Я всегда слышала, что женщине грех надевать штаны». Роза, четвертая, ответила: «Ну вот еще! Ты думал, я соглашусь на то, что и врачи для больных не делают?» Чьянна, пятая, сказала: «Передай этому больному, чтобы лечился и делал себе кровопускания, а я не дам ни одного волоса ради тысячи жил мужчины». Шестая, Лелла, сказала: «Я родилась женщиной, живу женщиной и умру женщиной. И не собираюсь рядиться в фальшивого мужчину, чтоб потерять имя приличной женщины». Только Беллучча, последыш, видя, что отец после каждого ответа сестер глубоко вздыхает и все больше никнет головой, ответила: «Батюшка, если недостаточно будет мне преобразиться в мужчину, чтобы послужить тебе, скажи, и я стану любым животным, хоть самым ничтожным на свете, только бы ты был рад».

— Да будешь ты благословенна, — воскликнул Амбруозо, — ибо вернула меня к жизни взамен той крови, что я дал тебе. Так не будем же терять времени, ибо юлу, чтоб хорошо крутилась, обтачивают на токарном станке.

Обрезав ей волосы, которые были золотыми путами в руках сыщиков Амура, и обрядив в мужское платье, сшитое из лоскутьев, он отвел ее в Ресину, где Бьязилло с сыном, лежавшим в постели, приняли их с величайшей на свете любезностью. После чего Амбруозо вернулся домой, оставив Беллуччу служить больному юноше.

И вскоре Нардуччо, видя, что сквозь бедные лоскутья просвечивает красота ошеломительная, рассматривая ее так и эдак, оттуда и отсюда, сказал себе: «Если у меня на глазах не шоры надеты, клянусь, передо мною женщина. Нежность лица это выдает, голос подтверждает, походка обличает, сердце подсказывает, ибо любовь открывает. И эта женщина пришла сюда в мужской одежде, несомненно, чтобы устроить засаду для моего сердца». Весь с головой уйдя в эти мысли, он впал в великую печаль. Его охватил столь сильный жар, что врачи сочли его состояние близким к смерти.

Его матушка, для которой любовь к сыну была вместо солнца, стала ему говорить: «Сынок милый, светильник моих очей, подпора моей старости! Что с тобой? Мы надеялись, что ты укрепишься здоровьем, а ты теряешь остатки; ждали, что ты расправишь плечи, а ты съеживаешься, будто щетина на углях? Как можешь ты держать в такой скорби мамочку, не желая открыть причину твоего состояния, чтобы мы с отцом могли тебе помочь? Итак, сокровище мое, откройся, скажи ясно, в чем нуждаешься и чего хотел бы, а я позабочусь доставить тебе любое удовольствие этого мира».

Нардуччо, воодушевленный нежными словами матушки, открыл страсть своего сердца, сказав, что уверен, что сын Амбруозо — женщина, и если ее не дадут ему в жены, то он готов с жизнью расстаться.

— Не спеши, — отвечала матушка. — Чтобы остудить твою голову, надо сначала испытать и дознаться в точности, женщина это или все-таки мужчина. Давай отведем твоего друга на конюшню и поручим оседлать самого неспокойного жеребца. Поскольку женщины не так храбры, как мужчины, если мы увидим, что твой друг испугался, значит это женщина.

Эта мысль понравилась сыну; Беллуччу позвали на конюшню и доверили ей самого неистового коня. И она, уверенно его оседлав, прыгнула в седло со смелостью льва. И сначала так повела его шагом, что любо-дорого было смотреть, потом перешла на рысь — что, глядя на нее, себя позабудешь, пустила по кругу — глазам не поверишь, вскачь понеслась — ум потеряешь, курбеты делала такие — будто сон видишь, а как галопом помчала — заглядишься, что впору из рубашки выскочить. Матушка, посмотрев на все это, говорит Нардуччо: «Брось-ка, сынок, свои выдумки: этот парень сидит на коне лучше самого бывалого гонца у Порта Реале»[331].

Но слова матушки не сбили компаса Нардуччо: он по-прежнему твердил, что его друг, без сомнения, девушка и что в ином его и Скандербег не убедит. Матушка, чтобы избавить сына от этих мыслей, сказала: «Успокойся, дурачок. Устроим еще одно испытание, чтобы ты разобрался, где правда». Принесли в комнату ружье и, позвав Беллуччу, велели зарядить его и выстрелить. И она, взявшись за это ружье, засыпала порох в дуло — и в тот же миг всыпала порошок Дзанни[332] в тело Нардуччо; зажгла фитиль на змейке — и запалила огонь в его сердце; а выстрелив, не только попала точно в мишень, но и пронзила грудь бедного юноши любовным желанием.

Матушка, видя сноровку и проворство, с которым стреляет друг ее сына, сказала: «Выкинь из головы всякие наваждения! Пойми, что женщина не может так делать». Но Нардуччо стоял на своем, не успокаиваясь, готовый поклясться жизнью, что эта прекрасная роза не имеет бутона внизу. Он говорил матушке: «Поверь, мама, если это чудное дерево, плодоносное дарами Любви, подаст хоть одну фигу[333] этому больному, то он навсегда покажет фигу врачам. Надо любыми средствами доискаться правды, иначе я паду в пропасть; и если не найду протоку для своего желания, то сойду в могилу»[334].

Бедная мама, видя сына упрямым, как никогда, сказала: «Хочешь доискаться правды? Так чего же проще: позови своего друга купаться в море, и поймешь, кто перед тобой: Арка Счастья[335] или купола Байи[336], пьяцца Ларга или Форчелла, Циркус Максимус или колонна Траяна»[337]. — «Правильно! — подхватил Нардуччо. — Больше нечего сказать, ты поставила точку. Сегодня же увидим, вертел это или сковородка, скалка или сито, веретено или пряслице!»

Но Беллучча, подслушав разговор, спешно послала позвать к себе паренька, что помогал ее отцу в работе и был смышлен и скор на ногу, и сказала ему: «Когда увидишь меня на берегу вместе с Нардуччо, в тот самый миг, когда мы начнем снимать с себя одежду, подойди ко мне и скажи, что отец при смерти и хочет увидеть меня прежде, чем веретено его жизни перестанет крутиться». И парень, став начеку и увидев, что Нардуччо и Беллучча пришли на берег и начинают раздеваться, сделал как уговорились, минута в минуту. Беллучча, услышав якобы внезапное известие, отпросилась у Нардуччо и бегом побежала в Барру.

Больной, вернувшись с поникшей головой и отсутствующим взглядом, с пожелтелым лицом и посеревшими губами, рассказал матушке, что дело не пошло против течения и последнее испытание сорвалось из-за случившегося несчастья. «Не унывай, — отвечала матушка, — зайца ловят с помощью клетки. Завтра пойдешь сам в дом Амбруозо и скажешь, чтобы к тебе вызвали сына. Посмотришь, быстро или медленно он придет, и если задержится, от этого догадаешься об обмане».

От этих слов щеки Нардуччо порозовели, и на следующее утро — когда Солнце берет веник лучей, чтобы вымести звезды за порог, — пошел прямиком в дом Амбруозо, где, найдя хозяина живым и здоровым, сказал ему, что хочет по важному делу поговорить с его сыном. Тот попросил подождать, говоря, что сын сейчас же выйдет. Беллучча, не дав застать себя врасплох, мигом скинула сарафан и сорочку и, надевши мужскую одежду, птицей слетела вниз по лестнице; но так спешила, что забыла вынуть из ушей сережки.

Как по опущенным ушам осла узнают о плохой погоде на завтра, так Нардуччо еще издали увидел в ушках Беллуччи примету солнечного дня. Кинувшись к ней с проворством корсиканской собаки, он обнял ее и сказал: «Тебя и только тебя хочу видеть своей женой, даже если вся зависть людей, противление Фортуны или сама Смерть будут против». И Амбруозо, видя добрые намерения Нардуччо, ответил: «Если твой отец не возражает, ударим по рукам — его одна, а моих хоть сто».

И они втроем пошли в дом Бьязилло, где матушка и батюшка Нардуччо, видя сына здоровым и счастливым, встретили его невесту с радостью неописуемой. Бьязилло спросил, ради чего Амбруозо устроил все это кукольное представление, послав к ним дочь в мужской одежде. И тот сказал: «Чтобы не знал ты о моем несчастье — иметь в дому семь девок и ни одного парня». А Бьязилло отвечал на это: «Раз уж Небу угодно было дать тебе столько дочерей, сколько мне сыновей, давай сторгуемся обо всех зараз, чтобы семь раз на ярмарку не ходить. Веди всех ко мне в дом, и я каждой от себя дам приданое; у меня на семь рыбешек соусу хватит».

Услышав это, Амбруозо как на крыльях полетел домой за остальными дочерьми и привел их в дом Бьязилло, где устроили общее торжество для семи пар, да такое, что музыка и песни летели ввысь до седьмого неба. И в этой великой радости всем ясно открылось, что

Слушатели были до того увлечены историей Беллуччи, что, услышав о ее замужестве, пришли в веселье и восторг, будто она была им родной дочерью. Но желание послушать Чуллу заставило их прервать рукоплескания и направить уши вслед движениям ее уст, которые рассказали следующее:

— Слышала я, что некогда Юнона, желая обнаружить обман, отправилась на Кандию [338] ; но если кто меня спросит, где на самом деле можно в изобилии находить выдумки и обманы, я не назову места лучше, чем двор, где все и всегда носят маски, где повсюду видишь сплетни Трастулло, злословие Грациано, предательство Дзанни, плутовство Пульчинеллы [339] ; где в одно и то же время режут и сшивают, ранят и мажут, разрывают и склеивают. Из всего этого я представлю вам лишь малую частичку в рассказе, который вы сейчас услышите.

Состоял некогда на службе у короля Шьюммо Ларго[340] весьма достойный юноша по прозвищу Корветто, который был мил сердцу государя за свой добрый нрав и по той же причине стоял поперек горла у всех придворных, которые, как летучие мыши глупости, были не способны видеть солнечных доброделей Корветто, покупавшего королевскую милость за наличные деньги прекрасных дел.

Но вот попутный ветер милостей превратился в сирокко от этих раздиравшихся завистью ничтожеств: ибо они, собираясь по всем углам дворца, ничего не делали иного, как только шептались, трещали, сплетничали, ворчали о бедном юноше, говоря: «Да чем же этот олух приворожил короля, что он так его любит? Откуда ему такая удача? Ни дня не проходит без того, чтобы он не получил какую-то почесть, в то время как мы все только спускаемся вниз, как по веревке? Мы служим, как псы, мотыжим, как крестьяне в поле, носимся как олени, лишь бы до последней мелочи угодить королю! Поистине, в этом мире надо родиться счастливым; а кому нет удачи, тому впору броситься в море! Иначе нам только и остается смотреть и лопаться от негодования!»

Эти и другие слова вылетали из их ртов, как отравленные стрелы, нацеленные на погибель Корветто. О, как несчастен приговоренный к этому придворному аду, где тумулами продают лесть, квинталами отмеривают лукавство и подлость, кантарами отвешивают ложь и предательство! А кто расскажет о дынных корках интриг, которые бросали под ноги Корветто, чтобы он поскользнулся! Кто расскажет о мыле обмана, которым намазывали лестницу королевского слуха, чтобы юноша упал и сломал шею! Кто может описать эти рвы злобных слухов, вырытые в голове короля и чуть прикрытые тонкими дощечками, чтобы он, ступая по ним, рухнул вниз головой!

Но Корветто, обладая волшебными дарованиями, видел западни, распутывал коварства, разгадывал обманы, распознавал интриги, засады, ловушки, капканы, козни и трюки врагов; он слушал во все уши и смотрел во все глаза, чтобы случайно не испортить свою пряжу, ибо знал, что удача придворного сделана из стекла и может разбиться от одного неловкого движения. И чем выше поднимался этот юноша, тем больше корчило его завистников: не зная, как свалить его с ног, и видя, что простой клеветой на него ничего не добиться, они задумали вырыть ему яму на пути славы (искусство, изобретенное в пекле у сатаны и усовершенствованное при дворе). И вот что они решили подстроить.

В десяти милях от Шотландии, где правил тот король, жил орк, самый дикий и жестокий, который когда-либо рождался в Оркерии. Преследуемый королем, он угнездился на горе, в непроходимом лесу, куда не залетали даже птицы, столь густом, что взгляд самого Солнца в него не проникал. У этого орка был прекрасный волшебный конь, будто кистью живописца написанный, который, среди прочих достоинств, обладал даром речи, говоря не хуже любого из нас.

Итак, придворные, зная о свирепости орка, непроходимости леса и высоте горы, зная, сколь трудное дело — овладеть его конем, стали расписывать перед королем совершенства этого животного, убеждая короля, что именно такой конь к лицу его величию, что следует любыми средствами и любой ценой забрать его из лап орка и что дело это по плечу только Корветто, ибо он юноша доблестный и сквозь любой огонь пройдет без вреда.

Король, не понимая, что под цветами этих слов скрыта змея, немедленно позвал Корветто и сказал ему: «Если ты меня любишь, найди способ заполучить коня орка — моего врага. И будешь счастлив, что оказал мне эту услугу».

Хотя Корветто и знал, что в этот бубен били те, кто его ненавидел, однако, повинуясь королевской воле, отправился к горе. Потихоньку пробравшись в конюшню орка, он оседлал коня, запрыгнул и, с силой его пришпорив, поскакал к воротам. Конь, видя, что его уводят из дворца, закричал: «На помощь! Корветто меня уводит!» На этот крик прибежал орк вместе со всеми зверьми, которые ему служили (где бы ты увидел еще кота-маммону, а там — князя-медведя, здесь — льва, там — волка-оборотня!)[341], чтобы разорвать похитителя на кусочки. Но юноша, хлеставший коня во все бока, был уже далеко от горы. Проскакав галопом весь путь до города, он прибыл ко дворцу, подвел коня к королю, и тот, кинувшись обнимать Корветто горячее, чем родного сына, запустил руку в кошель и наполнил ему пригоршни патаками[342].

Но тем самым он прибавил еще добрую меру украшений к ливреям злобы завистников; и если раньше зависть надувала их через трубочку, то теперь они едва не лопались, раздутые кузнечными мехами; ибо видели, что та самая кирка, которой они надеялись разбить добрый жребий Корветто, помогла выровнять дорогу его успеха. Однако, зная, что стена не рушится под первым ударом осадной машины, они повторили приступ, сказав королю: «Да принесет вам удачу, ваше величество, этот великолепный конь, ставший истинным украшением вашей конюшни! Но если вы завладеете и драгоценной шелковой обивкой палат орка, красота которой, как мы знаем, неизреченна, то ваша слава распространится даже среди диких зверей. И никто другой не способен присоединить это сокровище к вашим богатствам, кроме Корветто, который имеет счастливую руку в делах подобного рода!»

И король, который танцевал под всякую музыку, а из всех этих горьких, но подслащенных плодов съедал лишь кожуру, тут же призвал к себе Корветто и стал просить его добыть драгоценные ткани, украшающие орково жилище.

Корветто, не возражая ни словом, в четыре скачка добрался до горы, где жил орк, пробрался незамеченным в комнату, где тот спал, и спрятался под ложем. Притаившись, он стал дожидаться, пока Ночь, чтобы рассмешить Звезды, раскроет перед Небом книгу карнавальных проделок[343]; а когда орк улегся вместе с женой в постель, он бесшумно обобрал все дорогие ткани, чем была обита комната, и, желая унести еще и одеяло с кровати, начал потихоньку его стягивать. И орк, проснувшись, сказал жене, чтобы она не тянула на себя слишком, ибо она его совсем раскрыла, и холод вызывает у него ветры. «Ты сам все с меня стянул, — отвечала орка. — Мне уже нечем и спину прикрыть!» — «Дьявол, что ли, проказничает с этим одеялом?» — рассердился орк. Он опустил руку с кровати и, коснувшись в темноте лица Корветто, вскричал: «Домовой, домовой![344] Эй, кто там, подать огня, скорее!» От его рева весь дом пришел в замешательство; но Корветто, выкинув узел с тканями в окно, сам спрыгнул на него и с доброй ношей за плечами побежал в город. И невозможно пересказать ни ласк, которыми встретил его король, ни того жара, которым ошпарило его возвращение придворных завистников.

Тогда они задумали атаковать Корветто с тыла арьергардом нового лукавства и, придя к королю, который весь разомлел от удовольствия, завесив себе комнаты орковым добром, — которое, мало того что все было покрыто золотой вышивкой по шелку, имело на себе тысячи разнообразнейших картин и изречений, и среди прочего, если правильно помню, там был изображен петух в то время, как он воспевает занимающуюся Зарю, с подписью на тосканском наречии: «Sol ch’io ti miri»[345], а еще закрывающийся цветок подсолнуха с тосканской же подписью «Al calar del Sole»[346], и великое множество других, перечислить которые потребовало бы лучшей памяти и большего времени, — итак, придя к королю и застав его в веселье и ликовании, придворные сказали ему: «Раз уж Корветто сделал столько всего, угождая вашему величеству, не великим трудом для него было бы, чтобы оказать вам особенную услугу, завоевать для вас и дворец орка, который вместителен даже для императора; ибо он имеет столько помещений внутри и снаружи, что в нем разместится целое войско, и вы не поверите, сколько там двориков, портиков, лоджий, террас, уборных с винтовыми лестницами и каминов с дымоходами, и все это — такой архитектуры, что искусство в ней превосходит себя, природа — отступает, а изумление выплескивается через края».

Король, который был плодовит мыслями и быстро беременел, вызвал Корветто и объявил ему о своем желании завладеть дворцом орка и о том, что если вдобавок ко всем удовольствиям, которые Корветто ему уже доставил, он прибавит еще и эту малость, то король запишет ее углем долга на стене таверны своей памяти.

Корветто, способный зажигаться быстро, как серная спичка, и делать сто тысяч дел в час, мигом схватил ноги в руки и, придя во дворец орка, обнаружил, что оркова жена разродилась детенышем, и, пока хозяин ушел созывать сородичей на торжество, роженица, встав с постели, хлопочет над приготовлением кушаний.

Изобразив на лице сострадальную мину, Корветто сказал: «Добрый денечек, почтеннейшая красавица-хозяюшка! Только вчера родила, а сегодня уже в трудах? Ты совсем не даешь покоя своему телу!» — «А что еще прикажешь делать, — отвечала орка, — коли я одна и некому помочь?» — «Вот я и пришел, — сказал Корветто, — и готов помогать тебе хоть ногами, хоть зубами!» — «Ну так добро пожаловать, — откликнулась орка. — Раз уж ты пришел с доброй душой, сделай милость, помоги мне расколоть эти четыре полена». — «С удовольствием, — отвечал Корветто. — Мало будет четырех — расколю пять». И, взяв только что наточенный топор, вместо полена засадил орке по затылку, так что она полетела на землю как груша. Побежав тут же к дверям, он вырыл перед входом глубоченную яму и, покрыв ее ветками, набросал сверху земли, а сам стал следить из-за дверей. И, увидев орка, идущего вместе с родней, выскочил во двор и закричал во весь голос: «Слушайте все, да здравствует король Шьюммо Ларго!» Орк, слыша этот вызов, во главе всей толпы полетел на Корветто, как ядро, выпущенное из пушки, чтобы сделать из него соус; но, забежав всей гурьбой под портик, они провалились и попадали в яму, а Корветто, метая в них заранее припасенные камни, превратил их в лепешку. Покончив дело, он закрыл дворец на замок и отнес ключи королю.

Тогда король, видя доблесть и проворство юноши, вопреки капризам Фортуны, в поругание зависти, в посрамление придворных, выдал за него свою дочь. И так засовы зависти послужили ему теми блоками, с помощью которых корабль его жизни был спущен на воду величия, а его враги, раздираемые бессильной злобой, пыхтя, пошли какать в темноте[347], ибо

злокозненное сердце, без сомненья, познает горечь посрамленья.

Тут вокруг князя закружились придворные, показывая с гневом, что задеты за живое словами, будто все их умение заключается только в интригах и притворстве. Не знаю, что их больше уязвило — раскрытие их козней или зависть к удаче и счастью Корветто; но Паола вытащила их сердца из колодца возбуждения на крюке таких речей:

— Издревле ведется, что люди скорее похвалят невежду, который учится у разумных и добродетельных, нежели умного, который водится с невеждами. Благодаря первым достигнешь успеха и величия, а по вине вторых потеряешь и состояние, и честь. И как с помощью палочки проверяют, готово ли прошутто [348] , так случай, о котором я сейчас расскажу, даст вам убедиться, правдивы ли мои слова.

Жил некогда человек, богатый как море; но, поскольку в этом мире невозможно иметь счастья без примеси скорби, был у него сын бестолковый и не годный ни к какой науке, что не умел отличить стручков акации от огурцов. И отец, не в силах более терпеть его глупость, вручил ему добрую толику денег и отправил торговать в Левант, зная, что в путешествиях по иным странам и в общении с разным народом пробуждаются способности, обостряется ум и накапливается опыт.

Мошьоне (так звали сына) сел на коня и погнал его в сторону Венеции, этого хранилища диковин со всего мира, чтобы сесть там на какой-нибудь корабль до Каира. Проскакав целый день, он увидал человека, стоявшего без дела под тополем, и обратился к нему: «Как тебя звать, юноша? Откуда ты и что умеешь делать?» Тот говорит: «Меня зовут Егоза[349], сын Стрелы, умею бегать как молния». — «Хотел бы я тебя в деле испытать», — сказал на это Мошьоне. И Егоза отвечает: «Чуть погоди, сейчас увидишь, пыль мои слова или мука». Подождали они немного, и вот идет по лесу олениха. Егоза, дав ей пройти немного вперед, припустил следом быстро-быстро и, легко касаясь земли ногами, — будто муку сеял, не оставляя отпечатков, — в четыре прыжка ее догнал. Удивился Мошьоне и сказал Егозе, что, если он согласен идти с ним, он ему заплатит не жалея. Егоза согласился, и они пошли дальше вдвоем.

Не пройдя и четырех миль, повстречали другого юношу, которого Мошьоне спросил: «Как тебя звать, друг? Откуда ты и что делать умеешь?» Тот отвечает: «Зовусь я Заячье Ухо, родом из Любопытной Долины и, стоит мне приложить ухо к земле и замереть на минуту, слышу все, что делается в мире: как ремесленники сговариваются между собой, чтобы нагнать цену на свой товар; слышу заговоры придворных, обольщения сводников, свидания любовников, уговоры между ворами, жалобы слуг, доносы сыщиков, шушуканья старух, ругань моряков; словом, ни петух Лукиана, ни лампа Франко столько всего не видывали, сколько уши мои слыхали»[350]. — «Коли это правда, — отвечает Мошьоне, — расскажи, о чем говорят у меня в дому». Тот приложил уши к земле, прислушался и сказал: «Старик говорит своей жене: да будут благословенны Звезды[351], что наконец отослал я с глаз моих этого Мошьоне, эту рожу — драную одежу, этот гвоздь моего сердца, который, может, ходя по свету, сделается человеком и не будет больше таким ослом, балбесом, бездельником!» — «Хватит, хватит! — замахал рукой Мошьоне. — Вижу, что ты правду сказал. Пойдем вместе, будет тебе удача». — «Пойдем», — отвечал юноша.

Так прошли они вместе десять миль, и встретился им еще один путник, которому Мошьоне сказал: «Как звать тебя, добрый человек? Откуда будешь родом и что умеешь делать на этом свете?» И тот отвечает: «Звать меня Бей-не-глядя, родом я из замка Стреляй-метко, и так стреляю из арбалета, что яблочное семя стрелой разрезаю пополам». — «Вот бы поглядеть, как это у тебя получается». Тот прицелился издалека и сбил горошину с камня; тогда Мошьоне и его взял себе в компанию.

Идя на следующий день, увидел он других людей, которые на морском берегу трудились на постройке мола под таким палящим солнцем, что стоило бы спеть о них:

Жалея их, Мошьоне говорит: «Откуда у вас силы, добрые мастера, работать на такой жаровне, где впору бычий пузырь поджаривать?» И один из мастеров ему отвечает: «Да мы свежи как роза! Есть среди нас один парень, что так дует в спину, будто западным ветром с моря тянет». Мошьоне говорит на это: «Коли вам такую милость Бог послал, дайте хоть посмотреть на него». Строители позвали парня, и Мошьоне спросил: «Как звать тебя, скажи, ради здравия твоих родных. Из каких ты краев и каково твое ремесло?» И он отвечал: «Зовут меня Продувало, родом я из Ветренной Страны и умею ртом выдувать любой ветер; хочешь, для твоего удовольствия легкий ветерок пущу, а хочешь, такой вихрь, что дома падать будут». — «Не поверю, покуда не увижу», — говорит Мошьоне. И Продувало подул сперва тихим-тихим ветерком, как будто на Позиллипо[352] под вечер, а потом обернулся к лесу и так дунул, что несколько дубов с корнем вырвал из земли. Увидав такое, Мошьоне и его взял себе в товарищи.

Прошли они долгий путь и наконец повстречали еще одного молодца, и Мошьоне говорит ему: «Как тебя звать, прости за любопытство? Откуда ты, если не секрет? И что за ремесло твое, позволь спросить». И тот отвечает: «Звать меня Крепкая Спина, родом я из Валентино, кладу гору на плечи и несу будто перышко». — «Если так, — говорит на это Мошьоне, — то быть тебе королем Доаны[353] и победителем Первого мая[354], но хотел бы я поглядеть, как ты это делаешь». И Крепкая Спина принялся грузить себе на спину огромные валуны, стволы деревьев и столько других тяжестей, что и на тысяче возов не вывезти. Увидев это, Мошьоне взял и этого с собой.

Так шли они дальше своей дорогой, пока не пришли в Белло Шьоре[355]. А там правил король, у которого дочь умела бегать быстро, как ветер, и могла пробежать по капусте в цвету[356] так легко, что ни одна головка не наклонится. И король огласил указ: кто ее перегонит в беге, тому он отдаст ее в жены, а кто отстанет, тому голову отрубит.

Мошьоне, придя в ту страну и услыхав указ, пошел прямиком к королю и вызвался бежать наперегонки с королевной. И после того как условились: или хорошо пятками работай, или тыковку потеряешь, — на следующее утро Мошьоне, притворившись больным, сказал королю, что поскольку сам бежать не может, то вместо себя пошлет приятеля. «Пусть будет, как он хочет, — отвечала Чьяннетелла (так звали дочь короля). — Мне и на волосок нет разницы, с кем из них бежать».

И когда вся площадь наполнилась народом, желавшим посмотреть на состязание, и люди толпились в окнах, как муравьи, и наполняли собой террасы, как яйцо скорлупу, появился Егоза и направился к дальнему краю площади, ожидая сигнала. Пришла и Чьяннетелла в юбке, подвернутой до половины голени, и в красивых и облегающих стопу башмачках, с подошвой не толще десяти пунт. Они встали на одной линии вровень плечом к плечу и, услышав «тра-та-та-та» барабана и «ту-ру-ту-ту» трубы, пустились бежать так, что пятками касались плеч. Вообразите, что они были похожи на зайцев, преследуемых охотниками, коней, вырвавшихся из конюшни, собак, которым привязали надутый пузырь к хвосту, или ослов, которых хорошо ткнули палкой в задницу.

Но Егоза, делом оправдывая свое имя, перегнал королевну больше чем на ладонь. Когда они пробежали весь путь до конца, стоило услышать, что тут поднялось: гвалт, вопль, свист, топот всего народа, который кричал: «Слава, слава чужестранцу!» И Чьяннетелла, пристыженная и оскорбленная проигрышем, покраснела, как попка школьника, получившего порцию розог.

Но поскольку по условиям состязания следовало бежать наперегонки два раза, она стала думать, как отомстить за поражение. И, придя домой, тут же принялась колдовать над перстнем, чтобы у каждого, кто наденет его на палец, отнялись бы ноги, так, что он не смог бы не только бежать, но даже идти шагом. Этот перстень она послала в подарок Егозе, прося, чтобы он носил его на пальце как знак ее любви.

Заячье Ухо подслушал, что дочь рассказала отцу о задуманном ею подвохе, но до времени никому не стал о нем говорить, ожидая, что будет дальше. И вот наутро — когда под звуки птичьих фанфар Солнце, посадив Ночь на осла тьмы, всыпало ей плетей[357] — оба соперника вернулись на площадь. Был дан положенный сигнал, и вновь засверкали пятки, но на этот раз не столько Чьяннетелла уподоблялась новой Аталанте[358], сколько Егоза напоминал усталого осла или стреноженную лошадь, не будучи в силах сделать ни шага.

Но Бей-не-глядя, видя товарища в беде и узнав от Заячьего Уха, в чем ее причина, снарядил арбалет и, выпустив стрелу, попал точно в перстень на пальце Егозы и выбил из него камень, в котором заключена была вся колдовская сила. Его скованные ноги, таким образом, были распутаны, и, пустившись вдогонку на манер горной козы, он в четыре прыжка догнал Чьяннетеллу и выиграл забег.

Король, видя, что лавры достались олуху, что пальмовая ветвь оказалась в руке простофили, что триумф выпал болвану, задумался, отдавать или не отдавать ему дочь. Обсудив дело с мудрыми советниками, он услышал общее мнение, что Чьяннетелла — кусочек не по зубам босяка и бродяжки и ее отцу подобало бы, не стыдясь прослыть нарушителем слова, взамен руки дочери отвалить ему приличный куш денег, что, несомненно, удовлетворит этого дрянного нищеброда больше, чем все женщины мира.

Королю понравилась эта мысль, и он велел спросить у Мошьоне, сколько денег согласился бы он взять взамен обещанной невесты. На что Мошьоне, переговорив с друзьями, ответил: «Мне хватит столько золота и серебра, сколько мой товарищ на спине унесет». Король согласился, и вот приятели пришли к нему вместе с Крепкой Спиной, которого стали нагружать сундуками дукатов, мешками песо, кошелями эскудо, бочками карлинов, ларцами ожерелий и перстней, но, сколько ни грузили, Крепкой Спине все было нипочем; он стоял как башня. Уже не хватало ни королевской сокровищницы, ни запасов у городских банкиров, ростовщиков и менял, и король послал по всему дворянству, собирая взаймы серебряные подсвечники, супницы, бокалы, тарелки, подставки, подносы; но даже и серебряных ночных ваз у благородных особ не хватило, чтобы нагрузить Крепкую Спину как подобает. Наконец друзьям надоело это занятие, и они, довольные тем, что уже получили, ушли из этой страны.

Королевские советники, увидев, сколь неисчислимые богатства достались шайке босяков, сказали королю, что большая глупость — дать вынести вон весь достаток королевства и надо послать за ними солдат, чтобы облегчить от ноши этого Атланта, который тащит на плечах целое небо сокровищ[359].

Король, прислушавшись к совету, наскоро снарядил отряд из пехотинцев и конников и отправил их по следу. Но Заячье Ухо услышал его решение и предупредил товарищей; и когда солдаты уже догоняли их, поднимая пыль до небес, Продувало так задул им в лицо, что врагов не только повалило ветром наземь, но и, как бывает в северных странах, отнесло вспять больше чем на милю.

После этого, не имея на пути других препятствий, Мошьоне достиг отчего дома, где разделил с друзьями все, что им досталось, — ибо, как говорят: «Кто помог добыть пирог, каждому отрежь кусок», — и они, веселые и довольные, разошлись восвояси, а он остался жить с отцом в безмерном богатстве, подтвердив правду сказанного:

у кого на хлеб зубов не хватает, тому Бог пирожные посылает.

Выслушав рассказ Паолы с большим удовольствием, все согласились, что прав был отец, уча сына уму-разуму, хоть на этот раз сыну и прокричал петушок [360] , и друзья вымесили тесто, а он только слил макароны. Но пришла очередь рассказывать Чометелле, и она начала так:

— Не получить мирной кончины тому, кто жил не как добрый человек; и если кому удалось бы избежать действия этого правила, это диво было бы подобно белой вороне. Ибо, сея сорняки, не вырастишь пшеницу, и кто посадит молочай, тот не соберет брокколи. И если вы не считаете меня пустомелей, тогда, слушая мой нынешний рассказ, отплатите мне, пожалуйста, тем, что навострите ваши уши и прикройте рты, пока я буду стараться доставить вам приятное.

Был некогда в Турции султан, страдавший от проказы, и не находил никакого средства избавиться от нее; и врачи, желая измыслить, как выдернуть из задницы эту иголку — до того утомил их докучливый больной, — стали предлагать ему вещи невозможные, сказав, будто для исцеления ему нужно вымыться в крови некой особы царственной крови.

Услышав столь дикий рецепт, султан, желавший исцелиться любой ценой, немедленно выслал в море большой военный флот, приказав искать повсюду и с помощью разведчиков и огромного подкупа захватить живьем какого-либо принца. И они, плавая вдоль берегов Фонте Кьяро[361], наткнулись на небольшой прогулочный кораблик, где плыл Паолуччо, сын короля той страны, которого они схватили и, бросив в трюм, доставили в Константинополь.

Увидев это, врачи — не столько из жалости к принцу, сколько в собственных интересах (ибо знали, что, если баня не поможет, поплатятся сами) — решили затянуть дело насколько можно. Они сказали султану, что принц слишком горюет по утраченной свободе, проиграв ее невзначай, будто в «три семерки»[362], и что его замутившаяся кровь сейчас принесет больше вреда, чем пользы; таким образом, приходится отложить лечение до поры, пока у принца пройдет меланхолия, а чтобы улучшить его кровь, нужно его веселить, забавлять и кормить питательной пищей.

Султан, услышав это, задумал развеселить принца тем, что поселил его в прекрасном саду, который Весна приобрела себе в вечное владение, где источники состязались с певчими птицами и свежими ветрами, кто лучше умеет петь, шелестеть и журчать, и привел туда свою дочь Розеллу, обольщая принца надеждой, будто он намерен дать ее ему в жены. Но случилось, что едва лишь Розелла увидела красоту принца, Любовь накрепко пришвартовала ее к нему своим канатом. И желания обоих молодых людей так хорошо сплелись, что они легко продели их в кольцо общего взаимного влечения.

Но вот настало время, когда кошками овладевает любовный жар, а Солнце ради забавы бодается головой с небесным Бараном[363]; и Розелла узнала, что, поскольку весной кровь приобретает наилучшие свойства, врачи намерены вскоре перерезать горло Паолуччо, чтобы приготовить ванну для султана. Хотя отец и таил от Розеллы свое намерение, но по волшебному дару, полученному ею от матери, она узнала о губительном замысле против своего возлюбленного. Тогда она принесла и вручила ему добрый меч, говоря: «Ротик мой сладкий, если хочешь иметь свободу, которая столь драгоценна, и жизнь, которая столь желанна, не теряй времени, беги быстрее зайца к берегу моря, где увидишь корабль. Взойди на него и ожидай меня там. И по волшебной силе этого меча моряки на корабле примут тебя с такой честью, будто ты император».

Паолуччо, увидев, что открывается прекрасный путь к его избавлению, взял меч и направился к берегу, где, найдя корабль, был принят с великим почтением теми, кто на нем плавал. В это время Розелла, совершив некое чародейство над листком бумаги, тайно просунула его в карман своей матери, и она впала в такой глубокий сон, что всем телом, с головы до пят, ничего не ощущала. Тогда Розелла, завязав в узелок любимые украшения, побежала на корабль, и он поднял паруса.

Между тем султан пришел в сад и, не найдя ни дочери, ни принца, поднял всех по тревоге. Поспешив к жене и не в силах разбудить ее ни толчками, ни дергая за нос, он подумал, что она потеряла сознание от какого-то недуга, и, позвав комнатных девушек, велел ее раздеть. Когда снимали юбку, из кармана выпал заколдованный листок, и султанша пробудилась и завопила: «Ох и изменница твоя дочь! Это все она устроила, чтобы сбежать с принцем! Но не беспокойся, я ей выпрямлю ноги и подгоню пятки под нужный размер!»

С этими криками она в ярости прибежала на берег и бросила в море ветку, и та превратилась в легкую фелюгу, на которой султанша бросилась преследовать беглецов. И хотя мать приближалась невидимкой, Розелла очами своего волшебного искусства увидела грозящую беду и говорит Паолуччо: «Сердце мое, обнажи меч, поспеши на корму и, как только услышишь лязг невидимых цепей и крючьев, ударь перед собой, как поросенку промеж глаз, и кому достанется, тому так и надо; а иначе мы пропали».

Принц, видя, что дело идет против шерсти, встал начеку, и, когда фелюга приблизилась и султанша метнула на корабль цепь с крюком, он, рубанув перед собой наудачу, одним махом отсек ей обе руки. И она, завизжав, как душа в аду, послала дочери проклятие, чтобы принц тут же забыл о ней, лишь первый раз ступит ногой на родную землю. А сама понеслась обратно в Турцию, явилась к мужу и, показывая ему кровавые обрубки, сказала: «Вот, муженек, как проигрались мы с тобой за столом Фортуны: ты здоровья лишился, а я жизни». И с этими словами испустив дух, пошла отдавать причитающуюся плату тому мастеру, что учил ее мастерству[364]. Тут и султан, нырнув, как козел, в море отчаяния, по следу жены, холодный как снег, сошел в обитель вечной жары.

И вот корабль беглецов пристал к берегу Фонте Кьяра, и Паолуччо сказал Розелле, чтобы она дожидалась его на корабле, пока он приведет с собой свиту и колесницы, чтобы с триумфом доставить ее во дворец. Но только коснулся он стопой земли, как в тот же миг забыл о Розелле. Он поспешил в королевский дворец, где отец и матушка встретили его с невообразимой нежностью, после чего был устроен праздник с фейерверками на удивление всему миру.

Розелла, тщетно прождав Паолуччо в течение трех дней, вспомнила о проклятии матери и стала кусать губы от того, что не позаботилась вовремя изыскать против него средство. В великой горести она сошла на берег и наняла дом прямо напротив дворца, надеясь каким-либо способом вернуть в память принца данные ей обещания.

Но королевские придворные, которые всегда повсюду суют свой нос, вскоре приметили новую прекрасную птичку, что свила гнездо в этом доме. Созерцая красоту, которая переходила все границы, не подчиняясь никаким меркам, доводила до девятой степени[365] восхищения, опустошала дом рассудка и изумляла до потери чувства, они закружились вокруг нее роем и день-деньской то разъезжали вокруг дома в каретах, то пускались вскачь перед окнами. Сонеты неслись галопом, послания текли рекой, серенады доводили до звона в ушах, воздушные поцелуи — до чесотки в заднице; все метили в одну и ту же цель; все, пьяные от любви, желали просунуть трубочку в эту прекрасную бочку. А Розелла, твердо зная, где причалит ее корабль, всем показывала благосклонное лицо, со всеми вступала в приятные беседы, никого не лишала надежды.

Наконец, натешившись над ними и решив захлопнуть шашечную доску, она тайно договорилась с одним кавалером высокого звания, что он, подарив ей тысячу дукатов и подобающее платье, сможет прийти к ней ночью и она позволит ему воспользоваться банковским счетом своих чувств. Несчастный воздыхатель, глаза у которого были закрыты повязкой страсти, тут же кинулся собирать нужную сумму и, одолжившись у одного купца, приобрел отрез драгоценной парчи, выделанной с обеих сторон, после чего стал с нетерпением дожидаться часа, когда Солнце поменяется с Луной, чтобы сорвать плод своих вожделений. Когда настала ночь, он тайно вошел в дом Розеллы, где застал ее лежащей на прекрасном ложе, подобно Венере среди цветущего луга, и она, кокетливо изгибая стан, сказала, чтобы он, прежде чем возлечь с ней, поплотнее закрыл дверь.

Кавалер, которому эта услуга показалась вовсе небольшой, чтобы воспользоваться столь прекрасным сокровищем, пошел закрывать дверь; но каждый раз, как он пытался ее закрыть, она снова распахивалась; он толкал, а она упорно открывалась, как будто играя с ним в «сухую крошку»[366], и этим «туда-сюда» он занимался всю ночь напролет — вплоть до часа, когда Солнце засеяло золотыми семенами вспаханное Зарей поле, — споря с проклятой дверью и не в состоянии воспользоваться ключом. А в придачу к этой тяжкой повинности получил хорошую взбучку от Розеллы, обругавшей его несчастным слабаком, который не в состоянии и дверь прижать как надо, а еще вызывается открыть ларец удовольствий Амура. Так что бедняга, осмеянный, смущенный, униженный, с горячей головой и подмороженным хвостом, убрался восвояси.

В следующую ночь Розелла назначила свидание другому знатному барону, попросив и у того тысячу дукатов и другое платье; и он послал выпросить взаймы все серебро и золото, сколько было у евреев, чтобы удовлетворить страсть, которая на высшей точке удовольствия приносит раскаяние, и — когда Ночь, будто стыдливая нищенка, закрыв лицо пелериной, вышла просить милостыню — отправился в дом Розеллы, которая, дожидаясь его в постели, велела ему погасить свечу и тогда прийти к ней на ложе.

Кавалер, сняв с себя плащ и шпагу, стал дуть на свечу; но чем сильнее дул, тем она больше разгоралась, так что его губы работали точно кузнечные мехи. На это дутье ушла целая ночь, и от борьбы со свечой он сам отощал как свечка. И наконец — в час, когда скрывается Ночь, не в силах более смотреть на человеческие безумства — несчастный, всласть угощенный насмешками, ушел со стыдом, как и первый.

На третью ночь перед домом Розеллы явился третий влюбленный, держа в руках еще одну тысячу дукатов, занятых у ростовщика, и еще одно купленное в долг платье; он тихонько проскользнул в дверь и поднялся к ней, но она сказала: «Прежде чем лечь с тобой, хочу расчесать волосы».

— Позволь, я сделаю тебе это сам, — сказал кавалер и попросил ее сесть перед собой и положить голову к нему на колени. И в надежде отведать французской булочки[367], принялся распутывать ей волосы расческой из слоновой кости; но чем больше пытался расплести эти непослушные волосы, тем больше запутывалось дело.

Промучившись всю ночь, он не смог ничего сделать и, вместо того чтобы привести ее голову в порядок, настолько вывел из равновесия свою, что осталось только биться ею об стенку. И — когда Солнце пришло послушать, как птицы выучили заданный им урок, и розгами лучей побило кузнечиков, которые стрекотом мешали занятиям, — кавалер, получив порцию презрения и ругани, что хватило бы на двоих, убрался оттуда, ибо все, чем вожделеют, у него как отморозило.

Но случилось так, что в одном разговоре в прихожей у короля — где режут и шьют, где горе той матушке, чья дочь туда попадет, где без устали работают мехи лести, ткутся холсты обмана, где жмут на клавиши сплетен, где надрезывают дыни, пробуя на неопытность, — этот последний кавалер рассказал все как было и какую над ним учинили насмешку. Второй кавалер ответил ему: «Да что об этом говорить! когда Африка плачет, и Италии смеяться нечего[368]. Ведь и меня продели через то же самое игольное ушко; так что, будем считать, общее горе — наполовину радость». Второму отвечал третий: «Смотрите-ка, все мы одной смолой запачканы и можем по-товарищески пожать друг другу руки, ибо эта обманщица всех нас вывернула наизнанку. Но разве годится молчать, проглотив такую пилюлю? Не такого мы сорта люди, чтобы нас как кур брали да в мешок бросали! Заставим-ка эту шарлатанку расплатиться!»

И они вместе пошли к королю и рассказали все, что с ними случилось. Король велел привести Розеллу и сказал ей: «Где ты выучилась так подшучивать над моими придворными? Не пора ли тебя в полицейский список записывать, мелюзга, потаскушка, оборванка?» Тогда Розелла, не изменив цвета лица, отвечала ему: «Я сделала все это в ответ на несправедливость одного человека из вашего дворца и выше моих сил сполна отплатить за обиду, что я претерпела».

Король велел Розелле рассказать, чем ее обидели, и она изложила по порядку все, что сделала для его сына, будто говоря о ком-то другом: как освободила его из плена, как помогла избежать смерти, как научила спастись от колдовских чар, как доставила на корабле живым и здоровым в его страну, а за все это к ней повернулись задницей и отплатили навозной плюхой, чего ей не подобало стерпеть безответно, ибо она — женщина благородной крови и дочь обладателя многих царств.

Король, услышав это, немедля посадил ее на почетное место и просил открыть, кто же тот недостойный возлюбленный, тот неблагодарный, что посмел так оскорбить ее преданность. И она, сняв с пальца перстень, сказала: «Кого найдет этот перстень, тот и есть изменник, что меня обманул!» — и подбросила, и перстень полетел и сам наделся на палец принца, застывшего при этом неподвижно, как столб. Но волшебная сила перстня, войдя в разум принца, вернула ему потерянную память о любимой; у него открылись глаза, закипела кровь, взволновался дух, и он, подбежав к Розелле, чтобы обнять ее, не мог насытиться, сжимая в руках эту цепь своей души, не мог утолить жажду, лобзая сосуд своей радости.

И когда он просил у Розеллы прощения за причиненную ей боль, она говорила: «Незачем просить прощения за ошибки, совершенные помимо воли. Я ведь знаю, по какой причине ты забыл свою Розеллу, ибо не забыла о проклятии, которым поразила тебя эта погибшая душа, моя мать; поэтому прощаю тебя от всего сердца». И пока они обменивались тысячами любовных слов, король, узнавший о происхождении Розеллы и о том, что он обязан ей спасением сына, раздумывал, как славно было бы видеть их супругами. Окрестив Розеллу в христианскую веру, он женил на ней принца, и они зажили счастливей всех, когда-либо связанных брачными узами, познав, после всех испытаний, верность пословицы:

Рассказ Чометеллы сочли одним из лучших среди тех, что были до сих пор рассказаны. И Якова, видя всех в изумлении, сказала:

— Если б не приказ князя и княгини, который меня поднимает вверх как лебедка и тянет как веревка, я поставила бы точку под своими рассказами, ибо мне кажется бесполезным на расстроенном колашьоне [369] моего рта соревноваться с прекрасной виолой слов Чометеллы. Но раз уж государю угодно, попробую сыграть историю наказания одной завистливой женщины, которая, желая отправить падчерицу на дно, напротив того, вознесла ее к звездам.

На хуторе Марчанизе жила некая вдова по имени Карадония, бывшая истинным сосудом зависти; у нее застревал ком в горле, если она слышала, что у какой-то из соседок что-то получается хорошо; ее тошнило, если кому-то из знакомых выпадала хоть малая удача; видя любого человека в радости, она готова была удавиться.

У нее была дочь, что звалась Гранниция, — образец страшилища, отменный экземпляр морской орки, высший сорт рассевшейся бочки: голова у нее кишела гнидами, волосы были спутаны, брови голы, лоб как кувалда, глаза с бельмами, нос шишкой, зубы гнилые, рот как у рыбины, борода как у козла, горло хриплое, груди как переметная сума, плечи как свод в подвале, руки как мотовило, ноги крюком и лодыжки как капустный кочан. Короче говоря, с головы до ног была она славная уродина, изящная зараза, доброе грузило и, сверх того, карлица, очесок, пыль. Но при всем этом, как всегда бывает, и таракашка своей матушке красавчиком кажется.

Итак, случилось этой доброй вдове выйти замуж за некоего Микко Антуоно, самого богатого хозяина в Панекуоколо, которого в этом селении дважды выбирали в старосты, ибо все тамошние жители его весьма любили и почитали. Была и у Микко Антуоно своя дочь, которую звали Чичелла, такая, что более чудесной и красивой девушки на свете не сыскать: глаза ее так поглядывали, что очаровывали сердце, ротик звал к поцелуям так, что кружилась голова, горлышко, как сливочное, голоском ввергало людей в воздыхания; словом, вся она была ласковая, яркая, веселая, желанная и столько дарила ласки, улыбок, нежностей, любезностей, что сердце из груди заживо вынимала; но что тут долго описывать, достаточно сказать, что казалась она кистью живописца написанной, так, что ни одного изъяна не найдешь.

И Карадония, видя, что родная ее дочка рядом с падчерицей выглядит словно кухонная тряпка рядом с бархатной подушечкой, сожженная и жирная сковородка рядом с венецианским зеркальцем, гарпия рядом с фатой Морганой, стала смотреть на нее исподлобья, затаив ненависть.

Дело на том не остановилось; ибо нарыв, бывший у нее внутри, прорвался наружу, и не смогла она долго удерживать свою злобу на поводке, но и открыто стала тиранить бедную девушку. Свою дочь одевала в юбку из саржи с каймой, в сорочку из шелка, а бедную падчерицу в рванье и обноски; дочке давала белый хлеб из лучшей муки, а падчерице черствые и заплесневелые огрызки; дочку выставляла яко ампулу Христову[370], а падчерицу гоняла туда и сюда, точно ткацкий челнок, заставляя выметать сор, мыть посуду, перестилать постели, стирать все что ни было в дому из одежды, кормить поросенка, возить поклажу на осле, выносить помои; и все это добрая девушка, проворная и умелая, делала со всяческим усердием, не жалея сил и труда, лишь бы угодить злой мачехе.

И однажды, как угодно было судьбе, бедная девушка, вынося помои в то место, где был глубокий овраг, уронила вниз ведро; и когда она смотрела кругом и думала, как вытащить его из оврага, тут — что за зрелище! — увидала бедного старикашку, на которого глядя нельзя было понять, то ли это оригинал Эзопа, то ли портрет духа тьмы. Это был орк, с волосами черными и острыми, как свиная щетина, что доходили до пят, с морщинистым лбом, где каждая морщина казалась пропаханной бороздой; мохнатые брови стояли торчком; глаза — поблекшие, глубоко запавшие, мутные — казались двумя грязными лавками под большими навесами ресниц; из кривой и слюнявой пасти, точно у дикого кабана, торчали два клыка; грудь, вся в струпьях, до того заросла волосами, что хватило бы набить тюфяк, а кроме того, у него был высокий горб, раздувшийся живот, тонкие коленки, кривые ступни, — так что, глядя на него, рот сводило от страха.

Но Чичелла, увидев эдакое привидение, что впору с жизнью расстаться, добродушно сказала ему: «Добрый человек, подними мне ведерко, сделай милость, а я тебе желаю быть женатым и богатым». На что орк отвечал: «А ты сойди сюда, доченька, да сама возьми».

Добрая малышка, цепляясь за корни и держась за камни, с немалым трудом стала слезать по круче. А когда она добралась до самого дна оврага, увидела там, вместо орка, — глазам не поверите! — трех фей, одну прекраснее другой; волосы как золотая пряжа, лицо как полная луна, очи их сами разговаривали с тобой, губки свидетельствовали в суде Амура аргументами нежности, чтобы получить удовлетворение иска в виде сладких поцелуев, и — что еще прибавить? — каждая из фей имела сладкий голос, нежную грудь, мягкую ручку, маленькую ножку и дивную грацию в движениях, что была точно позолоченной рамой для картины этих красот.

Феи оказали Чичелле столько учтивостей и ласк, что трудно представить. Взяв под руку, они привели ее в свой дом, стоявший под тем обрывом, такой просторный и богатый, что в нем мог бы обитать и король. Придя туда и усевшись на турецких коврах и подушках из гладкого бархата с кистями и бисером, феи положили головы Чичелле на колени, и каждая попросила причесать ей волосы. И когда она причесывала их, с изысканной деликатностью, блестящим гребнем из буйволиного рога, каждая фея спрашивала: «Славная девочка, что ты находишь у меня в голове?» И она ласково отвечала: «Тут есть вошки и блошки, жемчужинки и гранатинки»[371].

Феям так понравилась учтивость Чичеллы, что эти добрые госпожи, заплетя лентами расчесанные волосы, повели ее с собой и стали показывать по порядку разные красоты, что были в том волшебном дворце. Там стояли шкафчики с удивительными прорезными узорами из каштана и граба, с ящичками, покрытыми конской кожей, с оловянными гвоздиками; полированные столы из ореха, в которые можно было смотреться как в зеркало; буфеты со вставками из хрусталя, ослеплявшие блеском; там были занавеси из зеленой ткани в цветах, кресла, обитые сафьяновой кожей, и много роскошных вещей, которые могли бы взволновать любого. Но Чичелла, поскольку все это ей не принадлежало, рассматривая великолепие дома, не давала воли удивлению и не раскрывала рта.

Наконец завели ее в гардероб, завешенный богатыми одеждами, и показали ей платья из испанского полотна, блузки с бархатными рукавами в форме скрипки, обшитые по краю золотом, покрывала из тафты, с эмалевыми шишечками, мантильи с косым обрезом, венцы из живых цветов, ленты с дубовыми листьями, с раковинами, с полумесяцами, со змеиными язычками, воротники со стеклянными петличками, синими и белыми, колосья пшеницы, лилии, страусовые перья для шляп, эмалевые пуговицы в серебре и тысячу других вещей и украшений, и сказали девушке, чтобы она выбрала и взяла из этих вещей все, что хочет.

Но Чичелла, податливая как масло, пренебрегла дорогими вещами и выбрала бедную юбку с дыркой от моли, которая и три кавалло не стоила. Тогда феи сказали ей: «А теперь какими воротами ты хочешь выйти отсюда, сладкая наша девочка?» И она с земным поклоном, не боясь запачкать одежду, отвечала: «Я привыкла выходить через стойло».

Тогда феи, обняв и расцеловав ее тысячу раз, надели на нее новое, расшитое золотом платье с иголочки, заплели ей волосы по-шотландски, уложив косички корзинкой, с бантами и лентами, так что она стала как цветущий луг[372]; и, проводив до ворот, целиком отлитых из золота и обрамленных по краям алмазами, сказали в напутствие: «Иди, милая наша Чичелла, желаем тебе удачно выйти замуж! Иди, а когда выйдешь за ворота, подними глаза — и увидишь, чтó прилетит тебе с неба».

Девушка, почтительно с ними простившись, вышла. И когда, оказавшись за воротами, она подняла лицо, ей упала на лоб маленькая золотая звездочка невероятной красоты. И так, со звездочкой на лбу, как красивый конь, наряженная, в золоте и блеске, она вернулась к мачехе, рассказав ей все с начала и до конца.

Но для мачехи слова Чичеллы были не рассказом, а ударами по ногам подагрика. Не в силах найти себе покоя, она тут же заставила падчерицу указать ей место, где жили феи, и послала туда свою дочку, с ее рыбьей рожей. Когда Гранниция, придя в волшебный дворец, встретила красавиц-фей, они прежде всего попросили ее посмотреть у них в волосах. И когда спросили, что она там нашла, отвечала с ухмылкой: «Эге, да тут каждая вошь размером с горошину, а гнида — с две».

Феи удивились и, хоть ком у них застрял в горле от повадок безобразной мужички, сделали вид, будто ничего не произошло. Но это было лишь начало. Когда ее привели в комнату с роскошными платьями и предложили самой выбрать, что ей к лицу, Гранниция, только увидав протянутый палец, схватилась за всю руку — ибо стала указывать на самые дорогие и прекрасные вещи, что висели в шкафах.

Волшебницы были весьма обескуражены, видя, что чем дальше, тем хуже; однако, желая посмотреть, до чего она дойдет в своих притязаниях, спросили: «Какими воротами ты хотела бы выйти, красавица? Золотой дверью с алмазным обводом или калиткой за огородом?» И та, с лицом бронзовой статуи, отвечала: «Ясное дело, теми, какие тут у вас получше».

Тогда феи, увидев спесь этой бабищи, не дали ей ни крупинки соли, но выпроводили ее через стойло, сказав: «Как выйдешь за ворота, подними лицо к небу и смотри, чтó прилетит». И Гранниция вышла, пробираясь по навозу, а когда подняла голову, с неба упало ослиное яйцо, которое прилипло ей ко лбу, знаменуя, вероятно, пожелания ее матери, когда та ходила беременной. С этим прекрасным подарком она, долго ли, коротко ли, вернулась домой к Карадонии.

И та, пустив слюну изо рта, как только что ощенившаяся сука, отняла у Чичеллы все, что подарили феи, и, опоясав ее рваной тряпкой по голому телу, прогнала пасти свиней, а в ее платья нарядила дочку. Но Чичелла терпела эту несчастную жизнь с полным хладнокровием и терпением, достойным Роланда. О жестокость, которой не под силу стерпеть и уличным камням! О ротик, достойный шептать слова любви, которому выпало только кричать: «Хрюшечки, хрюшечки!» О красота, способная пленять Гомеровых героев и загнанная в стойла Цирцеи![373] О рука, которая могла бы связать узами Любви сотню душ, но погоняла прутом сотню свиней! О тысяча мук той душе, что послала ее на эти муки в лесах, где под навесами тени гнездится страх, а тишина прячется от Солнца!

Но Небо, которое низвергает надменных и возносит смиренных, послало навстречу бедной девушке некоего высокородного рыцаря по имени Куоземо, который, увидев в навозе бриллиант, среди свиней — птицу Феникс, за рваными облаками лохмотьев — некое второе Солнце, так ею восхитился, что спросил, кто она и где живет, и, не теряя времени, пошел к ее мачехе, прося Чичеллу в жены и обещая дать ей в приданое несметные тысячи дукатов.

Карадония подмигнула дочери и сказала рыцарю, чтобы он вернулся к ночи, ибо ей нужно пригласить родных. Куоземо, весьма обрадованный, ушел; и каждый час казался ему тысячелетием в ожидании, когда Солнце уйдет почивать на серебряное ложе, которое приготовили реки Индии, чтобы и он мог разделить ложе с другим солнцем, распалившим его сердце. Тем временем Карадония посадила Чичеллу в бочку и забила сверху гвоздями, желая сварить ее на мыло, ошпарив, как свинью, кипятком, коль рыцарь захотел забрать ее от свиного стада.

Наконец совсем свечерело, и небо стало темно, как волчья пасть; а Куоземо будто сводило судорогой, и он умирал от желания скорее дать волю страстному сердцу, стиснув в объятиях возлюбленную красоту. Дорогой он твердил себе: «Настает время надсечь это дерево, которое Амур насадил в моей груди, чтобы источить сок любовных наслаждений; приходит пора откопать сокровище, обещанное мне Фортуной; не теряй же времени, Куоземо! Сказано мудрыми: „Сулят поросенка — не медля беги, да веревку прихвати“. О ночь, о счастливая ночь, о подруга влюбленных! О душа моя и тело, о суженая моя! О Амур, поспеши, поспеши что есть сил на помощь, чтобы под сенью твоего балдахина я мог избавиться от снедающего меня зноя!»

С такими словами он приблизился к дому Карадонии; но здесь вместо Чичеллы нашел Гранницию — филина вместо щегленка, сорняк вместо цветущей розы, — которая, хоть и была разодета в платья Чичеллы, — так что было уместно сказать: «Принарядись, Чиппоне, сойдешь за барона», — но, при всем старании, выглядела тараканом, забравшимся на золотую парчу. Ни румяна, ни мази, ни притирания, ни прически — ничто не помогло ей вывести ни перхоть из головы, ни гной из глаз, ни веснушки с лица, ни черноту с зубов, ни бородавки с шеи, ни грязь с груди, ни цыпки с колен, ни заглушить запах отхожего места, что несся от нее за милю.

Жених, глядя на эту страшную ведьму, не мог понять, что произошло, и, отступив на шаг, будто перед ним внезапно явился тот, кто не к ночи будь помянут, сказал сам себе: «Вижу я страшный сон или глаза у меня вывернуты наизнанку? Это я — или это не я? Что ты видишь, несчастный Куоземо? Не наложил ли ты еще в штаны? Но ведь это не то лицо, что утром увлекло мою душу, не тот образ, что остался запечатлен кистью в моем сердце! Что это, о Фортуна? Где, где та красота, где крючок, что меня зацепил? где шнур, что меня привязал? где стрела, что меня пронзила? Я знал, что говорят:

но я-то оставлял залог своих чувств у лучей Солнца! И вот — о горе! — золото утра оказалось медяшкой, бриллиант — стекляшкой, а я — с носом!»

Эти и другие слова бормотал он сквозь зубы; наконец, принужденный обстоятельствами, дал Гранниции поцелуй. И, будто ему пришлось целовать грязный горшок, больше трех раз то приближал, то отводил губы, прежде чем коснуться губ невесты; ибо рядом с ней ощущал себя будто на берегу Кьяйи в вечерний час, когда почтенные матроны приносят в дар морю не аравийские ароматы, но совсем иные приношения[374].

Но поскольку Небо, желая казаться моложе, покрасило в черный цвет свою белую бороду, — а до дома рыцарю ехать было далеко, — ему пришлось заночевать в одном дому недалеко от Панекуоколо: постелив мешок поверх двух сдвинутых ларей, он улегся на них вместе с новобрачной.

Но кто опишет горькую ночь, которую претерпели оба? Хоть она была и летней и не достигала восьми часов, но показалась дольше зимней: беспокойная жена пускала слюну, кашляла, иной раз трогала мужа ногой и вздыхала, знаками показывая, что ждет платежа за нанятый дом; но Куоземо, не желая ее касаться, притворно храпел и все дальше отодвигался на край ларя, пока не соскользнул с мешка и не упал на ночную вазу, так что дело кончилось вонью и стыдом. О сколько раз жених проклинал умерших предков Солнца[375] за то, что оно так долго медлило, оставляя его страдать на этом ложе! Сколько раз молил, чтобы Ночь сломила себе шею, а звезды провалились и чтобы новый день положил конец этой злосчастной тьме!

И только лишь Заря пошла выгнать за калитку Курочек[376] и разбудить петухов, он соскочил с ложа и, наспех подвязав штаны, бегом помчался к Карадонии, чтобы отдать ей обратно дочь и заплатить за пробу палкой от метлы. Но дома он не застал никого; ибо хозяйка пошла в лес за хворостом, чтобы развести огонь и сделать мыло из падчерицы, заколоченной наглухо в гробу Вакха[377], вместо того чтобы почивать в колыбельке Амура. Ища Карадонию по всему дому и не находя ее, Куоземо крикнул: «Эй, где вы?» И неожиданно полосатый кот, спавший в теплой золе очага, проговорил: «Мяу-мяу, бедная головушка, закрыта в бочке твоя женушка!»

Куоземо, подскочив к бочке и услышав будто тихий плач, схватил лежавший у очага топор и выбил крышку; и ее падение было подобно поднятию занавеса над сценой, где является богиня, чтобы произнести пролог драмы. Поистине, от этого блеска можно было лишиться чувств; глядя на Чичеллу, жених на какое-то время остолбенел, будто увидел Моначьелло[378], но потом, придя в себя, бросился обнимать ее, говоря: «Кто закрыл тебя в этом ужасном месте, о сокровище моего сердца! Кто спрятал тебя от меня, о надежда моей жизни! Что это такое: ясная голубка в клетке из обручей, а гриф-стервятник — со мной рядом на ложе? Что произошло? Скажи, ротик мой нежный, облегчи мой дух, дай вздохнуть свободно моей груди!»

В ответ Чичелла рассказала все как было, не пропустив ни йоты: все, что делала ей мачеха с первого дня, как поставила ногу в этом доме, до последнего, когда, чтобы лишить ее брачных светильников, погребла ее во тьме Вакховой бочки. Услышав это, Куоземо посадил ее втайне за дверью, а сам привел Гранницию и, засунув ее в бочку, сказал: «Посиди здесь немного, я должен сделать над тобой некие чары, чтобы не коснулся тебя дурной глаз». Забив хорошенько бочку, он обнял жену, посадил ее на своего коня и повез в Паскаролу, свое владение.

Карадония, вернувшись с огромной охапкой хвороста, запалила огонь, над которым подвесила большой котел, вскипятила воду и, вылив ее в бочку через проделанную сверху дырку, насмерть обварила дочь, у которой оскалились зубы, будто она объелась сардинской травы, и слезла кожа, как у линяющей змеи. И когда мачехе подумалось, что ненавистное тело падчерицы уже слезло с костей, она выбила крышку и увидела — о ужас! — собственную дочь, сваренную злой[379] матерью. Вырывая волосы, расцарапывая лицо, колотя в грудь, заламывая руки, ударяясь головой об стены, топоча ногами, она подняла такой грохот и шум, что сбежалось все селение. Делая невообразимые вещи и выкрикивая слова непроизносимые — так что не находилось ни слова ее утешить, ни средства ее успокоить, — побежала к колодцу и — бултых! — бросилась вниз головой и сломила себе шею, явив на своем примере, сколь верно сказанное:

Как только окончился рассказ, по знаку, данному князем, перед собравшимися внезапно появились Джаллайсе и Кола Яково (первый — повар, а второй — смотритель дворцовых погребов), одетые, как одеваются коренные неаполитанцы, чтобы прочесть следующую эклогу.

Джаллайсе

Кола Яково

Джаллайсе

Кола Яково

Джаллайсе

Кола Яково

Джаллайсе

Кола Яково

Джаллайсе

Вскоре после того, как Рассвет вышел спросить свою долю у собравшихся поденщиков, потому что совсем уже недолго оставалось до прихода Солнца[393], — белая и черная половины[394] княжеской четы появились в обычном месте, куда немногим раньше пришли десять женщин, которые уже успели хорошо закусить красными ягодами тутовника, от чего лица у них стали точно рука маляра. Все вместе они уселись у фонтана, в который, вместо зеркала, смотрелись несколько прекрасных пиний, прихорашивая прически, чтобы ослепить Солнце. Все стали думать, как провести время, пока не настанет час работать челюстями; и, желая доставить удовольствие Тадео и Лючии, стали обсуждать, во что бы поиграть: в «разбей-кирпич» — или в «голову-или-крест», в «полный-или-пустой» — или в «палку-и-прутик», в «кучу», в «чет-нечет», в «колокол», в «поросят», в «замки», в «загони-шар», в «собери-раздели», в «салочки», в мяч или в кегли. Но князь, которого утомил уже сам этот долгий перечень, велел призвать музыкантов и певцов. Тут же сбежалась целая куча слуг, умевших играть, неся с собой колашьоны, тамбурины, цитры, арфы, скрипки, кро-кро[395], прогони-мысли[396], дзуки-дзуки[397]. Составив хороший оркестр, они сыграли «Житье аббата», «Ветерок», «Куккара Джаммартино» и «Флорентийский танец» и спели несколько песен из той доброй поры, о которой легче поплакать, чем ее вернуть[398]. И, среди прочего, спели:

Или вот еще:

И еще:

А как было обойтись без этой:

Но тут, в самом разгаре пения, к столу поднесли закуски с напитками. И когда все наелись до отвала, Тадео повелел Цеце открыть новый день своим рассказом. И она, повинуясь слову князя, начала так.

Жене вора не век суждено веселиться; кто прядет нити мошенничества, сошьет себе несчастье. Нет обмана, что останется в тайне, и предательства, что не откроется; за мошенниками и стены следят. От воровства и подлости разверзается земля и свидетельствует о них — как вы сейчас услышите, если хорошенько навострите уши.

Жил некогда в городе Гротта Негра[401] некий Минеко Аньелло, за которым будто вечно следил дурной глаз невезения, так что все его имущество, движимое и недвижимое, составлял тощий петух, которого он кормил крошками своего скудного хлеба. И в одно утро, снедаемый голодом, — голод ведь и волка из леса гонит, — надумал он выручить за него хоть немного деньжат и понес на рынок. Там он встретил двух седобородых, как филины, волшебников, которым согласился уступить петуха за половину патаки, причем волшебники попросили его донести петуха до их дома, где и обещали рассчитаться.

Итак, волшебники шли впереди, и Минеко Аньелло, идя следом, слушал, как они говорили между собой на своем плутовском языке: «Кто бы мог подумать, Йеннароне, что нам выпадет такая удача! Этот петух принесет нам счастье, ради камня, который у него, как ты знаешь, скрыт в голове. Вставим его в перстень и будем получать все, что ни попросим». А Йеннароне отвечал: «Тсс, потише, Яковуччо, я уже вижу себя богатым и не могу дождаться минуты, когда отрублю голову этому петуху! Эх и задам пинка нищете и встану по-настоящему на ноги. А то ведь на этом свете человека без денег ценят не больше половой тряпки; как одет, так тебя и чтут».

Минеко Аньелло в жизни немало деревень прошел и не из одной печи хлеб едал, так что хорошо понял этот разговор на плутовском языке. Проходя мимо узкого переулка, он повернул нос корабля и такого задал деру, что только пыль поднялась. Прибежал к себе домой, тут же отрубил петуху голову и, открыв голову, нашел камень. Минеко поскорее заказал мастеру вставить его в латунный перстень и, желая испытать свойства камня, произнес: «Хочу стать парнем восемнадцати лет!» Только успел он вымолвить эти слова, как почувствовал, что кровь в жилах согрелась и побежала быстрее, нервы стали чувствительнее, глаза зорче, голени окрепли, тело посвежело, волосы из серебряных стали золотыми, рот, похожий на разграбленное селение, снова наполнился крепкими зубами, борода, казавшаяся запущенными зарослями, стала подобна полю с первыми ростками пшеницы.

Одним словом, хорошенький получился паренек. Тогда он сказал: «Хочу иметь роскошный дворец и породниться с королем!» Тут же, точно из-под земли, вырос дворец красоты невероятной, с чудесными статуями, ослепительными колоннами, с изумительными картинами: серебро бурлило через край, золото рассыпалось по полу, хоть ногами по нему ходи, драгоценные камни сверкали в лицо, прислуга кишела вокруг, коней и карет было счесть невозможно. Получилась такая выставка богатства, что на Минеко положил глаз сам король, которому пришло на мысль дать ему в жены Наталицию, свою дочь.

Тем временем волшебники услыхали о счастливой доле Минеко Аньелло и задумали вырвать у него из рук эту внезапную удачу. Они смастерили красивую куклу, что могла играть и танцевать силой механизмов и противовесов, и в одежде бродячих торговцев пришли к Пентелле, дочке Минеко Аньелло, предлагая купить у них куклу. Пентелла, увидав такую прекрасную игрушку, сразу спросила, сколько она стоит; а они отвечали, что заплатить за куклу у нее денег все равно не хватит, но она получит ее, оказав маленькую услугу: покажет перстень ее отца, чтобы они могли снять с него копию. Как только она это сделает, они отдадут куклу даром.

Услышав такую сходную цену и не зная пословицы: «Ищи товар со скидкой, да на хорошем рынке», Пентелла тут же согласилась, пообещав наутро принести перстень. Когда маги ушли и вернулся домой отец, она нашептала ему в уши кучу нежностей и так к нему приласкалась, что уговорила дать ей на время перстень под предлогом того, будто ей грустно и хочется себя развлечь.

Утром — когда метла Солнца выметает мусор тьмы с небесных площадей — волшебники вернулись и, заполучив в руки перстень, как сквозь землю провалились, не оставив следа, подобно тому, кого на ночь не поминают, а бедная Пентелла осталась чуть жива от страха. Придя в лес, где ветви деревьев частью танцевали мпертекату[402], частью играли между собой в прятки, волшебники приказали перстню обрушить всю постройку, что возвел помолодевший старик. И тот, по-свойски сидевший в это время с королем, внезапно почувствовал, как у него встали клочьями и поседели волосы, по лбу пролегли борозды, поредели брови, ослабели глаза, сморщилось лицо, выпали зубы, спуталась борода, вырос горб, задрожали колени, а сияющие одежды превратились в обноски с заплатами. И король, увидев безобразного нищеброда, что имел наглость сесть в его присутствии и болтать с ним, тут же велел прогнать его ударами палок, осыпая бранью.

Минеко, в один миг канув на дно как свинец, в слезах пошел к дочери, чтобы забрать назад перстень и поправить несчастье; и, когда услышал о проделке фальшивых торговцев, чуть не бросился вниз головой из окна, осыпая тысячами проклятий легкомыслие девочки, которая ради дрянной куклы превратила его в огородное чучело, ради штуки, сделанной из лоскутьев, сделала отца подобным помешанному[403]; так что он готов был идти по кругу, до последней трущобы, как фальшивая монета, лишь бы узнать, куда делись оба обманщика.

Итак, прикрыл он спину плащом, обул сандалии, повесил суму через плечо, взял палку в руки и, оставив дочь голодной и холодной, пошел бродить по свету безо всякой надежды. И так бродил, покуда не пришел в королевство Пертусо Купо[404], населенное мышами, где стража, приняв его за разведчика, засланного кошками, отвела его к королю Росеконе[405]. И тот спросил его, кто он таков, откуда идет и что делает в этих краях. Тогда Минеко Аньелло, для начала поднеся королю шматок сала в качестве въездной пошлины, поведал по порядку все свои горести, напоследок сказав, что не даст покоя телу, пока не дознается про эти проклятые души, что вырвали из его рук столь великое счастье, в один миг отняв у него цвет молодости, источник богатства и пьедестал чести.

Росеконе, снедаемый[406] сочувствием, желая как-то утешить беднягу, собрал на совет мышиных старейшин, спросил их мнения о печальной истории Минеко и поручил старательно разведать о тех фальшивых торговцах. Среди прочих на совете оказались, по случаю, Рудоло[407] и Саутарьелло[408], мыши, осведомленные в людских делах, вот уж шестой год жившие в придорожной таверне. И они сказали Минеко: «Веселее, товарищ; дела не так плохи, как ты думал. Слушай: как-то раз, когда мы сидели в харчевне „Под сенью рогов“, куда приходят весело провести время самые почитаемые на свете мужи[409], туда заглянули какие-то двое из Кастелло Рампино. Они хорошо закусили и заглянули в донце бутылки, между делом болтая, как подшутили над стариком из Гротта Негра, выманив у него какой-то расчудесный камень, что он никогда не снимал с пальца, боясь потерять; а подстроили все через его дочку».

Услыхав такое известие, Минеко Аньелло сказал обоим мышиным синьорам, что, если они проводят его до места, откуда эти похитители, и помогут вернуть перстень, он подарит им по хорошему мешку[410] сыра и солонины, чтобы они могли насладиться угощением вместе со своим государем. Они, видя случай поживиться, вызвались пройти с ним моря и горы; а затем все вместе, получив подорожный лист от мышиной короны, отправились в путь.

Прибыв после долгого странствия в Кастелло Рампино[411], мыши оставили Минеко Аньелло под деревьями на берегу реки, — которая, точно пиявка, тянула кровь из трудившихся на полях, выплевывая ее в море[412], — а сами разыскали дом волшебников. Узнав, что Йеннароне никогда не снимает перстня с пальца, они стали придумывать некую военную хитрость, чтобы одержать победу над противником.

Дождавшись, пока Ночь раскрасит чернилами рожу Неба, которую прежде докрасна поджарило Солнце, когда наконец Йеннароне отправился спать, Рудоло принялся покусывать палец, на который был надет перстень. Тогда Йеннароне, чувствуя боль, снял перстень и положил его на столе у изголовья кровати. Саутарьелло мигом забрался на стол, схватил перстень зубами, и оба в два счета добежали до Минеко Аньелло.

Тот — с еще большей радостью, чем приговоренный, когда слышит указ о помиловании, — схватив перстень, первым долгом превратил обоих волшебников в ослов; и на одного, подстелив плащ, уселся, гордый как граф, а другого нагрузил солониной и сыром и поцокал в сторону Пертусо Купо. Здесь он вручил дары королю и советникам, благодаря за все блага, вновь обретенные с их помощью, и умоляя Небо: да никогда не прихлопнет их мышеловка, не сцапает кошка и не отравит мышьяк[413].

Покинув ту страну и вернувшись в Гротта Негра, Минеко Аньелло стал еще красивее и богаче прежнего и был принят королем и дочерью[414] с величайшими на свете ласками. Ослов он спихнул вниз с высокой горы, а сам остался жить с супругой в свое удовольствие, никогда не снимая перстень с пальца, чтобы не впасть в новую поруху; ибо

стоит псу кипятком обвариться, впредь и холодной воды боится.

Князь с княгиней, весьма довольные исходом истории Минеко Аньелло, тысячу раз похвалили мышей, благодаря которым бедняк получил обратно свой перстень, а волшебники — дырку от перстня, сломив себе шею. Но вот приготовилась говорить Чекка, и все заперли ворота речей на засов молчания. И она начала так:

— Для тех, чью крепость осаждает злосчастие, нет стены надежней, чем добродетель. Она — противоядие против бед, подпора в разрушениях, пристанище в тяжких плаваниях; она выводит из грязи, спасает от бури, покрывает от напастей, помогает в нуждах, защищает перед лицом самой Смерти, — как вы услышите в рассказе, который у меня уже на кончике языка.

Жил некогда отец, у которого были два сына, Маркуччо и Пармьеро. И когда пришел ему час произвести расчет с Природой и разорвать дневник жизни, призвал он их к своей постели и стал говорить: «Благословенные мои дети! Еще совсем чуть-чуть, и приставы Времени придут, чтобы выбить дверь моих лет, и — хоть законами королевства это не предусмотрено — наложат секвестр на приданое моей жизни ради погашения моих земных долгов[415]. И, любя вас как свою утробу, я не должен покинуть вас, не оставив вам неких напоминаний, чтобы с попутным ветром доброго совета вы умело провели ваш корабль по морю трудов и бросили якорь в мирной гавани. Откройте же ваши уши; ибо, хоть имение, что я вам оставляю, кажется ничтожной малостью, знайте, что есть иное богатство, которого никогда не похитят воры; есть дом, который не обрушат землетрясения, есть поле, которое не поедят гусеницы.

Итак, первое и главное — имейте страх перед Небом; все от него исходит:

кто перед Небом себя не смиряет, тот все на земле потеряет.

Не позволяйте одолеть себя праздности, жирея, как свиньи у кормушки:

кто не чистит коня скребницей, тот в ездоки не годится; коль за дело взяться нелегко, дай под зад себе пинком; работаешь на другого, да кушать сам будешь.

Берегите, что имеете:

кто сберег, тот заработал; кто скопил хорошо, тот ровно клад нашел; раз кавалло, два кавалло, вот и торнезе; где хозяйка бережлива, там и стол полон; коли остался на столе кусок — не выбрасывай, и дел не делай, чтоб переделывать пришлось; добро, и дружба, и родство, да худо, коль в дому ничего; без ветра не поплывешь, а без денег дела не заведешь; без денег житье ослиное, так и ждешь колотушек в спину; не будь богатого рода, а имей по доходам расходы; сколь задница насрет, настолько и пахнет; сколь заработал руками, настолько прожуешь зубами; держи кухню поменьше, выстроишь дом побольше.

Не будьте болтливы:

ибо язык костей не имеет, а хребет перебить умеет; слыхал, видал и — цыть, коли хочешь в покое жить; что видел, то видел; что слышал, то слышал; меньше есть, меньше пить, меньше слов говорить; одежка тепла — никого не подвела, а кто много болтает, тот в беду попадает.

Будьте довольны малым:

чем на столе сласти, лучше бобы в запасе; лучше мало веселиться, чем много плакать; кому мяса не хватит, благо, коль бульону дадут; веселиться не на что, с женой в постель ложись; пусть все живут, как хотят, а ты живи, как можешь; кто вволю мяса не ест, лучше кости выгрызает.

Дружбу водите с теми, кто лучше вас, и на это трат не жалейте: скажи, с кем дружишь, и скажу, что делаешь; кто с хромым ходит, тот за год сам охромеет; кто с собаками спит, тот без блох не встанет; дай бродяге грош, и пусть с миром идет, а коль за ним пойдешь — до петли доведет.

Сначала обдумайте, потом делайте:

незачем стойло закрывать, коль быки ушли; коль бочка полна, затыкай скорее, а коль пуста, затыкать незачем; сперва разжуй хорошо, а потом глотай; быстро кошки котятся, да дети слепы родятся; кто идет не спеша, тому погода хороша.

Держитесь подальше от споров и от суда:

каждый камень пинать с дороги — разобьешь до крови ноги; любишь через колья прыгать, однажды на кол задом сядешь; брыкливому коню ни доброй поклажи, ни доброго овса не дают; кто перочинным ножом ранит, тот от кинжала умирает; повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить; кто с судьями играть не везуч, для тех виселица сделана.

Не напускайте на себя дым гордости:

держи голову пониже, дело уладишь лучше; добрый дом не дымит; хороший алхимик выгонку через золу пропускает, чтобы дымом не пахло, а толковый человек должен себя через память пропускать, чтобы золой смирения от гордости ум очищать и превозношением не дымить.

Не суйтесь в чужие дела:

кто с чужими делами свяжется, тот век не развяжется; глупо считать, почем люди огурцы продают[416] и сколько соли в кастрюлю кладут.

Не путайтесь со знатными господами:

иди, коль зовут сетью рыбу ловить, да нейди, коль зовут при дворе служить; господская любовь — как вино в бутылке: утром добро, а к ночи прокисло; у господ не разживешься, разве что словами красными и яблоками гнилыми; в господском дому труды бесплодные, мечты прогорклые, надежды разбитые; льешь пот — не пожалеют, бегаешь — передышки не дадут, спишь — не выспишься, по нужде пойдешь — свечку с собой дать поскупятся; а как есть сядешь — пищи вкус потеряешь.

Берегитесь богатого, что обнищает, и мужика, что в господа выйдет, убогого, что в отчаяние впадет, слуги продажного, князя невежды, судьи корыстного, жены ревнивой, мужа, у которого все „завтра“[417], полицейской мелкой рыбешки[418], мужчин безусых, женщин бородатых, реки стоячей, печи дымящей, злого соседа, детей капризных и людей завистных.

Напоследок скажу:

не ленитесь учиться: кто в чем мастер, тому в том и счастье; у кого соль в тыковке, тот и в лесу не пропадет; добрый труд — жернов мудрости крутить и первые уши переменить[419]; добрый конь без седла не останется.

Хотел вам еще тысячу вещей сказать, но подошла ко мне смертная тягота, и дышать больше нечем».

Сказав это, он смог лишь только поднять руку и перекрестить сыновей, после чего, спустив паруса жизни, вошел в гавань отдыха от трудов сего мира.

После ухода отца Маркуччо, зарубив его слова у себя на сердце, взялся за обучение в школах, стал ходить по академиям, состязаться со студентами, проходить всякие тонкие вещи, так что вскоре сделался первым грамотеем в той стране. Но поскольку бедность есть мелкий чекан добродетели[420] и с человека, помазанного маслом Минервы[421], соскальзывает вода везения, этот бедняга всегда был не в почете, всегда на мели, повсюду натыкался на «жестокое сердце и злую волю»[422]. До пресыщения листая страницы, он рад был бы лизать жир со сковородки; наполняя голову сентенциями законоведов, он был тощ кошельком и, утруждая себя изучением «Дигест», будто держал вечный пост[423].

Пармьеро, в отличие от брата, зажил легко и кое-как; то играя, то пируя, ни в чем себе не отказывал и не заботился ни о каком ремесле этого мира; однако тем или иным способом сумел набить тюфяк соломкой. Видя это, Маркуччо стал горько жалеть, что, слушаясь отцовского совета, выбрал в жизни неверный путь, ибо грамматика Доната[424] ничем его не одарила, «Рог изобилия» только ввел в нужду[425], и Бартоло не помог наполнить кошель[426], в то время как Пармьеро, забавляясь игрой в кости, накопил доброго жирку и, не трудясь руками, наполнил зоб.

Наконец, не в силах больше терпеть чесотку постоянной нужды, он пошел к Пармьеро, чтобы попросить, раз уж Фортуна почтила его за сына белой курицы[427], вспомнить о бедном брате, ибо оба от одной крови и из одной щели вышли на свет.

Пармьеро, который хоть уже и пукал богатством, но страдал запором, сказал брату: «Ты, который не разгибал спины от занятий, следуя совету твоего отца, и мне всегда тыкал в глаза моими драками и играми! Иди и дальше грызи твои мудрые книги, а меня оставь с моими глупостями. Я тебе не должен ни крупинки соли; я не в подарок получил несчастные гроши, что имею в руках. Ты молодой, голову на плечах имеешь, иди: кто не умеет жить, это его горе. Каждый за себя, один Бог за всех. Нет монет, играй чашками[428]. Хочешь лопать — кусай себя за локоть, а хочешь стакан — кусай за бока». Сказав ему эти и много других слов, он отослал его прочь.

Маркуччо, оттого что родной брат обошелся с ним как с собакой, настолько потерял надежду, что решил кислотою отчаяния отчистить золото души от грязи тела. И пошел на высокую-превысокую гору, которая, как соглядатай Земли, разглядывала все, что творится в державе Воздуха, и, как великий султан гор, в облачной чалме поднималась к небу, чтобы сорвать оттуда полумесяц и приколоть ко лбу.

Пробираясь по теснейшей тропе среди расселин и обрывов, он поднялся на самую вершину и, увидев под ногами великую пропасть, открыл краник фонтана очей и после долгих рыданий хотел уже броситься вниз; но тут некая прекрасная женщина, в зеленой одежде и в лавровом венке поверх изумительных золотых волос, схватила его за руку: «Что ты делаешь, несчастный? Куда ты позволил увлечь себя дурным мыслям? И это — тот самый человек, что извел столько масла в лампе и потерял столько сна, занимаясь науками? Это ты — который, ведя свою славу, точно объемистую и просмоленную галеру, столько времени вытерпел в худобе? Почему ты теряешь лучшее время, не используя оружия, закаленного тобою в огне учения, против нищеты и злосчастья? Разве не знаешь, что добродетель — лучшее лекарство от яда бедности, табак от катара зависти, рецепт против болезней времени? Разве не знаешь, что добродетель — компас, указующий путь под ветрами неудач, смоляной факел, светящий во тьме горестей, упругая арка, неподвластная землетрясениям бед? Остановись, несчастный, приди в себя и не отвращайся от той, что может воодушевить тебя в опасностях, дать силу среди бед, терпение в отчаянии. Знай, что само Небо привело тебя на эту непроходимую гору, где обитает, в собственном лице, как есть, Добродетель, чтобы она, которую ты в своем безумном отчаянии порицал, дала тебе прозрение от ослепивших твою душу злых помыслов. Итак, пробудись, успокойся, не думай о дурном; и, чтобы познать, что Добродетель всегда подлинно добра, всегда сильна, всегда полезна, возьми этот сверток с порошком и иди в королевство Кампо Ларго[429]. Там увидишь дочь короля, которой собираются петь отходную, не находя лекарства от ее смертельной болезни; ты дашь ей порошок, размешав с сырым яйцом, и этим подпишешь приказ на выселение ее недугу, который, как солдат, навязавшийся на постой, терзает ее жизнь. Прогнав его, ты получишь столь большую награду, что навсегда скинешь с плеч нужду и станешь жить так, как ты достоин, не нуждаясь в чьей-либо помощи».

Маркуччо, признав ее, как есть, вплоть до кончика носа, пал как ее ногам, прося прощения за страшную ошибку, которую едва не совершил, и сказал: «Упал покров с моих глаз, и я узнаю по твоему венку, что ты — та самая Добродетель, которую все славят, но мало кто ей следует; ты — Добродетель, что возводишь к совершенству дарования, даешь дерзновение умам, обостряешь рассудительность, укрепляешь силы на честный и добрый труд, даришь крылья, возносящие выше самой тверди небесной! Узнаю тебя и сожалею, что слишком мало пользовался данными тобой оружиями; но обещаю, что отныне буду всегда ограждаться твоими противоядиями от всякой напасти, так что и мартовский гром меня не поразит!»[430]

И когда Маркуччо хотел поцеловать ее ноги, она исчезла из виду, а он остался в великом облегчении, как бедный больной, что после окончания приступа пьет прохладную воду с растолченным целительным корнем. Поспешно сойдя с горы, он направился в Кампо Ларго, где, явившись в королевский дворец, дал знать королю, что у него есть лекарство для его дочери. И король тотчас же отвел его в комнату принцессы, где лежала на кровати с дырочками[431] бедная девушка, столь истощенная и исхудавшая, что от нее остались только кожа да кости; глаза ее так провалились, что рассмотреть зрачки можно было разве что с помощью трубы Галилея[432]; носик был до того заострен, что мог служить клистирной трубочкой; щеки так страшно втянуты, что она походила на Смерть из Сорренто[433], нижняя губа отвисла к подбородку, грудь казалась грудью галки, руки были похожи на овечьи голени, когда с них срежут мясо; словом, весь ее облик был так искажен, будто с бокалом жалости в руке произносил тост «за сострадание».

Когда Маркуччо увидел девушку в таком печальном положении, у него потекли слезы от мыслей о слабости нашей природы, подвластной грабительству времени, восстаниям тела и бедствиям жизни. Попросив принести свежее яйцо от молодой курочки, он чуть-чуть подогрел его, размешал порошок и, заставив принцессу выпить все это, укрыл ее четырьмя одеялами.

И еще не успел прибыть в порт корабль Ночи, как больная позвала придворных девушек переменить ей постель, насквозь промокшую от пота; а когда ее обтерли полотенцами и уложили на свежее белье, попросила чего-нибудь поесть — просьба, ни разу не сходившая с ее уст за семь лет болезни! Увидев в этом добрый знак, принесли ей бульону; силы ее укреплялись с каждым часом, аппетит улучшался день ото дня; не прошло и недели, как она совершенно поправилась и встала с постели. Когда все это совершилось, король воздал Маркуччо почести, словно некоему богу врачевания, и не только удостоил его звания барона и одарил обширными владениями, но и назначил первым советником при дворе, сочетав браком с благородной дамой, самой богатой в той стране.

Тем временем Пармьеро обчистили от всего, что у него было: ибо деньги в игре как приходят, так и уходят; колесо удачи игрока как легко поднимается, так же быстро и опускается; и он, видя себя нищим и обездоленным, надумал бродить по свету, меняя места, пока не вернется к нему удача или уж вовсе вычеркнут его из книги постояльцев этой жизни. И после шести месяцев скитаний пришел он в Кампо Ларго, настолько изнуренный и обессиленный, что и ноги не держали. И не находилось ему места, чтобы хоть замертво упасть; голод рос вершками, а одежка рвалась кусками; наконец, в полном отчаянии, он нашел заброшенный дом вне городских стен, вынул из чулок бумазейные подвязки, связал их вместе, сделал петлю, привязал к потолочной балке, поставил несколько камней стопкой, встал на нее, надел петлю на шею и толкнул камни из-под ног. Но, как угодно было судьбе, балка оказалась до того источенной и гнилой, что от его веса переломилась пополам, и живой висельник, упав на камни, отбил бок, который болел потом около недели.

А вслед за переломившейся балкой на землю упали несколько золотых цепочек, колец и ожерелий, которые были засунуты в щели балки, а с ними сафьяновый кошелек, полный золотых эскудо.

Так Пармьеро одним прыжком висельника преодолел ров нищеты; и если еще минуту назад ему сжимала горло удавка безнадежности, то сейчас, не чуя под собой земли, он качался на ветру веселья. Схватив этот подарок Фортуны, он поспешил к ближайшей таверне, чтобы вернуть своему телу дух, который чуть было его не оставил.

Двумя днями раньше некие воры похитили эти драгоценности и деньги у того харчевника, к которому Пармьеро теперь пошел обедать; спрятав их в щели, они собирались продать их по отдельности и потом тратить деньги понемногу. Когда Пармьеро хорошо наполнил брюхо и достал кошелек, чтобы расплатиться, харчевник сразу узнал кошелек и кликнул полицейских сыщиков, которые у него часто обедали; схватив Пармьеро, они с подобающими почестями привели его к судье. Судья велел его обыскать; обнаружив краденое и сличив с показаниями харчевника, он признал Пармьеро виновным и послал играть с тремя бревнышками, чтобы он весело подергал там ногами.

Несчастный, узнав, что за вигилией[434] бумазейных подвязок последует праздник конопляной веревки и что, выиграв поединок с гнилой балкой, он приглашен на турнир с только что оструганной перекладиной, стал бить себя в грудь и кричать, что невиновен и будет обжаловать приговор. Он кричал и взывал на всю улицу, что справедливости нет, что бедных не слушают, что приговоры выносят, будто в «сбей-волчок» играют[435], и раз не может он помазать руку судьи, усладить секретаря, уделить кусочек начальнику канцелярии, поднести гостинец прокурору, вот его и посылают вышивать ногами по воздуху у мастерицы-вдовушки[436]; и в это время его увидел брат, Маркуччо, бывший советником у короля и главой окружного суда, который случайно оказался там по некоему делу. И он тут же приказал остановить исполнение приговора, желая выслушать показания Пармьеро.

А когда тот рассказал все, что с ним приключилось, Маркуччо ответил: «Хватит болтать; смотри, экий везучий ты парень: в первый раз нашел цепочку длиной в три ладони, а теперь, во второй, тебе уже выпала другая, в целых три шага[437]. Держись веселей и будь доволен, ибо виселица тебе родная сестрица; твое ремесло — наполнять суму, опустошая жизнь других!» Слыша, что над ним смеются, Пармьеро отвечал: «Я прошу судить меня по справедливости, а не высмеивать. В чем меня винят, от того мои руки чисты, ибо я порядочный человек, хоть ты и видишь меня в этом тряпье; но ведь не ряса монахом делает. О, если бы можно было здесь выслушать моего отца Маркьонне и брата Маркуччо! Но нет их здесь, вот и тащат меня по этим мытарствам, и сейчас уже пойду я петь мадригал на три голоса[438] под ногами у палача».

Услышав имя отца и свое собственное, Маркуччо почувствовал, как в нем волнуется кровь; он всмотрелся в лицо Пармьеро, и оно показалось ему знакомым; наконец он узнал брата, и сердце его чуть не разорвалось между стыдом и любовью, родством и честью, справедливостью и жалостью. Ему казалось постыдным открыть, что он родной брат этому бродяге с рожей висельника; он готов был умереть, видя такой конец самого родного ему человека; голос родства точно крюком тянул его исправить дело; честь толкала не позорить себя перед королем родством с человеком, судимым de menatione ancini[439]; справедливость требовала дать удовлетворение потерпевшей стороне; жалость стремилась спасти брата.

И пока его ум стоял, точно акробат на веревке, меж тем и другим, пока голова раскалывалась надвое, как тыква, — бежит от судьи посыльный, высунув язык, с криком: «Остановите, остановите казнь, минуту, минуту, постойте, подождите!» — «Что такое?» — спросил советник. А посыльный отвечает: «Случилось вот какое дело, на удачу этому парню: двое воров пошли забрать деньги и золото, что спрятали в пустом доме в гнилой балке; ничего не нашли, и каждый подумал на товарища, что это он взял; подрались и прибили друг друга до смерти. Когда пришел судья, они еще успели во всем признаться. Выяснив, что этот бедняк ни при чем, судья послал меня остановить казнь и освободить невинного».

Слыша эти слова, Пармьеро, только что боявшийся быть поднятым на локоть от земли, сразу будто на ладонь вырос. Тогда Маркуччо, видя, что честь брата восстановлена, открылся ему, сказав: «Брат! как через пороки и игру познал ты великие беды, так теперь познай вкус и пользу добродетели. Войди же, не стыдясь, в дом мой и насладись вместе со мной плодами добродетели, которой прежде гнушался; а я, не поминая о твоем былом презрении, буду любить тебя как свою утробу». Обняв брата, он повел его к себе в дом, переодев с головы до ног; и так Пармьеро, после всех испытаний, смог убедиться в том, что

Слушатели были весьма растроганы милостью, которую выказал Маркуччо по отношению к Пармьеро, и подтвердили, что добродетель — такое богатство, которого ни время не истратит, ни буря не размечет, ни моль, ни черви не истребят, в отличие от других благ этой жизни, что как приходят, так и уходят; и если что приобретено неправедно, то внукам уже не достанется. Наконец Менека, желая приправить блюдо, только что поданное Чеккой, выложила на стол россказней новую историю.

Жил некогда король Верде Колле, и были у него три дочки-красавицы, в которых до беспамятства были влюблены три сына короля Бель Прато[441]; но все эти трое юношей, по заклятию, наложенному одной феей, имели облик животных, и поэтому король Верде Колле не соглашался отдать дочерей им в жены.

И вот старший из братьев, бывший прекрасным соколом, своим волшебством созвал к себе на совет всех птиц, и туда слетелись зяблики, корольки, пеночки, щеглы, мухоловки, совы, удоды, жаворонки, кукушки, сороки et alia genera pennatorum[442]. И всех, явившихся на его призыв, он послал расклевать все деревья в королевстве Верде Колле, так что не осталось там ни цветов, ни листьев.

Второй брат, который был оленем, созвал диких коз, зайцев, кротов, дикобразов — словом, всех диких животных той страны, и велел им истребить все посеянное на земле, чтобы ни травинки не осталось.

А третий, что был дельфином, сговорился с сотней морских чудищ, и они вместе устроили на море такую бурю, что у берегов той страны не осталось ни одного целого корабля.

И король, видя, что дело плохо, и не имея достаточных средств возместить весь ущерб, который причинили ему трое диких влюбленных, согласился отдать им своих дочерей, лишь бы избавиться от бедствий. Зятья пришли и безо всяких празднеств и музыки просто забрали каждый свою жену из того королевства. А когда новобрачные покидали родительский дом, мать, королева Градзолла, подарила всем дочерям по одинаковому перстню, сказав, что, если им придется по какой-то нужде расстаться и через долгое время встретиться снова или увидеть кого-то из своего рода, по этим перстням можно будет узнать друг друга.

Итак, они простились с родителями и отбыли кто куда. Сокол вознес Фабьеллу, старшую из сестер, на некую гору, столь высокую, что она, поднимаясь выше облаков, вершиной достигала туда, где не бывает дождя, и поселил ее в прекраснейшем дворце со всей честью, подобающей королеве. Олень увел Васту, вторую сестру, в столь густой лес, где тени, созванные Ночью, не знали, как найти выход, чтобы составить ее кортеж; и здесь, в чудесном доме, среди сада, полного всяких красот, зажил с ней, как подобает с равной ему. А дельфин, посадив Риту, младшую, себе на спину, заплыл с нею в самую середину моря, где на живописной скале ее ждал такой дворец, какого хватило бы и на трех королей с их семьями.

Тем временем Градзолла родила прекрасного мальчика, которого назвали Титтоне. И когда ему исполнилось пятнадцать лет, он услышал, как его матушка горюет о трех дочерях, которых суждено было отдать за трех мужей нечеловечьего облика, и с тех пор о них нет никакого слуху; и пришло ему сильное желание путешествовать по миру, пока он не узнает чего-либо о сестрах. Он долго упрашивал отца и мать, пока они наконец его не отпустили, снабдив всем потребным в дороге и приставив свиту, подобающую его сану; а на прощание королева вручила ему перстень, такой же, как те, что прежде дала дочерям.

И он не оставил ни единой глухой дыры в Италии, ни одной конуры во Франции, ни единого угла в Испании, где бы ни расспрашивал о сестрах; проехал всю Англию, пересек Фландрию, видел Польшу; словом, прошел до краев Востока и Запада, растеряв всех слуг — кого по кабакам, кого по больницам — и оставшись без единого гроша. И добрался наконец до верха великой горы, где жил сокол с Фабьеллой. В то время как он, вне себя от изумления, созерцал красоту их дворца, с колоннами из порфира, стенами из алебастра, с окнами, вставленными в рамы из золота, с черепицей из серебра, сестра увидела его из окна, велела позвать и спросила, кто он, откуда идет и какими судьбами занесло его в эти края. Когда же Титтоне назвал свою страну, отца и мать и свое имя, Фабьелла узнала в нем брата, тем более что перстень у него на пальце оказался в точности схож с тем, что некогда дала ей матушка. И, обняв его с великой радостью, она, боясь, как бы мужу не оказался неприятен его приход, укрыла брата в тайном месте. Когда вернулся домой сокол, она стала ему говорить, что ее одолевает сильная тоска по родным; и муж ответил: «Оставь эти речи, жена; невозможно мне отпустить тебя к ним, покуда я сам не смогу решиться пойти с тобою». — «Но давай, — сказала Фабьелла, — хотя бы позовем в гости кого-то из моих родных, чтобы мне получить какое-то утешение?» И сокол отвечал: «Но неужели кто-то из них пойдет навестить тебя в такую дальнюю даль?» — «А если все же придет, — продолжала Фабьелла, — не будет ли тебе это неприятно?» — «Почему же мне будет неприятно? — отвечал сокол. — Достаточно того, что он с тобой одной крови, чтобы я полюбил его как зеницу ока».

Услышав от мужа такие слова и ободрившись, Фабьелла вывела из укрытия брата и представила его соколу, а тот сказал шурину: «Пять да пять — будет десять; любовь проходит через перчатки, как вода сквозь сапоги![443] Добро пожаловать, считай, что ты дома. Пользуйся всем и веди себя как тебе удобно!» И сказал слугам, чтобы они оказывали честь и служили гостю, как ему самому.

Когда Титтоне пробыл на горе пятнадцать дней, пришло ему на мысль найти и остальных сестер. Он попросил у сестры и у зятя дозволения отправиться, и сокол дал ему одно из своих перьев со словами: «Носи это перо с собой повсюду, дорогой Титтоне. Может, настанет час, что оценишь его дороже целой казны. Так что береги его, а если придет великая нужда, брось его на землю со словами: „Ко мне, ко мне!“ — а потом еще благодарить меня будешь».

Титтоне, завернув перо в бумагу и положив в кошель, после почтительных прощаний отправился в путь. И, пройдя безмерно много, пришел в лес, где олень жил с его сестрой Вастой. Принуждаемый голодом, он пробрался в сад, чтобы сорвать несколько плодов, и тут его увидела сестра. Узнав его тем же образом, что и Фабьелла, она познакомила его с мужем, который оказал ему всяческое гостеприимство, обращаясь с ним так, как требовало достоинство принца. А когда через пятнадцать дней отдыха Титтоне захотел идти искать третью сестру, олень дал ему волосок из своей шерсти, прибавив к подарку те же слова, что сказал сокол, давая перо.

Выйдя в дорогу с запасом денег, которые дал ему сокол, — и столько же дал олень, — Титтоне странствовал, пока не дошел до края земли, и, поскольку дальше не было возможно идти пешком, сел на корабль с намерением расспрашивать о сестре по всем островам. И с попутным ветром плавал по морю, пока не прибыл на остров, где жил дельфин с Ритой. И только успел высадиться на берег, как сестра его заметила и узнала, как узнали и прочие. И зять оказал ему множество любезностей, а когда Титтоне собрался уходить, чтобы наконец после долгого отсутствия увидеться с отцом и матерью, дельфин подарил ему одну из своих чешуек[444], сказав то же, что и прочие зятья. После этого Титтоне сел верхом на лошадь и отправился в путь.

Высадившись на земле и не отойдя еще полмили от берега, он оказался в лесу, который был беспошлинным портом страха и потемок, с ежедневной ярмаркой беспомощности и ужаса, и там набрел на озеро, что целовало ноги деревьям, умоляя не показывать его безобразия Солнцу. Среди озера высилась огромная башня, в окне которой Титтоне увидел прекрасную девушку у ног спящего дракона.

Девушка, заметив подошедшего Титтоне, тихо и жалобно заговорила: «Добрый юноша, посланный, может быть, Небом, чтобы утешить мое убожество в этом месте, где никогда не было видано христианского лица! Вырви меня из лап тирана-змея, что похитил меня из дома отца, короля Кьяра Валле[445], и заточил в этой проклятой башне, где я задыхаюсь от плесени и горечи!»

— Ox, — отозвался Титтоне, — и чем же я помогу тебе, красавица моя? Как я переправлюсь через озеро? Как на башню заберусь? Как мне приблизиться-то к этому страшному дракону, который взглядом внушает ужас, сеет страх и производит понос? Но успокойся, погоди немного, посмотрим, не найдется ли кто другой с палкой подлиннее, чтобы прогнать эту гадюку. Шажок один, шажок другой, глядишь, и справимся с бедой[446]. Однако сейчас посмотрим, что зажато в этом кулаке: яйцо или ветер?[447]

И он бросил наземь перо, волосок и чешуйку, полученные от зятьев, со словами: «Ко мне! ко мне!» И как в летний зной от капель воды, падающих на землю, родятся лягушки, так перед ним откуда ни возьмись предстали сокол, олень и дельфин, которые в один голос сказали: «Вот мы, что хочешь?»

Титтоне, увидев их, с большой радостью сказал: «Ничего другого, как только вырвать бедную девушку из лап дракона, унести ее из этой башни, разрушить здесь все, а красавицу эту доставить мне в дом как мою невесту». — «Спокойно, — ответил сокол. — Боб спрятан там, где меньше ожидаешь найти[448]. С нами сумеешь объездить лошадь по кругу карлика, и еще место останется»[449]. — «Не будем терять времени, — прибавил олень. — Беды, как макароны, надо съедать горячими».

И сокол призвал стаю огромных грифов, которые залетели в окно башни, подняли девушку и перенесли ее через озеро туда, где стоял Титтоне с зятьями. И если издалека она казалась ему луной, то вблизи своей красотой уподобилась Солнцу. Но пока он обнимал ее и говорил ей всякие нежные слова, дракон проснулся и, кинувшись из окна, помчался вплавь, чтобы проглотить Титтоне. Но тут олень призвал на помощь отряд львов, тигров, пантер, медведей и обезьяно-котов[450], которые, скопом набросившись на дракона, разорвали его когтями. Когда все было кончено и Титтоне хотел покинуть лес, дельфин сказал: «Хочу, однако, и я быть тебе в чем-то полезным». И чтобы не осталось памяти о столь проклятом и несчастном месте, так взволновал море, что оно, вырвавшись из своих пределов, хлынуло на башню и разрушило ее до основания.

Видя все это, Титтоне стал, как только мог, благодарить зятьев и велел делать то же самое и своей невесте, раз именно через них она избавилась от столь великой опасности. А те отвечали ему: «Но мы и сами должны благодарить эту прекрасную госпожу, ибо ради нее можем вновь стать такими, как прежде. Ибо еще в младенчестве, из-за обиды, которую причинила наша мать одной фее, мы были закляты оставаться в образе животных, пока не избавим некую дочь короля от грозящей ей беды. Вот и настал миг долгожданный, вот и созрела гроздочка рябины![451] И теперь по-новому дышит наша грудь и новая кровь течет в наших жилах!»

И с этими словами все трое обратились в трех прекраснейших юношей. Один за другим они обняли своего шурина и пожали руку его невесте, которая была вне себя от радости. Видя это, Титтоне воскликнул: «Господи Боже, но почему не могут разделить это веселье мои отец и матушка? Да они бы на крыльях летали от удовольствия, увидев своих зятьев такими миловидными!» — «Еще не поздно, — ответили зятья. — Ибо стыд показываться в животном облике принуждал нас бежать с людских глаз; но теперь, когда мы, по милости Неба, можем снова общаться с людьми, мы хотели бы вернуться все под одну крышу вместе с нашими женушками и жить в общей радости. Так что скорее в путь, и — прежде чем утреннее Солнце раскроет тюки с лучами на таможне Востока — с нами вместе будут и наши супруги».

Не имея с собой ничего, кроме лошаденки Титтоне, они, чтобы не идти пешком, вызвали прекраснейшую колесницу, запряженную шестеркой львов, в которую забрались впятером и, проехав целый день, встретили вечер в одной придорожной харчевне. И пока готовился ужин, развлекались тем, что читали всякие глупости, что пишут на стенах постояльцы.

Наконец после ужина молодая пара улеглась спать, а три зятя, сделав вид, что тоже идут на отдых, пустились опять в дорогу и мчались так, что утром — когда Звезды, стыдливо, как только что обвенчанная невеста, закрываются от глаз Солнца — вновь были в той же харчевне, но уже вместе с женами. И когда те встретили Титтоне и его невесту с безмерными объятиями и заоблачной радостью, все восемь уселись в ту же колесницу и, проделав длинный путь, прибыли в Верде Колле, где встретили их с невероятными ласками король с королевой, обретшие внезапное богатство — четверых детей, которых считали потерянными, вкупе с прибылью троих зятьев и невестки, достойных быть четырьмя колоннами в храме Красоты.

Послали и королю Бель Прато, и королю Кьяра Валле известие обо всем, что произошло с их чадами; и оба пришли на великое торжество, чтобы добавить сальце своего веселья в «пиньята маритата»[452] общего счастья, покончив с былыми бедами, ибо

час в веселии побыть — сто лет мучений позабыть.

Все благословляли уста Менеки, рассказавшей историю о трех заколдованных королях столь искусно, что давние события будто ожили перед очами слушателей; и это возбудило ревность в Толле, которая из пяток готова была выпрыгнуть, лишь бы достичь высот Менеки. И вот, откашлявшись, она начала:

— Есть пословица: «Не говорится слово, что не значит ни прямого, ни кривого»[453]. И однако, тот, кто сказал: «речь кривая, да удача прямая», знал, как устроен мир и, возможно, прочел в истории Антуоно и Пармьеро[454]:

Ибо опыт показывает, что жизнь наша есть прямое изображение той

где тот жирует, кто в ус не дует, а рот откроет да ждет, пока макаронина упадет. Увы, несомненно, что педаль Фортуны [456] и ее трофеи завоевывают на вонючих суденышках, а не на красивых и обильно смазанных галерах [457] , подтверждение чему вы сейчас и услышите.

Жила некогда старуха-нищенка, что, кроме веретена, ничего отродясь в руках не держала, да и в том нужды было мало, ибо не пряла, не ткала, а больше слюни пускала перед народом на улице, ходя от ворот до ворот и выпрашивая милостыню. Как водится, «там поплачешь, там обманешь, глядишь, полгодика протянешь»; вот напела она в уши бабенкам, из тех, у кого в ребрах доброе сердце, а в кладовке слабые дверцы, что страсть как надо ей подкормить пожирнее единственную доченьку, что больна, немощна да худосочна. Одним словом, так ли, сяк ли, ходила она и выходила у добрых людей семь окорочков сала. Понесла домой да по дороге хворосту пучок наломала, и как пришла, велела дочке развести огонь да приготовить сало, пока сама походит по соседям-огородникам да выпросит еще зелени на обед.

Сапорита, ее дочка, взяла окорочка, опалила шкурку, положила в кастрюльку, стала варить. Сало в кастрюльке кипит, а у девушки в горле свербит, ибо запах, что разошелся по всему дому, вступил в смертельную войну с ее аппетитом и стал посылать запросы в банк ее желудка. Недолгое время она сопротивлялась натиску, но вскоре, очарованная запахом из кастрюльки, подстегиваемая природной прожорливостью и припертая к стенке голодом, который кусал ее как пес, решилась попробовать кусочек, который нашла столь вкусным, что сказала себе: «Кто труслив, пусть в сыщики идет![458] Коль сегодня здесь, значит надо есть; а коль завтра помрешь, так уже не возьмешь. Ну а если что, на спине шкуры хватит, чтоб за свиную шкурку расплатиться!»

И с этими словами принялась она за первый окорок; потом, чувствуя, что у нее все туже стягивает желудок, потянулась за вторым, за третьим — и так потихоньку, один за другим, съела все семь.

Когда дело было сделано, она задумалась о последствиях, и стала представлять, как все семь окороков встанут у нее в горле колом, когда вернется матушка. И придумала так поправить дело: взяла старый башмак, разрезала подошву на семь полос и положила в кастрюльку.

Тут вернулась матушка, неся в подоле капусту, и, нарезав мелко все кочешки, чтоб ничего не пропало, все положила в кипяток, добавила еще жирку, что подал ей кучер из запаса на смазку кареты, расстелила кусок полотна поверх рассохшегося сундука, вынула из сумы два куска черствого хлеба и, раскрошив, насыпала крошки поверх овощей.

Но, принявшись за еду, матушка вскоре поняла, что зубы у нее — не как у сапожника и что свиные окорока, будто у Овидия в «Метаморфозах», превратились в буйволиный желудок. Обернулась она к дочке и сказала: «Ты что наделала, свинья проклятая? Ты что за дрянь подложила в еду? Ты сочла мой живот худым башмаком, что решила приделать к нему подошву? Сейчас же признавайся, иначе пожалеешь, что на свет родилась; смотри, ни одной косточки целой от тебя не оставлю!»

Сапорита пробовала отпираться; но, поскольку мать наступала все сильнее, сложила вину на пар от кастрюли, который до того затуманил ей глаза, что она допустила такое прегрешение. Тогда старуха, коль скоро ее обед был до конца испорчен, взялась за метлу и стала обделывать дочь со всех сторон, будто на токарном станке, семь раз начиная и оставляя от усталости и потом с новой силой пускаясь бить по чему попало.

На вопли девушки в дом вбежал один купец, по случаю проходивший мимо. Видя ожесточение старухи, он выхватил у нее палку из рук и закричал: «Что сделала эта бедная девушка, что ты ее убиваешь? Что это — способ наказать или из человека душу вон вытрясти? И не стыдно тебе так издеваться над несчастной малышкой?» — «Ты не знаешь, что она наделала, — отвечала догадливая старуха. — Эта бесстыжая, видя мою нищету, не почитает мать ни во что; хочет меня разорить на врачей да на лекарства. Я говорю ей: сегодня жарко, не работай много, чтобы не заболеть, ведь не смогу я за тобой ухаживать. А эта упрямая все против матери делает — работает и работает как ошалелая и перестать не хочет, пока семь веретен не напрядет. А не думает, что если вскочит у нее на сердце прыщ, так сляжет она в постель на пару месяцев».

Купец, услыхав такие речи, решил, что эта девушка станет доброй феей его дома, и сказал старухе: «Уймись, я избавлю твой дом от напасти. Я возьму твою дочь в жены и отведу к себе в дом, где она будет жить как принцесса! Ибо я, по милости Неба, держу курочек, откармливаю поросенка, развожу голубей, и даже пройти по дому тесно — сколько в нем всего! Потому что — да благословит меня Небо, а дурной глаз да минует — у меня в дому пшеница бочками, мука ларями, масло кувшинами, жир горшками, сало окороками, от посуды полки ломятся, дрова поленницами уложены, уголь кучами, имею полон шкаф белья, супружеское ложе; кроме того, от наймов и рент живу как господин, а еще в нынешнюю ярмарку вложу с полсотни дукатов, и если повезет, тогда стану настоящим богачом».

Старуха, видя, какая удача пролилась на нее дождем, когда она менее всего ожидала, взяла Сапориту за руку, подвела к нему и сказала, как принято в Неаполе: «Бери, она твоя с этой минуты и на многая лета; бывайте здоровы и хорошего вам потомства!»

Купец положил ей руку на плечо и отвел в свой дом; и не мог дождаться дня ярмарки, чтобы сделать закупки. А когда настал понедельник, поднялся с утра пораньше и, пойдя туда, где сходились крестьянки, закупил восемьдесят штук льна, привез домой и вручил Сапорите с такими словами: «Теперь пряди сколько душе угодно, в этом доме нет такой злобной дуры, как твоя матушка, — ты полные веретена напрядала, а она тебе ребра ломала! Зато я тебя за каждый десяток веретен десять раз поцелую, а за каждую кудельку — сердце отдам! Работай в полное удовольствие! Как вернусь с ярмарки, отдашь мне всю пряжу, а я тебе закажу сшить сорочку с красными рукавами, по краю с каймой из зеленого бархата!» — «Давай проваливай поскорей, — процедила тихо, сквозь зубы, Сапорита. — Считай, что уже спряла. Держи карман шире. А если ждешь, что я тебе рубашки шить буду, так лучше ветошь драную не выкидывай, авось пригодится. Не на эдакую напал. Или я от черной козы молоком опилась, чтобы в двадцать дней столько льна перепрясть? Да чтоб потонул тот корабль, что тебя в нашу страну занес! Иди, впереди дней много, найдешь дома пряжу, когда в печенке волосы отрастут!»

Итак, муж уехал; а она, столь прожорливая, сколь ленивая, ни о чем другом не думала, как только каждый день брала из кладовки по кулечку муки да по бутылочке масла, пекла сладкие блинчики и поджаристые пиццы и с утра до вечера то молола зубами как мышь, то страдала поносом как поросенок.

Но подошел день возвращения мужа, и Сапориту стал одолевать запор, когда представляла она себе громы и молнии, что разразятся над нею, когда муж увидит лен нетронутым, а лари и кувшины пустыми. И вот взяла она предлинный шест, намотала на него четыре штуки нечесаного льна, нацепила на острие индейскую тыкву и, привязав шест к перилам террасы, принялась мотать этого отца аббата всех веретен с террасы до земли, поставив вместо блюдца с водой большую кастрюлю макаронного отвара[459].

В то время как она пряла нити — тонкие, как корабельные снасти, с каждым погружением пальца в воду обрызгивая прохожих, будто в дни карнавала, — мимо по улице шли некие феи, которые, увидав эту дурацкую сцену, так рассмеялись, что чуть не лопнули от хохота. И в награду за отменную потеху отблагодарили Сапориту таким волшебным даром: весь лен в ее доме оказался не только напряден, но и наткан, и выбелен. Все это произошло мгновенно, как по мановению руки; и Сапорита плавала в жире веселья, видя, какой дождь даров Фортуны пролили на нее Небеса.

А чтобы не приключилось ей новой засухи со стороны мужа, она улеглась в постель, насыпав под простыню добрую меру орехов. Когда купец вошел в дом, она застонала, переворачиваясь с боку на бок, и орехи так затрещали под ее телом, что казалось, будто трещат кости. И когда муж спросил, как она себя чувствует, Сапорита отвечала жалобным-прежалобным голоском: «Хуже не бывает, муженек; не осталось во мне ни одной косточки здоровой. А ты думал, что это шутка, как для овцы пучок травки нащипать — напрясть восемьдесят штук льна в двадцать дней, да еще и холста наткать? Отойди, муженек, не касайся, оставь меня в покое; не платил ты за меня моей матушке; твое счастье, что она так сглупила, отдавши меня тебе. Смотри, если помру — другой тебе не родит. И больше не смей нагружать меня такими безумными трудами, ибо не хочу я так мотать твой лен, чтобы размотать до конца нитку моей жизни!»

И муж, лаская ее, стал говорить: «Оставайся жива и здорова, женушка, ибо ткацкий стан твоей любви влечет меня больше, чем все холсты этого мира! Теперь я понял, как права была мать, что наказывала тебя за тяжкие труды, видя, что ты теряешь здоровье. Но будь спокойна, дорогая; я не пожалею и глаз у себя вынуть, лишь бы тебя вылечить. Погоди, сейчас я мигом приведу врача!» И с этими словами побежал звать мессера Катруополо.

Тем временем Сапорита перещелкала все орехи и побросала скорлупу за окошко. Врач пришел, потрогал пульс, посмотрел на лицо, проверил мочу, принюхался к ночной вазе и, посовещавшись с Гиппократом и Галеном, сказал, что ее болезнь состоит в переизбытке крови и недостатке труда. Купец подумал, что тот городит чушь, и, положив ему в руку карлин, отослал вон из дому; а когда хотел искать другого врача, Сапорита сказала, что больше в этом нет надобности, ибо от одного взгляда на любимого прошли все ее боли. И тогда супруг, страстно ее обнимая, пообещал, что отныне и впредь будет она жить, не зная никаких трудов, ибо не сажают на одной земле и виноград, и капусту, и не бывает так, чтобы была

Рассказ о семи окорочках так приправил сальцем блюдо удовольствия князя, что жир тек через край тарелки, когда он смаковал глупое лукавство и лукавую глупость Сапориты [460] , столь искусно изображенные Толлой. Но теперь и Поппа, не желая уступать Толле ни на самую малость, вышла в море россказней, начав так:

— Кто ищет зла другому, находит вред себе самому; кто хочет поймать ближнего в ловушку козней и обманов, часто сам впадает в эту ловушку, — как услышите вы об одной королеве, своими руками устроившей капкан, в который сама же и попалась.

Говорят, жил некогда король Аута Марина[461], чей трон, по причине жестокостей и тиранств, на которые он дерзал, захватила некая колдунья в то время, когда он со своей женой развлекался в небольшом замке вдали от города. И стал он спрашивать некую деревянную статую, которая давала неясные ответы, и та сказала, что он вернет себе королевство тогда, когда колдунья лишится зрения. Но поскольку колдунья окружила себя бдительной стражей и, будто носом унюхивая лазутчиков, которых он посылал творить ей пакости, губила их как собак, впал он в такое черное уныние, что из ненависти к колдунье всех женщин, которых ему удавалось захватить в лесу у своего замка, лишал чести, а затем и жизни. И после сотен и сотен женщин, что завел туда злой жребий на поругание и пагубу, оказалась там одна девушка по имени Порциелла, хорошенькая до того, что подобной не бывало на земле. Косы ее были оковами тюремщиков Амура; лобик — точно круглый столик, за которым была подписана купчая на лавку Граций, глаза — два маяка, светом подававшие кораблям вожделений сигнал завернуть в порт удовольствий, ротик — медовая тропа посреди двух цветников с розами. Так Порциелла попала в руки короля, и он, пропустив ее по списку[462], уже собирался ее убить, но в момент, когда заносил кинжал, некая птичка уронила ему на руку уж не знаю какой корешок, и на него напала такая дрожь, что он выронил оружие. Этой птичкой была фея, которая несколькими днями раньше, в полуденный час вздремнула в лесу, где под навесом тени дерзость каталась на корабле страха; и некий сатир уже собирался учинить над ней постыдное дело, но Порциелла ее разбудила. И теперь, после такой доброй услуги, фея шла за ней по следу, чтобы отплатить ей тем же.

Тогда король, видя случившееся, подумал, не красота ли лица Порциеллы наложила секвестр на его руку, что он не смог ее заколоть, как сделал со многими другими. Он решил, что «и одного дурака в доме хватит»[463] и не обязательно омывать в крови девушки орудие смерти после того, как он омыл в ней инструмент жизни; она вполне может умереть и замурованной в одном из чуланов под крышей замка. Так он и сделал: замуровал ее, отчаянно рыдавшую, меж четырех стен, не оставив ни пищи, ни питья, чтобы она отмучилась поскорее.

Птичка через малую щель под крышей влетела к Порциелле и, видя ее на грани жизни и смерти, стала утешать человеческим языком, убеждая ободриться, ибо в отплату за ее доброе дело она готова и кровь свою пролить. И видя, что бедная девушка тает от голода, вылетела наружу и принесла ей остро наточенный нож, который вытащила из королевского сундука, чтобы Порциелла проделала под потолком отверстие со стороны кухни, откуда птичка могла бы каждый день приносить ей какую-нибудь пищу.

Трудясь немалое время, Порциелла проковыряла порядочное отверстие, а когда повар ушел с ведром по воду, птичка влетела в кухню и унесла еще теплого зажаренного цыпленка, а потом, не зная, как принести питья, залетела в кладовку, где были подвешены прекрасные виноградные грозди, и взяла самую лучшую; и так делала много дней. При этом девушка попросила птичку никому не рассказывать о ней, кроме случая, если найдется верный способ к ее освобождению.

Оставшись беременной от короля, она через положенное время родила хорошенького мальчика, которого вскармливала молоком и растила с неустанной помощью птички. И когда он чуть подрос, птичка посоветовала Порциелле расширить дырку и отодрать несколько жердей от кровли, чтобы Миуччо (как звали мальчика) мог пролезть и спуститься на веревке, которую принесла птичка; а когда он вылезет, положить жерди на прежнее место, чтобы не было видно, откуда он спустился.

Порциелла сделала все, как сказала птичка, и, строго наказав сыну не говорить никому, кто он и откуда пришел, спустила его по веревке вниз, пока повара не было на месте. Тот вернулся и, обнаружив мальчика, спросил его, кто он, откуда взялся и чего ему здесь надо; и Миуччо, помня матушкин наказ, ответил, что он сирота, потерялся в лесу и ищет, кто бы принял его в дом.

Во время разговора в поварню зашел придворный, бывший распорядителем королевских обедов, и, увидав бойкого и смышленого мальчика, подумал, что из него мог бы выйти придворный паж, и привел его к королю. Мальчик в самом деле до того был хорош собой и приятен в обхождении, что сразу понравился королю, который принял его на службу как пажа, а в сердце — как сына и велел, чтобы его учили всему, чему пристойно учить рыцаря. И когда он вырос, то стал самым лучшим из придворных, и король любил его больше всех — намного больше, чем пасынка, которого имел от королевы.

И та, возненавидев Миуччо, стала думать, как от него избавиться. Но сколько ни рыли перед ним рвы зависть и зложелательство королевы, столько же мостили ему дорогу милости и благоволения короля. Тогда она решила налить мыла на ступени его удачи, чтобы он поскользнулся и полетел вниз. Однажды вечером, когда король с королевой, приведя свои инструменты в доброе созвучие, играли музыку приятной болтовни, королева сказала мужу, будто Миуччо хвалился выстроить на воздухе три замка. Король, будучи любопытен и желая угодить жене, утром — когда Луна, учительница теней, ради праздника Солнца распустила школяров на отдых — велел призвать Миуччо и сказал, чтобы он каким угодно способом выстроил эти замки, коль хвалился, а если не выстроит, его самого подвесят болтать в воздухе ногами.

Выслушав его, Миуччо пришел к себе в комнату и принялся горько плакать над тем, из сколь хрупкого стекла выдувается господская любовь и как скоротечны господские милости. Когда он сидел так, проливая обильные слезы, внезапно явилась перед ним птичка и сказала ему: «Ободрись сердцем, Миуччо, и не бойся, ведь я с тобой. Если надо, я тебя хоть из огня вытащу». Она научила его запастись картоном и клеем и сделать три больших замка; а когда они были готовы, призвала трех огромных грифов и каждому из них велела привязать к шее по замку. Пока грифы парили высоко в небе, Миуччо позвал короля, который пришел со всем двором полюбоваться на зрелище. Увидев, на что способен Миуччо, он стал любить его больше прежнего и одаривать лаской невиданной, чем прибавил снегу к зависти королевы и огня к ее злобе. От неудачи она дошла до того, что, и по утрам просыпаясь, и по вечерам засыпая, мечтала[464] лишь об одном, как бы вытащить эту соринку из глаза. Прошло некоторое время, и она сказала королю: «Муж мой, настало время вернуть нам былое величие и прежние удовольствия. Ибо Миуччо вызывался ослепить колдунью и платой ее глаз выкупить для нас потерянную власть».

Король, задетый за живое, тут же велел кликнуть Миуччо и сказал ему: «Я весьма удивлен, что в ответ на всю мою любовь и милость ты, будучи в состоянии вернуть мне трон, с которого я свергнут, остаешься в праздности и ничего не делаешь, чтобы вырвать меня из этого убожества. Разве тебе не стыдно видеть, что я изгнан из дворца в лес, из столицы — в этот дрянной замок и, некогда владевший многочисленным народом, довольствуюсь горсткой слуг, которые еле умеют хлеб нарезать да суп в миску налить. Итак, если не желаешь мне зла, поспеши ослепить колдунью, которая отняла мое достояние; ибо, закрыв ее лавочки, ты откроешь путь к возвращению моего величия; угасив эти фонари, вновь зажжешь угасшую и почерневшую лампу моей чести!»

Миуччо открыл только рот, желая сказать, что его оговорили или с кем-то спутали, ибо он не ворон, чтобы выклевывать глаза, и не чистильщик отхожих мест, чтобы пробивать протоки; но король оборвал его: «Молчать! Так хочу — и так будет! И знай, что в меняльной лавке моей головы уже готовы весы: на одной чашке награда, коль исполнишь долг, а на другой — кара, коль ослушаешься приказа».

Миуччо, готовый едва ли не биться головой на камни, оставленный на произвол человека, за которого если какая мать дочку отдаст, горе ей будет великое, — забился в дальний угол дворца и зарыдал над своей долей. Тогда птичка, подлетев к нему, сказала: «Как так можно, Миуччо, что ты каждый раз готов утонуть в стакане воды? Если бы меня убили, плакал бы ты так на моих похоронах? Или не знаешь, что я больше думаю о тебе, чем о себе самой? Не распускай-ка нюни, а пойдем за мной, и гляди, что буду делать».

Она полетела в лес и принялась щебетать, пока на ее зов не слетелось множество птиц. И тому из них, кто вызовется выклевать глаза колдунье, она обещала выдать охранную грамоту от когтей ястребов и коршунов и гарантию неприкосновенности от ружей, луков и арбалетов охотников и от силков мальчишек.

И нашлась среди птиц ласточка, которая свила гнездо под стропилами королевского дворца и ненавидела колдунью за то, что она, занимаясь своими проклятыми чарами, прогоняла ее едким дымом. Ища способа отплатить, а заодно и получить обещанную награду, она вызвалась на дело и молнией полетела в город. Влетев в королевский дворец, она застала колдунью лежащей на мягкой постели; две девушки-служанки обмахивали ее опахалами. Ласточка мгновенно слетела вниз, капнула пометом в глаза колдунье и в один миг лишила ее зрения. И та, среди ясного дня погрузившись во тьму ночи и зная, что с закрытием таможни глаз и всем ее махинациям с королевством настает конец, испустила вопли, как душа, мучимая в аду, бросила скипетр и скрылась в какой-то пещере, где билась о камни головой, пока не кончились ее дни.

Как только колдунья бежала из города, советники отправили к королю и королеве гонцов с вестью, что они могут вернуться и снова жить в свое удовольствие во дворце, ибо ослепление колдуньи вновь открывает для них солнечные дни. Прибывши вместе с ними, Миуччо по подсказке птички сказал королю: «Я сослужил тебе добрую службу: колдунья ослеплена и королевство вновь в твоих руках; если это дело достойно награды, прошу у тебя только одного: оставь меня в покое, не посылай меня больше на такие опасные дела».

Король обнял его с великой любовью и посадил рядом с собой, разрешив не снимать шляпы в своем присутствии, — отчего королеву расперло такой злобой, что лишь Небо знает о том: разве что по радуге, всеми цветами которой переливалось ее лицо, можно было распознать бурю пагубы, что готовилась она обрушить на бедного Миуччо.

Невдалеке от тех мест жил весьма злой дракон, который был рожден от одной утробы с королевой; и астрологи, когда их созвал его отец, чтобы они объяснили смысл такого происшествия, предсказали, что его дочь будет жить, покуда жив дракон, но если он умрет, за ним следом неизбежно умрет и она. И лишь одна вещь будет в состоянии воскресить королеву — если ей помажут виски, ключицы и ноздри кровью этого самого дракона.

И вот королева, зная злобу и силу этой твари, задумала послать ей в лапы Миуччо, будучи уверена, что дракон слопает его, даже не заметив, как медведь — ягоду земляники. Она сказала королю: «Поистине, Миуччо — сокровище твоего дома, и было бы неблагодарностью не любить его еще больше: ведь он вызвался убить дракона, который столь тебе враждебен, хоть и приходится мне братом. Но мне, право, дороже один волос моего мужа, чем сто братьев».

Король, который смертельно ненавидел дракона и не знал, как от него избавиться, в тот же миг вызвал Миуччо и сказал ему: «Знаю, что ты можешь все сделать, если только захочешь; так вот, хоть ты и много для меня сделал, нужно, чтобы оказал еще одну услугу, — а потом верти мной, как хочешь. Не теряя времени, поди убей дракона, я тебе век буду обязан и награжу тебя за все заслуги».

Миуччо от этих речей едва не лишился чувств; когда же смог выдавить из себя слово, сказал: «И снова напасть на мою голову! Будто вместо материной груди я сосал молоко от черной козы, что вы меня так мучаете! Это же не груши с веток трясти, а на дракона идти, который лапами тебя раздерет, мордой в преисподнюю вгонит, хвостом на куски разобьет, зубами раскрошит, глазами — чумой поразит, дыханием — огнем сожжет! Или так вы хотите смерти моей? Или, видно, это и есть „мертвая койка“[465] мне в награду за то, что я королевство вам вернул? Что за проклятая душа бросила на стол эту кость? Что за сын дьявола прыгал над вами, что вы забеременели этой затеей?»

Тогда король, который становился легче мячика, когда надо было перескочить данное слово, и тяжелее каменной глыбы, когда требовалось выполнять обещания, затопал ногами и закричал: «Вернул — ну и пусть вернул; а теперь молчать и времени не терять! Убрать сейчас же эту чуму из моего королевства, коль не хочешь, чтоб самому голову снесли!»

Бедняге Миуччо, обреченному ежечасно выслушивать то похвалы, то угрозы, то получать ласку, то пинок под зад, быть то в тепле, то в холоде, оставалось лишь размыслить о том, сколь переменчива фортуна при дворе и какое это счастье — век не знаться с королями. Но, понимая, что спорить с людьми сильными и по-зверски жестокими — все равно что дергать за бороду льва, пошел подальше с глаз господина, проклиная судьбу, занесшую его ко двору, чтобы сократить дни его жизни[466].

И когда он сидел на ступеньке у дверей, уронив лицо в колени, обливая слезами башмаки и согревая вздохами яички, вот появляется птичка с травинкой в клюве и кладет травинку ему на ладонь с такими словами: «Вставай, Миуччо! И верь, что сыграешь не в „разгрузи осла“ твоих дней, но в „разгром“[467] жизни дракона. Возьми эту траву и, как только подойдешь к пещере мерзкой твари, брось ее внутрь. И на дракона нападет такой глубокий сон, что он свалится с ног, и тут ты ему ножом и вдарь по заднице[468]. А как устроишь ему светлый праздник, скорее возвращайся сюда, и дело пойдет лучше, чем ты мог бы мечтать. Будь спокоен, ибо я знаю, о чем говорю. Иди, время дороже денег; у кого есть время, у того жизнь впереди».

После слов птички Миуччо поднялся, сунул за пояс большой разделочный нож, взял траву и отправился к пещере дракона, что находилась в подножии горы такой вышины, что три горы, поставленные ступенями на лестнице Гигантов, не достигали ей до пояса. Подойдя к пещере, Миуччо бросил траву в ее жерло и, когда дракона одолел сон, вошел и стал его сечь на куски.

В то самое время, когда он крошил чудовище, королева почувствовала сильную боль в сердце и поняла, что сама купила себе смерть за наличные деньги. Позвав мужа, она рассказала ему все, что предсказывали астрологи, что от смерти дракона зависела ее собственная жизнь и что, вероятно, Миуччо убил-таки его, ибо ей становится хуже и хуже с каждой минутой.

Король отвечал ей: «Если ты знала, что жизнь дракона — это корень и твоей жизни, зачем ты убедила меня послать Миуччо? И кто же теперь виноват? Сама себе беду нажила, тебе и плакать, ты кружку разбила, тебе и платить».

Королева сказала на это: «Не думала никогда, что этот худышка так проворен и силен, что убьет чудовище, против которого и войско — плевое дело; думала, от него одни клочки тряпья останутся. Зря мне было без харчевника долг считать; лодка моих замыслов идет ко дну. Только об одной милости тебя прошу: если любишь меня, как только я умру, возьми губку, смоченную кровью дракона, и, прежде чем меня хоронить, помажь такие-то места моего тела».

— Для той любви, что я имею к тебе, это совсем немного, — сказал король. — Коль не хватит крови дракона, я и своей намажу, лишь бы тебе угодить.

Королева хотела поблагодарить его, но ускользнули от нее и душа, и слово, ибо в тот самый миг Миуччо окончил расправу с драконом. И не успел он предстать перед королем и рассказать обо всем, что сделал, как был тут же отослан обратно — собрать всю кровь убитого чудовища.

Но поскольку королю было любопытно посмотреть на подвиг Миуччо, он тайно пошел за ним следом и видел, как Миуччо вышел из дворца, а навстречу ему вылетела птичка, которая спросила: «Куда идешь?» Миуччо ответил: «Иду, куда король послал меня. Гоняет, как челнок, взад-вперед, не дает и часу в покое побыть». — «А что он тебе велел?» — спросила птичка. «Собрать кровь дракона», — сказал Миуччо. А птичка в ответ: «Несчастный, эта драконья кровь будет тебе бычачьей кровью[469], от которой погибнешь, ибо от нее оживет семя твоих бед. Это она подговаривала посылать тебя во всё новые опасности, пока ты жизнь свою не погубишь. И король, давший этой ведьме себя оседлать, бросал тебя наудачу, как игральную кость, рискуя твоей жизнью, хотя ты — собственная его кровь, ты — настоящая капустинка от его кочана. Но я прощаю его, он сам не понимает, что творит, и не знает, ктó ты ему. И верю, что теперь-то естественная любовь к тебе откроет ему это родство. И что все услуги, что ты ему оказал, все твои подвиги, достойные истинного наследника трона, обратят его ожесточенное сердце и к бедной Порциелле, твоей матери, что вот уже пятнадцатый год заживо погребена в чулане. О, кто и где видел храм Красоты, запертый в дрянной каморке!»

Король, услышав слова феи, вспомнил обо всем, что произошло; узнав, что Миуччо — сын Порциеллы, что Порциелла осталась беременной от него и поныне еще жива в своем заточении, он поспешил в тот замок и приказал разобрать стену. И, увидев Порциеллу, которая, заботами птички, стала еще краше, чем была, он привлек ее к себе с великой любовью и не мог насытиться, обнимая то мать, то сына, умоляя мать простить его за насилие и жестокость, а сына — за опасности, которым его подвергал. И, облачив Порциеллу в самые роскошные одежды, оставшиеся от умершей королевы, взял ее в жены.

Зная теперь, что Порциелла осталась живой, а сын вышел невредимым из всех испытаний благодаря тому, что птичка поддержала жизнь первой, а второму помогла советами, король называл себя вечным должником перед птичкой, вплоть до того, что рад был ей хоть королевство отдать. Но птичка отвечала, что не хочет иной награды, как только выйти замуж за Миуччо. С этими словами она преобразилась в прекраснейшую на свете девушку, которая, к великой радости короля и Порциеллы, была тут же дана Миуччо в жены. Пока над королевой насыпали могильный холм, обе новобрачные парочки в лесной тиши охапками[470] собирали нежности и удовольствия; а потом, чтобы прибавить к своему празднику новые торжества, вместе направились во дворец, где их с нетерпением дожидался народ. И еще больше все обрадовались, узнав, что добрый жребий достался Порциелле ради доброй услуги, которую случилось ей оказать фее. Так конец нашей истории подтверждает, что

доброе дело не пропадает.

Рассказ Поппы всем понравился безмерно; все были рады доброму исходу истории Порциеллы, но не нашлось ни одного охотника ей завидовать; ибо, прежде чем достичь сана королевы, она едва не потеряла сан живого человека. Тогда Антонелла, видя, как злоключения Порциеллы взволновали князя с княгиней, и желая немного поднять им дух, начала так:

— Правда, государи мои, всегда всплывает на поверхность, как масло, а обман есть огонь, который невозможно утаить; он — как то новомодное ружье, что убивает самого стрелка; и не зря называют обманщиком того, кто не держит слова, ибо обман сжигает не только все добродетели и блага, что человек носит в груди, но и саму оболочку [471] , в которой они хранятся, — как вы и сами признаете, выслушав мой рассказ.

Жил некогда король Валлете Скуоссе[472], который, не имея детей, во всякое время и на всяком месте говорил: «О Небо, пошли мне наследника престола, дабы не прекратился мой род!» И однажды, гуляя в саду, он в сильной душевной скорби громко произнес эти слова и вдруг услышал, как из листвы ответил голос:

Смущенный таким предложением, король недоумевал, что выбрать. Чтобы посоветоваться с мудрейшими из придворных, он немедленно вернулся во дворец и, тотчас призвав советников, велел им поразмыслить над этим вопросом. И одни отвечали, что подобает ценить честь больше жизни; другие — что, напротив, жизнь, благо существенное, дороже чести, которая есть не более как внешнее украшение. Первые твердили, что потерять жизнь — не великое дело, ибо она утекает как вода, а богатства — эти колонны жизни — утверждаются лишь на стеклянном колесе Фортуны[473]; но надо ревновать о чести — вечном достоянии, которое ведет по пути славы и пишется на скрижалях. Вторые же еще упорнее доказывали, что надо думать прежде всего о жизни, ради которой заводят потомство, собирают имущество, поддерживают величие дома; и поскольку честь есть людское мнение о добродетелях, то потеря дочери по некоему удару судьбы не поставит под сомнение добродетель отца и не запятнает честь дома.

Нашлись, однако, и такие, кто сказали, что честь заключается не в женской сорочке и что доброму государю следует больше заботиться о благе народа, чем о собственных интересах; сбежавшая дочь принесет дому отца лишь кратковременный стыд, а злой сын ввергнет в огонь и дом, и государство. И поэтому, раз уж король хочет детей и ему предложен выбор, пусть выбирает дочь, чтобы не подвергать опасности свою жизнь и мир в стране.

Это суждение показалось королю самым убедительным; он пошел обратно в сад, где снова повторил то, что говорил прежде, а когда услышал тот же ответ, немедленно сказал: «Дочку! Дочку!» Воротясь домой, вечером — когда Солнце приглашает часы дня пойти поглядеть на забавную возню Антиподов — он улегся с женой в постель и через девять месяцев получил чудесную дочурку. И с самых первых дней жизни девочки принялся сторожить ее в укрепленном и хорошо охраняемом дворце, не упуская никаких мер, чтобы предотвратить печальную участь, и усердно прививая ей все достоинства, подобающие принцессе. А когда она подросла, не откладывая, начал переговоры о выдаче ее замуж за короля Пьерде Синно[474].

Но лишь только ее просватали, в тот самый час, когда девушка покидала дом (откуда ни разу еще не выходила), чтобы отправиться к жениху, разыгрался сильнейший вихрь, который поднял ее вверх и унес из виду. Перенеся по воздуху, вихрь поставил ее перед домом некой орки, посреди леса, который занес Солнце в список зараженных, поскольку оно убило ядовитого Пифона[475].

Здесь Маркетта (как звали принцессу) встретила старушку, которую орка оставила стеречь дом, и та сказала ей: «Ох, бедняжка, эвон куда тебя занесло! Горе тебе: коли придет орка, хозяйка этого дома, я и трех торнезе за твою шкуру не дам, ибо ей никакая еда так не мила, как человечье мясо; и моя-то жизнь в безопасности, лишь покуда ей нужна моя служба, да к тому же ее клыки гнушаются этой убогой плотью, измученной обмороками, приступами, поносом и диареей. Но знаешь, что сделаем? Вот тебе ключи от дома: зайди внутрь, прибери в комнатах, все вычисти, а когда придет орка, спрячься, чтобы она тебя не видела, а я буду носить тебе еду. А потом — кто знает? По милости Неба время делает великие дела. Словом, с разумом и терпением море переплывешь и в бурю не пропадешь».

Нужда ремеслу научит; Маркетта взяла ключи, вошла в жилище орки и, первым делом взявшись за веник, вычистила и вымыла пол так, что на нем можно было есть макароны. Потом, взяв кусочек сала, натерла все скамейки, столы, ореховые лари до такого блеска, что в них впору было смотреться вместо зеркала. И только она успела перестелить постель, как услыхала шаги вернувшейся орки и спряталась в бочке, где держали зерно.

Орка, найдя в доме непривычный порядок, обрадовалась и, кликнув старушку, спросила: «И кто ж это навел такую красоту?» А когда старушка сказала, что она и навела, орка ответила:

Вставим стручок в дырку[476]; отлично поработала — значит положен тебе кусок пожирнее».

Сказав это, орка уселась за обед, а потом снова ушла и, вернувшись, обнаружила в доме очередные новости: вся паутина из-под потолка была собрана, все медные сковороды и чаны, начищенные до блеска, красиво развешены по стенам, все грязное белье, прокипяченное на огне, сияло ослепительной белизной. Придя в неописуемый восторг, орка осыпала старушку тысячью похвал, говоря ей: «Пусть Небо тебе воздаст великими дарами, госпожа моя Пентароза, чтобы ты век цвела и не увядала: так радуешь ты мне сердце своей доброй службой, что я теперь живу будто в домике у кукол, а в постели сплю как новобрачная».

Старушка, от похвал госпожи взлетев до седьмого неба, не переставала пичкать Маркетту вкусными кусочками, будто каплуна к празднику. Как только орка снова ушла, она сказала Маркетте: «Будь внимательна; пришло время попытать тебе счастья. Так что хорошенько поработай ручками, чтобы обрадовать орку; но помни, если она будет тебе клясться всеми созвездиями Зодиака, не верь ей; а когда поклянется своими тремя коронами, тогда верь, потому что дело твое пройдет как нитка в иголку, и сама увидишь, что я присоветовала тебе лучше матери родной».

Услыхав эти слова, Маркетта придушила жирную гусыню, ощипала, выпотрошила, начинила ветчиной с ориганом и чесноком, насадила на вертел, испекла аппетитные клецки[477] и, накрыв на стол, украсила его цветками розы и ветками кедра.

Орка вернулась и, глядя на все это убранство, чуть не выскочила вон из платья; позвав старушку, она сказала: «Признайся, кто все это сделал». — «Ешь спокойно, — отвечала старушка, — и не спрашивай много; хорошо, что есть кому тебе служить и все делать для твоего удовольствия». Орка принялась за трапезу, и вкусные кусочки, приготовленные Маркеттой, доходили ей до самых пяток, так что она снова заговорила: «Клянусь тремя словами Неаполя[478], что, если узнаю, кто эта прекрасная повариха, утробу мою ей отдам». И еще: «Клянусь тремя луками и тремя стрелами, что, если ее узнаю, буду ее в сердце вечно держать. Клянусь тремя свечами, которые зажигают, подписывая контракт ночью; клянусь тремя свидетелями, которых хватит, чтобы присудить к виселице; клянусь тремя пядями веревки, которых хватит сделать петлю; клянусь тремя вещами, от которых человек убежит из дому: вонью, копотью и злой женой; клянусь тремя вещами, на которых стоит дом: на сахарном печенье, горячем хлебе и макаронах[479]; клянусь тремя женщинами и одной гусыней, из которых получается базар; клянусь тремя лучшими певцами Неаполя: Джованни-с-тележкой[480], Компар Юнно[481] и Королем музыки; клянусь тремя F хорошей рыбы: жареная [fritto], остуженная [frisco] и недавно выловленная [futo]; клянусь тремя S, по которым узнаешь настоящего влюбленного: одинокий [sulo], бодрствующий [solliceto] и хранящий чувства втайне [secreto]; клянусь тремя вещами, нужными доброму купцу: кредитом, смелостью и удачей; клянусь тремя типами, кого обхаживает проститутка: хвастунами, красивыми юношами и дураками; клянусь тремя вещами, нужными для вора: глазами, чтобы следить, руками, чтобы хватать, и ногами, чтоб убегать; клянусь тремя вещами, что губят молодость: игрой, женщинами и кабаками; клянусь тремя главными делами сыщика: обнаружить, выследить и сцапать; клянусь тремя вещами, нужными придворному: искусством лгать, невозмутимостью и везением; клянусь тремя вещами, нужными сутенеру: щедрым сердцем, болтливым языком и бесстыдством; клянусь тремя вещами, которые исследует врач: пульсом, лицом и ночной вазой…» Так заклинала орка, но могла продолжать хоть до самого утра, ибо Маркетта, предупрежденная старушкой, сидела тихо, не издавая ни звука.

Наконец орка сказала: «Клянусь моими тремя коронами, что, если узнаю, кто эта милая хозяюшка, что мне так послужила, такими ласками одарю, такими капустинками лакомыми[482] накормлю, что представить нельзя!» Тогда Маркетта вышла из укрытия, сказав: «Вот я!» И орка, увидев ее, отвечала: «Доброго ты мне пинка дала: ты понимаешь в жизни больше, чем я! И услужила мастерски, и убереглась от того, чтобы перемололо тебя мое брюхо. Видя твою сноровку и любезность, хочу, чтобы ты у меня вместо дочери была. Вот тебе все ключи от комнат, будь в доме хозяйкой и над всеми хозяйками хозяйкой. Только об одном прошу: не открывай ни под каким предлогом последнюю комнату, к которой подходит вот этот ключик, чтобы не поднести мне горчицу к носу. И продолжай служить, как служишь, ради твоего же счастья, потому что я, клянусь моими тремя коронами, найду тебе богатого мужа». Маркетта, поцеловав руку орке за такую милость, обещала служить ей как раба.

Но когда орка ушла из дому, Маркетту охватил нестерпимый зуд любопытства — увидеть, что спрятано в той запретной комнате. Она открыла дверь и нашла там трех девушек в платьях, расшитых золотом, сидящих на трех сиденьях, подобно императрицам, в глубоком сне. Это были три дочери орки, заколдованные матерью из-за того, что им предстояло впасть в большую опасность, если только не придет разбудить их некая королевская дочь; потому орка и закрыла их в глубине дома, чтобы избавить от опасности, которую предвещали звезды.

И только Маркетта вошла в комнату, от звука ее шагов они вздрогнули, будто очнулись, и попросили у нее поесть. Немедленно взяв три яичка, она испекла их в горячей золе и дала каждой по одному. Немного придя в себя, они захотели выйти из дома, чтобы подышать свежим воздухом; но тут внезапно пришла орка и, страшно разгневанная, влепила Маркетте пощечину. И девушка была так обижена, что в ту же минуту попросила у орки позволения покинуть ее дом, готовая идти хоть босиком на край света в поиске лучшей доли.

Орка пыталась задобрить ее ласковыми словами, говоря, что пошутила и больше такое никогда не повторится, но так и не уговорила. Видя, что удержать Маркетту нет возможности, орка подарила ей на прощание перстенек, предупредив, что носить его следует камешком внутрь ладони и никогда на него не смотреть, разве что когда, оказавшись в какой-то большой опасности, она услышит, как Эхо повторит имя орки. Кроме этого, Маркетта попросила орку подарить ей красивую мужскую одежду, что та с готовностью исполнила.

Переодевшись, Маркетта пустилась в путь и, дойдя до леса — куда Ночь приходила по дрова, чтобы согреться после недавних заморозков, — повстречала там короля, ехавшего на охоту. И он, увидев красивого юношу (каким показалась ему Маркетта), спросил, откуда он идет и чего ищет. И Маркетта назвалась сыном купца, сказав, что, оставшись сиротой после смерти матери, бежит от притеснений злой мачехи.

Королю понравились смекалка и благовоспитанность юноши, он взял его себе в пажи и привел во дворец. И королева, только увидев нового пажа, почувствовала, как мина его изящества своим взрывом разметала по воздуху все ее прежние желания. Несколько дней, частью от страха, частью от гордости (которая всегда сопутствует красоте), она еще пыталась утаить пламя и скрыть укусы любви в подхвостье вожделения, но, будучи слаба на передок, не смогла долго выдерживать натиск неистовой похоти. Однажды, позвав Маркетту в укромное местечко, королева открыла ей свои муки. Она говорила, что шип тревоги впился ей в мягкое место в тот самый миг, когда она увидела красоту пажа, и что если он не решится оросить водой поле ее страсти, оно засохнет вместе с ее жизнью. Она говорила о своем восхищении милыми чертами его лица, убеждая, что не годится ученику в школе Амура пачкать кляксами жестокости книгу такой красоты и что расплатой за это будет порка горьких сожалений. К похвалам миловидности юноши она присоединяла мольбы, заклиная всеми созвездиями Зодиака не оставлять в печи воздыханий и в луже слез ту, у которой над лавкою мыслей всегда красуется, как вывеска, его милый образ. Затем следовали обещания: королева клялась оплачивать каждый палец удовольствия полной пригоршней подарков, и день и ночь держа открытым банк благодарности для любых нужд столь дорогого клиента. Наконец, она напоминала ему о своем королевском достоинстве, говоря, что, раз она уже вступила на борт корабля, он не вправе оставить ее в море без помощи, потому что иначе она разобьется о рифы, на погибель себе и ему.

В ответ на все эти нежности и запугивания, посулы и угрозы, излияния слез и задирания подола Маркетте достаточно было бы просто сказать, что для дверки такого дела у нее нет ключика, что доставить королеве желанное утешение она не в силах, ибо она не Меркурий и кадуцея не имеет[483]. Но, не желая раскрывать тайну, она ответила, что не в силах поверить, будто королева решилась наставить рога столь достойному супругу, как король, и если даже ей, как супруге, не дорога репутация ее семьи, то верный вассал никогда не сделает подлости господину, который его так любит.

Королева, выслушав ответ, сказала: «Гляди дальше, думай наперед и хорошенько разжуй, прежде чем проглотить; ибо люди моего сана, когда просят — повелевают, а когда встают на колени — бьют ногой по горлу! Итак, посчитай и прикинь, что можешь заработать в этом деле! Но довольно, ибо я ухожу, а тебе скажу одно, что, когда женщину моего ранга оскорбят, она смывает пятна с лица кровью обидчика». И с этими словами, устрашающе взглянув исподлобья, повернулась спиной и ушла, оставив бедную Маркетту взволнованной и похолодевшей от дурных предчувствий.

Продлив еще несколько дней осаду этой прекрасной крепости и наконец убедившись, что все старания тщетны, труд бесполезен, изнурение бесплодно, слова летят на ветер, а воздыхания — в пустоту, королева завела новую амбарную книгу, переменив любовь на ненависть и стремление насладиться любимым — на жажду мести. Притворившись заплаканной, она пришла к королю и сказала: «Кто мог знать, муженек, что мы вырастим змею в рукаве! Кто мог подумать, что маленький бродяжка окажется большим негодяем! Но виной всему твое излишнее благородство. Этой деревенщине палец протянешь, а он всю руку заглотить рад. И теперь, если ты не воздашь должное возмездие тому, кто его заслужил, я возвращаюсь в дом моего отца и больше не желаю ни видеть тебя, ни слышать твоего имени». — «Что он тебе сделал?» — спросил король. И королева отвечала: «Да почти ничего! Проказник хотел сделаться сборщиком супружеского долга, которым я связана перед тобой, и безо всякого почтения, без страха, без стыда имел наглость заявиться ко мне и дерзость просить дать ему проезд по полю, которое ты засеял своей честью!»

Король, услыхав о таком деле, не стал искать других свидетелей, чтобы не выносить на людской суд слово и достоинство королевы, а велел сыщикам схватить пажа и, не дав ему сказать ни слова в защиту, прямо сразу, как был, тепленьким и свеженьким, присудил его проверить шеей точность весов палача[484].

Когда Маркетту, не знавшую за собой никакой вины, потащили к месту казни, она принялась кричать: «О Небо, да чем же я заслужила погребение[485] этой несчастной шеи прежде отпевания этого проклятого тела? Кто бы мне сказал когда, что, не записываясь под знамя воров и разбойников, я буду назначена сторожить дворец Смерти с тремя пядями веревки на шее! И кто же утешит меня при этой последней минуте? Кто поможет мне в этой крайней беде? Кто избавит меня от этой виселицы?»[486]

— Орка, — отозвалось Эхо; и Маркетта, услыхав ответ, вспомнила о перстне, который носила камушком к ладони, и о словах орки, сказанных на прощание; она взглянула на камень, на который до этого ни разу не смотрела; и в тот же миг в воздухе трижды раздался громкий голос: «Отпустите ее, это женщина!»

Голос прозвучал так устрашающе, что и стража, и мыльник в цирюльне юстиции[487] попрятались кто куда; и король, услышав слова, от которых его дворец сотрясло до основания, велел привести Маркетту и рассказать всю правду, кто она и что привело ее в эту страну. Принуждаемая необходимостью, девушка поведала по порядку все события своей жизни: как была рождена, как заключена во дворце, как похищена ветром, как попала в дом орки, как ушла оттуда, что орка при этом ей сказала и что дала, как было дело с королевой, и как Маркетту, не знающую за собой никакой вины, чуть не заставили грести ногами на корабле из трех бревен.

Когда король выслушал ее историю и сравнил с тем, о чем однажды был у него разговор с королем Валлете Скуоссе, его приятелем, он признал Маркетту за ту, кем она и была; но в то же время обнаружил лукавство жены, которая оклеветала девушку и чуть не довела ее до гибели. И повелел навязать королеве на шею мельничный жернов и бросить ее в море. А затем, пригласив отца и матушку Маркетты на роскошный пир, испросил ее себе в жены, чем ясно сбылось на ней сказанное:

Князь с женой, без сомнения, признали бы, что рассказ Антонеллы побил все прежние рассказы, если бы не опасались отнять вдохновение у Чуллы, которая, укрепив пику на крюк [488] , сумела попасть в мишень удовольствия Тадео и его жены следующим образом:

— Я много раз слышала пословицу: кто умеет сделать приятное другому, тот получает взамен; и колокол в Манфредонии говорит: «Дай мне — дам тебе» [489] ; а кто не наживляет приманку вежливости на крючок доброго расположения, никогда не поймает рыбку пользы. И если желаете узнать, как это бывает, послушайте мой рассказ, а потом скажете, кто больше тратит — скупой или щедрый.

Итак, рассказывают, что жили некогда две сестры, Лучета и Троккола, и были у них две дочери, Марциелла и Пучча. Марциелла была столь же прекрасна лицом, сколь добра сердцем, зато сердце и рожа Пуччи, по тому же правилу, были как короста и чума: каждая из девушек пошла в родителей, ибо и Троккола была внутри гарпия, а снаружи — как свиная щетина.

Однажды Лучета, когда нужно ей было сварить четыре морковинки, чтобы, измельчив, добавить в зеленый соус, сказала дочке: «Марциелла, дитя мое, сходи-ка, милая, на источник да принеси мне кувшин воды». — «С радостью, маменька, — отвечала дочь, — только, ради твоей любви ко мне, дай мне с собой маленькую лепешку, и я ее съем с той прохладной водицей». — «Возьми, пожалуйста», — сказала матушка и из корзинки, подвешенной к потолку за крюк, достала прекрасную лепешечку, которую сделала накануне, выпекая хлебы в печи. Дала ее Марциелле, а та, поставив кувшин на голову поверх мягкой подкладки, направилась к фонтану, который, как уличный шарлатан, на мраморных подмостках под музыку падающей воды продавал тайны, чтоб утолять жажду[490].

Покуда наполнялся кувшин, к фонтану подошла нищая старуха, на сцене своего огромного горба представлявшая трагедию Времени, и, увидев, от какой восхитительной лепешки Марциелла вот-вот отломит кусочек, сказала: «Доченька ненаглядная, отломи мне немного от твоей лепешечки, а тебе Небо пусть добрую судьбу пошлет». Зарумянившись, как королева, Марциелла отвечала: «Возьми ее всю, почтенная женщина; жаль, что она без сахара и миндаля, а то я бы тебя еще с большей радостью угостила».

Старуха, видя такую любезность Марциеллы, говорит ей: «Пусть Небо воздаст тебе за любовь, что ты мне оказала! Молю все звезды, чтобы ты была счастлива и всем довольна; и когда ты дышишь, пусть из твоих уст выходят розы и жасмины, а когда расчесываешь волосы, пусть из волос падают жемчуга и гранаты, а там, где ногой земли коснешься, пусть вырастают лилии и фиалки».

Девушка, поблагодарив за такое пожелание, вернулась домой; и, когда матушка приготовила пищу, они вместе отдали естественный долг телу. А утром — лишь только Солнце выложило на прилавок свои блестящие и роскошные товары, привезенные из стран Востока, — Марциелла, расчесывая волосы, увидела, как на колени ей падают дождем жемчуга и гранаты, и, безмерно обрадованная, стала звать матушку. Они собрали самоцветы в шкатулку, и Лучета понесла большую их часть продать знакомому меняле. В это самое время пришла Троккола навестить сестру и, найдя Марциеллу хлопочущей над жемчужинами, спросила, где и когда ей удалось разжиться таким добром.

И девушка, не умея мутить воду и, возможно, не зная пословицы: «Не делай, сколько можешь, не ешь, сколько хочешь, не трать, что имеешь, и молчи, что разумеешь», рассказала все тетке. У той, когда она услыхала историю Марциеллы, так закружилась голова, что стало ей невмочь дожидаться сестру, ибо каждый час казался ей тысячей лет. Она бегом побежала домой, вручила дочери лепешку и, не говоря лишних слов, отправила ее к фонтану.

И прежняя старуха, приключившаяся там и на этот раз, попросила Пуччу отломить ей кусочек от лепешки; а Пучча — она была вежливее самой медведицы лесной! — галантно, как была воспитана, так и отвечала: «Держи карман шире! Да ты ко мне никак осла приводила, ослицу покрывать, что я тебе должна своим добром отдаривать? Ступай куда шла! Ближе свой роток, чем родимый браток». Сказав это, она в четыре жевка, чавкая, заглотила лепешку, — а старухе пришлось только слюнки глотать. Видя, как с последним упавшим в утробу Пуччи куском была похоронена ее надежда, жестоко оскорбленная, старуха сказала Пучче: «Пусть же у тебя с каждым вздохом изо рта течет слюна, как у мула господина доктора[491]; пусть, когда ты расчесываешь волосы, из них валятся горстями вши; а везде, где ногу поставишь, пусть вырастают папоротник с молочаем!»[492]

Пучча, набрав воды, вернулась домой, где ее матушка не могла дождаться часа, чтобы расчесать ей волосы. Наконец, усадив ее на кровать, она постелила на колени самую лучшую скатерть и, пригнув дочке голову, принялась ее расчесывать. И хлынул из головы Пуччи такой поток алхимических животных, что их хватило бы остановить живое серебро[493]; увидав это бедствие, матушка прибавила к снегу зависти огонь гнева, так что стояла посреди своего жилища, подобная вулкану, извергая изо рта и ноздрей пламя и дым.

И вот спустя некоторое время Чьоммо, брату Марциеллы, искавшему лучшей доли в иных странах, случилось побывать при дворе короля Кьюнцо[494]. И, слыша, как придворные рассуждают о красотах разных женщин, он, хоть никто его не спрашивал, выступил вперед и сказал, что все красавицы мира утопятся с моста от стыда и огорчения, если осмелятся спорить с красотой его сестры, у которой, в придачу к совершенству тела, составляющему контрапункт к «кантус фирмус»[495] ее душевных добродетелей, губы, волосы и ножки обладают такими-то чудесными свойствами — теми, что даровала ей фея. Тогда король, услыхав похвальбы Чьоммо, велел ему доставить ко двору эту девушку, ибо твердо решил взять ее себе в жены, если она и впрямь окажется такова, как хвалил брат.

Чьоммо, подумав, что такой случай второй раз не представится, тут же послал к матушке почтовым гонцом письмо, где рассказал все как есть и просил как можно скорее прибыть вместе с Марциеллой ко двору, чтобы не упустить столь великую удачу. Но Лучета, бывшая в то время сильно больна, поручила овечку заботам волка: она попросила сестру оказать ей великую милость — проводить Марциеллу ко двору королевства Кьюнцо по такому и такому делу. Троккола, видя, что удача сама идет ей в руки, пообещала сестре вручить дочку в целости и сохранности ее брату. Вместе с Марциеллой и с Пуччей она села в корабль, а ночью, когда корабль был далеко в море, а моряки спали, вытолкнула племянницу за борт. Но в то самое мгновение, когда Марциелла уже утопала, внезапно появилась некая прекраснейшая сирена, подхватила девушку на руки и увлекла с собой.

Итак, Троккола прибыла в Кьюнцо. И Чьоммо, давно не видевший сестру, обознался, приняв Пуччу за Марциеллу, и сразу повел ее пред очи короля. Король, недолго думая, приказал ей расчесать голову, и, словно дождь, посыпались эти чудовища, столь враждебные истине, что беспрестанно творят обиды ее свидетелям[496]; когда же он заглянул ей в лицо, то увидел, что, тяжко дыша от дорожной усталости, она испустила изо рта струю пены, будто от настоящей бумажной мельницы[497]; а когда опустил глаза долу, увидел целую поляну зловонных трав, один взгляд на которые вызывал тошноту.

Прогнав с глаз долой Пуччу и ее матушку, король за оскорбление, нанесенное его сану, осудил Чьоммо пасти гусей. И Чьоммо, убитый случившимся и не понимая, как это все могло произойти, выводил королевских гусей за город, где отпускал их гулять, куда им угодно, вдоль морского берега, а сам залезал в камышовую хижину и все время до вечера, когда надо было возвращаться, просиживал там, оплакивая свою судьбу.

А когда гуси разгуливали по берегу, Марциелла, выходя из морских волн, кормила их печеньями из королевской сдобы[498] и поила розовой водою, да так щедро, что каждый из них скоро стал толстым, как боров, и глаза их уже почти не открывались от жира. И, возвращаясь вечерами в свою загородку, что была прямо напротив королевского окна, они заводили такую песню:

Король, каждый вечер слушавший эту гусиную музыку, наконец велел призвать Чьоммо и стал расспрашивать его, как и чем кормит он гусей. И Чьоммо ответил: «Только свежей травкой луговой и ничем другим». Но король, не поверив ответу, послал тайно за ним верного слугу, чтобы проследил, куда он водит гусей. И тот, идя по следу, увидел, как Чьоммо забрался в хижину, оставив гусей гулять на воле, как они сами направились к берегу, и только подошли, в тот же миг вышла из моря Марциелла — не думаю, что столь же прекрасной выходила из пены волн сама матушка того Слепца, который, как сказал поэт, не ищет иного подаяния, кроме плача[499]. Увидев ее, слуга, пораженный чуть не до исступления ума, побежал к своему господину рассказать, сколь прекрасный спектакль довелось ему видеть на песчаной сцене морского берега.

Рассказ слуги до того раздразнил любопытство короля, что он решил собственной персоной отправиться на берег: подивиться на такое необычайное зрелище. И утром — как только петух, главарь птиц, поднял их на восстание, вооружая живущих на земле против тирании Ночи, — Чьоммо отправился с гусями на обычное место, а король тайно пошел за ним, не спуская с него глаз. И когда гуси, уже без Чьоммо, пошли к морю, а он остался горевать в своей хижине, король увидал, как Марциелла, выйдя из моря, принесла гусям добрую корзину сладких печений и напоила их розовой водой из кувшина, а потом, усевшись на камне, принялась расчесывать волосы, и из них пригоршнями посыпались жемчуга и гранаты, и в то же время из уст ее, вместе с дыханием, вышло облако душистых цветов, а под ногами образовался яркий ковер из лилий и фиалок.

Король, когда увидал все это, пошел позвать Чьоммо и, указав на Марциеллу, спросил, не знакома ли ему эта прекрасная девушка. И Чьоммо, узнав сестру, подбежал к ней, чтобы обнять, после чего, в присутствии короля, выслушал от нее всю историю предательства Трокколы и о том, как зависть гнусной чумы заставила это прекрасное пламя Любви обитать в глубине моря.

Невозможно описать все удовольствие, которое испытал король, улучив столь драгоценное сокровище; обратившись к брату Марциеллы, он сказал, что Чьоммо был куда как прав, хваля ее красоту, и что теперь, лично убедившись в истинности более двух третей сказанного о ней, он считает ее более чем достойной быть его женой, если она согласится принять скипетр его королевства.

«О если бы угодно было это звездам, — ответила со вздохом Марциелла, — и я могла бы служить как рабыня твоей короне! Но разве не видишь ты на моей ноге эту золотую цепь, на которой держит меня сирена как пленницу? Когда я слишком увлекаюсь земным воздухом и задерживаюсь на берегу дольше положенного, она тянет меня назад и держит на морском дне в роскошном рабстве, окованной золотом». — «Так неужели нет способа, — спросил король, — вызволить тебя из рук сирены?» — «Средство есть, — отвечала Марциелла, — перепилить цепь беззвучной пилой и расковать меня». — «Подожди до утра, — сказал король. — Я принесу эту штуку и возьму тебя к себе во дворец, где ты станешь моим правым оком, зрачком моего сердца, хрусталиком моей души».

И после того как они, подав друг другу руки, обменялись залогами любви, она вернулась на середину моря, а он попал в середину огня, да такого, что не мог найти ни часу покоя в течение суток. А когда эта арапка Ночь принялась танцевать «туббу-катуббу»[500] со звездами, он вышел на воздух и, не смыкая глаз, бродил и бродил, пережевывая челюстями памяти красоту Марциеллы, обсуждая со своей мыслью дивное диво ее волос, чудеса уст, достойные изумления деяния ее ножек, и, испытывая золото ее грации на пробном камне рассудка, оценивал ее в двадцать четыре карата. Он клял Ночь за то, что она медлит и не убирается прочь со своей блестящей вышивкой звезд, хулил Солнце, которое все ленилось прибыть в карете света, чтобы одарить его дворец вожделенным богатством, чтобы внести в его комнаты золотую жилу, рождавшую жемчуга, жемчужную раковину, которая дарила цветы.

И пока он так плавал по морю мыслей, думая о той, что обитала в море, передовые отряды Солнца уже проторили путь, по которому ему предстояло выступить в поход во главе армии лучей. Король оделся как подобало и вместе с Чьоммо направился к берегу, где, вновь увидев Марциеллу, спилил собственными руками цепь с любимой ножки, а одновременно возложил иную, более крепкую цепь на собственное сердце и, посадив верхом на своего коня ту, которая была наездницей его души, поскакал с нею во дворец. И здесь Марциеллу встретили собравшиеся по королевскому приказу все прекрасные женщины той страны, приветствуя и почитая ее как свою госпожу.

И когда было устроено брачное торжество, со множеством смоляных бочек для освещения ночи, повелел король, чтобы присоединили к тем бочкам и Трокколу, в расплату за коварство, которым она желала извести Марциеллу. Призвав к себе Лучету, он предоставил ей и Чьоммо жить, как подобает богатым господам. А Пучча, изгнанная из королевства, пошла по миру нищенкой и, за то, что пожалела крошку от лепешки, никогда более за всю жизнь не ела до сытости хлеба; ибо так угодно Небу, что

кто милости не имеет, тот ее и от других не получит.

Рассказ о двух лепешках, как изрядно нафаршированная лепешка, угодил вкусу всех слушателей, которые еще долго облизывали пальчики. Но Паола уже изготовилась рассказать очередную историю; и вот знак, поданный князем, подобно взгляду волка, лишил всех дара речи, а она начала свою повесть:

— Кто делает приятное другому, тот и сам получает приятное; благодеяние есть наживка дружбы и крючок привязанности. Кто не сеет, тот не жнет, и прекрасный пример тому Чулла подала вам на первое, а я подам другой пример на сладкое, при условии что вы будете помнить реченное Катоном: «За столом много не говори». Итак, сделайте милость, предоставьте мне на малое время ваши уши, и пусть Небо подаст вашим ушам всегда слышать только добрые и приятные вещи.

Жила в прежнее время в селении Ардзано[501] добрая женщина по имени Яннетелла, которая каждый год приносила по мальчишке, пока наконец дошло до семи, и можно было уподобить их флейте Пана[502] из семи дудочек, одна другой меньше. И они, только переменив первые уши[503], сказали своей матушке, которая была в очередной раз беременна: «Знай, матушка: если ты, имея столько сыновей, не родишь нам хоть одну сестру, мы покинем навсегда этот дом и отправимся бродить по свету куда глаза глядят, как птенцы дрозда».

Матушка, услышав такую недобрую весть, стала умолять Небо выгнать у них из головы эту затею и не лишать ее семи бесценных сокровищ, какими были для нее сыновья. И вот, когда пришел час расставания, сыновья сказали матушке: «Мы будем жить на вон том холме, над кручей, что ты видишь прямо перед собой. Родишь мальчика — брось в окно чернильницу и перо, а родишь девочку — брось ложку и веретено[504]. Если увидим знак, что родилась девочка, вернемся домой и проведем всю оставшуюся жизнь под твоим крылом; а если увидим знак о мальчике, то забудь, что у тебя были сыновья, а можешь нас звать твоими перьями».

Итак, они ушли; а Яннетелла по воле Неба разродилась прекрасной девчушкой. И так она была ошеломлена и рассеянна, что перепутала, что ей наказали сыновья, и выбросила из окна чернильницу и перо. Увидев знак, братья тут же пустились в дальнюю дорогу, шли, шли и наконец на четвертый день пришли в некий лес — где под звук весеннего разлива, исполнявшего контрапункт на каменных глыбах, деревья отплясывали «мпертекату»[505], — а в самой гуще леса стоял дом орка. Этому орку однажды, пока он спал, некая женщина выцарапала глаза, и поэтому он столь был враждебен к женскому полу, что, когда ему удавалось захватить какую-нибудь женщину, сразу ее съедал.

Изнуренные от дальнего пути и измученные голодом юноши, подойдя к дому орка, дали ему понять, что он оказал бы им большую милость, не пожалев для них нескольких кусков хлеба. Орк на это отвечал, что готов накормить их, если они согласятся пойти к нему в услужение, а служба не трудна: пусть каждый день один из них попеременно водит его, как водят слепцов ученые собаки. Выслушав эти слова, юноши подумали, что смогут жить здесь не хуже, чем у отца с матерью, и, согласившись на условия орка, остались у него в работниках. И он, заучив на память их имена, призывал к себе для какого-либо дела то Джанграцио, то Чеккитьелло, то Паскале, то Нуччо, то Поне, то Пецилло, то Каркавеккью (так звались братья). И, предоставив им комнату, что находилась прямо под его жильем, содержал их так, что они могли пропитаться.

Тем временем подросла сестрица; и, когда она слышала разговоры домашних о том, что из-за рассеянности и ошибки матушки семь ее братьев ушли бродить по белу свету и нет о них ни слуху ни духу, загорелось у нее в сердце великое желание идти искать их. И так она упрашивала матушку, что та, мало не сойдя с ума от дочкиных приставаний, одела ее в одежду паломницы и отпустила.

Девушка шла, шла, расспрашивая повсюду, не видел ли кто семерых братьев, и прошла длинный путь, пока наконец в одной харчевне не получила о них известие. Она разузнала дорогу, что вела в лес, и в одно прекрасное утро — когда Солнце ножиком лучей счищает чернильные кляксы, которыми Ночь замарала бумагу Неба, — достигла того места, где братья узнали ее и приняли с безмерной радостью. И все в один голос проклинали ту чернильницу и перо, ложно подписавшее им приговор на множество злостраданий; оказав ей тысячу ласк, они оставили ее в комнате, наказав никуда не выходить, чтобы орк ее не увидел, а кроме того, велели от всего съестного, что достанется ей в руки, уделять кошке, которая жила в той же комнате, чтобы она не наделала ей какой беды.

Чьянна (так звали сестру) записала эти советы в тетрадке своего сердца и всем, что имела, по-товарищески делилась с кошкой, отрезая половину от всякого куска со словами: «Вот для меня, вот для тебя, а это для дочери короля» — и отдавая ей положенную часть до последней крошки.

И в один из дней случилось братьям пойти на охоту для орка, и, уходя, они оставили корзинку бобов, чтобы Чьянна сготовила их на обед. И когда девочка лущила бобы, один из них стал для нее камнем преткновения и соблазна, ибо она, забывшись, сунула его в рот, не поделившись с кошкой, которая, оскорбившись, прыгнула к очагу и напрудила в самую середину столько, что огонь угас. Чьянна, видя такую беду и не зная, что делать, вопреки запрету братьев вышла из комнаты и, войдя в покои орка, попросила у него огня.

Орк, услышав женский голос, сказал сам себе, довольный: «Хорошо води, водящий! Погоди чуток, сейчас найдется то, чего ищешь!»[506] — и с этими словами достал генуэзский камень[507], плеснул на него пару капель масла и принялся точить клыки. Чьянна, увидев, что дело плохо, мгновенно сбежала по лестнице к себе в комнату, заперла изнутри дверь на щеколду, задвинула засовами, заставила стульями, лавками, сундуками, завалила камнями и чем только ни попало под руку.

Орк, наточив клыки, поспешил в нижнюю комнату и, обнаружив, что она накрепко заперта изнутри, начал ломиться в нее кулаками и пинками, норовя выломать ее напрочь. Прибежавшие на этот страшный шум семь братьев услышали от орка: «Предатели! Да как вы посмели устроить у меня в доме логово моих врагинь!» Видя грозящую беду, Джанграцио, который был старше и рассудительнее других, сказал на это: «Да мы ничего и знать не знаем! Наверное, эта несчастная женщина вошла сюда случайно, пока мы были на охоте. Но раз она загородила дверь, пойдем, проведу тебя с заднего хода, и схватим ее за шиворот; никуда она от нас не вырвется».

Он взял орка за руку и повел его туда, где была вырыта глубокая яма, и братья дружно толкнули его в спину так, что он полетел вверх тормашками. Схватив лежавшую поблизости лопату, они засыпали его землей. Когда же сестра отвалила от двери все, чем умудрилась ее загородить, они с великим волнением выслушали от нее рассказ о той ошибке, что она допустила, и об опасности, которой себя подвергла, предупредив ее быть на будущее осторожнее и ни в коем случае не рвать траву с того места, где был зарыт орк, ибо за это всем семерым грозило превратиться в голубей.

— Небо да сохранит меня причинить вам такое зло, — ответила Чьянна. И после того, приняв во владение дом и все пожитки орка, они зажили в нем в полном веселии, ожидая, пока пройдет зима и — когда Солнце, завоевав дом Тельца[508], принесет в подарок Земле зеленую юбку, расшитую цветами, — они смогут пуститься в путь к родному селению.

И однажды, когда братья ходили в горы рубить дрова, чтобы защититься от мороза, что крепчал с каждым днем, пришел в лес бедный пилигрим, который за то, что подразнил лесного страшилу, обитавшего на верхушке сосны, получил от него шишкой по голове, да так сильно, что на ней вскочила огромная шишка, и бедняга заверещал, как осужденная душа в преисподней. И Чьянна, вышедшая из дома на крик, сжалившись над его болью, поспешно сорвала верхушку от кустика розмарина, что вырос на могиле орка. И, разжевав его вместе с хлебом и солью, приготовила из него пластырь для бедняги, приложила к больному месту, дала страннику пищи и отпустила восвояси.

И, собирая на стол для братьев, она вдруг увидела, как прилетели семь голубей, которые сказали ей:

Или ты кошкиных мозгов объелась, милая сестрица, что все наши наказы позабыла? И теперь стали мы птицами, добычей когтям коршунов, ястребов и кречетов, стали товарищами щуркам, славкам, щеглам, зимородкам, сычам, совам, сорокам, воронам, каменкам, коноплянкам, сорокопутам, жаворонкам, камышницам, куликам, чижикам, пеночкам, зябликам, королькам, синицам, снегирям, вертишейкам, поганкам, зеленушкам, мухоловкам, удодам, крапивницам, цаплям, трясогузкам, чиркам, ныркам, хохлаткам, чибисам и дятлам! Доброе дело сделала! Вернемся домой, а там уже нас ждут силки и ловушки! Чтобы исцелить голову странника, ты разбила головы семи братьям! И этому уже нет исцеления, разве что сыщешь, где матушка Времени живет: только она укажет тебе способ избавить нас от беды».

Чьянна, оставшись как ощипанная перепелка из-за допущенной ею тяжкой ошибки и отчаянно прося прощения у братьев, решилась обойти хоть весь мир, но узнать, где живет матушка Времени. Она умолила их оставаться дома, чтобы не приключилось с ними какого-либо несчастья, покуда она вернется из поисков; а сама пошла странствовать, не зная усталости, ибо, хоть шагала пешком, желание помочь братьям несло ее, как мула горного егеря[509], со скоростью трех миль в час.

И придя на некий берег, где море розгою волн секло скалы за то, что они не хотели отвечать заданный им урок по латыни, она увидела большого и жирного кита, который спросил ее: «Куда идешь, красавица моя?» И она отвечала: «Иду искать, где живет матушка Времени». — «Знаешь, что надо тебе сделать? — сказал кит. — Иди все прямо и прямо вдоль этого берега до первой реки, которую увидишь, а там, повернув к верховью, встретишь человека, который укажет тебе путь. Но окажи и мне услугу: попроси у матушки Времени указать мне средство плавать безопасно, чтобы не ударяться о скалы и чтобы буря не могла выбросить меня на берег». — «Будь спокоен, я все исполню, что тебе нужно», — ответила Чьянна и, поблагодарив кита за то, что подсказал дорогу, поспешила вдоль берега.

После долгого пути она подошла к реке, которая, подобно фискальному комиссару, целыми мешками вносила серебряные монеты в банк моря. Здесь девушка свернула на дорогу, что вела вверх по течению, и пришла в красивую местность, где луг, разодетый в зеленый плащ, сияя цветами точно звездами, разыгрывал роль неба, и здесь ей повстречался мышонок, который, увидев ее, спросил: «Куда идешь совсем одна, прекрасная девица?» И она отвечала: «Ищу, где живет матушка Времени». — «Далеко же тебе идти, — сказал мышонок. — Но не падай духом, все на свете имеет конец. Иди, стало быть, к вон тем горам, которые, как независимые владетели этих полей, велят титуловать себя „их высочествами"; на этом пути ты будешь слышать все новые и лучшие вести о том, что ищешь. Но сделай и мне милость: когда будешь у той старухи, спроси, какое средство найти нам, чтобы избавиться от тирании кошек, неправедно отнимающих у нас пропитание и жизнь. И после этого распоряжайся мной как хочешь, ибо я буду твоим вечным должником».

Чьянна, пообещав оказать ему эту услугу, направилась к горам, которые хоть и казались близкими, но все никак не приближались. С немалыми трудами добравшись до них, она присела от усталости на камень и тут увидала отряд муравьев, которые везли тяжелый груз пшеничных зерен. Один из муравьев обратился к Чьянне со словами: «Ты кто такая и куда путь держишь?» И Чьянна, которая была учтива со всеми, ответила: «Я горемычная девушка и по весьма важному делу разыскиваю дом матушки Времени». — «Иди все вперед и вперед, — сказал муравей. — А когда эти горы сменятся обширной равниной, ты услышишь вести о ней. Но сделай и для меня доброе дело: сумей-ка расспросить эту старуху, что нам, муравьям, делать, чтобы прибавить себе земного веку. Ибо мне кажется великим безумием земной жизни копить и собирать столько для пропитания, когда эта жизнь коротка, как свеча на аукционе, которую гасят как раз тогда, когда делаешь самую высокую ставку»[510].

— Будь покоен, — ответила Чьянна. — Я отплачу тебе за твою доброту.

И, перейдя через горы, вышла на прекрасную равнину, по которой шла долго-предолго, и наконец увидела огромное дубовое дерево, свидетеля глубокой Древности, свадебное украшение от того дня, когда эта невеста[511] была юна и счастлива, дар, который Время вручило нашему горькому веку в обмен за утраченную сладость. И дерево, раскрыв губы коры, издало голос из самой сердцевины: «Куда, куда ты спешишь такая озабоченная, доченька моя? Зайди в мою тень и отдохни». И Чьянна, ответив «премного благодарна», попросила извинить ее отказ тем, что она изо всех сил торопится найти матушку Времени. Услыхав ответ, дерево сказало: «Ты уже недалеко: еще день пройдешь, и увидишь на горе дом, где живет та, кого ищешь. Но если ты так же добра, как красива, постарайся, пожалуйста, разузнать, что мне делать, чтобы вернуть потерянную честь; ибо мои плоды служили в пищу великим мужам древности, а теперь сделались кормежкой для свиней»[512].

— Положись во всем на Чьянну, — отвечала девушка. — Я исполню твою просьбу.

Она отправилась дальше и, идя совсем без остановок, достигла подножия неприступной горы, которая поднимала голову так высоко, что докучала облакам. И здесь нашла старичка, который, устав от пути, отдыхал на снопах сена. Увидев Чьянну, он сразу узнал ту, что исцелила ему шишку на голове, и, услышав от нее, чего она ищет, ответил, что он как раз несет Времени оброк с поля, которое возделывал всю свою жизнь, что Время — тиран, который, подчинив своей власти все вещи в мире, требует от всех дани, а в особенности от людей его возраста. И поскольку он получил благодеяние от руки Чьянны, то хотел бы отплатить ей дважды сторицею, поведав о том, что ждет ее на этой горе, ибо сам он, к сожалению, не может взойти туда вместе с ней, — поскольку его возраст, когда приходится уже идти не вверх, а только вниз, вынуждает его оставаться здесь, у подножия горы, чтобы произвести расчет с приказчиками Времени, которые суть тяжкие труды, неудачи и злоключения этой жизни, и уплатить свой долг Природе.

Затем он продолжил: «А теперь слушай внимательно, прекрасная и несравненная доченька. Знай, что на самой вершине горы ты найдешь дом, такой старый, что не помнит, когда построен: стены в трещинах, фундамент рассыпается от сырости, двери источены древоточцем, мебель внутри покрыта плесенью, все изношено и разваливается на части: тут — рухнувшие колонны, там — разбитые статуи, словом, ничего целого, кроме герба над упавшими воротами. На гербе увидишь змею, которая кусает себя за хвост, оленя, ворона и феникса. Как войдешь внутрь, увидишь лежащие на полу пилы, косы, серпы и многое множество горшков с пеплом, к которым, как к баночкам для специй, привязаны деревянные таблички с именами. На них ты прочтешь: „Коринф“, „Сагунт“, „Карфаген“, „Троя“ и множество других названий городов, развеянных в пепел, которые Время хранит как память о своих деяниях. Когда приблизишься к этому дому, спрячься где-нибудь, пока Время не выйдет из него; а как выйдет, быстрее заходи внутрь. И в доме найдешь старую-престарую старуху с бородой до земли и с горбом до неба, волосы которой, как хвост серого коня, закрывают ступни, а лицо похоже на брыжи воротника, где складки затвердели под крахмалом годов. Она сидит верхом на часах, вделанных в стену, и не сможет тебя увидеть, ибо ее веки столь тяжелы, что их не поднять с глаз. И ты, как только войдешь, в тот же миг выдерни гири у часов, а потом обращайся к старухе и спрашивай у нее все, что тебе нужно. Она, услышав, сразу начнет звать сына, который если прибежит, то непременно тебя съест; но если в часах, на которых сидит его матушка, уже не будет гирь, он не сможет сойти с места, так что старухе придется дать тебе все, что захочешь. Но не верь ни одной из клятв, которыми она будет тебе клясться; только когда поклянется крыльями сына, тогда верь ей и делай то, что скажет, и останешься довольна».

Еще не успев произнести эти слова, бедняга стал распадаться в прах, как мертвец, которого подняли из могилы на дневной свет. Чьянна взяла этот прах и, примешав к нему толику слез, вырыла могилку, где схоронила его, прося у Неба тишины и покоя погребенному. С немалыми трудами поднявшись на гору, она дождалась, пока выйдет из дому Время. Это был старик с длинной-предлинной бородой, в изношенном-преизношенном плаще, к которому были пришиты в виде бесчисленных заплат тряпицы с именами тех и этих. За плечами у него были огромные крылья, и двигался он так быстро, что девушка скоро потеряла его из виду.

Войдя в дом матушки Времени, она чуть не сходила под себя при виде этой черной ссохшейся кожуры; и, быстро выдернув гири из часов, сказала старухе, зачем пришла к ней. Та, от неожиданности издав вопль, принялась звать сына, но Чьянна сказала с твердостью: «Можешь хоть разбить себе голову об стенку, но, клянусь, ты не увидишь сына, потому что я держу в руках вот эти гири». Тогда старуха, видя, что силой действовать не получается, стала льстить ей: «Положи их на место, радость моя, не останавливай бег моего сына; этого не делал еще ни один человек, живший на земле. Оставь его в покое, пусть тебя Бог помилует! Клянусь тебе царской водкой моего сына, разъедающей все земное, он не причинит тебе зла!» — «Только зря время теряешь, — ответила Чьянна. — Ты должна сказать совсем другое, если хочешь, чтобы я его пустила». — «Клянусь тебе зубами, которые перемалывают все вещи в мире и которые умрут, если я скажу тебе все, что ты хочешь». — «Ты от меня ни соломинки не добьешься, — ответила Чьянна, — потому что я знаю, что ты меня обманываешь». Тогда старуха говорит: «Ну хорошо. Клянусь его крыльями, летающими повсюду, что сделаю для тебя больше, чем ты можешь мечтать».

Чьянна, положив обратно гири, поцеловала старухе руку, которая пахла плесенью, а на вкус отдавала гнилью; и та, видя учтивость и доброе воспитание девушки, сказала ей: «А теперь спрячься за этой дверью; когда придет Время, я буду спрашивать у него все, о чем ты хотела знать. А когда снова уйдет — ибо оно никогда не стоит на месте, — ты тоже сможешь потихоньку уйти; но ни в коем случае не выдай себя, ибо он до того прожорлив, что не жалеет даже своих детей, а когда нет вовсе ничего другого, ест сам себя, а потом снова вырастает».

И только Чьянна успела сделать, что сказала старуха, в дом влетело Время, которое тут же принялось поспешно грызть и жевать все, что попадалось под руку, вплоть до известки стен, а пока оно собиралось в новое путешествие, матушка передавала ему все, что слышала от Чьянны, добиваясь ответа на каждый вопрос.

И сын, после всех уговоров, отвечал ей: «Дереву можно дать ответ, что оно не будет дорого людям, пока под его корнями погребено сокровище. Мышам — что они будут чувствовать себя в безопасности от кошек, только если привязать к лапам кошек по колокольчику, чтобы было слышно, когда они приближаются. Муравьям — что они смогут жить до ста лет, если откажутся от умения летать, потому что муравей выпускает крылья именно тогда, когда ему приходит время умирать. Киту — что ему следует прихорошить личико и завести дружбу с морской мышью[513], которая будет служить ему за проводника, и он никогда не собьется с пути. А голубям ответ таков: когда они совьют гнездо наверху колонны богатства, тогда и смогут принять своей прежний облик».

Сказав это, Время пустилось в свой обычный бег, а Чьянна, распрощавшись со старухой, сошла с горы на равнину, и в это самое время к ней подлетели семеро голубей, которые следовали по стопам своей сестры. Уставши от столь длинного перелета, они уселись на рога мертвого быка, лежавшего близ дороги; и только они коснулись его коготками, как обратились в прекрасных юношей, какими были прежде. Удивленные этим превращением, они выслушали от Чьянны ответ, который дало Время, и поняли, что рога, как символ козы[514], и были колонной богатства. И, устроив тут же на месте радостный праздник, они направились в обратный путь к родному дому.

Дойдя до дуба, они передали ему то, что говорило Время, и дерево попросило их поднять из-под его корней зарытое сокровище, коль скоро оно было для него причиной потери чести. Взяв лопату в одном из ближних огородов, братья стали копать и копали весьма глубоко, пока не нашли огромный кувшин, полный золотых монет, и разделили этот клад на восемь частей для себя и сестры, чтобы легче было нести.

Устав от пути и от веса золота, они прилегли под некой изгородью. И тут их нашла шайка разбойников, которые, увидев изнуренных юношей, спавших головами на мешках с монетами, схватили и привязали их за руки и за ноги к близстоящим деревьям, забрали деньги и оставили бедняг оплакивать не только богатство, что так быстро выскользнуло у них из рук, но и саму жизнь, ибо, не имея ниоткуда помощи, они рисковали умереть от голода.

Пока они сетовали о своей несчастной судьбе, прибежал мышонок, который, услышав от Чьянны ответ Времени, в благодарность перегрыз все веревки и выпустил пленников на свободу.

Пройдя немного, они встретили муравья, который, когда получил совет, данный Временем, спросил у Чьянны, почему она так печальна и бледна, и она рассказала ему, какую беду пришлось претерпеть ей и братьям от рук разбойников. И муравей отвечал: «Успокойся; вот и выпал мне случай отплатить за твою милость. Знайте, что, когда я тащил по подземному ходу тяжелое пшеничное зерно, мне случилось увидеть ту дыру, в которой эти мерзавцы прячут добычу. Они выкопали подземелье под развалинами старинного дома и хранят там все, что награбят; и сейчас, пока они ушли на новое грязное дело, я хочу проводить вас туда и показать это место, чтобы вы вернули свое добро». Сказав это, он засеменил лапками к тому развалившемуся дому, и братья поспешили за ним. Найдя устье подземелья, Джанграцио, самый смелый из братьев, спустился вниз и нашел там все похищенные у них деньги. Подняв сокровище на свет, они снова взвалили его на плечи и пошли дальше — к берегу моря.

Здесь они встретили кита и передали ему совет, данный Временем; и, пока рассказывали ему о своем путешествии и обо всем, что им пришлось претерпеть, вдруг, откуда ни возьмись, выскочили вооруженные до зубов разбойники, отыскавшие беглецов по следам. Видя это, братья сказали: «Ох, сейчас от нас и памяти не останется: вот-вот схватят нас за шиворот». — «Не бойтесь, — отвечал кит. — Я вытащу вас из этого огня, а заодно и отблагодарю вашу сестру за доброе дело, что она для меня сделала. Садитесь мне на спину, и я отвезу вас в безопасное место».

Братья с сестрой забрались на спину киту, который, удалившись от тех скал, вез их на себе, пока вдалеке не открылся перед ними вид Неаполя. Но он не решился пристать близ города из-за множества мелей, сказав: «Где хотите, чтобы я вас высадил: здесь или на берегу близ Амальфи?» На это Джанграцио ответил: «Хорошо бы нам пристать куда подальше от этих мест, потому что

В Массе хорошо живут, да только в дом не позовут; в Сорренто те лишь гости любы, что не разжимают зубы; в Вико скажут: „Заходи, и хлеб с собою прихвати“; а в Кастелламаре и ходить не думай: там ни дружка тебе, ни кума»[515].

И кит, по их желанию, довез их до самой Соленой Скалы[516], где и оставил, откуда они с первой рыбацкой баркой, проходившей мимо, добрались до берега. И, вернувшись в свое селение здоровыми, невредимыми и богатыми, утешили матушку и отца, а после того, ради доброго нрава Чьянны, все вместе жили мирно и счастливо, чем подтвердили древнее изречение:

делай добро всегда, когда можешь, а в памяти не храни.

Даже если б я имел сто уст, подобных трубам, грудь из бронзы и тысячу стальных языков, и тогда не смог бы я описать [518] , насколько понравился всем рассказ Паолы, ибо он подтвердил, что никакое доброе дело, которое сделает человек, не останется без награды. Так что пришлось удвоить просьбы, чтобы рассказала свою историю Чометелла, ибо ей уже казалось невмочь тащить колесницу желаний князя наравне с другими. Но все же она не осмелилась уклониться от послушания и тем самым нарушить игру и начала так:

— Поистине великую мудрость имеет пословица: «Криво видим, да напрямую судим», но весьма трудно извлечь из нее пользу, ибо редкое людское суждение бьет точно по шляпке гвоздя. Увы, в море человеческих дел забрасывают удочки своих суждений по большей части пресноводные рыбаки, умеющие выловить разве что краба. И кто думает, что способен точнее иных мерить все, чего касается его мысль, тот лишь чаще ошибается. Отсюда и выходит, что все попадают впросак, все трудятся вслепую, все мыслят вкривь и вкось, все делают лишь бы как, все рассуждают словно дети, пускающие юлу, и в большинстве случаев, падая, как на льду, в своих нелепых решениях, затем раскаиваются. Так случилось и с королем Фратта Омброса, о делах которого вы услышите, если колокольчиком любезности вызовете меня из приемной скромности, чтобы дать мне небольшую аудиенцию.

Итак, рассказывают, ЧТО жил некогда Миллуччо, король Фратта Омброса, который так безумно любил охоту, что забрасывал в дальний угол самые важные государственные и домашние дела ради того, чтобы гнаться по следу зайца или целиться в дрозда на лету. И долго он предавался таким занятиям, пока однажды судьба не привела его в некий лес, который построил эскадрон зарослей и деревьев столь плотно, что через него не могла пробиться кавалерия Солнца. И в этом лесу на прекрасном мраморном камне король нашел только что убитого ворона.

Взглянув на свежую кровь, брызнувшую на чистую белизну камня, он глубоко вздохнул и произнес: «О Небо, почему нет у меня жены, которая была бы кровью с молоком — как эти капли на мраморе, и имела бы волосы и брови черные, как перо этого ворона?» И так ушел он с головой в эту мысль, будто взялся разыгрывать «Двух близнецов» [519]с этим камнем, и уже сам казался мраморной статуей, охваченной любовью к другому мрамору. Вбив себе в голову эту отчаянную прихоть, питая ее молочным рожком вожделения, он за малое время вырастил ее из зубочистки — в жердь, из фиги — в индейскую тыкву, из спиртовой горелки брадобрея — в печь стеклодува, из карлика — в гиганта, так что ни о чем другом не думал, как об измышленном образе, который отныне был инкрустирован в его сердце так же прочно, как камень в камне. Куда ни обращал он глаза, везде находил тот облик, что носил в груди, забыв обо всем остальном, и ничего в голове не имел, кроме этого мрамора, постепенно истачиваясь на этом точильном камне, который стал для него жерновом, моловшим его жизнь, порфиром, перетиравшим краски его дней, огнивом, зажигавшим трут его души, магнитом, всегда тянувшим его за собой, и, наконец, камнем в почках, не оставлявшим ему ни минуты покоя.

Дошло до того, что Йеннарьелло, брат короля, видя, как он побледнел и высох, спросил: «Братец, что с тобой происходит? Почему в твоих глазах поселилась скорбь и отчаяние укрылось под поникшим знаменем твоего лица? Что случилось? Скажи, открой душу брату! Угар от углей в закрытой комнате убивает человека; гора, когда под нее подложили пороховой заряд, взлетает на воздух; чесоточный клещ, попавший в вену, отравляет кровь; газы, сдерживаемые внутри тела, производят метеоризмы и колики: раскрой же рот и выскажи, что с тобой; во всяком случае можешь быть уверен, что, имей я и тысячу жизней, я все их готов поставить на кон, лишь бы тебе помочь».

Миллуччо, пережевывая слова вкупе с воздыханиями, поблагодарил брата за столь великую любовь, говоря, что никогда не сомневался в ней, но что его болезнь не имеет лекарства, ибо происходит от камня, на котором он посеял желания без надежды на плоды, от камня, на котором он не надеялся вырастить даже гриба радости, от Сизифова камня, поднимаемого на гору мечтаний, который на вершине — кувырк! — скатывается вниз. Но в конце концов, после тысячи уговоров, он поведал брату, что ему приходится терпеть из-за любви к придуманному им облику.

Услышав признание Миллуччо, Йеннарьелло утешил его наилучшим образом, каким только мог, сказав брату, чтобы тот не падал духом и не вдавался в меланхолию, ибо он, Йеннарьелло, чтобы исполнить его желание, решается пойти странствовать по свету, пока не найдет женщину, которая является оригиналом этого камня. И вскоре, нагрузив полный корабль разными товарами, одевшись как купец, он отплыл в Венецию — зеркало Италии, пристанище доблестных мужей, каталог чудес Искусства и Природы, — где получил охранную грамоту для путешествия по странам Востока, а оттуда направил паруса в сторону Каира. Достигнув Каира и войдя в город, он увидел некоего человека, несшего прекраснейшего сокола, и сразу его купил, чтобы привезти в подарок брату — заядлому охотнику. Чуть погодя, увидев другого, с добрым конем, он купил и коня, а затем устроился в одной таверне, где и прилег отдохнуть после изнурительного морского путешествия.

На следующее утро — когда войско звезд, получив хороших пинков от генерала Света, сняло палатки в лагере Неба и оставило позиции — Йеннарьелло стал обходить город, с зоркостью рыси разглядывая каждую попадавшуюся навстречу женщину, думая, что, может быть, по какому-то случаю он найдет такую, чье лицо имело бы некоторое сходство с мрамором. И таким образом бродя по улицам наугад, оглядываясь, как вор, бегущий от полиции, он встретил оборванца, носившего на себе целую больницу пластырей и лавку ветхого тряпья, который обратился к нему: «Благородный человек, какая у тебя забота, что я вижу тебя таким обеспокоенным?» — «Почему ты думаешь, что именно тебе я должен рассказывать про мои дела? — отвечал Йеннарьелло. — Хотя как раз для тебя это хорошая возможность заработать на хлеб — пересказать мои дела перед сыщиками!»

— Э, не торопись, прекрасный юноша, — сказал нищий. — Человеческое тело не продают по весу. Если бы Дарий не рассказал конюху о том, что его заботило, не стал бы владыкой над Персией[520]. Так что и для тебя не великая беда поделиться твоими заботами с бедным оборванцем, ибо нет на свете такой палочки, которая бы не сгодилась хотя бы на зубочистку.

Йеннарьелло, слыша, что бедняк говорит учтиво и разумно, рассказал ему о деле, что привело его в эти края, и о той, которую он ищет с таким старанием.

И нищий отвечал: «Так смотри же, сынок, как должно быть внимательным к каждому человеку. Ибо хоть я и навоз мира сего, но все-таки способен унавозить сад твоих надежд. Послушай же: я постучусь в двери одной прекрасной девицы, дочери волшебника, будто бы прося подаяния. А ты держи глаза хорошо раскрытыми, смотри на нее, наблюдай за ней, измеряй, оценивай — и, поистине, узнаешь в ней образ той, которую желает твой брат».

Сказав это, нищий постучался в двери одного стоявшего неподалеку дома, и из них выглянула Ливьелла, которая бросила ему ломоть хлеба. Только лишь Йеннарьелло ее увидел, она сразу же показалась ему домом, построенным точно по плану, нарисованному Миллуччо, и он, дав щедрую милостыню оборванцу, отпустил его. А сам, вернувшись в таверну, переоделся, приняв вид торговца галантереей, из таких, кто носит в паре коробов все красоты мира. Он долго ходил перед домом Ливьеллы, нахваливая свой товар и зазывая покупателей, пока она его не окликнула. Она оглядела красивые кисеи, накидки, ленты, вуали, кружева, бахрому, подвески, застежки, булавки, чашечки для румян и роскошные шляпки, которые он разносил, просмотрела и сто раз пересмотрела все товары и наконец попросила его показать ей что-нибудь еще такое же красивое. И он отвечал: «Госпожа моя, в этом коробе я ношу вещи обычные и дешевые. Но если бы вы почтили вашим посещением мой корабль, я показал бы вам нечто невероятное: у меня есть подлинные сокровища, есть прекрасные вещи, достойные великих господ».

Ливьелла, у которой не было недостатка в любопытстве, свойственном женской природе, сказала: «Ах, если бы мой батюшка не был в отлучке, мы бы с ним прогулялись до вашего корабля». — «Тем лучше, что он не здесь, — отвечал Йеннарьелло. — Может, ему эта прогулка не была бы в удовольствие; а я покажу тебе украшения, от которых кружится голова. Какие ожерелья и серьги! что за пояса и корсеты! а какие нагруднички! а какие браслеты! а какие вышивки! Одним словом, я хочу, чтобы ты позабыла себя от восхищения».

Ливьелла, услышав о таких великолепных вещах, позвала одну из подруг составить ей компанию и отправилась к кораблю. И когда она взошла на него, пока Йеннарьелло очаровывал ее, показывая одну за другой прекраснейшие вещи, моряки проворно подняли якорь и развернули паруса. Когда девушка смогла оторвать глаза от товаров, корабль прошел уже полдюжины миль. Слишком поздно поняв, что ее захватили обманом, она изобразила Олимпию[521] наоборот: ибо как поэт оплакивал ту, покинутую любовником на берегу, так Ливьелла оплакивала себя, поневоле покинувшую родные берега.

Но Йеннарьелло, рассказав ей, кто он такой, куда ее везет и сколь великая судьба ее ожидает, а кроме того, описав красоты Миллуччо, его доблести и добродетели, наконец, ту любовь, с которой он ее встретит, так искусно ее уговорил, что она мало-помалу успокоилась и даже стала просить ветер, чтобы нес ее побыстрее и дал вскоре увидеть в красках ту картину, эскиз к которой набросал перед нею Йеннарьелло.

Плывя некоторое время с добрым попутным ветром, они вдруг услышали, как тревожно шепчутся волны под кормой корабля; и, хотя они говорили совсем тихо, капитан, понимавший их язык, закричал: «Все наверх! Сейчас начнется такая буря, что только Боже пронеси!» Тут же к его словам прибавилось свистящее свидетельство ветра, и вскоре все небо покрылось тучами, а море — рябью. И поскольку волны, любопытные до чужих дел, в обиде, что их не пригласили на свадьбу, без спросу лезли на палубу, — кто вычерпывал их, как ложкой, бадьей, кто выкачивал насосом, и каждый моряк — поскольку речь шла о жизни каждого — отвечал за порученное ему: тот держал руль, другой направлял парус, третий держал шкот, а Йеннарьелло забрался на марс[522], пытаясь в подзорную трубу различить место, где можно было бросить якорь.

И в то время как он мерил сотню миль расстояния двумя пядями трубы, прилетели голубь с голубкой, уселись на мачту, и самец заговорил: «Гур-гур-гур», и самка спросила: «Что такое, муженек, чем ты огорчен?» И голубь ответил: «Этот бедный принц купил сокола, который, как только окажется в руках его брата, выклюет тому глаза. А кто его не принесет к королю или кто предупредит короля об опасности, тот станет мраморной глыбой!» Сказав это, он снова заворчал: «Гур-гур-гур», и голубка спросила: «И опять ты озабочен! Да что там еще за новости?» И голубь сказал: «Да вот еще дело: этот принц купил коня, и как только брат его в первый раз на него сядет, сломит себе шею. А кто его не приведет к королю или кто его остережет, тот станет мраморной глыбой!» И опять: «Гур-гур-гур». — «Ох, сколько этих гур-гур… — заохала голубка. — Да что ж там еще сулят?» И голубь отвечал: «Этот принц везет брату прекрасную жену. Но как только они в первый раз взойдут вместе на ложе, их съест страшный дракон. Но кто не отведет ее к королю или кто его предостережет, тот станет мраморной глыбой!»

И сразу после этих слов буря прекратилась, стихло раздражение моря и улеглась ярость ветра; но куда более сильная гроза разыгралась на сердце у Йеннарьелло от того, что он услышал. И не раз приходило ему на мысль побросать все, что он вез, в море, чтобы не принести с собою в дом причину гибели брата. Но, с другой стороны, думалось ему и о себе, ибо опасность грозила ему самому; и он, боясь обратиться в камень, если не доставит брату все эти вещи или его предостережет, решил, что надо сначала позаботиться об имени, чем о фамилии, ибо рубашка все-таки ближе к телу, чем кафтан.

Итак, он благополучно прибыл в гавань Фратта Омброса, где брат ожидал его на берегу с великой радостью. И, увидев, что Йеннарьелло везет с собой ту, которую он имел в сердце, он сравнил одно лицо с другим — и не нашел ни на волосок отличия. И обрадовался так, что излишний груз радости уже грозил раздавить его своим весом; переполняясь довольством, стиснув брата в объятиях, Миллуччо спросил его: «А что это за сокола ты держишь в своей перчатке?» Йеннарьелло ответил: «А его я купил тебе в подарок». И Миллуччо вскричал: «Вот теперь все знают, что ты поистине меня любишь, ибо ищешь именно того, что мне по сердцу! Да если б ты мне привез любое сокровище мира, ты не мог бы угодить мне больше, чем этим соколом!» Но когда он уже протянул к соколу руку, Йеннарьелло большим ножом, который носил у пояса, проворно отсек соколу голову. Король, пораженный этим поступком, подумал, не сошел ли брат с ума, но, чтобы не нарушить радость его возвращения, не сказал ему ни слова.

А когда он увидел коня и спросил, чей он, брат сказал ему, что привез коня ему в подарок. И королю захотелось испробовать его в скачке; но лишь только он потянулся к стремени, Йеннарьелло ударил ножом коня по коленкам. И король пришел в гнев; он подумал, что брат сделал это нарочно, чтобы оскорбить его, и у него стали переворачиваться внутри кишки. Но он решил покуда не давать волю чувствам, чтобы не омрачить первое свидание с невестой, — ибо не мог насытиться, бросая на нее взгляды и беспрестанно пожимая ей руку.

Придя во дворец, король созвал всех знатных людей города на великолепное свадебное торжество, во время которого наездники на конях выделывали курбеты и пируэты, и, глядя на них, волновался табун молодых кобылиц в дамских платьях и уборах. А когда закончились танцы и были съедены обильные яства, король повел молодую супругу в опочивальню.

Йеннарьелло, у которого в голове не было иной мысли, кроме как спасти жизнь брату, спрятался за супружеским ложем, ожидая, когда явится дракон. И вот в полночь в спальню ввалился огромнейший змеище, испускавший пламя из глаз и дым изо рта, который мог бы с успехом служить агентом для оптовой распродажи тыквенного семени, по причине того ужаса, который наводил его вид[523].

Увидев его, Йеннарьелло стал наносить ему дамасским кинжалом сокрушительные удары прямо и с боков и одним из ударов перерубил пополам столбец балдахина над королевским ложем. От шума король проснулся, и в то же мгновение дракон исчез, будто сквозь землю провалился.

И Миллуччо, видя кинжал в руках Йеннарьелло и перерубленный пополам столбец, завопил: «Эй, стража! эй, народ! на помощь! на помощь! Этот брат-предатель влез сюда, чтобы меня убить!»

На крик сбежалась толпа стражников, спавших в прихожей. Йеннарьелло связали, отвели в темницу, и — лишь только Солнце открыло свой банк, чтобы выдать из депозита света деньги кредиторам дня, — король созвал Совет, рассказав о случившемся, что совпадало и с недоброжелательством Йеннарьелло к брату, которое он явно выказал, в обиду ему убив сокола и коня. И общим решением они приговорили Йеннарьелло к смерти; и даже мольбы Ливьеллы не могли преклонить сердце короля, который сказал: «Ты не любишь меня, жена, если ценишь жизнь твоего деверя дороже моей жизни! Ты ведь собственными глазами видела этого пса-убийцу, который с мечом, наточенным так, что им можно волос в воздухе перерезать, ворвался изрубить меня на кусочки. И если бы не защитил меня этот столбик балдахина, ты, о колонна жизни моей, сейчас уже стояла бы обстриженной!»[524]

И после этих слов он отдал приказ исполнить приговор. А Йеннарьелло, видя, что приказание вот-вот будет исполнено, видя, что за сделанное им брату великое добро его ожидает безмерное зло, не знал, на что решиться: ибо не высказать правду — влекло беду, а высказать ее — влекло беду еще большую; худо получить чесотку, а паршу еще хуже. Как бы он ни поступил — он в любом случае падал с дерева в пасть волку: сохранит молчание — шею перерубят железом, откроется — погибнет, превратившись в камень. Наконец, после бури мыслей, он решил рассказать брату всю правду, предпочитая покинуть жизнь невиновным, нежели быть изгнанным из нее, нося клеймо предателя.

Он попросил палачей передать королю, что хочет сказать ему о деле государственной важности, и его вновь поставили пред королевские очи. И здесь, в подробной преамбуле рассказав о любви, которую он неизменно имел к брату, он перешел к тому, как обманул Ливьеллу, чтобы доставить ему удовольствие, затем рассказал, что услышал от голубей о соколе, и как, чтобы не обратиться в мрамор, все же привез его и, не раскрывая тайны, умертвил, чтобы сохранить королю глаза. Еще не окончив этих слов, он почувствовал, как тяжелеют и каменеют его голени. Он продолжил рассказывать о коне, на глазах у всех превращаясь в мрамор до пояса, твердея так, что я в другом случае заплатил бы деньгами за то же самое[525], но у Йеннарьелло при этом лишь плакало сердце. И наконец, рассказав историю с драконом, он застыл, как статуя, посреди тронного зала. Король, проклиная свою ошибку и поспешный суд, произнесенный над столь достойным и любящим братом, больше года носил траур и, каждый раз, вспоминая о нем, изливал целую реку слез.

За это время Ливьелла родила двух мальчуганов — два прекраснейших создания на свете. И когда несколько месяцев спустя королева вышла на прогулку за город, а отец, находясь с мальчиками в зале, поднимал полные слез глаза на статую — памятник ошибки, отнявшей у него цвет человеческого рода, — внезапно в зале появился старик высокого роста, у которого космы спускались на плечи, а борода закрывала грудь. Поклонившись королю, он сказал: «Чем заплатило бы ваше величество за то, чтобы ваш прекрасный брат вновь стал таков, как был прежде?» И король воскликнул: «Да хоть моим королевством!» — «Не такой это предмет, — отвечал старик, — чтобы платить за него деньгами; речь идет о жизни, и уплатить за нее подобает другой жизнью».

Король, частью по причине своей любви к Йеннарьелло, частью из-за того, что чувствовал себя виновным в его смерти, сказал: «Поверь, господин мой, я охотно выменял бы его жизнь на свою и, чтобы он вышел из камня, готов сам войти в этот камень».

Старик ответил на это: «Не будем подвергать вашу жизнь такой опасности! Но поскольку для того, чтобы вырастить вновь человека из камня, нужно много труда, достаточно пролить кровь обоих ваших малюток на этот мрамор, чтобы он тут же ожил».

И король ответил: «Да будет так! Поскольку формы, по которым отлиты эти дети, еще в силах произвести других, пусть это будет сделано для брата, ибо я не могу надеяться иметь другого вместо него!» И с этими словами он совершил перед каменным идолом плачевное жертвоприношение двух невинных ягнят. Облитая их кровью, статуя ожила, и король в неизреченной радости обнял своего брата.

Когда бедные младенчики были положены в гроб с подобающей им честью, в этот самый момент вернулась королева, и король, велев брату спрятаться, сказал жене: «Чем бы ты заплатила, сердце мое, чтобы вернуть к жизни моего брата?» Ливьелла отвечала: «Я отдала бы за него все это королевство». И король подхватил: «А отдала бы ты за него кровь твоих сыновей?» — «Это — нет! — сказала королева. — Ибо я не могу быть столь жестокой, чтобы вырезать зрачки моих собственных глаз!» — «Увы, — отвечал король, — чтобы оживить моего брата, я зарезал детей. Это была плата за жизнь Йеннарьелло!»

Сказав это, он показал ей детей, лежащих в гробу, и она, видя столь горестное зрелище, закричала как безумная, говоря: «О детки мои, о подпоры моей жизни, о глаза моего сердца, о ручеек моей крови! Кто забросал этой грязью окна Солнца? Кто перерезал, не спрашивая врача, главную жилу моей жизни? Ох, детки мои, надежда моя разбитая, свет мой угашенный, сладость отравленная, опора потерянная! Вас пронзил нож, а меня убила скорбь, вы захлебнулись в крови, а я потонула в слезах! Увы мне; чтобы вернуть жизнь вашему дяде, вы убили вашу матушку, ибо не могу я больше ткать ткань моих дней без вас, милые грузики станка моей горестной жизни! Придется умолкнуть, выпустив дух, оргáну моего голоса, оставленному без обоих мехов! Детки, детки мои, почему вы не отвечаете вашей матушке, которая дала кровь вашим телам, а теперь точит кровь из глаз? Но если жребий мой дал мне увидеть иссохшим фонтан моих радостей, то я не хочу жить ради иных дел этого мира и ухожу вслед за вами, чтобы найти вас!»

С этими словами она побежала к окну, желая броситься вниз; но в тот самый миг в окно влетел ее отец, окруженный облаком, и сказал ей: «Остановись, Ливьелла! Ибо я, проделав немалое путешествие и устроив три дела, теперь отомщен. Я получил долг от тебя, Йеннарьелло, пришедшего ко мне в дом, чтобы украсть мою дочь, а меня оставить на долгие месяцы как одинокую ракушку на морском камне. Я наказал тебя, дочка, за твое безрассудство, за то, что ты, презрев отца, позволила чужаку завлечь тебя на корабль: вот ты увидела своих детей, два бесценных сокровища, зарезанными рукой их отца. Я наказал и тебя, король, за твои капризы, достойные беременной женщины, тем, что ты сначала сделался преступным судьей твоего брата, а потом палачом собственных детей. Но цель моя — лишь побрить вас, а не содрать с вас шкуру; я хочу, чтобы весь горький яд обратился в сладость. Итак, иди, дочь моя, и прими своих детей, а моих внуков, живыми и еще более прекрасными, чем прежде. И ты, Миллуччо, обними меня: ибо я признаю тебя как зятя и сына и прощаю Йеннарьелло нанесенную мне обиду, ибо он сделал то, что сделал, будучи предан брату, который вполне этого заслуживал».

И в тот же миг младенцы вскочили, живы и невредимы, и подбежали к деду, который не мог насытиться, обнимая их и целуя, и к этому веселью присоединился третьим Йеннарьелло, который, пропущенный как медь сквозь волочильный станок, теперь плавал как макаронина в соусе. Но и среди всех приятностей, которые ему довелось испытать в дальнейшей жизни, он никогда не мог забыть минувших опасностей, размышляя над ошибкой брата и над тем, насколько должно человеку быть осмотрительным, чтобы не свалиться в яму зла, ибо

всякое суждение человеческое ложно и криво.

Если бы Чометелла не вывела вовремя на сцену волшебника, чтобы залить водой пожар, то от жалости к Ливьелле слушателям могло бы стать плохо, ибо у них уже перехватывало дыхание. Но вместе с утешением бедной девочки утешились и они — и, успокоенные, ожидали, когда Якова выедет на турнирное поле под знаменем своего рассказа. И вот она поскакала с копьем наперевес к цели их желания:

— Кто слишком сильно натянет, тот разорвет; кто накликает на себя беду, к тому приходят многие беды и злоключения; если кто, разгуливая по краю пропасти, упадет вниз, виноват только он сам, — как услышите вы о том, что случилось с одной женщиной, которая, презирая короны и скипетры, дошла до убожества конюшни. Впрочем, Небо, посылая нам шишки на голову, одновременно с ними посылает и пластыри, и всякое его наказание соединено с милостью, и, даже нанося нам заслуженный удар розгой, оно не оставляет нас и без кусочка пирога.

Говорят, что жил в некое время король Сурко Луонго, у которого была дочь по имени Чинциелла, прекрасная, как Луна; но противовесом к каждой драхме ее красоты была целая либра[527] гордости, ибо она вовсе никого не почитала; и бедному отцу, мечтавшему выдать ее замуж, никак не удавалось подыскать ей мужа, который своим нравом и положением был бы ей угоден.

Среди многих знатных молодых людей, приходивших просить ее руки, был король Белло Пайесе[528], который не упускал ничего, чтобы завоевать ответные чувства Чинциеллы. Но чем более добрым весом отвешивал он ей в своем служении, тем более скудной мерой она ему отмеривала; чем больше привилегий он предоставлял ей на рынке своего расположения, тем скупее она отвечала его желанию; чем щедрее он был душой, тем скупее становилась она сердцем. Так что не было дня, чтобы бедняга не говорил ей: «Когда наконец, о жестокая, после стольких дынь надежды, оказавшихся пресными, как тыква, я получу хоть одну сладкую? Когда, о злая псица, улягутся бури твоего бессердечия, и я смогу с благоприятным ветром направить руль надежд в твою прекрасную гавань? Когда после приступов заклинания и мольбы я смогу водрузить флаг моего любовного желания на стенах твоей прекрасной крепости?»

Но все слова летели на ветер. Притом что красота ее глаз была способна пронзить камень, у нее будто вовсе не было ушей слышать того, кто стонал от любовной раны; напротив, она смотрела на него с таким ожесточением, будто он вырубил у нее виноградник. И бедный молодой человек, видя упрямство Чинциеллы, обращавшей на него столько же внимания, сколько тот, кого не называют по имени[529], на заклинателей, покинул двор ее отца, унеся с собой свои богатства со словами негодования: «Я выхожу из игры Амура!»[530] И торжественно поклялся заставить эту черную сарацинскую душу горько пожалеть о том, что она его столь жестоко терзала.

Вернувшись домой из той страны, он отпустил длинную бороду, а через несколько месяцев, не знаю чем вымазав лицо, в одежде крестьянина вернулся в Сурко Луонго и, подкупив кого нужно, получил место королевского садовника. Со всяческим усердием трудясь в саду, в один прекрасный день он положил на траве под окнами Чинциеллы корсет, достойный императрицы, весь расшитый золотом и бриллиантами. Придворные девушки, увидев корсет, сразу сообщили о нем своей госпоже, которая велела спросить у садовника, не продаст ли он его. Садовник ответил, что он не торговец галантереей и не старьевщик, но рад будет подарить его принцессе, если она разрешит ему провести одну ночь в зале на ее половине дома.

Придворные девушки, передавая его просьбу Чинциелле, сказали: «Что вы потеряете, госпожа, если дадите садовнику один раз переночевать в зале? Зато у вас будет эта вещица, поистине достойная королевы». Чинциелла, проглотив этот крючок с наживкой, которой можно было и не такую рыбу выловить, согласилась и получила корсет, предоставив садовнику удовольствие, какого он просил.

На следующее утро на том месте лежала юбка, столь же великолепной работы, что и корсет; и, увидев ее, Чинциелла послала спросить садовника, за сколько он ее продаст. Садовник ответил, что юбка не продается, но он ее охотно подарит, если она позволит ему переночевать в передней ее покоя. И Чинциелла, чтобы иметь к корсету и юбку, повелела впустить его и дать ему провести ночь, где ему хотелось.

И когда настало третье утро — прежде чем Солнце ударило огнивом над трутом полей — садовник положил на том же месте прекраснейший жакет, изумительно дополняющий юбку и корсет. Увидев его, Чинциелла подумала: «Пока не буду его иметь, мне и те вещи не будут в радость!» И, призвав садовника, сказала ему: «Прошу тебя, добрый человек, продать мне жакет, что я видела в саду, а вместо него возьми хоть мое сердце». — «Он не продается, госпожа моя, но если вы не против, я подарю вам жакет и к нему в придачу бриллиантовое ожерелье, а вы пустите меня переночевать в углу вашей опочивальни». — «Ты ведешь себя как грубый мужлан, — отвечала Чинциелла. — Мало тебе спать в зале, мало в передней, ты уже и в опочивальне моей разлечься готов! Мало-помалу ты захочешь спать на моем ложе!» — «Госпожа моя, пусть при мне останется мой жакет, а при вас — ваша спальня. Если захотите меня позвать, дорогу ко мне знаете. Я с удовольствием высплюсь и на полу, а в этом добрый человек и турку не откажет. А если бы вы своими глазами увидали ожерелье, что я хотел вам подарить, тогда, может, и уступили бы мне».

Принцесса, с одной стороны, подстрекаемая желанием, а с другой — подталкиваемая придворными девушками, позволила себя уговорить. И когда настал вечер — и Ночь, как кожевенник, вымочила в дубильном растворе кожу Неба, чтобы придать ей черный цвет, — садовник принес ожерелье и жакет в покои принцессы. Когда он передал их ей, она впустила его в спальню, посадила в углу и сказала: «Сиди здесь и не двигайся, если хочешь от меня милости!» Для верности она провела углем на полу линию, прибавив: «Перейдешь черту — без задницы останешься». С этими словами опустив полог кровати, она улеглась спать.

Король-садовник, лишь только понял, что она уснула, решил, что настало время возделать поле Амура. Он улегся рядом со своей госпожой и сорвал плоды любви прежде, чем она успела пробудиться. Проснувшись и увидев, что произошло, она не захотела вместо одного зла делать два и, чтобы покарать садовника, губить заодно и сад[531]; но, обратив неизбежность в порок[532], утешилась в своем падении и из ошибки извлекла удовольствие; свысока смотревшая на множество коронованных голов, она не побрезговала оказаться под мохнатой лапой мужичины, ибо так выглядел король, и так думала о нем сама Чинциелла.

Однако, продолжая заниматься тем же самым, она вскоре забеременела. Видя, как день ото дня растет живот, Чинциелла сказала садовнику, что если отец откроет ее прегрешение, то она погибла, и надо подумать, как избежать такой опасности. И король-садовник ответил, что не может придумать ничего, кроме бегства, и предлагает Чинциелле укрыться в доме одной его бывшей госпожи, которая предоставит ей некоторые удобства, чтобы родить ребенка.

Чинциелла, видя, как грех гордости, переиграв ее вчистую, бросает ее, как разбитую лодку, с одного рифа на другой, дала себя убедить и покинула дворец, доверившись непредсказуемым объятиям Фортуны. А король, после долгого путешествия, привел ее к себе в дом и, пересказав все дело своей матушке, попросил ее притвориться, будто она ничего не знает, ибо ему хотелось наказать Чинциеллу за ее гордость. И матушка поселила ее в одной из дворцовых конюшен, в последнем убожестве, где и кусок хлеба казался ей великой милостью.

Когда служанки короля пекли хлебы, он велел им позвать Чинциеллу, чтобы она им помогала, а сам в это время, придя к ней в одежде садовника, подговорил ее украсть несколько сдобных колечек, чтобы они могли утолить голод. Бедная Чинциелла, вынимая хлебы из печи, незаметно украла одно колечко, положив его в карман. В этот момент король, неожиданно войдя в пекарню в подобающем ему облике, закричал на служанок: «Кто позволил вам впустить в дом эту дрянную бабенку? Да поглядите, у нее ведь на роже написано, что она воровка! Ну-ка, кто там! запустите ей руку в карман и поймаете с поличным!» Обыскав, нашли при ней улику преступления и устроили ей хорошую головомойку; и весь день до вечера ее преследовали отовсюду насмешки и свистки.

А король, вновь переодевшись, пришел к ней и, видя ее в великом горе от пережитого позора, посоветовал ей не скорбеть об этом, ибо нужда — тиран над людьми, и, как сказал тосканский поэт,

Голод и волка заставляет выйти из леса, что извиняет и ее, даже если она сделала то, что другому не подобало бы делать. И он прибавил, что госпожа занята тем, что разрезает на куски какую-то ткань, и пусть Чинциелла вызовется ей помочь, а при этом украдет несколько кусков ткани, так как скоро придется рожать и понадобится много чего такого.

Чинциелла, которая не умела теперь сказать «нет» мужу (а она считала его своим мужем), пошла наверх к госпоже и вместе с прислугой принялась резать ткань для подвязок, тесемок, чепчиков и передничков. И, между делом похитив отрез ткани, спрятала его под одеждой. Но тут пришел король и, устроив такую же сцену, что и по поводу хлеба, велел ее обыскать. Отрез обнаружили, и Чинциелла, получив новую взбучку, словно намыленная сзади, слетела обратно в конюшню.

А король, переодевшись, сошел туда же и, видя ее в отчаянии, посоветовал ей не скорбеть сверх меры, ибо все дела этого мира суть лишь мнения[534]; но пусть она еще раз попытается добыть что-то у хозяйки, поскольку роды уже вот-вот, а теперь как раз представляется удобный случай. «Твоя госпожа, — сказал он, — женит сына на одной иностранной даме и хочет послать ей кое-какие парчовые платья. И, зная, что та дама ростом точно с тебя, она собирается укоротить их, вымерив по тебе. Так что будет легко стянуть хороший отрезок парчи, который ты припрячешь, и мы его продадим, чтобы хватило протянуть какое-то время».

Чинциелла сделала, как ее научил муж, сунув за пазуху отрез парчи в пядь шириной; но пришедший в это время король, устроив целую бурю, велел обыскать ее. Найдя спрятанный отрез, ее выгнали со страшным позором, а он, моментально переодевшись в садовника, сошел к ней в конюшню, чтобы утешить. Итак, одной рукой муча, другой он ласкал ее, ради той любви, что имел к ней, не позволяя дойти до отчаяния.

Теперь бедная Чинциелла думала, что все происходящее с ней — наказание Неба за спесь и гордость; ибо ее, которая отбрасывала, как изношенные тряпки, стольких принцев и королей, теперь считали за жалкую оборванку! Ей, чье сердце было глухо к советам отца, теперь приходилось краснеть, слыша насмешки служанок! От гнева на себя, произведенного стыдом, у нее пришли родовые схватки.

Мать-королева, которой сообщили об этом, взяла роженицу к себе и, выказывая сочувствие к ее положению, уложила ее в постель, вышитую золотом и жемчугами, в комнате со стенами, обитыми золотой парчой; и Чинциелла была ошеломлена тем, как из конюшни могла попасть в королевскую спальню, с навозной кучи — на драгоценное ложе, куда ей вскоре принесли бульона и сладких пирожков, чтобы прибавить сил перед родами.

И, как угодно было Небу, без особенно тяжких трудов она произвела на свет двух прекрасных мальчиков — таких, что свет не видал красивее. Но лишь только она родила, в опочивальню вошел король и закричал: «Да где у вас башка? Или вам вместо нее ослиный потник приделать? Что, эта кровать — для грязной проходимки? Выкиньте ее отсюда вон да палками сзади наподдайте! И очистите комнату дымом розмарина, а то она оставит здесь какую-нибудь заразу!»

Королева-мать, услышав это, сказала: «Больше не надо, больше не надо, сынок! Хватит, хватит уже наказаний бедной девочке! Ты довел ее до черноты ночного горшка, обжигая со всех сторон. И если до сих пор не считаешь себя удовлетворенным за презрение, которое она оказала тебе при дворе ее отца, прими в уплату долга две принесенные ею дивные драгоценности».

С этими словами она велела показать ему детей — истинную красоту этого мира. И при виде чудесных карапузов сердце короля исполнилось нежностью. Обнимая Чинциеллу, он открыл ей о себе, сказав, что все, что он ей сделал, было от негодования за то, что она пренебрегала им, хотя он был ей равен; отныне же и навсегда он делает ее своей госпожой. С другой стороны ее обнимала королева, как свою невестку и дочь. В благодарность за наследников они одарили Чинциеллу столь прекрасными дарами своей любви, что миг ее утешения сладостью победил все былые горести, которые, однако, научили ее держать паруса не слишком высоко, но помнить, что

дочь гордости — погибель.

Итак, рассказы на сегодняшний день закончились, и князь, желая прогнать из сердца грусть, которую доставили ему страдания Чинциеллы, призвал Чикко Антуоно и Нардуччо исполнить разученную ими сцену. Выйдя из-за кустов сада в широкополых шляпах, в черных панталонах с наколенниками [535] , в куртках в прорезную полоску с кружевами, они прочли следующую эклогу.

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Чикко Антуоно

Нардуччо

Я не сумею ответить, какое из чудесных желе этого дня оказалось приятнее— то, которое подали в его начале, или то, что в конце; ибо если первое было весьма вкусно, то второе поистине проникало до мозга костей, доставив князю столько удовольствия, что он, желая показать себя учтивым и щедрым, как подобает государю, приказал выдать актерам подкладку от старой шляпы, которую носил еще его дедушка. И поскольку Солнце срочно позвали на другое полушарие на помощь странам, захваченным тенями, все поднялись с мест и направились каждый к своему соломенному тюфяку, получив повеление снова собраться поутру вто же время и на том же месте.

Конец четвертого дня

Птицы уже наперебой доносили в посольство Солнца обо всех обманах и ловушках, приготовленных на улицах города в течение ночи, когда князь Тадео и княгиня Лючия рано поутру пошли на обычное место, куда по данному сигналу вошли и девять из десяти женщин. Увидев их, князь спросил, почему не пришла Якова, и, когда ему сказали, что она до того разболелась, что дай только ей Бог поправиться, он повелел, чтобы нашли какую-нибудь другую женщину, которая заняла бы пустующее место.

Тогда, чтобы не искать слишком далеко, привели Зозу, жившую окно в окно напротив княжеского дворца, и Тадео принял ее с большой любезностью — по причине тех одолжений, что она ему сделала, и того любовного чувства, что он к ней питал.

Она села среди других; и одна из женщин нарвала цветущей мяты, другая — цветов лаванды, третья — листьев руты, остальные — других цветов и трав. И одна сплела венок, будто собиралась играть на подмостках комедию, другая собрала букет, третья приколола на грудь пышно раскрывшуюся розу, четвертая держала между губ испанскую гвоздику.

И поскольку оставалось еще около четырех часов до момента, когда день разделяется надвое и настает пора обеда, князь распорядился устроить игры, чтобы потешить жену. Дело было поручено Кола Яково, распорядителю стола, человеку весьма сообразительному, и он, будто у него в кармане уже лежало что-то заготовленное на всякий случай, сразу придумал игру. Он сказал: «Если развлечение не содержит ничего для пользы дела, его, господа мои, испокон веку считают чем-то вроде теста без соли. Поэтому забавы всегда придумывались так, чтобы им быть не без пользы, но служить для приятного приобретения, чтобы с такими играми не только весело проходило время, но люди учились принимать верные решения и давать дельные ответы. Именно так происходит и в придуманной мною „игре в игры“. Я предложу каждой из присутствующих женщин некую игру, а она, не раздумывая, должна будет ответить, что ей не нравится в моем предложении, и указать причину, по которой оно ей не по вкусу. И та, что замедлит с ответом или ответит невпопад, понесет пеню, то есть должна будет исполнить дело, назначенное по воле госпожи княгини.

Итак, для начала, я хочу сыграть в „трионфьелло“[552] по половине патаки с синьорой Цецей». И Цеца тут же ответила: «Не буду играть в такую игру, я не воровка». — «Прекрасно ответила, — сказал Тадео. — Так и есть. Кто ворует или убивает, они и торжествуют в этой жизни».

«Если так, — сказал Кола Яково, — то у меня есть монета в четыре с половиной, на которую я готов сыграть с госпожой Чеккой в „прогоревший банк“»[553]. — «Не имею ни малейшего желания, — отвечала Чекка, — потому что я не купец». — «Правильно! — сказал Тадео. — Это и есть их игра!»[554]

«Но, сударыня Менека, хотя бы с вами я могу провести пару часиков за игрой в „недовольного“?» — «Извините меня, но это игра для придворных», — ответила Менека. «Попала в точку! — сказал Тадео. — Этому проклятому роду никогда и ничем не угодить!»

«Но я знаю, — продолжал Кола Яково, — что госпожа Толла не откажет сыграть со мной в „четыре угла“ по шесть побрек»[555]. — «Боже сохрани, — отозвалась Толла. — В эту игру играть только мужьям, у кого дурные жены». — «Ты не могла ответить вернее! — воскликнул Тадео. — Игра точно для того, чтобы гонять одному другую из угла в угол!»

«Но уж с вами-то, синьора Поппа, мы сыграем в „двадцать фигур“, не так ли?» — не унимался Кола Яково. «И слышать не хочу, — возразила Поппа. — Это игра для лукавых льстецов». — «Ты попала в цель не хуже Орландо![556] — похвалил Тадео. — Эти готовы вывернуться и двадцатью, и тридцатью фигурами, лишь бы обвести вокруг пальца бедного князя!»

А Кола Яково продолжал: «Госпожа Антонелла, умоляю, ради вашей жизни, давайте разыграем блюдо дзепполи[557] в „пошлину“». — «Ах, что удумал! — рассмеялась Антонелла. — Да ты меня, видать, принял за продажную женщину!» — «А ведь верно! — заметил Тадео. — Эту породу женщин обычно и облагают пошлиной!»

«Нечистый вас подери! — вышел из терпения Кола Яково. — Похоже, что я час потеряю, так и не найдя охотников для игры, — разве только если сударыня Чулла сыграет со мной в „вызов“ на горшок бобов!» — «Ты меня за кого принимаешь? За полицейского доносчика?» — отмахнулась Чулла. «Гром и молния! — подхватил Тадео. — Из-за их доносов людей и вызывают в суд!»

«Ну давайте же, синьора Паола, — вновь принялся за уговоры Кола Яково, — сыграем партию в пикет!» — «Не на ту напал, — отозвалась Паола. — Я ведь не придворный сплетник». — «Ты ответила, как впору знатоку, — сказал Тадео. — Ибо нигде не уязвляют человеческую честь такими уколами, как у нас во дворце».

«Зато я не сомневаюсь, — сказал неутомимый Кола Яково, — что синьора Чометелла с радостью сыграет со мной в „продавца-лотошника“». — «Да ну тебя совсем! — прыснула Чометелла. — Нашел мне игру: как будто я школьный учитель!» — «А вот эта сейчас заплатит штраф, — немедля отозвался Кола Яково, — потому что ответ совершенно не подходит к вопросу». — «Вот и иди сам к своему учителю да забери у него деньги, раз он плохо тебя учил, — возразил князь. — Ответ, достойный Севильи; ибо эти спесивые педанты так хорошо играют в „лотошника“, что хоть пять раз лови их на худом товаре, всё кричат, будто продают самое лучшее»[558].

Тогда Кола Яково, обратившись к последней из женщин, сказал: «Я не могу поверить, что госпожа Зоза, подобно другим, откажется от приглашения; конечно же, она доставит мне и себе удовольствие сыграть со мной партию в „снять штаны“». — «Не потеряй-ка сам свои штаны, — отвечала Зоза. — Это игра только для малых детей годится». — «Вот кто у нас заплатит штраф! — воскликнул Тадео. — Ибо в эту игру играют даже старики. Так что теперь вам, госпожа Лючия, надлежит выбрать для нее пеню».

Зоза поднялась с места и преклонила колени перед княгиней, которая приказала ей в уплату за проигрыш спеть неаполитанскую вилланеллу. И Зоза, взяв в руки тамбурин, запела, а княжеский повар подыгрывал ей на цитре:

Песня, а вместе с нею и наслаждение слушателей прервались в тот момент, когда накрыли на столы, где было выставлено много всего, чтобы с удовольствием закусить, и еще больше — выпить. Но как только наполненные животы были запечатаны печатью сытости и со столов сняли скатерти, было дано повеление Цеце распечатать бутылочку рассказов. А она, хоть лицо ее вовсю румянилось и глазки блестели, языком, однако, могла молоть за добрую мельницу, так что уплатила долг следующим рассказом.

— Великую мысль высказал тот добрый человек [561] , который сказал, что ремесленник завидует ремесленнику, золотарь — золотарю, музыкант — музыканту, сосед — соседу, а бедняк — нищему. Ибо нет ни одной дыры в мастерской мира сего, где бы ни плел свою паутину проклятый паук зависти, который не питается ничем иным, кроме горестей ближнего, пример чего вы увидите в моем рассказе.

Жили некогда две сестры, сведенные бедностью до голой земли, так что кормились только тем, что поплевывали на пальцы с утра до вечера[562], выделывая нитки на продажу. Но при всем злополучии их доли, отнюдь невозможно было шаром нужды выбить в лузу шар их чести. И вот Небо, столь щедрое, когда награждает за добро, и столь скупое, когда карает зло, вложило в головы этим бедным девушкам пойти на рынок и купить несколько мотков пряжи. И, купив эту малость, они выгадали так, что хватило денег купить еще и гусыню. Принесши эту гусыню домой, они до того полюбили ее, что стали заботиться о ней, будто она была им сестра, и даже спать уложили в ту же постель, где спали сами.

И тут — как говорится: утро наступит, солнышко пригреет — добрая гусынюшка, недолго думая, принялась какать, и не как придется, а звонкой монетой: покакает здесь, покакает там — словом, за короткое время, подбирая за ней, сестры наполнили сундучок. И столь обильно она продолжала какать, что они уже ходили, не опустив голову, как прежде, а глядя вокруг смело и весело, и даже волосы у них заблестели как золото. И несколько кумушек, собравшись в один прекрасный день посудачить о чужих делах, заговорили между собой: «Ты погляди-ка, — сказала кума Васта, — на этих Лиллу и Лоллу: позавчера им не было где помереть лечь, а нынче расфуфырились навроде знатных синьор. Глянь, теперь у них в окошках ощипанные куры да окорока висят — прямо в нос тебе светят! Что это такое с ними сделалось? Знать, то ли в бочку чести девичьей руки запустили, то ли клад нашли». — «Да я сама обомлела как мумия, — отвечала кума Перна. — То голодом едва не помирали, а теперь головы подняли, как принцессы: гляжу на них — будто сон вижу».

Они мололи еще много всякой всячины, и наконец, возбуждаемые завистью, прокопали дыру в тот дом, в те самые комнаты, где жили сестры, чтобы подглядеть и удовлетворить свое любопытство. И так следили, пока однажды в вечерний час — когда Солнце на пышном корабле своих лучей велит посторониться лодкам в Индийском океане, чтобы дневные часы могли отдохнуть и поразвлечься, — увидели, как Лилла и Лолла расстелили на полу простыню, выпустили на нее гусыню, и та принялась валить там и сям кучи эскудо. И от этого зрелища у обеих кумушек одновременно повылезали зрачки из глаз и зобы из горла.

И когда настало утро и Аполлон золотой тросточкой указал теням посторониться с дороги — Васта пошла в гости к девушкам и после тысячи уловок в разговоре, и так и сяк, со всяческой прытью наконец подошла к цели, попросив их дать ей гусыню на пару часов, чтобы приучить к дому маленьких гусят, которых она якобы только что купила на рынке. И такая она была мастерица обводить вокруг пальца в разговоре и упрашивать, что простушки-сестрицы, которые не умели сказать «нет», — да им и в голову не приходило подозревать в чем-то куму! — отдали ей гусыню, с уговором, чтобы она вернула ее как можно скорее.

Кумушка пошла к другим кумушкам, и они, расстелив скорее простыни на полу, посадили на них гусыню. Но гусыня, вместо того чтобы открыть у себя в подхвостье монетный двор, чеканящий золотые эскудо, открыла сточную трубу отхожего места, которая мигом выкрасила белье этих несчастных в цвет сиенской охры, так что вонь пошла по всему кварталу, подобно тому, как по воскресеньям изо всех окон несется запах «пиньята маритата»[563].

Увидев это, они подумали, что если будут обращаться с гусыней хорошо и терпеливо, то все же добудут философский камень для исполнения своих желаний. Поэтому они накормили ее так, что пища валилась наружу, и посадили на другую чистую простыню; и если в первый раз гусыня показала себя просто засранкой, то теперь она произвела полное впечатление больной дизентерией, ибо пищеварение сделало свое дело. И разъяренные кумушки загорелись такой злобой, что, свернув гусыне шею, выбросили ее из окошка в глухой переулок, куда сваливали нечистоты.

Но судьбе — по прихоти которой бобы прорастают там, где не ждешь, — было угодно, что мимо того квартала направлялся на охоту сын короля; и внезапно так разыгрался у него живот, что он поручил слуге коня и шпагу, а сам зашел в переулок облегчиться. Окончив свое дело и не найдя в карманах ни клочка бумаги, он увидел лежащую рядом убитую гусыню и решил воспользоваться ею по этому назначению.

Но гусыня, которая оказалась отнюдь не мертва, впилась клювом в нежную мякоть бедного принца, и он закричал так, что сбежались все слуги. Пытаясь оторвать гусыню от его плоти, они убедились в своем бессилии, ибо она ухватилась за принца, как некая пернатая Салмакида за волосатого Гермафродита[564]. Итак, принц, не в силах терпеть боли и видя тщетными все труды слуг, приказал им отнести себя на руках во дворец. Сюда были немедленно созваны медики, которые, устроив консилиум в присутствии пациента, испробовали все известные им способы, пытаясь справиться с этим несчастным случаем: мазали принца целебными мазями, орудовали щипцами, посыпали порошками. Но поскольку гусыня оказалась клещом, которого было не выгнать из кожи ртутью, явила себя пиявкой, что невозможно было оторвать от раны при помощи уксуса, принц повелел обнародовать указ: если найдется в государстве человек, способный избавить его от эдакой чесотки в заднице, тому, если он мужчина, будет в награду дано полкоролевства, а если женщина — принц возьмет ее себе в жены.

Ну и посмотрели бы вы, как народ повалил ко дворцу целыми толпами, теснясь, отталкивая друг друга, разбивая друг другу носы! Но чем больше испытывали средств, тем больше гусыня стискивала клювом несчастного принца: казалось, что все рецепты Галена, все афоризмы Гиппократа и лекарства Месуэ[565] заключили военный союз против «Analyticae Posteriorae»[566] Аристотеля ради мучения одного этого страдальца.

Но судьбе было угодно, чтобы среди тысяч и тысяч пришедших попытать счастья пришла и Лолла, младшая из двух сестер. И лишь только увидав гусыню, она узнала ее и вскричала: «Питомица[567] моя, питомица моя любимая!» И гусыня, услышав голос той, которая ее любила, в тот же миг выпустила свою жертву и полетела к Лолле на руки, ласкаясь к ней и целуя и не скорбя о том, что променяла задницу принца на губы простолюдинки.

А принц, дивясь такому чуду, пожелал разузнать в подробностях всю историю Лоллы и ее пернатой подруги. И когда вышло на свет все, что учинили кумушки, он приказал хорошенько выпороть их посреди улицы и выслать из города. И, взяв в жены Лоллу, а в приданое — гусыню, что какала великими сокровищами, выдал Лиллу за другого весьма благородного и богатого мужа. И зажили они как самые счастливые люди на свете, к посрамлению кумушек, которые, желая загородить улицу богатства, посланного Небом бедным сестрам, открыли для них другую, что довела их до королевского дворца, дав им в конце концов познать, что

в каждом препятствии кроется польза.

Смех, который вызвало во всей компании несчастное происшествие с принцем, был столь безудержным, будто на каждого из слушателей напала грыжа, и припадки хохота, наверное, до самого конца раздавались бы то отсюда, то оттуда, если бы Чекка не сделала знак рукой, что готова протрубить свою партию. И сразу же на все остальные рты был наложен секвестр, а она приступила к рассказу:

— Есть изречение, которое можно сделать надписью на катафалках: «Умение промолчать еще никогда никому не повредило» [568] . Что же касается языков некоторых злоречивых людей, которые не могут ни о ком сказать добра, но то режут, то колют, — на эти языки не обращай внимания: они так делают свое дело, что, когда приходит время сгрести шашки с доски, всегда бывает видно, — и примеры этого ежедневны: говоря добрые слова, приобретешь любовь и признательность и, напротив, говоря злое, заработаешь вражду и крушение. Послушайте, как это бывает, а потом скажете, что я тысячу раз права.

Говорят, что жили когда-то два брата — Чьянне, устроенный в жизни с полным удовольствием, как граф, и Лизе, у которого и жизни-то не было; и как один был нищ удачей, так другой был убог сердцем, что ленился и задницу с места поднять, чтобы хоть в малом чем подсобить брату. И бедняк Лизе, отчаявшись, покинул родные края и пошел бродить по белу свету.

Шел он так, шел и однажды вечером (а день был самый ненастный) зашел в некую таверну, где сидели вокруг очага двенадцать юношей; и они, увидев горемыку Лизе окоченевшим и кашляющим словно чахоточный — как по причине стужи, так и оттого, что одет он был легко, — предложили ему место у огня.

Он, приняв приглашение, — ибо ни в чем не нуждался больше, чем в тепле, — придвинулся поближе к очагу, а пока отогревался, один из юношей, с насупленными бровями и лицом столь мрачным, что можно было испугаться, спросил у него: «Ну и как тебе, земляк, такая погодка?»

— Как, спрашиваешь, мне погодка? — отозвался Лизе. — А по мне так, что каждый месяц в году свое положенное дело делает; только мы, сами не зная того, о чем судим, хотим законы Небу устанавливать, любим, чтобы все шло, как нам нравится, а до донышка-то никакого дела разглядеть не можем, хорошо оно или дурно, на пользу ли нам наша прихоть или нет. Когда зимой дожди льют, хотим, чтобы Солнце пекло, а когда оно в августе палит, нам тучу подавай. И не думаем, что если бы все было по нашему хотению, то времена года потеряли бы свой порядок, семена погибли бы, урожай бы пропал, плоды источили бы червяки и вся Природа полетела бы кверху тормашками. Так что пусть Небо делает как знает; на то оно и создало для нас деревья — в зимней нужде хворостом согреваться, а летом — под листвой прохлаждаться.

— Ты говоришь достойно Самсона[569], — отозвался юноша. — Но ведь не поспоришь, что нынче март месяц что-то разошелся не на шутку: то лед, то дождь, то снег, то град; ветры, сквозняки, туманы, бури… — от всей этой ерунды и сама жизнь противной покажется!

— Вот ты плохо говоришь про этот бедный месяц март, — отвечал Лизе, — а не скажешь, сколько в нем пользы: ибо он, открывая весну, дает начало рождению всего и, как никакой другой, дарит великую радость самому Солнцу, вводя его в созвездие Тельца.

Юноше пришлись весьма по нраву слова Лизе, так как именно он и был месяц Март, вместе с другими братьями-месяцами оказавшийся в этой таверне. Чтобы отблагодарить за доброту Лизе, ничем не похулившего столь тягостный месяц, который даже пастухи по имени называть не любят, он дал ему красивую шкатулку, сказав: «Возьми ее и проси все, что тебе будет нужно: откроешь шкатулку — и найдешь».

Лизе в ответ сказал юноше много слов благодарности, а затем подложил себе шкатулку под голову вместо подушки и уснул; и еще до того, как Солнце кистью лучей переписало светлой краской тени Ночи, распрощался с юношами и вышел в путь.

И еще не отойдя и пятидесяти шагов от таверны, открыл шкатулку и произнес: «О счастье мое, а нельзя ли мне попросить носилки, подбитые шерстью, и чтобы их подогревало изнутри, и я мог среди этих снегов путешествовать в тепле?» И еще не успел он рта закрыть, как появились носильщики, которые посадили Лизе на носилки, подняли на плечи, и он приказал им нести его домой.

Когда же пришло время двигать челюстями, он снова открыл шкатулку и сказал: «Пусть появится еда!» — и, будто манна с неба, явился такой обед, что хватило бы с честью накормить десять королей.

А вечером, придя в лес, не пропускавший Солнце, потому что оно шло из враждебных стран, Лизе обратился к шкатулке с новой просьбой: «Вот в этом прекрасном месте, где речка, перекатываясь по камням, сопровождает своим контрапунктом „кантус фирмус“ свежего ветра, я хотел бы переночевать». И тут же появилось ложе с ярко-красным балдахином под навощенным навесом, с тюфяками из пуха, покрывалами из испанских тканей и простынями, легкими, как дуновенье нежного ветерка. Лизе попросил шкатулку поставить ему ужин, и перед его глазами, под еще одним навесом, немедленно возник сервиз столового серебра, достойный принца, и был накрыт стол, полный всевозможных яств, чей аппетитный запах разносился на сто миль вокруг.

Поевши из того, что там было, Лизе улегся спать и — когда Петух, разведчик Солнца, известил своего государя, что тени уже достаточно ослаблены и рассеяны и для него, как для опытного воина, настал час ударить им в хвост и полностью истребить, — он, проснувшись, открыл шкатулку со словами: «Пусть будет у меня красивое платье, потому что сегодня мне предстоит встретиться с братом и я хотел бы его поразить». И сказано — сделано: он увидел себя подобно знатному синьору, в одеянии из самого лучшего черного бархата, с воротником, подбитым красным камлотом, а по желтой тонко-шерстяной подкладке, словно цветочный луг, шла богатая вышивка. Одетый таким образом, Лизе снова сел в носилки и вскоре прибыл к родному дому.

Чьянне, увидев его пришедшим в такой роскоши, со всем этим богатством, захотел узнать, что за удача ему привалила. И Лизе рассказал ему про юношей, встреченных в таверне, и о сделанном ими подарке, но о всем, что касалось их разговора, он придержал язык за зубами. И Чьянне стало уже не до разговоров с братом: он сказал, что устал и должен отдохнуть, а сам немедленно оседлал коня и пустился в дорогу.

Преодолев немалый путь, он наконец добрался до таверны, где застал тех юношей и навязался на разговор. И как только тот самый, говоривший с его братом, спросил его, как он находит мартовскую погоду, Чьянне дал полную волю языку и горлу: «Да разрази его Бог, да чтоб он ослеп, этот проклятый месяц, враждебный сифилитикам, ненавистный овечьим пастухам, месяц, который смущает в нас жизненные соки и расшатывает тело! Такой месяц, что, когда хотят объявить кому, что ему крышка, говорят: „Вот и март тебя сокрушил“; а когда видят кого-то слишком наглого, говорят: „Ну и горе мартовское!“ Словом, такой месяц, что было бы счастьем мира, радостью земли, блаженством для людей, если б его с треском выгнали из компании братьев!»

Братец Март, получив такую головомойку от Чьянне, притворился, будто все это никак его не касается, и промолчал до самого утра, задумав способ заткнуть эту сточную трубу. И когда Чьянне собрался уходить, Март подарил ему палку и сказал: «Когда тебе захочется чего-то, скажи этой палке: „Палка, дай мне сотню этого!“ — и увидишь великое чудо»[570].

Чьянне, поблагодарив юношу, пришпорил коня, не желая испытывать чудесную силу палки, пока не прибудет домой. И, лишь только поставив ногу на домашний порог, закрылся в потаенной комнате, чтобы тут же спрятать деньги, которые он надеялся получить от палки, и сказал: «Палка, дай мне сотню этого!» И если думаете, что палка не выдала ему полную порцию, то скажите, и добавит! — ибо она сыграла ему такую музыку по коленкам да по лицу, что на его вопли прибежал Лизе и, видя, что палку не остановить иначе, открыл шкатулку, и только тогда она остановилась.

Расспросив брата, как постигла его такая беда, и выслушав его историю, Лизе сказал, что жаловаться ему не на кого, как только на себя, ибо он сам себе накакал пагубу, как дрозд[571], и уподобился верблюду, который желал иметь рога, да потерял и уши[572]. И что пусть в следующий раз держит в узде язык — тот самый ключ, которым открылось для него хранилище несчастья; ведь если б сказал он доброе слово о том юноше, тогда, может быть, и ему выпала бы такая же удача, что и брату. Ибо доброе слово — товар, который ничего не стоит, а прибыль частенько приносит такую, что и не ждал.

Наконец он утешил брата, говоря, что им незачем искать больших богатств, чем те, что он, Лизе, получил от Неба, — ибо его волшебной шкатулки хватит наполнить доверху тридцать богатых домов; так что Небо и есть хозяин над всеми его имениями, поскольку у щедрого человека само Небо состоит казначеем. И еще прибавил Лизе, что на его месте другой ненавидел бы брата за черствость, которую он проявлял к нему во время его нищеты, но он полагает, что его убожество и было ему попутным ветром, приведшим в добрую пристань; поэтому он благодарен брату и хочет сохранить в памяти все бывшее с ним как милость.

Услышав это, Чьянне попросил у него прощения за былую жестокость; и, заключив между собой соглашение, — как сговариваются торговцы держать высокую цену, — они зажили, вместе наслаждаясь полученным счастием. А Чьянне с тех пор обо всем, что ему выпадало, даже о печальном, говорил только доброе, ибо

пес, коль кипятком обварится, впредь и холодной воды боится.

Когда Чекка окончила свой рассказ, который пришелся всем по сердцу, Менека, уже державшая аркебузу на сошнике, изготовилась к выстрелу и, видя, что слушатели навострили уши, начала:

— Человеку всегда труднее бывает сохранить что имеет, нежели приобрести новое. Ибо в приобретении нового участвует Фортуна, которая пособляет и недостойным, но для сохранения того, что имеешь, необходимо благоразумие. Поэтому часто приходится видеть, как и неразумные поднимаются до обладания богатством или властью, но затем, по недостатку способностей, скатываются вниз, пример чего вы увидите в рассказе, который я вам сейчас расскажу, — только слушайте внимательно.

Жил в прежние времена некий купец, и была у него единственная дочь, которую он горячо желал выдать замуж. Но каждый раз, когда он начинал играть на этой лютне, ее голос звучал будто за сто миль от его мелодии; ибо эта пустоголовая, как некая обезьяна среди женщин, враждовала против собственного хвоста и, будто охотничий заказник, запрещала проход мужчинам, как видно, желая того, чтобы в ее трибунале всегда были праздничные дни, чтобы в ее школе не прекращались каникулы, чтобы ее банк всегда был закрыт на королевские тезоименитства и чтобы отец ее считал себя самым несчастным человеком на свете.

И однажды, отправляясь на ярмарку, он спросил у дочери, какой гостинец ей привезти, и услышал в ответ: «Батюшка милый, если любишь меня, прошу тебя, привези мне полкантара[573] палермского сахара, полкантара душистого миндаля, четыре или шесть бутылочек розовой воды, понемногу мускуса и амбры, четыре десятка жемчужин, два сапфира, по горсти гранатов и рубинов, моток золотых нитей, квашню и серебряную бритву».

Отец весьма удивился столь прихотливому заказу, но, не желая огорчать дочь, привез ей с ярмарки в точности все, что она просила. И Бетта, приняв все эти вещи, закрылась у себя в комнате, где принялась замешивать изрядную меру теста с сахаром и миндалем, подливая розовую воду и ароматы, и, замесив, вылепила прекрасного юношу, которому сделала золотые волосы, сапфировые глаза, зубы из жемчуга, губы из рубинов, и до того он славным вышел, что разве только говорить не мог. И она, слыша, как в древние времена по молитве некоего кипрского царя ожила статуя[574], стала молиться богине любви, и молилась, пока статуя не открыла глаза. Бетта стала умолять еще усерднее, и статуя задышала, а вслед за дыханием стала издавать звуки и слова; наконец ожили и все ее члены, так что статуя смогла ходить.

Берта, обрадованная больше, чем если бы получила власть над королевством, неудержимо бросилась обнимать и целовать статую, а потом, взяв ее под руку, подвела к отцу и сказала: «Государь мой батюшка, вы всегда говорили мне, что желаете видеть меня замужем; так вот, чтобы вы были довольны, я сделала себе мужа, какого мне хотелось».

Отец, увидев, что из комнаты дочери выходит писаный красавец, которого он не видел туда входившим, застыл с открытым ртом. Наконец, придя в себя и разглядев всю его красоту, за которую, чтобы полюбоваться на нее, можно было брать плату по одному грано[575] с человека, дал согласие на брак и устроил великое торжество, на которое, среди прочих гостей, прибыла также королева некой неведомой страны. И она, увидев Сияющего Самоцвета (такое имя дала ему Бетта), не на шутку разгорелась желанием его заполучить.

И когда Сияющий Самоцвет, который лишь три часа как открыл глаза на лукавства этого мира и не знал еще, как воду мутят, провожал до парадной лестницы почетных гостей — ибо так сказала ему невеста, — в то время как он прощался с этой госпожой, она взяла его за руку и потихоньку увела к своей карете, запряженной шестеркой лошадей, которая ожидала ее во дворе. Здесь она ловко втолкнула его внутрь и умчалась в свои владения, где сделала ничего не понимающего Самоцвета своим мужем.

Бетта, долго прождавши мужа и видя, что он не возвращается, послала слуг посмотреть во дворе, не заболтался ли он с кем, посмотреть на террасе, не захотелось ли ему прохладиться, заглянула даже в отдаленный кабинетик — узнать, не пошел ли он уплатить первый долг необходимостям этой жизни; и не найдя свое сокровище нигде, поняла, что его похитили. Было, как обычно, сделано объявление о пропавшем; но поскольку никто не принес никаких вестей о нем, Бетта, решившись идти искать его хоть по всему белому свету, оделась в платье нищенки и отправилась в путь.

Через несколько месяцев странствий она пришла в дом одной доброй старой женщины, принявшей ее с милостью и радушием. Услышав о несчастье Бетты и обнаружив, ко всему прочему, что она беременна, старушка исполнилась к ней большим сочувствием и, желая ей помочь, научила ее трем волшебным присловьям. Первое такое: «Трикка-баллакка[576], дом протекает!»; второе: «Ну-ка кверху тяни, только снизу подтолкни!»; а третье: «Задница — что барабан; бить — шагать веселей»[577]. Эти присказки она посоветовала говорить, когда случится большая нужда, ибо через них, уверяла она, придет некое большое благо. Бетта хоть и была удивлена таким бестолковым подарком, однако сказала себе: «Кто дует тебе на лицо, тот не хочет твоей смерти[578]; собирать — не терять; любая крошка во рту пригодится. Кто знает, может, и вправду какая удача скрыта в этих словах?» Подумав так, она поблагодарила старушку и пошла себе дальше.

И после долгого пути, придя в некий прекрасный город, называемый Монте Ретьонно[579], она прямиком направилась в королевский дворец, где попросилась, ради милостей Неба, приютить ее хоть в конюшне, так как близко уже было время родов. Придворные девушки, услышав о ее положении, пустили ее в каморку под лестницей, откуда бедняжка увидела, как мимо прошел Сияющий Самоцвет, и до того обрадовалась, что чуть не упала с дерева жизни.

И, находясь в столь великой нужде, захотела она испытать первое присловье, данное ей старушкой; и не успела произнести: «Трикка-баллакка, дом протекает!» — как явилась перед ней коляска из золота, ослепительно изукрашенная драгоценными камнями, которая сама двигалась взад-вперед по каморке, так что дивно было на нее глядеть. Увидели коляску и придворные девушки, которые сразу же пошли сказать королеве; та, не теряя времени, поспешила в каморку Бетты и, увидев такую прекрасную вещицу, спросила, за сколько могла бы ее купить. И та сказала, что хоть и убога, но ценит свое удовольствие дороже всего золота мира; и если королева хочет иметь коляску, то пусть даст ей одну ночь переспать с ее мужем.

Королева поразилась безумию этой беднячки, еле прикрытой лохмотьями, которая ради одной лишь прихоти готова была отдать драгоценнейшую вещь, и решила поживиться лакомым кусочком. Она согласилась на предложение Бетты, задумав напоить Сияющего Самоцвета снотворным, чтобы исполнить желание нищенки, но при этом оставить ее с носом.

И когда настала Ночь — когда выходят прогуливаться перед глазами кавалеров звезды небесные и светлячки[580] земные, — королева, дав Сияющему Самоцвету усыпляющего снадобья, привела его в каморку Бетты и уложила в ее постель. А он, делавший только то, что ему говорили, лишь только коснувшись тюфяка, уснул как сурок. И бедняжка Бетта, надеявшаяся в эту ночь утешиться за все пережитые ею горести, видя, что ее никто не чувствует и не слышит, начала безмерно жаловаться, сетуя на все, что было причиной ее бед. Угнетенная скорбью, она не закрывала рта от плача, но усыпленный не открыл глаз до самого утра, когда Солнце принесло колбу кислоты, чтобы отделить тени от света, а королева сошла в каморку Бетты, подняла с постели мужа и, взяв его под руку, спросила ее насмешливо: «Ну что, довольна?» — «Чтоб ты сама так была довольна во всей жизни своей! — только и ответила ей мысленно Бетта. — После такой тягостной ночи я долго опомниться не смогу».

Однако, не в силах терпеть, бедняжка задумала попытать счастья еще раз. И, сказав: «Ну-ка кверху тяни, только снизу подтолкни!» — она увидела, как явилась перед нею золотая клетка с прекрасной птичкой из драгоценных камней и золота, которая пела, как соловей. Увидев птичку, придворные девушки немедленно донесли о ней королеве, и та пожелала увидеть ее. И, задав Бетте тот же вопрос, что и про коляску, и вновь услышав от нее ту же просьбу, королева согласилась, ибо заранее это предвидела и уже приготовила обман.

Забрав клетку с птичкой, она, с наступлением ночи, дала мужу того же сонного питья и послала его спать в каморку, где Бетта, сгорая от ожидания, приготовила чистую постель. Но, увидев, что он спит как зарезанный, она снова принялась плакать и причитать так, что могла бы и камни подвигнуть к сочувствию, и в этих жалобах и рыданиях, царапая себе лицо, провела ночь, нашпигованную муками, как праздничный пирог мясом. И как только рассвело, королева пришла забрать мужа, а несчастная Бетта осталась, дрожа как от мороза и кусая пальцы оттого, что над ней опять жестоко насмеялись.

Но тем же утром, когда Сияющий Самоцвет вышел в сад за городскими воротами, чтобы прогуляться и сорвать пару только что поспевших смокв, к нему тайком подошел некий оборванец, который, живя через стенку от Бетты, не пропустил ни слова из того, что говорила она в течение ночи, и пересказал королю во всех подробностях мучения, рыдания и жалобы несчастной нищенки. Услышав это, король, который уже начинал что-то понимать, представил, как все могло произойти, и решил, что если и в третий раз будет послан спать с бедняжкой, то не станет пить снадобий, которые прописывала ему королева.

И вот Бетта решилась на третью попытку; и, когда произнесла: «Задница — что барабан; бить — шагать веселей», прямо перед нею упал целый тюк ярких шелков, и златотканой парчи, и лент, расшитых золотыми раковинками, так что и у самой королевы не нашлось бы в достатке такой дорогой и красивой галантереи. Придворные девушки высмотрели все эти чудесные вещи и доложили королеве, которая твердо решила заполучить их так же, как и все прежнее. И, услышав от Бетты в ответ все ту же просьбу, она сказала себе: «Да что я потеряю, если еще раз сделаю удовольствие этой мужичке, чтобы забрать у нее и эти прекрасные вещи?» С этим она взяла у Бетты ее роскошные ткани и — когда Ночь пришла под покровом темноты, чтобы погасить долг по контракту со Сном и Отдыхом, — опять дала снотворное Сияющему Самоцвету.

Но он, держа его во рту и не глотая, отошел, будто хотел облегчиться, в отдаленный кабинетик и все выплюнул. Когда же он лег с Беттой, то притворился мгновенно уснувшим; и услышал, как Бетта завела свою жалобную песню, причитая, как замешивала его, с сахаром и миндалем, своими руками, как из золота делала ему волосы, а из жемчугов и драгоценных камней — глаза и губы, как по ее молитвам он ожил и, наконец, как был у нее похищен, и она, ожидая от него ребенка, бросилась искать его по свету с такими трудами и скорбями, от каких избави Господи всякую крещеную душу. И как после всего этого она, ценою великих сокровищ, проспала с ним две ночи, но не могла услышать от него ни единого слова, так что теперь — последняя ночь ее надежды и последний предел ее жизни.

Слушая эти слова, Сияющий Самоцвет вспоминал, будто сон, все происшедшее с ним и наконец, открыв глаза, заключил Бетту в жаркие объятия и утешил ее, как только умел. И — пока Ночь с черной маской на лице ходила смотреть на бал созвездий — он, украдкой поднявшись по лестнице, зашел в спальню королевы, которая спала так, будто провалилась под землю, и вынес все вещи, которые она выманила у Бетты, прихватив и сколько-то мелочи из казны в возмещение за перенесенные Беттой страдания. Со всем этим он вернулся к любимой жене, и, поспешно покинув дворец, они шли, не останавливаясь, покуда не пересекли границу королевства. И тогда расположились на отдых в одной порядочной гостинице, где Бетта родила прекрасного мальчика.

Когда же она набралась сил и встала с ложа, они направились к дому ее отца, которого застали живым и здоровым; и он, безмерно обрадованный встречей с любимой дочерью, зятем и внуком, веселился, как пятнадцатилетний подросток. А королева, проснувшись и не найдя ни мужа, ни нищенки, ни сокровищ, от ярости раздирала на себе ногтями кожу, хотя кому, как не ей, уместно было бы сказать:

кто других обманывает, пусть не жалуется, коль самого надуют.

Да, многие из слушавших отдали бы палец на отсечение, чтобы научиться искусству вылепить себе мужа или жену по собственному вкусу, а особенно князь, который тоже хотел бы сидеть рядом с пирожным, замешенным на сахаре и миндале, а сидел рядом с кучей отравы. Но игра уже требовала от Толлы сделать очередной пас; и она, не дожидаясь, что ее принудят к выплате долга через судебного исполнителя, поспешила начать:

— Человек не в меру любопытный, желающий знать слишком много, слишком близко подносит горящий фитиль к пороховнице своей удачи; и нередко тот, кто разнюхивает чужие дела, упускает свои. Те, кто, разгораясь излишней пытливостью, копают в разных местах в поисках кладов, то и дело падают в сточные канавы, в кровь разбивая носы. Это и случилось с дочерью одного огородника, а как — я сейчас расскажу.

Жил некогда огородник, бедный-пребедный, который сколько ни проливал пота в трудах, все никак не мог свести концы с концами. И купил он себе трех хрюшек, и стал их откармливать, чтобы, когда подрастут три его дочери, у него было хоть что-то им в приданое.

Паскуцца и Чиче — дочери, что постарше, — пасли своих свиней на прекрасной лужайке, но не хотели, чтобы младшая, Парметелла, ходила вместе с ними, и прогоняли ее пасти хрюшку где-нибудь в другом месте.

И однажды она, гоняя свою животинку в лесу, в котором тени крепко держали оборону против приступов Солнца, вышла на опушку, где протекал ручей, будто некий торговец свежей водой, своим серебряным язычком нахваливая товар и зазывая путников выпить по кружке. И, увидев там дерево с золотыми листьями, оторвала один листочек и принесла его отцу, а он с большой радостью пошел и продал его за двадцать дукатов, чего хватило, чтобы заткнуть пару дырок в бочке семейных нужд. А когда он спросил дочь, где растет это дерево, услышал от нее в ответ: «Держи, что имеешь, господин мой батюшка, а большего не спрашивай, коль не хочешь потерять своей удачи!»

Вернувшись из лесу на следующий день, она принесла еще листок, и так каждый день продолжала обирать листья с дерева, которое наконец осталось ощипанным и голым, будто его ограбили ветры.

Прошла осень; и однажды девушка, видя у основания дерева пенек, весь золотой, который у нее не было силы выкорчевать, принесла из дому топор и принялась подрубать корни; и наконец, выдернув пенек из земли, обнаружила под ним роскошную лестницу из порфира. Безмерно любопытная, Парметелла спустилась по лестнице глубоко-глубоко, в темную-претемную пещеру, пройдя по которой до самого конца вышла на живописную равнину, где стоял прекраснейший дворец, а в нем, куда ни ступишь, — все было устлано золотом и серебром, а стены так и сверкали в глаза жемчугом и драгоценными камнями.

И Парметелла ходила, точно в жару, разглядывая все эти сияющие драгоценности и не видя никого живого среди величественных строений, пока не вошла наконец в комнату, где было развешано порядочное число картин. На них она увидела изображенными много разных предметов — как, например, невежество тех, кого считают учеными, несправедливость тех, кому вверены весы суда, человеческие преступления, отмщаемые Небом, — вещи, которые уносили разум из головы, до того они казались правдивыми и живыми. Здесь, в этой же комнате, она увидела и прекрасный, роскошно накрытый стол.

Тогда девушка, слыша, как звенит у нее в пустом желудке, и не видя никого рядом, уселась за стол, чтобы пообедать как знатная госпожа. Но вот в самый аппетитный момент ее обеда в комнату вошел миловидный слуга-негритенок, который сказал ей: «Будь здесь и не уходи, ибо я хочу взять тебя в жены и сделать самой счастливой женщиной в мире!»

Парметелла, которая со страху чуть было не обделалась от такого заманчивого предложения, взяла себя в руки и ответила согласием на то, чего хотел слуга. И в тот же миг ей была подана алмазная карета, запряженная четверкой золотых коней с крыльями из рубинов и изумрудов, которые носили ее по воздуху, чтобы развлечь, а вместо прислуги ее окружили обезьянки в расшитых золотом платьях; они переодели ее с головы до ног, так что она, вся оплетенная роскошью, как паук — паутиной, выглядела настоящей королевой.

И пришла ночь — когда Солнце, желая выспаться на берегах рек Индии без комаров, гасит светильник, — и негритенок сказал Парметелле: «Счастье мое, если хочешь баиньки, ложись на этом ложе; и, когда накроешься покрывалом, потуши свечи и в точности делай то, что я тебе говорю, если не хочешь распустить все, что связала».

Парметелла легла, но лишь только первый сон смежил ей глаза, негритенок преобразился в прекрасного юношу, который прилег с нею рядом, и она, пробудившись и чувствуя, как шерстку расчесывают без расчески, сначала чуть не умерла от страха, но потом, видя, что дело не грозит гражданской войной, осмелела и приняла вызов.

А ранним утром — еще прежде, чем Заря вышла из дому поискать свежих яиц, чтобы подкрепить своего старичка-любовника[581], — слуга, соскочив с кровати, снова принял прежний цвет, оставив Парметеллу, внутренности которой горели от мыслей о том, что же это за лакомка ухватил себе первое яичко из-под столь прекрасной курочки.

Когда же настала вторая ночь, она легла на ложе, угасила свечи, как и вчера, и снова пришел к ней в постель тот прекрасный юноша. И когда он, усталый от игр, уснул, Парметелла схватила огниво, которое приготовила заранее, засветила свечу, подняла покрывало и увидела эбен, превратившийся в слоновую кость, севрюжью икру — в молочную пенку, пережженный уголь — в негашеную известь.

И пока она стояла, замерев с открытым ртом от этой красоты, созерцая самый дивный мазок, что когда-либо наносила Природа на холст своих чудес, юноша проснулся и стал проклинать Парметеллу, говоря: «Ох, ведь по твоей вине придется мне еще на семь лет остаться под этим проклятым колдовством — только из-за твоего безмерного любопытства, которое угораздило тебя сунуть нос в мои тайны! Убирайся же, беги, пропади с глаз, сломи себе шею, чтоб я тебя не видал больше, иди обратно к твоим драным обноскам, если не сумела распознать свою удачу!» И с этими словами он рассеялся, как ртуть.

Бедняжка, вся дрожа и не поднимая глаз, вышла из дворца и, как только поднялась вверх из пещеры, встретила фею, которая сказала ей: «Дочка моя, как плачет во мне душа о твоем злоключении! Идешь ты на великую муку, ибо твоему бедному телу суждено пройти по волоску. Но чтобы избежать опасностей, которые тебе предстоят, возьми эти семь веретен, эти семь плодов инжира и это медовое деревце. Возьми эти семь пар железных башмаков и иди, не останавливаясь, покуда их не сносишь. А после того увидишь в одном дому на террасе семь женщин, которые прядут нитку, спуская ее сверху вниз, а снизу к нитке привязаны мертвые человеческие кости. И знаешь, что тебе надо будет сделать? Стань, притаившись, тихо-тихо, а когда нитка спустится вниз, отвяжи кость и привяжи веретено, помазанное медом, и плод инжира. Они вытянут его наверх, почувствуют сладость на языке[582] и скажут: „Кто мне помазал губы сладостью, тому судьба да будет радостью!“ А затем одна за другой начнут звать: „Эй ты, которая принесла все эти сладкие штучки, покажись, дай на тебя взглянуть!“ А ты отвечай: „Не покажусь, а то вы меня съедите!“ А каждая тебе будет кричать: „Не съем, клянусь, пусть Бог сохранит мою ложку!“ Ты стой и не двигайся, а они будут продолжать: „Не съем, клянусь, пусть Бог сохранит мой вертел!“ А ты стой осторожно, как тот, кто сам себе бороду бреет. А они всё за свое: „Не съем, клянусь, пусть Бог сохранит мою метлу!“ А ты не обращай внимания, ни на фигу сушеную[583]. „Не съем, клянусь, пусть Бог сохранит мой горшок!“ А ты стой, закрыв рот, и не пискни, иначе выпустят из тебя душу. Наконец скажут: „Не съем, клянусь, пусть Бог мне сохранит Гром-и-молнию!“ — и вот тогда поднимайся к ним и знай, что ничего тебе дурного не сделают».

С благодарностью выслушав эти слова от феи, Парметелла пошла по горам, по долам и шла семь лет, покуда не сносила семь пар железных башмаков. И пришла к большому дому, где наверху была устроена терраса[584], а на террасе сидели семь прях. И сделав все, что советовала ей фея, после тысячи уловок и предосторожностей наконец получив от них клятву Громом-и-молнией, показалась им и поднялась на террасу, где все семь сказали ей в один голос: «Ах ты собака, предательница, это ты виновата, что братик наш остался еще раз на семь лет в пещере, вдали от нас, в виде черного раба! Но не волнуйся, хоть ты и сумела выудить из нас клятву и наложить секвестр на наши глотки, — при первом же случае ты нам заплатишь и за старое, и за новое! А теперь знаешь, что тебе делать? Спрячься вот за этот ларь и, как только придет наша матушка, которая тебя с удовольствием проглотила бы, бросайся на нее сзади и хватай за груди, которые до того отвисли, что она их держит, как переметную суму, за плечами, и тяни со всей силы, не отпускай, покуда не поклянется тебе Громом-и-молнией, что не сделает тебе зла».

Парметелла все это исполнила, и матушка, сначала клявшаяся ей печным совком, табуреткой, вешалкой, мотовилом, сушилкой для тарелок, наконец вынуждена была поклясться Громом-и-молнией; и тогда Парметелла отпустила ее груди и встала перед оркой, которая сказала ей: «Эх, дала ты мне пинка! Но смотри ходи по струнке, предательница; при первом дождичке я тебе рожу умою!»

И, точно воду с прутиком, ища случая сожрать Парметеллу, она однажды притащила домой двенадцать мешков, где были перемешаны бобы, горох, земляной орех, чечевица, фасоль, рис и люпин, и сказала девушке: «Слушай, предательница, все, что я принесла, отдели одно от другого. А если к вечеру не будет сделано, проглочу тебя, как пирожок за три кавалло!»

Бедная Парметелла, усевшись среди мешков, стала плакать, говоря: «Матушка моя милая, ох как же дорого мне стал этот пенек золотой! Пришло время, прикрывают мою убогую лавочку! За то, что одну минутку глядела, как черная мордашка превратилась в белую, сердце мое почернелое на клочки разрывают. О горе мне, погибла я и уже похоронена, ибо нету мне выхода! Час пройдет, другой пройдет, и не миновать мне глотки вонючей орки! И некому помочь, и некому посоветовать, некому утешить меня, горемычную!»

И вот, когда Парметелла учиняла над собою бурю с дождем и вихрем, вырывающую с корнем деревья, внезапно появился Гром-и-молния, ибо закончился срок его проклятия. Хоть и был он гневен на Парметеллу, но людская кровь — не водица: увидев ее в рыданиях, он спросил: «Предательница, что плачешь?» И она рассказала ему, как издевается над ней его матушка и какой конец она ей уготовила — вывернуть у нее потроха и сожрать. И Гром-и-молния отвечал: «Вставай и гляди веселей, ибо не будет так, как она говорит!» В одно мгновение он высыпал все из мешков на землю, и по его приказу разлился вокруг целый потоп муравьев; они кинулись сносить в отдельные кучи бобы и зерна, так что Парметелла вскоре наполнила все мешки.

Пришла орка и, увидев, что дело сделано, пришла в бешенство и завопила: «Ну, этот щенок Гром-и-молния мне и удружил! Но ты мне еще заплатишь за усушку товара![585] Вот тебе двенадцать наволок для двенадцати тюфяков, а твое дело до вечера набить их пухом и перьями. Не сделаешь — кишки выну».

Бедная девушка взяла наволоки, села на земле и устроила великий надгробный плач; и, когда она раздирала ногтями лицо и испускала ручьи слез, появился Гром-и-молния и сказал ей: «Не плачь, предательница! Не бойся, со мной приплывешь в тихую гавань. А если хочешь плакать, распусти волосы, расстели наволоки по земле, рыдай и кричи, что умер король птиц; и увидишь, что будет». Парметелла так и сделала; и вот налетела целая туча птиц, от которой потемнело небо. Они так плескали и били крыльями, что пух и перья летели корзинами, и все двенадцать тюфяков ей удалось набить меньше чем за час.

Вернулась орка и, увидев, как Парметелла справилась с работой, надулась так, что бока у нее затрещали. И сказала: «Ну, Гром-и-молния устроил мне чесотку! Но пусть оттаскают обезьяну за хвост, если я не поймаю его там, где он не сможет от меня убежать!» И снова говорит Парметелле: «Беги что есть духу в дом моей сестры и скажи, пусть пришлет мне музыкальные инструменты, ибо я нашла невесту для Грома-и-молнии и хочу сыграть ему свадьбу не хуже, чем у короля». А сама другим путем отправила к сестре весть, что, когда к ней заявится за инструментами эта предательница, пусть она убьет ее и поджарит, а потом они вместе с сестрой полакомятся человечинкой.

Парметелла, услышав, что ей дали работу полегче, повеселела, ибо подумала, что погода начинает меняться к лучшему, — о как ошибочны бывают людские мнения! — но Гром-и-молния встретил ее на пути и сказал: «Куда торопишься, несчастная? Не понимаешь, что идешь на смерть, что сама у себя на шее петлю затягиваешь? Что сама на себя нож точишь, что сама себе отраву варишь? Ибо тебя посылают к такой же лютой орке, которая тебя проглотит. Но слушай меня и не сомневайся: возьми эти хлебец, сноп сена и камень. Когда подойдешь домой к моей тетушке, смотри: навстречу выскочит огромный корсиканский пес и залает, грозя разорвать тебя клыками. Кинь ему хлебец — и заткнешь ему пасть. Подойдешь ближе — встретишь отвязанного коня, который поскачет на тебя, чтобы затоптать копытами: бросишь ему сено — и свяжешь ему ноги. Наконец дойдешь до ворот, которые непрестанно машут створами, как кулаками; ты подложи под них камень, они и успокоятся. Зайдешь в дом, поднимешься по лестнице и там увидишь орку, которая сидит у зажженной печи с маленькой девочкой на руках. И она скажет тебе: „Подержи пока девочку, а я схожу наверх за инструментами“. Но знай, что она идет наточить клыки, чтобы растерзать тебя на кусочки. И ты бросай девочку в печь без жалости, ибо это орковское отродье, хватай инструменты, которые лежат за дверью, и беги без оглядки, пока не вернулась орка, иначе ты пропала. Но смотри: инструменты хранятся в шкатулке, которую ты не должна открывать, если не хочешь на свою голову новой беды».

И Парметелла выполнила все, что сказал ей ее возлюбленный, кроме одного: ибо, выйдя из дома орки с инструментами, она и минуты не утерпела: открыла шкатулку, и как полетели они все в разные стороны: туда — флейта, сюда — гобой, в ту сторону — волынка, в эту — трещотка; летели они и разносили по воздуху тысячи разнообразных звуков, а Парметелла гонялась за ними, раздирая от отчаяния лицо в кровь. В этот самый момент орка сошла обратно в комнату и, не увидев Парметеллу, высунулась в окно, крича воротам: «Расшибите эту проклятую!» И ворота отвечали: «Не тронем кумушку, что нас подперла камушком!» Орка кричит коню: «Топчи злодейку!» А конь в ответ: «Не хочу ее топтать — дала мне сенца пожевать!» И орка, наконец, псу приказывает: «Грызи эту подлую!» А пес: «Пусть гуляет девушка — бросила мне хлебушка!»

И тут Парметелла, с воплями гоняясь за летящими инструментами, натолкнулась на Грома-и-молнию, который задал ей хорошую головомойку, говоря: «Предательница, за свой счет учишься, а уроки учить ленишься![586] Подумай, до чего тебя довело твое проклятое любопытство!» Одним только свистком он созвал все инструменты обратно и закрыл в шкатулке, которую отдал Парметелле и велел отнести матушке. А та, увидев шкатулку, завопила великим воплем: «Да за что же мне такое наказание! И сестрица пошла против меня, не захотела сделать мне приятное!»

Тем временем прибыла избранная ею для сына невеста, которая была настоящая чума, черная оспа, гарпия, мрачная туча, нос свиным пятачком, морда как у дикого зверя, страшная, сморщенная, шершавая, как камень, которая, украсившись тысячей цветов и гирлянд, была похожа на новооткрытую таверну. Будущая свекровь приготовила для нее великое пиршество и, задумав недоброе, накрыла стол рядом с колодцем. За него она усадила семь дочерей, каждую с факелом в руках, а Парметеллу посадила на край колодца, с намерением, когда ее сморит дремота, столкнуть вниз.

Итак, пока шел пир и начинала уже разогреваться кровь в жилах, Гром-и-молния, насупленный, как новобрачная, которую выдали замуж неволей, тихо сказал Парметелле: «Скажи, предательница, любишь ты меня?» И она отвечала: «До самой крыши и еще выше!» И он сказал ей: «Коли любишь, поцелуй меня». А она в ответ: «Боже меня спаси, этому не бывать. Вон та красавица, что сидит рядом с тобой, — пусть Небо вас сохранит на сто лет, подаст вам доброго здравия и сынков-наследников!» И невеста подхватила: «Ха-ха, сразу видать, что ты недотепа, чтоб мне сто лет прожить! Кобенишься разок поцеловать такого красивого парня, а я-то за два печеных каштана пастуху всю себя исцеловать давала!»

Жених, услышав эту приятную новость, изменился в лице, надулся, как жаба, и кусок застрял у него в горле; однако втянул живот, приободрился и проглотил этот орешек, с мыслью записать это в счетную книгу и впоследствии сравнять дебет с кредитом. И после ужина распрощался с матушкой и сестрами, а сам остался с невестой и с Парметеллой, собираясь идти в опочивальню. И когда Парметелла, как служанка, снимала у него с ног туфли, сказал жене: «Жена, видала ты, как эта зазнайка отказалась меня поцеловать?» — «Вот уж сглупила она, — откликнулась жена, — что упустила поцеловать такого красавчика. То ли дело я: за два печеных каштана вдосталь намиловалась с пастухом!»

Гром-и-молния не в силах был больше терпеть, ибо вместе с молниями отвращения от невесты и громом ее поступков в нос ему ударила горчица, и он выхватил кинжал и зарезал ее на месте, а затем, выкопав в погребе яму, зарыл ее там. После этого, обняв Парметеллу, он сказал ей: «Ты — радость моя, ты — цвет женщин и зеркало чести! Теперь смотри на меня сколько хочешь, дай мне руку, подставь личико моим поцелуям, прижмись к моему сердцу, ибо я хочу быть твоим, доколе стоит мир!»

И с этими словами они возлегли на ложе — и оставались там, исполняя сказанное в «Gaudeamus»[587] до того часа, когда Солнце, выпустив огненных коней из конюшни вод, погнало их на выпас в поля, засеянные Зарею. И тут вошла орка, неся, по обычаю, свежие яйца, чтобы подкрепить новобрачных и поздравить их словами: «Блажен, иже берет супругу и приемлет свекруху!» — и не могла поверить глазам, видя Парметеллу в объятиях сына. И, услышав от них, как было дело, помчалась, как вихрь, к сестрице, чтобы вместе рассудить, как вынуть из глаза эту ненавистную соринку, от которой не захотел избавить ее сын.

Но тут ей пришлось узнать, что от горя о сожженной дочери сестра бросилась в печку, так что зловоние от гари пропитало всю округу; и бешенство орки было столь неистовым, что, превратившись в барана, она билась головой об стену, покуда мозги не вылетели вон. А Гром-и-молния закрепил мир между Парметеллой и золовками, так что с тех пор они жили в счастье и довольстве, познав на опыте верность сказанного:

кто упорен — побеждает.

История с орками могла бы пробудить долю сочувствия к ним, но вызвала только удовлетворение; все были рады, что приключения Парметеллы кончились гораздо лучше, чем можно было думать. Теперь пришла очередь рассказывать Поппе, и она, занеся ногу в стремя, начала.

Жил некогда государь, который, когда у него родилась дочь по имени Талия, созвал мудрецов и предсказателей со всего государства, чтобы они определили ее судьбу. И те, после долгих и разнообразных совещаний, пришли к заключению, что она подвергнется тяжкой опасности из-за льняной кострицы. Тогда король запретил вносить во дворец льняную пряжу, коноплю и что-либо подобное, надеясь избежать предсказанного бедствия.

Но когда Талия подросла, однажды, стоя у окна, она увидела старушку, которая пряла на ходу. И поскольку она никогда не видала ни кудели, ни веретена и все крутящееся ее очень забавляло, в ней до того разгорелось любопытство, что она призвала старушку во дворец и, взяв кудель, стала тянуть нитку. И тут, к несчастью, забился ей под ноготь кусочек кострицы, от чего она упала замертво.

Старушка, видя, что случилось, в страхе сбежала вниз по лестнице. А бедный отец, получив весть о приключившемся горе и оплатив бочкой пролитых слез это ведро асприньо[589], упокоил свою дочь в том же дворце, оставив ее сидящей на бархатном троне, под парчовым балдахином, и, заперши двери, покинул навсегда это место непереносимой скорби, чтобы не видеть более ни единого знака, напоминающего о постигшем его несчастье.

Но спустя некоторое время у одного короля, когда он ехал на охоту, сокол слетел с руки и залетел в окно того дворца; и, поскольку он не возвращался на зов, король принялся стучать в ворота, думая, что во дворце кто-то живет. Так он долго стучал без успеха, а затем принес лестницу, с которой собирали виноград, решив забраться внутрь и посмотреть, что там внутри. И когда поднялся и прошел по всему дворцу, похолодел как мумия, не видя ни души живой.

Наконец вошел он в ту комнату, где находилась Талия, неподвижная, будто заколдованная. Увидев ее и думая, что она спит, король стал ее звать; но, как ни кричал, как ни трогал ее, она не просыпалась. Тогда он, воспламененный ее красотой, снял ее с трона, отнес на руках на ложе, где сорвал плоды любви, после чего, оставив ее по-прежнему спящей, вернулся в свое королевство и в течение долгого времени не вспоминал об этом случае.

А она по прошествии девяти месяцев произвела на свет двойню — мальчика и девочку, которые были точно пара золотых подвесок с драгоценными камнями. И две феи, появившиеся во дворце, заботились о них, подкладывая для кормления к матушкиным сисечкам. И однажды, желая пососать молока и не находя сосок, младенцы присосались к ее пальцу и так сосали, что кусочек кострицы вышел из-под ногтя. И тогда Талия пробудилась, будто от тяжкого сна, и, увидев рядом с собой два чудесных создания, дала им грудь, и привязалась к ним больше, чем к самой жизни.

И пока она так жила, не зная и не помня, что с ней было, как она оказалась во дворце с двумя младенцами, не видя того, кто приносил ей пищу, король вспомнил о Талии и под предлогом охоты поехал найти ее; и нашел ее не спящей, с двумя расписными яичками красоты, и обрадовался до безумия. Он рассказал Талии, кто он такой и как было дело между ними, и они заключили между собой договор о дружбе и вечном союзе; пробыв рядом с Талией несколько дней, он затем попрощался с ней, дав обещание вернуться и взять ее с собой, а сам поехал в свою страну, то и дело повторяя имена Талии и младенцев, так что и когда он ел, на устах у него были Талия, Солнце и Луна (такие имена он дал своим чадам), и на ложе сна звал по именам то детей, то их матушку.

Жена короля, у которой еще во время долгой охоты мужа возникло подозрение, теперь, беспрестанно слыша имена Талии, Солнца и Луны, впала в жар — иной, чем бывает от солнечного удара. И, позвав секретаря, она сказала ему: «Слушай-ка, приятель, ты оказался между Сциллой и Харибдой, между косяком и дверью, между дубинкой и решеткой. Коль откроешь мне, с кем спутался мой муженек, золотом тебя осыплю; а будешь таить — оставлю ни живым ни мертвым».

И приятель, с одной стороны, оглушенный угрозой, с другой — насаженный на вертел корысти, которая всегда завязывает глаза чести, возмущает воду справедливости, сбивает подковы с ног верности, рассказал ей все по порядку, хлеб называя хлебом, а вино — вином[590]; после чего королева послала его от имени короля сказать Талии, будто он весьма жаждет видеть обоих малышей. И Талия с великой радостью послала детей к их отцу. А королева, эта душа Медеи, приказала повару их зарезать и, поджарив со всякими соусами и приправами, подать на стол несчастному мужу.

Но повар, человек сердобольный, увидев два этих золотых яблочка, пожалел их и сказал своей жене, чтобы спрятала их в тайном месте, а вместо них приготовил двух козлят с сотней разнообразных подливок.

И когда пришел король, королева с великим удовольствием велела внести блюда. И король принялся за еду; и, когда ел, то и дело нахваливая: «Ах, до чего же вкусный кусочек, клянусь жизнью Ланфузы![591] А как бесподобен вот этот, клянусь душой моего дедушки!» — она каждый раз отвечала ему: «Ешь на здоровье! Ты ведь ешь свое». Дважды или трижды король пропустил эту припевку мимо ушей, но затем, слыша, что песня затягивается, сказал: «Я хорошо знаю, что ем свое, так как ты ничего твоего не принесла в этот дом!» И, встав из-за стола в раздражении, пошел прогуляться неподалеку, чтобы развеять гнев.

Тем временем королева, не удовлетворившись тем, что уже сделала, кликнула секретаря и послала призвать Талию под тем предлогом, что ее ожидает король. И Талия, наскоро собравшись, выехала с горячим желанием увидеть светильники своих очей, не зная, что ее ожидает пламя. И когда она прибыла во дворец и стала перед королевой, та, с лицом Нерона, вся налившись змеиным ядом, прошипела: «Добро пожаловать, госпожа Троккола![592] Это ты, прекрасная рвань, белена, которой объелся мой муж? Это ты, щенная сука, имя которой проело мне все виски? Добро пожаловать, ты пришла в чистилище, где я сполна вычту с тебя весь ущерб, что потерпела!»

Слыша это, Талия стала оправдываться, что на ней нет вины, что муж королевы овладел ее огородиком, когда она спала. Но королева, не желая слушать оправданий, повелела запалить тут же во дворе большой костер и бросить в него Талию. Талия, видя, что дело для нее оборачивается худо, упала перед королевой на колени, умоляя дать ей хотя бы время снять с себя дорогие одежды, в которые была одета. И королева, не столько из жалости к несчастной, сколько из желания заполучить платья, расшитые золотом и жемчугом, сказала: «Разденься, разрешаю».

Талия начала раздеваться, и на каждое одеяние, что снимала с себя, издавала жалостные вопли; и, после того как сняла с себя верхнее платье, тунику и корсет, снимая нижнюю юбку, вскричала последний раз; и, когда ее уже волокли, чтобы нажечь из нее золы для стирки штанов Харона, в эту самую минуту вошел король и, увидев такое зрелище, повелел объяснить, что здесь происходит. На вопрос о детях он услышал от жены, упрекавшей его за измену, как она дала ему полакомиться ими.

Услышав это, бедный король в крайнем отчаянии воскликнул: «Так, значит, я стал волком-оборотнем для собственных моих ягняток! И как мои жилы не распознали ручейков, в которых текла моя собственная кровь? Ах, потурченка-отступница[593], до какого зверства ты себя довела! Но теперь и ты станешь удобрением для капусты, и твою тиранскую рожу не придется посылать в Колизей[594] на покаяние!»

И он приказал бросить королеву в костер, что она разожгла для Талии, а вместе с ней и секретаря, ставшего рукояткой этой мерзкой затеи и ткачом этой скверной ткани. А когда он собирался послать туда же и повара, о котором думал, что тот искрошил его детей, повар, припав к его ногам, стал говорить: «Поистине, государь, моя многолетняя служба тебе заслуживает иной пенсии, чем горящие угли, иной подпоры в старости, чем столб за спиной, иных увеселений, чем трещать и обугливаться в костре, иной чести, чем смешать пепел повара с пеплом королевы! Невеликий подарок за то, что я сохранил живыми твоих детей вопреки песьей желчи, которая хотела их убить, чтобы вернуть твоему телу то, что было частью этого тела!»

Король, услышав эти слова, сам будто очутился вне тела: ему казалось, что он видит сон, ибо не в силах был поверить тому, что слышали его уши. Наклонившись к повару, он сказал: «Если правда, что ты спас моих детей, то клянусь, вместо работы с вертелами я приставлю тебя к кухне моего сердца, и ты будешь вертеть как тебе угодно не куски над огнем, но мои собственные желания; я дам тебе такую награду, что ты прослывешь счастливцем перед всем миром».

При этих словах короля жена повара, видя, что решается судьба мужа, спешно внесла во двор Луну и Солнце и отдала их королю, который, играя в «три карты» с детьми и с их матушкой, крутил мельницу поцелуев то с одним, то с другим. Дав великую награду повару и сделав его рыцарем королевской палаты, он взял Талию в жены, и она счастливо прожила долгую жизнь с мужем и детьми, познав из всех испытаний, что

судьба, кому благоволит, и во сне добро на макушку дождит.

Князь и княгиня были очень утешены, слыша, какой добрый конец имела история Талии, ибо даже не верилось, что среди такой бури ей удастся найти мирное пристанище. Следом дано было повеление Антонелле обнажить шпагу своего рассказа, и она тут же взялась за эфес:

— Есть в мире три разряда невежд, и не знаешь, какой из них больше заслуживает быть брошенным в печку: те, кто не знают, те, кто не хотят знать, или те, кто прикидываются, будто знают. Невежда, о котором я сейчас буду говорить, относится ко второму разряду; ибо он не желает допустить знания в свою башку, ненавидит того, кто пытается эти знания туда вложить, и, как некий новый Нерон, готов его и голодом заморить.

Жил некогда король страны Кастелло Кьюзо[595], у которого был сын, настолько бестолковый, что не было способа научить его даже азбуке; каждый раз, когда ему говорили о чтении и учении, он бесился точно сумасшедший, так что ни крики, ни порка, ни угрозы — ничто не могло его унять. И бедный отец, раздуваясь от досады будто жаба, не знал, как принудить этого дрянного сына работать башкой, чтобы не оставить государство в руках мамлюков[596], — ибо понимал, что невежество несовместимо с управлением королевством.

И была в то самое время у баронессы Ченцы дочь, которая, имея большие способности к познанию, обучилась всему к тринадцати годам, так что ее прозвали Разумницей[597]. Слух о ее замечательных способностях дошел и до короля, который задумал поручить сына баронессе, чтобы ее дочь выучила принца, в надежде, что общение с девушкой и ее знания послужат ему на пользу.

И когда принц прибыл в дом баронессы, Разумница начала с того, что стала учить его крестному знамению. Но, видя, как добрые слова, которые она в него вкладывала, он вываливал наземь через задницу, а все наставления входили в одно ухо и выходили в другое, девушка не удержалась и закатила ему оплеуху.

Карлуччо (так звали принца) безмерно оскорбился затрещиной; чего нельзя было добиться от него лаской и вежливостью, то дошло до него через срам и обиду, так что за несколько месяцев он не только выучился читать, но и далеко продвинулся в грамматике, изучив все ее правила. От этого отец его пришел в такой восторг, что ходил по земле, будто летая по воздуху; забрав Карлуччо из дома баронессы, он стал задавать ему все более трудные вещи, так что за короткое время Карлуччо сделался самым ученым человеком в королевстве. Но тело его столь живо хранило память о затрещине, которую дала ему Разумница, что и днем он непрестанно держал ее перед глазами, а ночью видел во сне, желая лишь одного из двух — или умереть, или отомстить.

Тем временем Разумница достигла брачного возраста, и принц, который, будто стоя с фитилем у серпантины[598], ожидал случая с нею рассчитаться, сказал отцу: «Государь мой, сознавая, что я получил через вас бытие, я чувствую себя обязанным перед вами вплоть до верхней террасы моего телесного и душевного здания; но перед Разумницей, давшей мне благое бытие[599], сознаю себя обязанным в неменьшей мере; и посему, не находя другого достаточного способа уплатить ей этот долг, я просил бы у вас позволения жениться на ней, если вам будет угодно, уверяя вас, что вы тем самым оставите вечный знак благодарности в моей душе».

Король, услыхав о решении сына, ответил: «Сын мой, хоть Разумница и не имеет в себе столько каратов веса, сколько подобало бы для твоей супруги, однако ее способности, положенные на весы против нашей крови, делают этот брак возможным. Так что и ты будешь доволен, и моя честь не понесет урона». Призвав баронессу, вместе с ней он быстро написал брачный договор, и, после того как брак был отпразднован с торжеством, сообразным величию сана, принц попросил короля выделить ему дом со всем необходимым, чтобы жить с молодой женой. И король, чтобы сын был всем доволен, приказал обустроить для него прекраснейший дворец, отдельно от того, где жил сам. Приведя туда Разумницу, Карлуччо посадил ее взаперти в одной из комнат, скудно давая ей есть и еще меньше — пить, а что и того горше — не исполняя своего супружеского долга. И так бедняга увидела себя несчастнейшей женщиной на свете, не понимая причины столь дурного отношения к себе с первого момента, как только вошла в этот дом.

И однажды захотелось принцу посмотреть на жену; он вошел к ней в комнату и спросил, как ее дела. «Потрогай рукой мой живот, — сказала Разумница, — может, почувствуешь, каково мне. Но я ведь ничем не заслужила, чтобы меня держали как собаку на цепи. Зачем ты просил меня в жены, если теперь обращаешься со мной хуже, чем с рабыней?» И принц отвечал: «А ты разве не знала, что тот, кто оскорбляет, пишет оскорбления на песке, а кто их терпит, высекает их на мраморе? Вспомни-ка, что ты мне сделала, когда учила меня читать! И знай, что я захотел тебя в жены только для того, чтобы сделать из твоей жизни соус, отомстив за мою обиду!» — «И это значит, — отвечала Разумница, — что я должна собирать тернии там, где сеяла доброе семя! Если я дала тебе оплеуху, то лишь потому, что ты был ослом, а я хотела, чтобы ты хоть что-то понимал по-человечески. А ты разве не слышал, что кто желает тебе добра, тот заставляет тебя плакать, а кто желает зла, тот смешит?»

Принц, который прежде держал злобу за пощечину, теперь распалился еще большим гневом за напоминание о его невежестве. Он ждал, что Разумница будет просить прощения за свой поступок, но вместо этого видел, что она храбро, как петушок, отвечает ему выпадом на каждый выпад; поэтому, повернувшись к ней спиной, ушел, оставив ее в еще худших условиях, чем раньше. Но, вернувшись через несколько дней и найдя ее в прежнем расположении, ушел окончательно озлобленным, решившись сварить ее в собственном соку, как делают с осьминогом, и наказать ее палкой потяжелее.

Тем временем королю было объявлено о лишении благ сей жизни у столбика ложа болезни[600], и принц, оставшись единовластным повелителем всего государства, захотел поехать и лично принять власть надо всеми своими уделами. Снарядив отряд пехоты и конницы, достойный своего сана, он пустился в путь.

Баронесса, зная о тяжкой жизни дочери и желая с осмотрительностью исправить этот непорядок, повелела прорыть под дворец принца ход, по которому посылала пищу в подкрепление бедной Разумнице. За пару дней до выезда нового короля она приготовила кареты и роскошные ливреи, одела дочь в лучшие одежды и, послав к ней для сопровождения верных рыцарей, вывезла ее коротким путем, так что Разумница приехала на место, где должен был остановиться ее муж, днем раньше, чем он.

Наняв дом напротив дворца, приготовленного для короля, Разумница встала, богато наряженная, у окна, и король, прибыв туда и увидев этот лучший цветок из кадки Граций, и не узнав собственную жену, немедленно разгорелся вожделением и принялся так резво окапывать вокруг да около, что скоро заполучил ее в руки. И, оставив ее беременной, подарил ей некую драгоценность в память о своей любви.

Когда же король отправился посетить другие города своего королевства, Разумница вернулась во дворец, где спустя девять месяцев родила прекрасного мальчика. А король, вернувшись в столицу, снова пришел увидеть жену, уверенный, что найдет ее умершей; однако она была свежа, как никогда. И как никогда упорно повторяла ему, что именно ради того, чтобы сделать его из осла разумным человеком, она и поставила ему на лицо печать из пяти пальцев.

Король ушел от нее в ярости; а когда пришла нужда снова ехать по владениям, Разумница с помощью матушки сделала то же, что и в первый раз; и, проведя еще одну ночь с мужем, не узнанная им, получила от него драгоценный венец на голову и осталась беременна еще одним мальчиком, которого, по возвращении домой, в положенное время произвела на свет.

Случилось это и в третий раз; после чего король подарил ей большую золотую цепь с драгоценными камнями, оставив ее беременной дочкою, которую она также благополучно родила в свое время.

Когда король возвратился издалека, баронесса дала дочери снотворное и распространила слух о ее смерти. Проводив ее до могилы и опустив туда, она с ловкостью увезла ее к себе домой и спрятала вместе с детьми.

А король устроил великое празднество; затеяв вступить в новый брак с некой знатной особой, он привел ее к себе во дворец; но, в то время как вокруг творились невероятные торжества, среди зала явилась Разумница, великолепно одетая, нося на себе подаренные королем драгоценности, с тремя младенцами, сверкавшими, как три самоцветных камня, и, преклонившись к ногам короля, просила его быть справедливым и не отнимать королевство у детей, рожденных от его крови.

Король обомлел и долго стоял неподвижно, будто видя сон наяву; наконец же, осознав, что разум Разумницы достигает звезд и что взамен всего зла, что он ей сделал, она даровала ему — чего он не мог и вообразить! — три подпоры его старости, умилился сердцем. Он выдал ту госпожу за своего брата, также обладавшего большим королевством, а Разумницу принял с честью, смирением и любовью, на примере показав, что

разумному человеку и звезды послушны.

Когда Антонелла окончила свой круг, к начальной точке палио [601] подскакала Чулла; похвалив рассказ товарки, с такой живостью и правдоподобием изобразившей рассудительность Разумницы, она начала свою историю:

— Несчастен, кто, имея своих детей, надеется вырастить их с помощью мачехи, ибо она ввозит в ворота дома пушку на их пагубу; свет еще не видывал мачехи, которая добрым оком глядела бы на детей другой женщины, а если неким чудом и найдется когда-либо такая, надо будет всенепременно вставить палочку в стену[602], и можно сказать, что это не иначе как белая ворона. Но я, кроме многих, о которых вы уже слышали, расскажу еще об одной из списка злых мачех, и вы сами сможете сказать, что она достойна того наказания, что сама себе купила за наличные деньги[603].

Жил некогда человек по имени Яннуччо, у которого были двое детей, Неннилло и Неннелла, и он любил их, как свою утробу. И поскольку Смерть тихой пилкою Времени перепилила решетки телесной темницы его супруги[604], выпустив ее душу, он женился вторично — и нашел себе невыносимую злюку, сущую акулу из моря, которая не успела ногу поставить в доме мужа, как стала уж копытом бить, что твоя норовистая кобыла, говоря: «Да что же это я — пришла сюда чужим замарашкам вшей из волос выбирать? Только мне и не хватало — навязать себе такую беду на шею и возиться с этими плаксами. Да лучше было мне шею сломить, чем попасть в этот ад, где есть нечего да спать некогда, — и все из-за этих двух лягушат! Да какая дура станет терпеть такую жизнь! Я женой пришла сюда, а не прислугой! Надо придумать выход и найти место для этих двух пиявок, иначе пусть найдут место для меня! Лучше один раз покраснеть, чем сто раз побелеть. Решим все раз и навсегда: или я добьюсь того, что мне на пользу, или разорву все и насовсем!»

Бедный муж, имея некоторую слабость перед этой женщиной, пытался унять ее: «Не набирайся желчи, жена: сахар в лавке дорого стоит![605] Завтра утром, раньше чем петух прокричит, я сниму с тебя эту обузу, чтобы ты была довольна».

И на следующее утро — прежде чем Заря свесила свое красное одеяло из восточного окна, чтобы стрясти с него блох, — он, за руку взяв детишек, а за плечи — полную корзину еды, повел их к лесу, где войско тополей и буков осаждало лагерь теней. Зайдя в лес, Яннуччо сказал: «Детки мои, оставайтесь здесь, ешьте и пейте сколько хотите, а когда вам чего-то будет недоставать, идите по следу золы, которую я рассыплю за собой; эта нитка выведет вас из лабиринта[606] и быстро приведет к вашему дому». И, поцеловав каждого из них, со слезами вернулся домой.

Но вот настал час, в который животные по вызову судебных исполнителей Ночи платят Природе ценз естественного отдыха, — и малыши, боясь оставаться в этом пустынном месте в темноте, — когда шум реки, раздающей колотушки дерзким камням, чтобы не путались под ногами, может навести трепет на самого Родомонта[607], — пошли, шажок за шажком, по тропке из пепла и к полуночи потихоньку прибрели домой.

И тогда Пашьоцца (так звали мачеху) разошлась так, что творила дела уже не женщины, а адской фурии: доставая воплями до неба, она заламывала руки, топотала ногами, раздувала ноздри, как испуганный конь, крича: «Вот красота-то какая! Откуда повылезали эти лесные грязнули? Да где же взять ртути, чтобы вывести эту заразу из дому? Или ты хочешь держать их тут нарочно, чтобы сердце мне разорвать? Вон их с глаз моих сию же минуту, я не стану дожидаться ни петушиной музыки, ни куриного плача![608] А если нет, можешь всю ночь в зубах ковырять, — стану я еще спать с тобой! Завтра же уйду к родителям, потому что ты меня не достоин! Я не для того внесла в этот дом дорогую мебель, чтобы провонять ее чужими грязными попами! И не для того дала тебе богатое приданое, чтобы заделаться рабыней чужим детям!»

Несчастный Яннуччо, видя, что лодка полна воды и готова потонуть, что кастрюля выкипела и того гляди распаяется, тотчас взял детей и вернулся с ними в лес, оставив им еще корзину еды со словами: «Видите, детки мои, как ненавидит вас эта собака, что вошла в мой дом на ваше горе, всадив гвоздь в мое сердце; оставайтесь же в этом лесу, где деревья, более милосердные, чем она, укроют вас своими крыльями от Солнца, где река, что ее заботливее, напоит вас чистой водой, не подмешивая яда ненависти, где земля, что ее щедрее, даст вам снопы травы для мягких постелей, не попрекая и не угрожая вам. А если у вас не останется что поесть — вот, я посыпаю вам эту дорожку отрубями: по ней вы сможете прийти и получить от меня помощь».

И с этими словами он отвернулся, чтобы не растревожить бедных малышей видом своих слез. И когда они съели все, что было в корзине, то захотели вернуться домой. Но поскольку осел, сын горестной доли, подобрал губами рассыпанные по земле отруби, они заблудились и за несколько дней зашли в самую-самую глубь леса, питаясь желудями и каштанами, падавшими с деревьев.

Но поскольку Небо всегда простирает руку над невинными, случилось так, что некий князь выехал в лес на охоту; и Неннилло, слыша лай собак, так перепугался, что залез в старое пустое дерево, а Неннелла пустилась бежать, пока не выбежала из леса и не оказалась на берегу моря. И некие пираты, причалившие в том месте запастись дровами, взяли ее на свой корабль, а их главарь привел ее к себе в дом, где его жена, у которой недавно умерла маленькая дочка, приняла ее как собственное дитя.

Но вернемся к Неннилло, укрывшемуся в пустом дереве: собаки князя, окружив дерево, лаяли так, что можно было оглохнуть, и князь послал кого-то из слуг посмотреть, что там такое. И когда нашли славного малыша, который, однако, не мог даже сказать, кто его родители, — настолько был мал, — князь взял его во дворец, где приказал содержать с великой заботой и учить всяким искусствам. И среди прочего его обучили умению подавать и разрезать пищу, и он дошел в этом до такого совершенства, что через три или четыре года умел и волосок разрезать вдоль.

Тем временем дознались, что корсар, в доме которого жила Неннелла, творит разбои на море, и хотели бросить его в тюрьму; но он, имея дружбу с судейскими и хорошенько их задобрив, вовремя сбежал на малом суденышке со всеми домочадцами. Но может быть, угодно было суду Неба, чтобы он, творивший преступления на море, морем был и наказан: поднялся жуткий смерч, и так разбушевались волны, что судно перевернулось, и все пошли ко дну. Только Неннелла, не имея вины в этих разбоях, как жена корсара и иные домашние, избежала общего конца, ибо внезапно появившаяся рядом с кораблем огромная волшебная рыба, открыв пасть, словно пещеру, проглотила и унесла девочку.

И вот, уже думавшая, что земные дни ее сочтены, Неннелла нежданно увидела внутри рыбы невероятные вещи: ибо там были прекрасные луга, дивные сады и стоял роскошный дом со всем потребным для жизни, где она могла жить словно принцесса. И долго ли, коротко ли, рыба принесла ее к берегу, близ места, куда в самую душную пору летнего зноя отбыл князь, ища прохлады на морском ветру.

Пока слуги готовили для князя преизобильное пиршество, Неннилло вышел на террасу дворца, откуда был виден берег, подточить ножи — ибо он с охотой исполнял свою работу при дворе, считая ее большой честью. И Неннелла, увидев его из приоткрытой рыбьей пасти, закричала: «Братик мой, братик!

Блюда золотом горят, вилки-ножики блестят, а без братика родного нету счастия земного!»

Неннилло сначала не обращал внимания на эти крики, но князь, стоя на другой террасе, обернулся в ту сторону, откуда они шли; и, когда он понял, что голос доносится из огромной рыбы, у него перехватило дух от изумления. Пока посланный им отряд слуг искал способа приманить рыбу и вытащить ее на берег, князь, слыша это непрестанно повторяемое «братик мой, братик!», стал расспрашивать по одному каждого из придворных, не потерял ли кто сестру.

И когда дошла очередь до Неннилло, он сказал, что припоминает, словно сон, будто, прежде чем князь нашел его среди леса, у него была сестра, о которой он не имеет никаких известий. И князь велел ему подплыть к рыбе на лодке и посмотреть, кто там кричит и не его ли это счастье.

Как только Неннилло приблизился к берегу, рыба, высунув голову на сушу, открыла пасть и выпустила Неннеллу — столь прекрасную, что она казалась нимфой в театральной интермедии, вышедшей из пасти чудовища, будто по мановению волшебной палочки. И князь стал расспрашивать ее, как и что с ними приключилось, но она, хоть и помнила нечто об их бедствиях и о ненависти мачехи, не могла назвать ни имени их отца, ни города. И тогда князь велел обнародовать указ, чтобы человек, потерявший детей по имени Неннилло и Неннелла, немедленно явился во дворец, ибо там получит некое доброе известие.

И Яннуччо, который жил все эти годы с безутешным, почерневшим от горя сердцем, думая, что дети его стали пищей волку, теперь, услышав указ, побежал с великой радостью ко дворцу, где объявил, что он и есть тот, кто потерял этих детей. А когда он рассказал, как был принужден отвести их в лес, князь подверг его великому сраму, называя бараном и бестолочью за то, что он позволил дрянной бабенке влезть себе на шею и чуть не погубил таких прекрасных детей.

И после того как набил ему на голове довольно шишек гневными словами, приложил и пластырь утешения, дав ему увидеть детей, — так что Яннуччо, обнимая и целуя их, и за полчаса не мог насытиться. Тогда князь велел снять с него одежду позора и одеть как дворянина, а затем призвал его жену и показал ей Неннилло и Неннеллу — прекрасных, как два золотых колоса — и спросил, какого отмщения достоин тот, кто сделал бы зло этим детям, подвергнув опасности их жизнь. И она отвечала: «Я бы того в бочку забила и с горы кубарем пустила». — «Так получай свое! — сказал князь. — Глупая коза сама себя рогами забодала. Да будет, как ты сказала! Сама присудила, теперь плати что положено за то, что своей ненавистью чуть не извела этих красавцев!»

И, приказав, чтобы все было исполнено по ее слову, затем выбрал богатейшего из своих вассалов и дал ему Неннеллу в жены, а за Неннилло выдал дочь другого вельможи, равного по знатности и богатству, пожаловав им и их отцу ренты, чтобы жить, ни в чем не зная нужды. А мачеха все катилась по склону, крича сквозь дырку в бочке, покуда был в ней дух:

хоть медлит наказанье, беда, кто его ждет — расплатится за все, когда время придет.

Когда Чулла окончила свой рассказ и настала очередь Паолы, она устроилась поудобнее на стуле, огляделась вокруг и с большим изяществом повела речь:

— Кошкин разум имеет тот, кто вечно греется у теплой золы; кто не путешествует, тот не видит, кто не видит — не знает, но тот, кто идет смело, приобретает опыт; опытность вылечивает от неразумия; не зря говорится: «Как с тюфяка сползешь, сразу проснешься». Это я и покажу вам на «королевском цементе» [609] этого рассказа.

Жил некогда добрый человек, вдовец, по имени Пачьоне, у которого было пятеро бестолковых сыновей, не способных ни к какому делу; и бедный отец, не в силах больше их содержать, наконец решил ссадить их со своей шеи, сказав им так: «Дети мои! Бог свидетель, как я вас люблю; как бы то ни было, вы вышли из моих чресел. Но я уже состарился и не могу работать много, а вы молоды и едите каждый за двоих: я не могу кормить вас, как раньше. Каждый за себя, а Бог за всех! Так что идите, найдите себе хозяина и выучитесь у него какому-нибудь ремеслу, но не нанимайтесь к нему больше чем на год; а через год я жду вас дома — каждого со своим уменьем».

Сыновья, выслушав эти слова, взяли каждый по узелку с переменой одежды, попрощались с отцом, и каждый пошел своей дорогой, ища себе удачи. А через год в условленный день сошлись все вместе в родительском дому, где отец встретил их с большой лаской и усадил за спешно накрытые столы, так как все устали и проголодались после дальнего пути.

И в самом разгаре их трапезы стало слышно, как поет птица. Тогда самый младший из пяти братьев поднялся из-за стола и вышел на улицу, а когда вернулся, скатерти уже сняли, и Пачьоне начал расспрашивать сыновей: «А теперь потешьте немного мое сердце: охота мне послушать, какому доброму делу каждый из вас за год обучился».

И Луччо, старший сын, отвечал: «Я обучился ремеслу вора и стал архистратигом пройдох, великим магистром жуликов, цеховым старшиной мошенников, и не найдешь того, кто лучше меня умеет снимать соринки с плащей, намыливать бока, натирать ручным салом чужие карманы, подметать до соринки лавки и кладовые, срезать и чистить кошельки, вычищать сундуки. Пойдем куда хочешь, и я покажу тебе чудеса ловкости рук».

— Молодец, честное слово! — ответил отец. — Ты научился, как добрый купец, выписывать счет пальцами, а получать расписку по заднице! обменивать повороты отмычки на взмахи галерных весел! забираясь по веревке в окно, спускаться по веревке с перекладины! Горе мне; лучше бы я надел на тебя юбку и усадил крутить веретено, — по крайней мере, у меня не крутилось бы веретено в желудке! А теперь мне остается ожидать, что с часу на час увижу тебя то ли в бумажном колпаке, то ли с веслом на галере или же — если от того да от другого отвертишься — с веревкой вокруг шеи.

Затем он обратился к Титтилло, второму сыну, спросив: «Ну а ты какому доброму делу выучился?» — «Корабли строить», — отвечал тот. «Неплохо — отозвался отец. — По крайней мере, это честный труд, и прокормиться им ты сможешь. А ты, Ренцоне, что теперь умеешь делать?» — «Умею так стрелять из арбалета, что петуху глаз выбиваю», — отвечал третий сын. «Ну и это хоть что-то! Худо-бедно выкрутишься, охотой можно прожить», — сказал отец и задал тот же вопрос четвертому, а Яково ответил: «Я научился находить траву, что воскрешает из мертвых». — «Молодец, клянусь жизнью Ланфузы![610] Теперь-то мы точно выберемся из нищеты и навоскрешаем кучу народу — больше, чем камней в развалинах Капуи!»

А когда он наконец спросил у последнего из сыновей, Менекуччо, чему он научился, тот ответил: «Я научился понимать язык птиц». — «Ну что ж, добро, — сказал на это отец. — Пока мы ели, ты встал и ушел слушать, о чем чирикает воробей. Но раз ты говоришь, что умеешь понимать их язык, расскажи, что от него услыхал». — «Он говорил, что орк похитил дочь короля Ауто Горфо[611], по имени Чьянна, и унес ее на один дальний остров. С тех пор о ней ничего не слышно; и отец ее издал указ, что кто ее найдет и вернет, тому она будет отдана в жены». — «Если так, то считай, что мы уже богаты! — воскликнул Луччо. — У меня хватит храбрости отбить ее у орка!» — «Коль у тебя хватает храбрости, — поддержал отец, — тогда идем сейчас же к королю. И если он поклянется исполнить все, как объявил, предложим свои услуги!» На том и согласились.

И вот Титтилло построил прекрасный корабль, и все вшестером сели на него, направив паруса в сторону Сардинии, где их встретил король. Когда они вызвались найти принцессу, он охотно подтвердил свои обещания. И они поплыли к острову, где, на свое счастье, застали орка, который, растянувшись на солнце, спал, положив голову на колени дочери короля.

Увидев корабль, она чуть было не вскочила с места от радости, но Пачьоне сделал ей рукой знак молчать. Все потихоньку вышли, положили на брюхо орку тяжелый камень, посадили Чьянну на корабль и стали дружно трудиться веслами. Но не успели они еще далеко отплыть от берега, как орк проснулся, сбросил с себя камень и, не находя нигде Чьянны, стал смотреть в море, где увидел увозивший ее корабль. И, превратившись в черную тучу, помчался по воздуху вдогонку.

Чьянна, зная, на что способен орк, узнала его в образе тучи и так испугалась, что только и успела сказать Пачьоне и его сыновьям, какая опасность их настигает, и, лишившись чувств, упала замертво.

Ренцоне, хорошенько рассмотрев приближавшуюся тучу, снарядил арбалет, прицелился и метко вышиб глаза орку, который от боли взревел, как гром, и градом рассыпался по морю. И когда они насилу смогли отвести глаза от тучи, то, обернувшись к Чьянне, увидели, что девушка вышла из игры этой жизни. Видя это, Пачьоне принялся рвать на себе бороду, говоря: «Эх, всего лишился зазря — и сна, и масла![612] Все труды брошены на ветер, надежды — в море; она пошла овечкой в кущи пастись, а нам с голоду помереть; нам сказала „доброй ночи!“, чтобы мы встретили недобрый день, оборвала нитку своей жизни, и у нас лопнул канат наших надежд! Правду говорят, что затеи бедняков никогда не сбываются; кто родился неудачником — тот помрет несчастным! Вот и дочку короля вызволили, вот и домой привезли, вот и женушку нашли, вот и королевскую свадебку сыграли, вот и со скипетром в руке, вот и голой жопой на земле!»

Яково слушал, слушал эту надгробную песнь и наконец, находя, что отец слишком ее затянул, истрепав лютню скорби до самой розы[613], сказал: «Успокойся, государь батюшка; ибо нам предстоит мирно доплыть до Сардинии и стать самыми счастливыми и довольными людьми на свете!» — «Такого счастья пошли Бог султану турецкому! — отозвался Пачьоне. — Ибо когда мы привезем королю труп вместо дочки, он нам выдаст для пересчета уже не деньги, а кое-что другое. И как некоторые умирают с сардоническим смехом[614], так мы умрем с сардоническим плачем!» — «Замолчи, — сказал Яково. — На какой лужайке у тебя ум пасется! Разве не помнишь, какому я ремеслу обучен? Высадимся на берег, и я пойду искать траву, которую держу вот в этой голове, и увидишь, что я не мякины вам наберу».

Отец, ободрившись духом при словах сына, обнял его; и теперь, чем больше его влекла цель, тем сильнее он налегал на весла. Таким образом, через недолгое время они пристали к берегу Сардинии, где Яково сошел на землю и, найдя нужную траву, бегом вернулся на корабль[615]. И когда он выжал сок травы в уста Чьянны, она сразу ожила, как оживает лягушка, побывавшая в Собачьей пещере и брошенная в озеро Аньяно[616]. И все вместе с великой радостью отправились к королю, который принялся обнимать и целовать единственную дочь, без умолку благодаря вернувших ее смельчаков.

Но когда ему напомнили о его обещании, король сказал: «И кому же из вас я должен отдать Чьянну? Она не праздничный пирог, чтобы делить ее на кусочки, так что в любом случае кому-то одному достанется боб[617], а остальные могут палочками в зубах ковырять». Тогда первый из сыновей, самый хитрый, сказал: «Государь, награда должна быть по труду. Рассудите сначала, кто из нас больше заслужил, а потом определите по справедливости, кому достанется этот отменный пирожок». — «Разумно говоришь, — отвечал король. — Итак, каждый пусть расскажет о своих трудах, чтобы я не ошибся, когда буду принимать решение».

Тогда пятеро сыновей стали наперебой рассказывать, что каждый из них сделал, и каждый считал, что его умение и решило общий успех дела. После всех король обратился к Пачьоне: «Ну а ты что совершил?» — «Да, кажется, не так уж мало, — отвечал Пачьоне. — Это ведь я помог им стать мужчинами: вытолкал взашей из дому и заставил учиться тому ремеслу, которым теперь каждый из них владеет. Теперь-то они смотрят молодцами: все на подбор, как яблочки наливные, а иначе так и остались бы пустыми корзинами».

Король выслушал все доводы, прожевал, пережевал и наконец вынес решение, что Чьянне подобает стать женой Пачьоне, ибо он и есть корень спасения девушки. Сказано — сделано; каждый из сыновей получил довольно денег, которые смог пустить в дело и приумножить, а счастливый отец, скинув с плеч бремя возраста и трудов, обратился будто в пятнадцатилетнего юношу, и в самую пору пришлась ему пословица:

пока двое спорят, третий радуется.

Невозможно передать, сколь пришелся по душе всей компании рассказ Паолы; но настала очередь говорить Чометелле, и она, по знаку князя, начала так:

— Правду сказал один мудрый человек: не все говори, что знаешь, и не все делай, что можешь, ибо и то и другое приносит неведомые опасности и непредвиденные падения. Так случилось — и вы это услышите — с одной черной рабой (не в обиду будь сказано госпоже княгине), которая, стремясь причинить зло одной бедной девушке, настолько худо сама о себе рассудила, что сделалась судьей собственного злодейства, сама произнеся приговор о каре, которой заслуживала.

Был у короля Торре Лонга[619] единственный сын, которого он берег как зеницу ока, ибо видел в нем основание всех своих надежд, и безмерно желал найти ему хорошую невесту, чтобы скорее стать дедушкой. Но принц был таким вялым и нелюдимым, что, когда ему говорили о женитьбе, мотал головой, готовый хоть за сто миль убежать.

И бедный отец, видя, что сын делает кислую мину и упрямится и что королевскому роду грозит пресечение, ходил в непрестанной тревоге, будто с комком в горле, надув губы, как проститутка, упустившая клиента, как торговец, у которого разорилась лавка, как крестьянин, у которого пал осел. Ибо принца не преклоняли слезы батюшки, не смягчали мольбы вассалов, не трогали советы уважаемых людей, показывавших ему радость отцовства, нужду подданных и его собственный интерес в том, чтобы не пресеклась линия королевской крови; но с упрямством Кареллы[620], с тупостью старой мулицы, будто имея кожу в четыре пальца толщиной, он упирался ногами, затыкал уши и сердце, так что в королевстве впору было бить тревогу.

Но нередко в течение часа случается больше, чем за сто лет, и ты не можешь никогда с уверенностью сказать: «По этой дороге я никогда не пойду». И однажды, когда все королевское семейство обедало за столом, принц, отрезая себе половину рикотты[621] и засмотревшись на ворон в окне, злосчастным образом порезал палец. Две капли его крови упали на рикотту, от чего получилось весьма красивое и приятное смешение цветов. Что это было — наказание от Амура, давно подстерегавшего принца, или небесное утешение отцу, которого меньше мучила грыжа, чем собственный сын, бивший копытами, подобно необъезженному коню? Итак, у принца внезапно возгорелся каприз найти себе женщину — да такую, как кровь с молоком, чтобы она поистине была цветом лица как эта рикотта, окрашенная его кровью.

И он сказал отцу: «Государь мой, если не найду я красавицу с таким цветом кожи, я погиб! До сих пор ни одна женщина не взволновала во мне кровь; а теперь я желаю женщину, подобную моей крови! Поэтому распорядитесь, если желаете видеть меня живым и здоровым, предоставить мне средства, чтобы я мог путешествовать по миру, пока не найду ту, что будет равной по красоте этой рикотте; а если нет — я прекращаю жизненное плавание и иду ко дну!»

Когда король услышал об этом диком решении, у него точно дом обрушился в голове; весь похолодев, он менял один цвет на другой; когда же смог прийти в себя и открыть рот, сказал: «Сынок, утроба моей души, око моего сердца, опора моей старости, что это тебе так голову вскружило? Ты вышел из ума? Ты потерял мозги? Или туз, или шестерка, третьего не дано? Сколько я тебя ни уговаривал, ты не хотел жениться и был готов лишить меня наследников, а теперь тебе пришло желание выпроводить меня из этого мира? Куда, куда ты хочешь идти, чтобы разрушить свою жизнь и забросить свой дом? Забросить твой уютный уголочек, твой теплый очажочек, насиженный ночной горшочек? Ты ведь не знаешь, сколько трудностей и опасностей подстерегает путешественника. Брось свои капризы, сынок, сядь и послушай меня! Не делай, пожалуйста, ничего, чтобы прекратить эту жизнь, обрушить этот дом, ввергнуть в бедствие это государство!»

Но и эти, и другие слова, входя принцу в одно ухо, вытекали из другого, будто ручей, впадающий в море: и бедный король, видя сына оглохшим, как ворона с колокольни, дал ему изрядную сумму эскудо, двух или трех слуг и отпустил на вольную волю. Чувствуя, как душа разделяется с телом, плача, как срезанная виноградная лоза, он провожал сына глазами, пока тот не скрылся из виду.

Итак, принц уехал, оставив отца в скорби и горечи, и начал свое странствие через поля и леса, через горы и долины, через равнины и холмы. Он видел многие страны, встречал людей из разных народов и, глядя во все глаза, высматривал предмет своего желания. И через четыре месяца во Франции выехал к морскому берегу, где оставил своих слуг в лечебнице со сбитыми в кровь ногами, а сам сел на генуэзский корабль и поплыл к Гибралтарскому проливу, где пересел на более крупное судно и направился в Испанские Индии. Странствуя из королевства в королевство, из провинции в провинцию, из округи в округу, из улицы в улицу, из дома в дом, из дыры в дыру, он разыскивал повсюду оригинал прекрасного образа, который написал в собственном сердце.

И так он трудился голенями и пятками, пока наконец не прибыл на остров Орков, где, бросив якорь и сойдя на берег, встретил старуху — годами старую-престарую, телом худую-прехудую, а лицом страшную-престрашную. Ей рассказал он о том, что повлекло его в дальние земли, и старуха была поражена, услышав о капризе принца, о химере, которую он себе измыслил, и о трудах и опасностях, на какие отважился, чтобы угодить своей прихоти. И сказала ему: «Сынок, скройся куда угодно, ибо если тебя увидят три моих сына, которые приучены питаться человечиной, я твою жизнь не оценю и в три кавалло. И тогда тебе, наполовину живому, наполовину поджаренному, сковородка будет катафалком, а их утробы — могилой! Но убегай отсюда заячьими прыжками. И знай, что недалеко от этих мест найдешь свою удачу».

Услышав эти слова, принц чуть не умер от страха, похолодел, побледнел, пришел в смятение, зажал дорогу между коленок и, даже не сказав «разрешите откланяться», принялся рвать подметки, пока не прибежал в другое селение, где встретилась ему на пути другая старуха, еще страшнее первой. И та, выслушав всю его историю до последней капли рома[622], сказала ему: «Дуй отсюда что есть сил, если не хочешь попасть на закуску к моим сынкам-оркам, дуй без оглядки, а то уже темнеет! И знай, что вскоре найдешь свою удачу».

Тут бедный принц снова засверкал пятками, будто у него были привешены бубенцы к хвосту, и после долгого бега увидал еще одну старуху, сидевшую на колесе с корзинкой на плече, из которой она доставала сладкие пирожные и конфеты и давала их есть ослам, а те, объевшись сладостей, скакали вдоль берега реки, разгоняя и топча копытами неких бедных лебедей[623].

Подойдя к старухе, принц, после долгих «алейкум-салам»[624], поведал ей историю своего странствия, и старуха, утешив его добрыми словами, дала ему подкрепиться из корзинки столь вкусными вещами, что впору было пальчики облизать, а когда он собрался идти дальше, подарила ему три цитрона, которые казались только что снятыми с дерева, и красивый нож, прибавив такие слова: «А теперь можешь вернуться в Италию, потому что уже напрял ты сполна свое веретено и нашел, что искал. Итак, иди, и неподалеку от границы своего королевства, у первого источника, что увидишь, разрежь цитрон, и из него выйдет фея и скажет тебе: „Дай мне воды испить!“ — а ты заранее приготовь ей воду; но если замедлишь, она испарится как ртуть. А если ты упустишь также и вторую, будь особенно бдителен с третьей, чтобы она не убежала. Если дашь ей напиться, то возьмешь ее в жены, ибо она будет именно такова, какую ты искал».

Принц, бесконечно обрадованный, поцеловал ей сто раз руку, до того обросшую колючим ворсом, что она походила на спину дикобраза, распрощался со старухой и покинул тот край. Дойдя до морского берега, он сел в корабль и плыл до Геркулесовых Столпов, а отсюда — в наши моря, и наконец, после тысячи штормов и ураганов, пристал в порту на расстоянии дневного пути от своего королевства. Войдя в прекраснейший лес, где тени деревьев простирались над полянами, закрывая их от солнца, словно дворцовые своды, он сошел с коня у источника, который хрустальным язычком скликал путников прохладить уста. И здесь, усевшись на пестром ковре из трав и цветов, он достал нож из ножен и разрезал первый цитрон.

И мгновенно, как молния, вышла оттуда прекраснейшая девушка, белая как молоко и алая как веточка земляники, и сказала: «Дай мне воды испить!» Но принц застыл на месте, пораженный красотой феи, и не поспел вовремя подать ей пить, так что она как появилась, так почти в то же мгновение и исчезла. И принц опустился, оглушенный, на землю, будто получил по голове дубинкой — как человек, который так долго искал нечто прекрасное и, только обретя, внезапно его упустил.

Но когда он разрезал второй цитрон, случилось то же самое и во второй раз, и у него от огорчения так сдавило виски, что из глаз потекли две струйки. Он проливал слезы, сидя лицом к лицу с источником — капля к капле, и, не отставая от него ни на пядь и утопая в плаче, говорил: «Что я за остолоп, чтоб мне пусто было! Два раза ее упустил, точно руки у меня оцепенели, — да чтоб меня скрючило! И что же я замираю как камень, когда должен бросаться как борзая собака! Но я ей еще покажу! Очнись, несчастный, еще одна попытка в запасе! На счет три побеждают цари! Смелее! Иль верхом на коне, или носом в говне!»

С этими словами он разрезал третий цитрон, и вышла третья фея, сказав, как и прочие: «Дай мне воды напиться!» И принц тут же поднес ей воду к губам: и вот в руках его оказалась девушка, нежная и белая, как творожок, со свежестью алой, что напоминала прошутто из Абруццо или сопрессату[625] из Нолы, диво, какого свет не видал, красота безмерная, белизна за пределами запредельного, грация величественнее великого. Юпитер обильно излил на ее волосы золотой дождь[626], и из этого золота Амур изготовил стрелы, чтобы пронзать ими сердца, а на личике ее киноварью написал свою жестокую волю — подвешивать неповинные души на виселице вожделения; в глазках ее Солнце зажгло пару светильников, чтобы в груди каждого, кто смотрел на них, вспыхивали фейерверки, взлетали ракеты и петарды вздохов; Венера зарей взошла на ее губах, окрасив их в цвет яркой розы, чтобы исколоть шипами тысячу влюбленных сердец; Юнона источила капли из своих сосков на эту грудь, чтобы вскормить желания мужчин… Итак, она была столь прекрасна, что принц не понимал, что с ним происходит, пребывая вне себя, не в силах отвести взгляда от столь дивного порождения цитрусового дерева, от столь прекрасного образца женщины, вышедшего из разрезанного плода, и говорил сам себе: «Ты спишь или бодрствуешь, Чометелло? Твои глаза околдованы или сошли с ума? Что за чудесная белая штучка вышла из-под этой желтой кожицы! Что за сладкая булочка — из терпкой кислоты цитрона! Что за прекрасная плоть — из маленького семечка!»

Наконец, осознав, что это не сон, а явь, он сжал фею в объятиях, одарив ее сотнями лобзаний. И после тысяч любовных щебетаний, «кантус фирмус»[627] которых сопровождался контрапунктом сладостных поцелуев, принц сказал: «Я не хочу, душа моя, ввести тебя в королевство моего отца без украшений, достойных этого прекрасного тела, и без свиты, подобающей королеве. Поэтому взойди, пожалуйста, на это цитрусовое дерево, где сама Природа устроила для нашего удобства гнездышко в виде маленькой комнаты, и подожди меня совсем чуть-чуть; ибо не успеет высохнуть этот плевок, как я вернусь, чтобы ввести тебя во дворец в роскошной одежде и с кортежем, как заведено в нашем королевстве». И после нежных прощаний он удалился.

Но вскоре пришла к источнику некая черная рабыня, которую хозяйка послала принести воды. И она, случайно увидев в воде отражение феи, сидевшей на дереве, приняла его за свое собственное лицо и, изумленная, заговорила сама с собой: «Что видать, горемыка Лючия, ты красивый такой быть, а хозяйка тебя по воду посылать? И как такие дела терпеть, Лючия-горемыка?» С этими словами она с размаху разбила кувшин о камни и вернулась домой, уставив руки в бока, а когда госпожа спросила ее, почему она не принесла воды, ответила: «Лючия по воду пошел, кувшин конец себе нашел».

Хозяйка, проглотив этот обман, на следующий день дала ей осла и бочонок, чтобы она привезла его полным. И Лючия, вернувшись к источнику и снова увидев, как сияет на поверхности воды эта красота, испустила глубокий вздох со словами: «Я не быть рабыня губастый, я не „хала-бала“, я не задница что сзади, что спереди! Я такой красавица быть, а мне с бочонкой по воду ходить!» И сказав это — бух! — ударила бочонком о камни так, что он разлетелся на семьдесят кусков, после чего вернулась домой, ворча, и сказала хозяйке: «Осел уйтить, бочонок разбить, на землю пролить, все погубить!»

Бедная хозяйка, услышав это, более уже не могла сдерживаться, но, схватив метлу, отходила рабыню так, что она чувствовала боль во всем теле еще несколько дней спустя. После этого госпожа нашла бурдюк и дала рабыне со словами: «Беги бегом, сломя голову, негодница, ноги кузнечика, дырявая задница! Не вразвалку иди, не задом верти, а бегом принеси мне его полным воды! А коль нет, я тебя, как осьминога, отобью[628], я тебе таких колотушек надаю, что долго будешь помнить!»

Рабыня, взяв ноги в руки, понеслась, ибо, испробовав молнии, боялась грома. Но у источника, покуда наполнялся бурдюк, она, глядя в воду, снова увидела тот же прекрасный облик и сказала: «Тошно мне вода таскать, лучше Джоржию замуж отдавать![629] Не для того такой красота иметь, чтоб хозяйка до смерти гонял, на голова шишка давал!» И, вынув шпильку из волос, она принялась яростно протыкать бурдюк, который превратился в садовую площадку с фонтанами, бившими в сотню струй, так что фея, наблюдая это с дерева, не выдержала и рассмеялась.

Услышав смех, рабыня подняла глаза и обнаружила, как сама себя разыграла; она с яростью процедила тихо сквозь зубы: «Меня хозяйка побить, твой виноватый быть! Будешь за все заплатить!» — а вслух сказала фее: «Что делать там наверху, барышня красивый?» И та, будучи самой вежливостью, выложила все, не пропустив ни запятой, о том, что касалось принца, которого она дожидалась с часу на час, с минуты на минуту, с нарядами и со свитой, чтобы идти во дворец к отцу и вкусить счастья с любимым.

Тогда рабыня, разгоревшись дерзостью и решив выиграть эту партию, сказала ей: «Если твоя жениха ждать, пусти моя тебе волоса расчесать: будешь совсем-совсем красивый стать!» Фея сказала в ответ: «Какая ты славная — как первый майский денек! Расчеши меня, сделай милость!» — и, когда рабыня полезла на дерево, подала ей в помощь свою белую ручку, которая, сжатая черными сучьями, стала похожа на хрустальное зеркало в раме из эбенового дерева. Забравшись наверх, рабыня принялась прихорашивать девушке волосы и, выбрав момент, воткнула ей острую шпильку под сосок. Фея, почувствовав, что ее пронзили, вскричала: «Голубка! голубка!» — и, превратившись в голубку, взмыла вверх и улетела. А рабыня разделась догола, связала все тряпье, что на ней было, в узел, который забросила как можно дальше, и, оставшись на дереве в чем мать родила, казалась статуей из угля посреди изумрудного дворца.

Тем временем, сопровождаемый величественной кавалькадой, вернулся принц и, найдя бочку паюсной икры на том месте, где оставил кувшинчик молока, долго не мог сделать ни вдоха, ни выдоха и наконец еле выговорил: «О кто же поставил эту черную жирную кляксу на королевской бумаге, на которой я надеялся написать мои самые счастливые дни! Кто обил трауром этот свежевыбеленный домик, где я надеялся получить мои высшие удовольствия? Кто подложил мне грубый точильный камень — там, где я оставил целый рудник серебра, веря, что проживу богатым и счастливым?» Но лукавая рабыня, видя изумление и ужас принца, сказала: «Не удивись, прынца моя, моя вот так — гоп-ля-ля! — весь заколдованный стал: один год лицо белый, другой год задница черный!»

Убитый несчастьем принц, видя, что случившегося горя не поправить, опустил рога, как бык, и, проглотив пилюлю, помог этой угольной глыбе спуститься, одел ее с головы до ног в принесенные роскошные одежды, нарядил, украсил и с комом в горле, весь мрачный, насупленный, с надутыми губами, повел ее в свою страну. И король с королевой, выйдя из дворца за шесть миль, встретили сына и его невесту с таким удовольствием, с каким узник получает приговор о повешении, когда увидели этого безумца, который прошел полмира в поисках белой голубки, а теперь вел за собой черную ворону. Однако, не в силах ничего поделать, родители отказались от престола в пользу новобрачных, возложив золотой венец на эту угольную башку.

И вот, в то время как готовили невероятные празднества и умопомрачительные пиршества, — и повара ощипывали гусей, резали поросят, свежевали козочек, нашпиговывали жаркое, снимали пену с пиньят[630], крошили мясо для биточков, начиняли каплунов, готовили тысячи других наивкуснейших блюд, — под окном кухни села голубка и произнесла человеческим голосом:

Скажи-ка, начальник над кухней, как поживают король с чернухой?

Повар поначалу не обратил на эти слова внимания; но, когда голубка прилетела еще раз, повторив то же самое, а потом и еще раз, он побежал в зал, к столу новобрачных, чтобы рассказать о столь удивительном происшествии. И молодая хозяйка, лишь только услыхав стишок, повелела немедленно изловить голубку и тут же свернуть ей шею.

Повар пошел и сделал все в лучшем виде, исполняя приказ госпожи Коросты. Ошпарив и ощипав голубку, он вылил эту воду с перьями в одну из цветочных ваз на террасе, где — не прошло и трех дней — пророс красивый побег цитрона, который весьма скоро вырос в большое дерево, так что на следующее утро его из окна увидел король; и поскольку он не замечал этого дерева раньше, то позвал повара и спросил, когда и кто его посадил.

И услышав от мастро Коккьяроне[631] все, как было, заподозрил неладное. И приказал, чтобы под страхом смерти никто не трогал это дерево, но, напротив, чтобы все заботились о нем как только могли. И через несколько дней показались на нем три прекрасных цитрона, похожие на те, что дала ему орка; и, когда созрели, принц сорвал их и унес к себе в комнату, где закрылся с большой чашей воды и ножом — подарком старухи, который он постоянно носил у пояса. И снова случилось у него, как в прошлый раз, с первым и со вторым цитроном; а когда он разрезал третий плод и дал напиться вышедшей из него фее, как только она его попросила, — у него в руках осталась та самая девушка, которую он оставил на дереве; и она рассказала ему о злодеянии, сотворенном рабыней.

А теперь — кто сможет изобразить, хоть в малой доле, счастье, что испытал принц при столь чудесном повороте судьбы! В чьих силах рассказать, как он ликовал, подскакивал, наслаждался, радовался! Представьте, как он плавал в море наслаждения, как будто выпрыгивал из тела, как будто взлетал до небес от блаженства! После крепких объятий, одев фею со всей пышностью, он привел и поставил ее посреди залы, где были собраны все придворные и вассалы, сошедшиеся на торжество. И, обращаясь по порядку к каждому, спрашивал у всех: «Скажите, какой казни заслуживает тот, кто поднял бы руку на жизнь этой прекрасной госпожи?»

И один отвечал, что тот заслуживает пенькового ожерелья, другой — что богатых подвесок из тяжких камней, третий — что такому следует сыграть молотом по животу, четвертый — отравой мучительной напоить, пятый — якорем шею украсить: один одно говорил, другой — другое.

После всех он задал тот же вопрос королеве, на что она отвечала: «Доброе дело того в костер бросать, пепел с башня разметать». Услышав ответ, король возгласил: «Своим пером подписала ты себе горе! Сама топор к стволу положила, сама цепь сковала, сама нож наточила, сама яд растворила! Никто тебе не сделал зла больше, чем ты сама себе сделала, бешеная собака! Знай, что она и есть та прекрасная девица, в которую ты вонзила шпильку! Это и есть прекрасная голубка, которую ты приказала задушить и поджарить на сковородке! „Как тебе кажется, Чекка, эта кляча?“[632] Гора высока, катись, пересчитывай ребра! Добрую какашку себе под нос подложила! Кто зло творит, пусть зла ожидает! Кто тащит в кухню хворост, пусть глотает дым!» И с этими словами велел схватить ее и обложить всю, как была, огромной кучей дров. А когда от нее остался лишь пепел, его развеяли с верхов замка по ветру, подтвердив истинность сказанного:

кто сеет тернии, пусть босиком не ходит.

Все навострили уши, слушая историю Чометеллы; и одни хвалили ее умение, а другие сетовали на ее неосмотрительность: ибо не подобало в присутствии княгини-арапки говорить о лукавстве другой, ей подобной; и уже шептались, что этот рассказ рискует испортить всю игру.

А Лючия вела себя как настоящая Лючия, вся просеиваясь как сквозь сито, пока продолжался рассказ; и по тому, как трепетало ее тело[633], можно было догадаться о той буре, что разыгрывалась в сердце; ибо в рассказе о другой рабыне она видела изображение своих собственных проделок. Хоть женщины и скоро прекратили начавшийся между ними разговор, но сама Лючия была не властна освободиться от желания слушать сказки. Куколка вселила в ее тело жар, подобный тому, что испытывает укушенный тарантулом и нуждающийся для исцеления в звуках музыки[634]. И чтобы не дать Тадео повод к подозрению, она проглотила этот желток, положив на сердце отомстить, когда представятся для этого время и место.

Но Тадео, которому уже было весьма по нраву это развлечение, дал знак Зозе, чтобы рассказала нечто и она. И та, поклонившись, начала рассказ:

— Правда, господин князь и госпожа княгиня, всегда рождает ненависть, а я не хотела бы задеть никого из присутствующих, и говорю, лишь повинуясь вашему приказанию. Ибо я не приучена сплетать вымыслы и сочинять сказки; как мой характер, так и мои обстоятельства побуждают меня говорить правду. Однако, хоть пословица и говорит: «Писай светлым и покажи фигу доктору»[635], однако, зная, что правда — не из желанных гостей при княжеских дворах, мне трудно решиться рассказывать вещи, которые могут вас прогневать.

— Говори, что хочешь, — отвечал Тадео, — ибо из твоих прекрасных уст не может исходить ничего, что не было бы сладостным и приятным.

Его ответ словно ножом вонзился в сердце рабыни, что было бы видно, если бы черные лица в той же степени служили книгами души, как лица белые; и она рада была отдать палец на отсечение, чтобы избавиться от этих рассказов, ибо ее сердце сделалось чернее, чем лицо. Ибо еще ранее, услышав в рассказе Чометеллы первое предвестие беды, она по утренней погоде могла понять, что день будет для нее ненастным.

Между тем Зоза очаровывала всех сидевших вокруг сладостью речи, повествуя по порядку историю своих бедствий, начав со свойственной ей с детства печали — несчастного знака того, что ей предстояло перенести: ибо она еще в колыбели несла с собой корень злоключений, которые ключиком невольного смеха открыли дверь для стольких слез. Рассказала она и о заклятии, наложенном на нее старухой, и о долгом и тягостном путешествии, и о фонтане, и о своем великом плаче, подобном плачу отрезанной лозы, и о предательском сне, разрушившем ее надежды.

Рабыня, видя, что Зоза, хоть и начала издалека, уже приближается к цели, грозя с минуты на минуту опрокинуть ее лодку, завопила: «Молчать, рот заткнуть, а то моя себя по пузу отлупить, и Джорджетьелло убить!» Но Тадео, узнав об обмане, далее не мог сохранять терпение: сняв шоры с глаз, сбросив наземь сбрую, он сказал: «Пусть говорит все до конца; и хватит дергать меня за полы с этим Джорджетьелло или Джорджоне! Ибо ты меня еще не знаешь: если мне горчица в ноздри попадет, то лучше тебе будет, чтобы тебя телега колесом переехала». Он приказал Зозе рассказывать дальше, не обращая внимания на жену; и девушка, ждавшая только знака, продолжала — о разбитом кувшине, о коварстве рабыни, вырвавшей у нее из рук добрую судьбу, и, дойдя да этого, разразилась таким плачем, что не осталось вокруг ни одной души, не тронутой состраданием.

По слезам Зозы и по молчанию рабыни, потерявшей дар речи, Тадео убедился в истинности рассказа; наградив Лючию головомойкой, какая и ослу редко достается, и вынудив ее своими устами признаться в обмане, он приказал закопать ее живой в землю, чтобы только голова торчала, ради большего мучения. Заключив Зозу в объятия, он повелел всем оказывать ей честь как княгине и его супруге и послал королю Валле Пелоса приглашение на свадебное торжество. И с этим новым бракосочетанием окончились и величие рабыни, и забава со сказками, добрым людям на пользу и на здоровье; а я оттуда пришел веселой дорожкой и вам меду принес полную ложку.

Конец