Крепкая мужская рука, увитая уходящими под манжету рубашки венами, властно жмет на пластиковую ручку и толкает дверь вперед. По моим глазам бьет отблеск от восемнадцати тысяч долларов, посаженных на эту руку в виде швейцарских часов. Мой суровый конвой пинает меня идти вслед за своим циничным боссом и тоже вваливается в небольшой кабинет УЗИ, как в вагон метро по утрам. Энергично и напролом.

— Вытряхивайтесь! — Грубый тон этого богатого и нервного психопата с идеально подходящей ему фамилией Громов приводит в шок лежащую на кушетке девушку и ее парня, которые счастливо рассматривали своего будущего малыша на экране аппарата, пока тут не появились мы.

Узистка с бейджиком «Ульяна Ми…» встревоженно обводит всех нас взглядом и с уместным замешательством спрашивает:

— Вы что себе позволяете?!

Двумя пальцами раздвинув жалюзи, Громов выглядывает на улицу, где в одной из машин его личного кортежа истерит его ненаглядная невеста, и с абсолютным хладнокровием отвечает:

— У тебя две минуты, док. Или понесешь резюме в отдел занятости населения.

— Я на вас нажалуюсь! — Она поднимается с кресла, но здоровая лапища верного цербера давит на ее плечо, садя обратно.

— Минута пятьдесят, — начинает отсчет этот маньяк, продолжая смотреть на улицу.

Напуганная его дерзостью и физиономиями его троих мордоворотов, Ульяна следит за тем, как из кабинета выскакивают разволновавшиеся пациенты, и быстро меняет салфетку на кушетке.

— Прошу, — кивает мне, усаживаясь поудобнее и беря гель. — Какой срок?

Я приподнимаю рубашку и расстегиваю брюки с завышенной талией, краснея от мужских взглядов. Они даже не пытаются отвернуться. Думают, им все позволено.

— Часа два, — отвечаю я, отчего узистку окончательно переклинивает.

— Молодой человек, вы в своем уме?

Ярко-зеленые глаза этого молодого человека обдают ее холодом. Оторвавшись от созерцания своих дорогих авто, он решительно приближается к аппарату, выхватывает из рук врача гель и обильно поливает мой живот.

— Ай, холодно же! — взвизгиваю возмущенно.

— Я хочу знать, что у нее внутри!

Брови узистки взметаются вверх.

— Вы нормальный?!

За его спиной хрустят костяшки сжимающихся в кулаки рук, концентрируя в кабинете полнейшую тишину.

Ладонью опершись о спинку кресла, этот шизик разворачивает узистку носом к аппарату и четко напоминает:

— Время.

— Скорее всего, я кое-что проглотила, — объясняю я ей, наконец отходя от офигевания или привыкая к тому, что я в некотором смысле временная банковская ячейка. — Возможно, кольцо.

То ли тяжело, то ли облегченно вздохнув, Ульяна отвечает:

— Могли бы сделать рентгенограмму. Зачем в женскую консультацию-то пришли?

— Минута.

— Я уже начинаю. Не торопите меня, — психует врач, беря ультразвуковой датчик.

Наводит его на мой живот и размазывает гель в области желудка. Сосредоточенно всматривается в экран, словно в ее затылок не дышит кровожадный бугай. Поражает меня своей выдержкой. Настоящий доктор!

— И? — не терпится этому несчастному жениху, которому я обломала романтический ужин с предложением руки и сердца.

— Да, я что-то вижу… Милая моя, вы что же, сегодня совсем не кушали?

— Она изрядно закинулась французским «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда, — с тонкостью опытного сомелье напоминает Громов мне о том проклятом бокале, который я опрокинула в себя, получив смс от Радика, не придумавшего ничего оригинальнее, чем расстаться со мной в мессенджере!

— Екатерина, — обращается ко мне узистка, глянув на бейджик на моей рубашке. Меня буквально волоком вытащили из ресторана. Я даже свою сумку не успела забрать, не то что форму официантки сдать! — У меня для вас немного неприятные новости. В вашем желудке и правда предмет, напоминающий кольцо…

— С бриллиантом высшей чистоты в ноль-пять карат, — уточняет этот узурпатор, выставляет в сторону руку и дожидается, пока один из подчиненных вложит в нее скальпель. Самый настоящий медицинский скальпель. — Режьте! — Протягивает его Ульяне, отчего она бледнеет, а я и вовсе едва не теряю сознание. Ведь речь о моем животе!

— Вы рехнулись?! — дрожащим хрипом вскрикивает врач. — Это не операционная, и я не хирург! Да, девушка проглотила кольцо, но еще рано прибегать к таким кардинальным мерам! Подождите дня три, оно само выйдет. Главное — побольше и помягче питаться. — Она опасливо смотрит на сверкающий скальпель, часто моргая и покрываясь испариной. — Если же по истечение этого времени кольцо к вам не вернется, обратитесь к хирургу. Тогда его извлекут под наркозом.

— У меня нет трех дней, — рычит он.

— Я все равно ничем не могу вам помочь. Я не буду делать то, о чем вы просите.

Со злости швырнув скальпель в стену и позволив узистке и мне выдохнуть, он хватается за голову и нервно расхаживает из стороны в сторону.

— Она со всем своим барахлом не стоит столько, сколько это кольцо! — рявкает, указав на меня.

Хватаю бумажное полотенце и тщательно вытираю гель с живота, ворча:

— А ты не стоишь и половины того, чего стою я. Придурок…

— Что ты сказала? — Остановившись, скрипит зубами. — Ты не в том положении, чтобы подавать голос, когда не просят… как там тебя?

— Екатерина, — подсказывают ему.

— Да мне плевать, — рычит он, заткнув рты своим псам. — Ты проглотила не кольцо, а все мои старания.

— Выбирал долго? Неудивительно. Для такой припадочной курицы, как твоя невеста. Ты вообще уверен, что она примет его после того, как оно закончит свое путешествие по моему кишечнику?

Только его зазвонивший айфон сохраняет мне жизнь. Вынув свой «яблочный» гаджет из кармана, смотрит на светящий экран и глухо ругается:

— Молись, Катерина, чтобы я сейчас выторговал тебе эти три дня.

Двадцать два миллиона… Ровно столько сейчас переваривается в моем желудке. Целое состояние. Две столичные квартиры. Билет в безбедное будущее.

Как же меня угораздило в это вляпаться?!

Вздохнув, откидываю голову назад и, пока Громов болтает по телефону, прокручиваю в голове каждый свой шаг.

Если бы я уехала с мамой в деревню к бабушке.

Если бы Сонька не купилась на акцию в салоне красоты возле беляшной и не изуродовала бы себя перманентным макияжем.

Если бы я отказалась подменить ее в свой законный выходной.

Если бы я опоздала.

Если бы не вернулась за забытым на подзарядке телефоном.

Если бы Радик не бросил меня по смс.

Если бы мне под руку попался другой бокал.

Если бы я откашливалась, когда кольцо застряло в горле, а не запивала его французским «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда.

Сейчас я этого Громова бы знать не знала.

Хотя мне кажется, не так страшен он, как его невеста, угрожающая сжечь ресторан и засадить за решетку весь персонал. Неврастеничка психованная!

Грозное перемещение по кабинету самого здорового амбала, того самого, который держит наготове кулаки, вынуждает Ульяну отбросить идею дотянуться до своего телефона. Она даже экран разблокировать не успеет, как размажется по стенке.

— Ладно-ладно! — Осторожно разводит руки в стороны, показывая пустые ладони.

Громов заканчивает разговор, отнимает айфон от уха и ощупывает меня сосредоточенным взглядом. В нем все — от бешенства и неприязни до беспокойства и непонимания, почему у него все пошло через одно место.

Это наш первый прямой зрительный контакт, когда ни я, ни он не отводим взглядов. Я вижу в нем монстра и своего потенциального убийцу. Он во мне — жалкое, беспомощное существо и коробочку с бриллиантом.

На вид красивый молодой мужчина: гладко выбритый, с аккуратно уложенными назад густыми темно-русыми волосами, зеленоглазый, уверенный в себе. Высокий, спортивный, непоколебимый. В модном костюме, едва ли не свадебном, в лакированных лоферах и с увесистым золотым перстнем-печаткой, он внушает не только трепет от восхищения его успешностью, но и страх. Потому что такие люди, как он, все в этой жизни измеряют деньгами.

Разумеется, не мне, серой мышке, имеющей в своем арсенале должность официантки за нищенскую зарплату, с ним тягаться.

— Док, ты гарантируешь, что кольцо само вернется? — произносит с нажимом на каждый слог, не отводя от меня пристального взгляда.

Ульяна слегка жмет плечом:

— В большинстве случаев никакого хирургического вмешательства не требуется. Если конечно, у Екатерины нет заболеваний желудочно-кишечного тракта и проблем с… очищением организма, — подбирает она более мягкое слово после запинки.

— У меня с этим все нормально, — отвечаю в шоке, что обсуждаю свои походы в туалет при каких-то посторонних личностях. Еще два часа назад я посмеялась бы, услышав подобную историю.

— Три дня, значит? — вслух размышляет он, шинкуя меня своими глазищами. — Будет тебе три дня, Катерина. Постарайся быть паинькой и самостоятельно очистить свой организм. В противном случае... — взглядом указывает на плинтус, у которого опасно сверкает скальпель. — Выводите ее, — велит своим людям, не озвучивая мою печальную участь.

Кулаки громилы разжимаются. Ульяна выдыхает, а меня буквально сметают с кушетки, схватив под руки с обеих сторон и выволакивая из кабинета.

Им плевать на врачей и пациентов. Плевать на камеры и даже охрану. Ведут меня так, словно для них нигде нет закрытых дверей.

— Ну что, Антош?! — Невеста выскакивает из машины, едва заметив нас на выходе из клиники. — Нашли кольцо?!

Обтягивающее платье на ней явно нарочно на размер меньше. Чтобы подчеркнуть большую грудь, плоский живот, крутые бедра. Дамочка не блещет умом, вот и ловит богатого жениха тем, на что еще он может клюнуть.

— Нашли, — отвечает Громов, кольнув меня взглядом. — Скоро достанем.

— Она его все-таки проглотила?! — визжит эта дура, затопав ногами. — Мое кольцо с бриллиантом?! Мои двадцать два миллиона?!

— Инесса, вернись в тачку, — грозно шипит ей Громов, хватает за руку и заталкивает в салон. Игнорируя ее истерику, захлопывает дверь и переключается на меня. — Три дня, крошка. Вот сколько я тебе даю.

— Я не крошка, Антошка, — отвечаю ему с тем же гонором. — У меня есть имя. И не волнуйтесь, я хожу в туалет чаще одного раза в три дня.

— Очень на это надеюсь, — скалится он, обнажая идеально ровный ряд белоснежных зубов. К нам подъезжает черный джип, парни открывают дверь, и Громов кивает вглубь темного салона. — Залезай.

— Спасибо. Я на такси доеду.

— Ты куда-то собралась? — ухмыляется он, подойдя ко мне вплотную и опалив меня жаром своего крепкого тела.

— Домой, — отвечаю, не чуя подвоха.

— Ты, наверное, шутишь? Пока я не получу кольцо, ты будешь у меня на поводке. То есть — в ближайшие три дня.

Я нервно сглатываю, ощутив ноющую боль в шее. Словно этот упырь уже накинул удавку и душит, наслаждаясь моим испугом и хрустом позвонков.

— Я вас даже не знаю, — пищу затравленно.

— Ничего. Познакомимся.

Парни силой заталкивают меня в салон, а я истерю ничуть не меньше Инессы в соседней машине.

— Эй, полегче! Удерживать человека противозаконно! Оставьте мне свой номер, я позвоню, когда…

Громов кладет ладонь на дверь и, облизнувшись, мажет по мне насмешливым взглядом.

— Не держи меня за кретина, Катерина. Ни один нормальный чел не отдаст бриллиант стоимостью в целое состояние, даже высрав его.

Я морщусь от его грубости. Хотя надо бы порадоваться, что он относит меня к категории нормальных челов.

— Радуйся. Ты никогда в своей жизни не пожрешь так вкусно, как в ближайшие три дня.

— Но… у меня семья, работа... Что я буду делать эти три дня?!

Громов чуть склоняет голову и, прежде чем захлопнуть дверь, констатирует факт:

— Сидеть на привязи!

Псы у Громова не очень разговорчивые, но по дороге я успеваю узнать, что самого здорового зовут Генрих. Он старше других, держит ухо востро и контролирует абсолютно все. Тот, что за рулем — Демид. Он, наоборот, самый молодой. На вид лет двадцать пять. Более туго соображающий, чем его собратья. Все делает строго по приказу Генриха, даже пробки объезжает там, где тот ему говорит, а не навигатор показывает.

Москва-сити — вот куда меня привозят. В отдельный мир. В жерло денежного вулкана. Хотя я думала, что буду сидеть на привязи в каком-нибудь вонючем подвале.

Генрих, не стесняясь, хватает меня за локоть, тащит мимо каждого оценивающего взгляда местной элиты, поднимает на сорок шестой этаж и вводит в студию класса люкс.

Белые стены, белая кухня, белые портьеры на панорамном окне изящно сочетаются с черной барной стойкой, каменной столешницей и массивом дерева, из которого выполнена двуспальная кровать. Смущает меня только джакузи у окна. Другого места не нашлось? Или это и есть комфорт нынешних богачей — купаться, пялясь на город у своих ног?

Генрих истуканом встает перед дверью, сцепив руки перед собой и уставившись на меня немигающим взглядом.

— Я могу пройти? — спрашиваю осторожно.

Не хочу, чтобы он опять молотом сжал свой кулак и звезданул меня по темечку. Здесь же никому нет дела до того, что происходит за стеной. Вечеринка там, деловые переговоры или чье-то убийство. Каждый занят своими шкурными задачами.

— Антон Львович позволил вам располагаться.

Ну раз сам Антон Львович позволил…

Я снимаю туфли, убираю их в гардеробный шкаф, в котором лишь один костюм, одно полупальто и несколько пар мужских ботинок, и на цыпочках обхожу студию.

Три высоких стула у барной стойки и кровать: больше задницу свою пристроить некуда. Квартира явно не для постоянного проживания. Тут даже холодильника нет, зато есть микроволновка и кофеварка.

Я подхожу к окну и смотрю на горящий огнями мегаполис. Не с высоты птичьего полета, конечно, но тоже шанс, который представляется не каждому. Отсюда все как-то иначе. Действительно чувствуешь себя выше других во всех смыслах. Наверное, когда у тебя денег на три поколения вперед, тут можно скрыться от безделья. Смотришь вот так на жизнь там, внизу, и лишний раз напоминаешь себе, что ты бог.

— Стекла пуленепробиваемые, — зачем-то уточняет Генрих.

— Вряд ли я сиганула бы отсюда, — вздыхаю я, глянув на него через плечо. — Или вы бы на моем месте рискнули? Проглатывали когда-нибудь двадцать два миллиона?

— Вы Антона Львовича слушайтесь — и все закончится хорошо, — отвечает он, вызвав у меня кривую, горькую улыбку.

— А вы у него кто? Телохранитель?

— Персональный помощник.

— Вы будете здесь всю ночь?

— Велено ждать нового приказа.

Раз так говорит, значит, и я могу тут не задержаться.

Глазами указываю на дверь, спросив:

— В туалет можно сходить?

— Антон Львович сказал терпеть. Не заставляйте меня запирать дверь на замок.

— Увы, но я не могу запереть на замок свой мочевой, — ворчу, снова отвернувшись к окну.

Красиво. Завораживает. И где-то там мой Радик со своими дружками празднует свободу в каком-нибудь дешевом пабе. Обсуждает меня с ними, жалуется, как тяжело ему было встречаться с недотрогой, даже не догадываясь, где я сейчас и в какой переплет из-за него попала.

Сначала заявляется Демид с четырьмя огромными пакетами продуктов. Кладет их на столешницу, выпивает стакан воды из-под крана и со вздохом говорит:

— Ну и цены в здешних супермаркетах…

Шикнув, Генрих кивает ему на выход, в котором появляется их босс. Еще сильнее рассерженный, буквально в ярости. Войдя в квартиру, не разувается. Проходит в центр и швыряет мне под ноги мою сумку.

— Эй, аккуратнее! — возмущаюсь, поднимая ее и поправляя ремни.

— В ней нет ничего ценного. Я проверил. И это тоже. — Трясет в своей богатой руке моим простеньким смартфоном. — Радик. Кто только додумался так сына назвать? — усмехается, бросив его на барную стойку.

— Кто-то же додумался назвать своего сына Антоном, — бурчу, прижимая сумку к груди.

Стиснув зубы, он переключается на Генриха:

— Инесса взвинчена. Организуй ей утром что-нибудь приятное.

— Думаю, приятнее всего ей будет увидеть вас, босс.

— Не будет.

— Хорошо, я соображу какой-нибудь сюрприз.

Кивнув ему, Громов дожидается, пока они с Демидом уйдут.

— Кто тебе вообще дал право копаться в моем телефоне?! — Подбежав к барной стойке, лихорадочно проверяю, не удалил ли он контакты. Зря надеюсь. Он даже сим-карту извлек.

— А кто тебе дал право пить мое шампанское?

— Я была расстроена!

— Я тоже! — Он с присущей богачам ленцой снимает с себя пиджак, оставляет его на стуле и проходит к кровати.

С ним в квартире слишком тесно. И без того крохотные сорок квадратов уменьшаются раз в пять. Громов тут всюду: его парфюм, его взгляд, его энергия. Сев на край кровати, снимает туфли и носки и принимается расстегивать пуговицы рубашки.

— Я должна сообщить маме.

— Я уже обо всем позаботился. Ты на закрытом банкете по особому приглашению. Будешь без связи, в Алтайских горах она оставляет желать лучшего. Через три дня вернешься.

— А… — Я теряю дар речи.

— Ванну мне набери.

— Чего? Я тебе не прислуга!

— Тебе же нетрудно.

Бегло гляжу на ванну и офигеваю:

— Ты что, будешь тут мыться? При мне? Тут же даже ширмы нет!

Громов поднимается с кровати, медленно стягивает рубашку с одного крепкого плеча, потом с другого, приближаясь ко мне походкой хищной кошки. Бросает рубашку на барную стойку, упирается в нее ладонями, заставив меня поясницей вжаться в ребро столешницы, и обнажает клыки:

— А чего нам стесняться, Катерина? Ты при мне теперь даже в туалет ходить будешь.

Мой рот мигом захлопывается. Ощущение, словно Громов пожирает меня. Глазами. Лишь бы поскорее добраться до нутра с его сокровищем.

— Гипотетически, — выдавливаю кое-как, не дыша, — я не смою твое добро в унитаз. Это будет самый наитупейший поступок в моей жизни.

— Быстро схватываешь, — урчит он. Устало, расслабленно, но все еще зло. Взглядом обводит мое лицо. Буквально очерчивает, приценяется, годится ли ему такая жалкая банковская ячейка. — Но твоей глотке я все еще поражаюсь. Хотя встречал всякие.

— Кхм… — не зная, как прокомментировать это специфическое признание, ляпаю первое, что на ум приходит: — Так вот почему Инесса так разнервничалась? От зависти?

Жду, что Громов меня за горло схватит, придушит, вспорет, заберет кольцо, а остальное по пакетам расфасует и на свалку выбросит, но он вдруг хохочет, склонившись ко мне еще ниже. Дышит в мою щеку, в ухо и утробно произносит:

— Парфюм у тебя приятный. Необычный.

— А ты раньше думал, что убогие нищенки пользуются освежителем воздуха?

Он склоняет голову, роняя тень на мощное плечо и заставляя меня скользнуть взглядом по литому торсу. Парень проводит много часов в тренажерке. Железо не просто тягает. Он уже состоит из него.

— Болтаешь много, — делает мне замечание.

— Я обычно общаюсь с людьми, с которыми провожу наедине больше пяти минут. Это признак хорошего тона.

— Ты меня манерам не учи, Катерина. Я и так гуманно поступил с тобой, дав тебе время. Хотя прекрасно знаю, что моральный ущерб ты мне не возместишь.

— Вообще-то я рассчитывала, что это ты возместишь мне моральный ущерб.

Он прыскает смехом, отлепившись от меня и отойдя.

— А ты борзая. Будешь тихой — получишь пятьсот баксов. Ванну мне набери, — повторяет свой приказ. — Погорячее.

Пятьсот баксов за три дня плюс питание и проживание… Ради этого можно и напрячься. Наполню ванну, отвернусь и пусть себе хлюпается. Чем бы дитя ни тешилось…

— Можно мне сначала в туалет? — Его изогнувшаяся бровь требует моего объяснения: — По малой нужде. Французское «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда просится наружу.

— Генрих тебя порешит, глазом не моргнув, — предупреждает меня Громов.

— Не волнуйся, кольцо до дверей еще не дошло.

Оставив телефон и сумку на барной стойке, отправляюсь в туалет. Просторный санузел оснащен не только унитазом, биде и двумя большими раковинами. Тут еще есть и вместительная душевая кабина!

— Ты мог бы принять душ, — заявляю я, сделав дело и вернувшись в комнату, где Громов уже в одних боксерах валяется на кровати и бездумно переключает каналы на телевизоре. — Обязательно при мне купаться в ванне? И… И… — Не зная, куда деть глаза, просто бегаю ими по комнате. Бицепсы, пресс с косыми мышцами, мощные ноги, как у парня с рекламы, вгоняют меня в краску. — У тебя же есть раскладушка, да? Или надувной матрас? Эта кровать же не единственная в этой квартире?

— Это не квартира, Катерина. Это апартаменты.

— Простите меня — челядь малограмотную. Но уж больно интересует вопрос нашего ночного размещения на столь скудных квадратах ваших апартаментов. Ты, наверное, поэтому так этим кольцом дорожишь? Чтобы свою жилплощадь расширить?

— Эти скудные квадраты и так стоят дороже того кольца. Ты никогда столько не заработаешь. Ты же официантка.

— Я хотя бы официантка! А вот что собой твоя Инесса представляет?

— Она умеет себя дорого продать. Это талант. Так что у нее когда-нибудь будут апартаменты и побольше. Не завидуй, Катерина. — Смотрит на меня с усмешкой. — Морщины появятся.

— Я проведу с тобой три дня, а она — всю оставшуюся жизнь, — огрызаюсь, визуально изучая смесители и регуляторы на ванне. — Так что пусть она мне завидует.

— Если тебя так напрягает мое общество, сделай милость — опустоши вон те пакеты, — Громов указывает на принесенные Демидом продукты, — а потом опустоши себя. Всего-то надо вернуть мне кольцо. И ты будешь свободна.

— Даже после того, что я видела? — Я открываю воду, настраиваю погорячее и сажусь на борт ванны.

— А что ты видела? Ствол у Генриха? У него разрешение. Он все-таки всюду Антона Львовича сопровождает. Или побежишь в полицию и расскажешь, что мы насильно держали тебя в люкс-апартаментах и кормили лучшей жратвой, пока ты не вернула мне мои двадцать два миллиона? Я хоть и сомневаюсь в умственных способностях стражей порядка, но заводить дело на потерпевшего не станет даже стажер.

— Ты подкован.

— Я миллиардер, Катерина. Во всяком случае, стану им со дня на день.

— А я потеряю работу. Со дня на день, — вздыхаю я. — Можно мне принять душ?

— Полотенце и халаты в шкафчике. Если же вдруг захочется расслабиться, не забывай, насколько ценны сейчас твои отходы.

— Фу-у-у… Ты мог бы вообще не поднимать эту тему?

— Тему дерьма? — усмехается он, поднявшись с кровати и подойдя к ванне. Упирается одной рукой в борт, другой щупает воду на температуру. — Мы с тобой на этой почве познакомились. Дерьмо нас объединило. Из-за тебя я в такую переделку вляпался, — укалывает меня взглядом, — что вообще не понимаю, почему до сих пор не вспорол твое брюхо?

— Ты же миллиардер, а не бандит, — произношу, сжимаясь под его зрительным напором. — Или?

— Топай в душ, — отвечает Громов, тем самым закрыв эту тему.

До боли зажевав нижнюю губу, покорно сползаю с бортика и перебираю ногами по полу, поскорее прячась за дверью. В голове возникает настоящая звонница из сумбурных, пугающих мыслей. Я надеюсь, что он просто хотел внушить в меня страх, закрыть мой говорливый рот. Но росток сомнений уже проклевывается, и мне лучше держать язык за зубами, не испытывать терпение Громова.

Смотрю на свое измученное отражение в зеркале, и хочется взвыть. Меня бросил парень, а я, вместо того чтобы рыдать в объятиях подруги, стала героиней какого-то бредового кошмара. Знала бы обо всем этом мама, которая постоянно твердит, что у такой голубоглазой милашки, как я, впереди сказочное будущее, взяла бы свои слова обратно. Я потеряла парня, потеряла работу, на три дня потеряла свободу, и даже могу потерять жизнь. Я неудачница. А сказка для принцесс.

Вдох. Выдох. Напоминание себе, что я еще жива, и рубашка с брюками летят на пол. Остаюсь лишь в своем простеньком хлопковом белье: бюстгальтере с эффектом пуш-ап, чтобы хоть как-то придать значимости моей слабой «двоечке», и трусах-слипах макси. Да, у меня ухоженная кожа, модельные бровки, аккуратный нос, большие раскосые глаза и в меру пухлые губки, прекрасно расположенные на типичном славянском овале лица. У меня даже дорогое окрашивание своей природной русой шевелюры длиной ниже лопаток. Холодный серебристый блонд, не сходящий с пика своей популярности. Потратила на него все, что мне деньгами на день рождения подарили. Но когда на гармонично сочетающейся со всем этим стройной фигуре белье от китайского производителя, вся красота меркнет. Увы, это все, что мне по карману. Ажурные трусы той же доступной моему финансовому недостатусу марки — это прямой билет к дерматологу.

Снова вдох. Тяжелый и тоскливый. На пятьсот обещанных мне баксов можно немного прибарахлиться в хорошем бутике, но ведь скоро мне предстоит искать работу и на что-то жить…

Выдох. Помечтала и хватит. Забрасываю руки назад и щелкаю застежкой бюстгальтера в тот самый момент, как за моей спиной распахивается дверь. Застыв на пороге, Громов следит за упавшей передо мной вещичкой, медленно скользит глазами по моим ногам, обводит взглядом бедра, талию, спину и врезается им в отражение.

Резко прикладываю ладони к бугоркам груди. Миленькие мои. Маленькие мои. Какая же радость, что вы такие аккуратные!

— Выйди! — рявкаю, офигев от его наглости.

Он делает шаг вперед.

— В другую сторону!

Приближается ко мне со спины, вызывающе разглядывая каждый изгиб моего тела и лишая возможности шевелиться. Тронусь с места, потянусь за вещами — и распахну перед ним свою грудь. Мне хоть и не тягаться с Инессой, но все равно свое, родное, никем нетронутое, пусть и мелковатое, особенно для зажравшихся мажоров.

— А у твоего Радика что, глаза на заднице? — вдруг спрашивает с усмешкой, чем больно обижает меня.

Да, я не модель. Ростом не удалась. Но попка торчком, грудь высокая, талия на месте и плечи не шире бедер. Да и что это за мода пошла — по внешности бульдозером проезжать?! Мне вот, может, его уши не нравятся, или мизинец на левой ноге, я же не смеюсь над ним!

Протягивает руку перед собой, нарочно задев мое плечо, открывает шкафчик и берет оттуда полотенце.

— Надо было позже зайти, — ухмыляется, стрельнув взглядом в мое отражение, и уходит неспешной, хозяйской походкой.

Какой же урод! Кидаюсь к двери, запираюсь и юркаю в душевую кабинку. Будто если ему приспичит, кто-то остановит его разнести тут стены, чтобы добраться до меня.

Насколько же дерзкий и циничный сукин сын! Глазами пожирает, кости обгладывает, но при этом гадости говорит, в грязь втаптывает.

Кое-как отойдя от этого, принимаю душ, подольше расслабляясь под теплыми струями. Состирываю белье в раковине и вешаю на полотенцесушителе. Сменного у меня нет, а по двое суток одно носить не в моей привычке.

— Официантка, ты там еще долго? — слышится из-за двери.

Соображаю, что оставила бедолагу без туалета. Пусть ему плевать на мои удобства, но я-то не такая, не могу человека мучить. Поэтому решаю не сушить волосы феном. Здоровее будут. Обмотав их полотенцем, запихиваю себя в ароматно пахнущий мягкий-мягкий махровый халат и выхожу.

Громов топчется в кухонной зоне. Расковырял пакеты, что-то разогрел в микроволновке, сообразил какой-то громадный на разрыв рта бутерброд и ждет, пока вскипит чайник, разрывая упаковку с пирамидками.

— Я с голоду щас сдохну, — ворчит, глянув на меня. — Весь день по делам промотался. Вечером планировал изысканно поужинать, сделав своей невесте предложение.

Потуже повязываю пояс и сглатываю. В трусах друг на друга мы уже посмотрели, но меня все равно беспокоит полотенце, низко повязанное на его бедрах. Кажется, оно вот-вот сползет, показав мне Антона Львовича во всей красе.

— Я сожалею, что так вышло, — бормочу, пристроившись рядом. — Ты ветчину топором рубил?

— Это для тебя.

— Сделаю вид, что я оценила шутку.

Умело орудую на кухне. Вытираю барную стойку, расстилаю на ней сервировочные салфетки, расставляю посуду, раскладываю приборы. Быстро делаю нормальные бутерброды и закуски, разогреваю в микроволновке готовое горячее, выкладываю хлеб, а сладкое отодвигаю. Как и вино. Зачем Демид вообще его купил?

— Чай?

— Два кубика сахара, — отвечает Громов, пристально наблюдая за мной с высокого стула. Скрестив руки на своей широкой груди, чуть покачивается и крутится: то ли от нетерпения, то ли от сосредоточенности.

Ставлю перед ним чашку с чаем и тоже сажусь. Мне разрешено много и вкусно кушать, значит, не буду себе ни в чем отказывать.

— Приятного аппетита, — желаю без привычной мне любезности в голосе и принимаюсь за еду. Я тоже весь день не ела. Не хочу, чтобы пустой желудок вдруг надумал переварить бриллиант. — Где я буду спать? — спрашиваю, когда мне надоедает молчание и зоркий взгляд Громова.

Он небрежно кивает на кровать, лениво жуя.

— Там.

Проглатываю, прежде чем задать следующий вопрос:

— А где будешь спать ты?

Громов подносит чашку с чаем к губам и, глядя на меня поверх нее, отвечает:

— Там же.

Мне даже нечем потянуть время. Наелась до отвала, со стола убрала, в мобильнике нет симки, в квартире нет книжек, а по телевизору какой-то Тарантиновский боевик.

— Долго мяться будешь? — спрашивает Громов, развалившись в центре кровати.

— Если у тебя есть запасное одеяло, я могла бы…

— Нет у меня запасного одеяла, — перебивает, не отвлекаясь от экрана. — Гаси свет и ложись. Задолбался я с тобой, шары слипаются.

Говорит он негромко и даже незлобно, скорее — сыто, но утомленно. Щелкает пультом и, бросив его на пол, переворачивает себя на живот, освободив половину кровати. Отвернувшись, засовывает одну руку под подушку, другой натягивает на себя угол тонкого одеяла и, зевнув, отрубается. Чуть ли не по щелчку пальцев!

Я воровато смотрю на дверь. Мы одни. Его люди давно разъехались по домам. Меня никто не пасет. Я могу сбежать, укрыться где-нибудь на несколько дней, получить кольцо, толкнуть его каким-нибудь теневым скупщикам и вообще свалить из страны.

Ах, если бы все было так просто! Это только в кино лузерам везет. А меня уже за углом поймают и точно проведут полостную без анестезии.

Смирившись с бредовостью своих идей, гашу свет и осторожно укладываюсь на край кровати. Подмяв подушку, кладу ее повыше и смотрю на горящую огнями столицу. С таким видом из окна рука не поднимается задернуть шторы. Хочется любоваться и мечтать. На мгновенье придать себе какой-то значимости. Хотя бы той мыслью, что сейчас я стою на двадцать два миллиона дороже.

Интересно, что сделал бы Радик, если бы узнал, что я сейчас в роскошных апартаментах Москва-сити, да еще и в постели с миллиардером? Пожалел бы о нашем разрыве? Или убедился бы, что давно надо было меня бросить? Я вдруг понимаю, что совсем его не знаю. О чем он думает, чего хочет, к чему стремится. У него даже постоянной работы нет. Говорит, не нашел себя. Хорошо, что я так и не познакомила его с мамой. Наверное, в глубине души догадывалась — ничего путного из нашего романа не выйдет. Мы встречались раз-два в неделю. Чаще он бывал в компании друзей или банки пива. Постоянно мутил какие-то дела и точно мне изменял. Один из его дружков как-то проговорился о том, как жарко они провели прошлые выходные, и поинтересовался, как зовут ту телку, с которой Радик исчез в разгар вечера. Радик тогда заткнул ему рот, а мне сказал, чтобы не слушала эти пьяные бредни. С того дня все и пошло под откос. Я искала причины не встречаться, уворачивалась от поцелуев, а свой день рождения отметила с мамой, бабушкой и Сонькой. Надо было самой его бросить. Дождалась, пока это сделает он, теперь мучаюсь от чувства собственной никчемности. Если бы не кольцо с бриллиантом, придавшее мне хоть какую-то ценность, пусть даже временную, выла бы сейчас в подушку.

Прислушавшись к мерному дыханию зверя рядом, опасливо поворачиваю голову и прохожу взглядом по его мускулистой спине. В полумраке комнаты бугры кажутся еще массивнее. Руки, свитые из мышц, мощная шея, натренированные ноги… Увидев все это на странице журнала, поворчала бы, что несомненный фотошоп, таких крутых тел просто не бывает. Оказывается, бывают. Только не для таких убогих оборванок, как я. Мой предел — радики, чьи глаза на заднице!

От обиды слезы наворачиваются. Одним все — и внешка, и бабки, и забота. Вон как он психует, что Инесса без колечка осталась. Другим — пшик в виде Радика, небритого безработного неряхи и обманщика. Но и тот возле меня не удержался. Получу свои пятьсот баксов и уеду к бабушке в деревню.

Сглотнув застрявший в горле комок, отворачиваюсь, подгибаю ноги и прижимаю колени к груди. Брошенная, никому не нужная, отчужденная должница миллиардера. С моим везением мне и правда надо быть благодарной, что получила эти заветные три дня.

Засыпаю под тоскливые мысли о своем призрачном будущем. Во сне опять проглатываю кольцо. Задыхаюсь, кашляю, но продолжаю хлебать шампанское. Громов прав, ну и глотка у меня! Еще и проваливаюсь во что-то тесное, сжимающее. Сверху давит горячая тяжесть. Тугой обруч обвивает талию, перекрывая мне дыхание.

Кое-как соображаю, что это уже не сон, распахиваю глаза и вижу над собой громадную мужскую тень. Чужая ладонь уже лезет под мой халат, мнет бедро и продирается выше. Губы скользят по шее, обжигая ее своим жаром и прерывистым дыханием.

— Эй! — воплю, пытаясь оттолкнуть его. — Свали с меня!

Громов резко поднимает голову, хмурится, взглянув в мое испуганное лицо, и рычит:

— Какого ты тут делаешь?

— Я?! — Очередной тщетный толчок не отодвигает его ни на миллиметр. — Это ты полез ко мне!

Не отнимая от меня рук, молча вглядывается в мои глаза, медлит, смакуя мой страх, потом перекидывается на спину, позволив мне свободно задышать.

— Я привык перепихиваться с кобылками в своей постели.

— Я не кобылка! — запахивая халат, еще туже завязываю пояс. — Но на секундочку представь, если бы я согласилась!

— С пользой провели бы время, — вяло отвечает он и садится, потирая шею.

— Ты забыл о своей невесте?

— Кончай тарахтеть, — фыркает, как будто злится, что я прервала его чудный сон.

Я поджимаю губы. Смысла будить его совесть нет. Потому что у него нет совести. Он не извинится. Ясно же.

Со вздохом поднимается на ноги и шлепает на кухню, где наливает себе воду. Но до рта стакан не доносит. Замирает, как я. Оба переглядываемся и смотрим на дверь, в замочной скважине которой кто-то усердно копается.

Громов прикладывает палец к губам, чтобы я молчала, тихо отставляет стакан, выдвигает ящик и достает из него пистолет.

Молчать становится трудно. Я обеими руками зажимаю рот, наблюдая, с каким хладнокровием он прикручивает к стволу глушитель, и сползаю с кровати. Спрятавшись за ванной, втягиваю голову в плечи и дрожу, боясь, что мое сердце остановится раньше, чем некто ворвется в квартиру.

Одна, две, три… Я отсчитываю десять секунд и миллион ударов в груди, прежде чем позволяю себе одним глазком глянуть на дверь. Именно в тот момент она распахивается. В апартаменты осторожно входит двое громил в черном. Лица скрыты масками, в руках пистолеты. Переглянувшись, кивают друг другу и тихой поступью приближаются к кровати, не видя из-за барной стойки, что та пустая.

Я не двигаюсь, не дышу. Просто слежу за их приближением и молюсь не сдохнуть в эту ужасную ночь.

Как только они обступают кровать с двух сторон и соображают, что под одеялом никого нет, слышатся глухие хлопки. Всего два, но точно в цель. Бездвижная туша одного падает прямо возле меня, и под его головой растекается темная лужа. Второго отбрасывает в угол, где он сносит телевизор и, заорав от боли, прикладывает ладонь к груди.

В моем животе все скручивается одним протяжным, тугим спазмом. От паники темнеет в глазах. Во рту становится слишком сладко.

Попытавшись встать на онемевшие ноги, перекидываюсь через борт ванны и выблевываю весь ужин. В то время, как Громов абсолютно невозмутимо присаживается рядом с раненым корчащимся ублюдком, отнимает у него оружие и приставляет дуло к его виску.

— Заглохни, — шипит сквозь зубы. — Или твои мозги со стен соскребать будут.

Прокашлявшись, рукавом вытираю рот и спиной прилипаю к стене, как будто он это мне сказал. Спокойный, точный и даже кровожадный охотник. Удивительно, почему он меня так же не шлепнул?

— Кто послал? — спрашивает, содрав маску с перекошенного мужского лица. — Отвечай, гнида!

— Иди ты, Гром…

Ой, дура-а-ак… Я бы на его месте как орех раскололась!

— Мобилу, Катерина! — бросает он мне через плечо, не отнимая пистолета от головы истекающего кровью бедолаги.

— Че-го? — переспрашиваю с запинкой.

— Оглохла?! — рявкает сердито. — Мобилу мне дай!

Я лихорадочно обвожу комнату взглядом, вижу его айфон на тумбочке и исключительно из-за боязни быть пристреленной отлепляюсь от стены. Перешагивая через труп, опять закрываю рот рукой. Бегом пересекаю комнату, хватаю мобильник, подаю Громову и пячусь к двери.

— Даже не думай! — говорит мне, пригвоздив мои ноги к полу. Разблокирует экран, выискивает номер в списке контактов и подносит к уху. — Генрих, у меня тут вечеринка внеплановая. Гости готовые. Одного бы к предкам доставить. Уснул он. Другого бы опохмелить с утра… Жду… — Протягивает мобильник мне, из-за чего опять приходится подойти к нему. — Ты что же, падла, думаешь, я из тебя имя не вытяну? — усмехается, наслаждаясь мучениями страдающего парня. — Катерина, одевайся!

Немедля мчусь в туалет и кидаюсь к раковине. Тщательно отмываю ладонь от рвоты, полоскаю рот, умываюсь и, стуча зубами от страха, смотрю на свое отражение.

Он убил того парня. Просто застрелил. А второго ранил. Преднамеренно. Чтобы теперь мучить и выяснять, кто их нанял и для чего.

Подношу плотно сжатый кулак к груди и хватаю воздух ртом. Он ведь и меня так же шлепнуть может. Сегодня, завтра или после того, как получит свое кольцо. Я свидетель страшного преступления. Отпускать меня без гарантии неразумно. Проще избавиться и прикопать. Мама и бабушка не так дерзки и юридически грамотны, как Громов. Они угрожать следователю увольнением не будут. Не из того теста. Так что сейчас моя задача — не заработать пятьсот баксов, а выкупить свою жизнь.

Пока избавляюсь от халата и натягиваю на себя мокрое белье, а за ним брюки и блузку, приезжает Генрих. Берет раненого на себя, извинившись перед своим боссом за это «досадное недоразумение» и позволив тому одеться.

Все еще дрожа и помалкивая, я стараюсь не смотреть на труп, не реагировать на всхлипы второго парня. Нахожу свой смартфон, убираю в сумку, прижимаю ее к себе и жду дальнейших указаний.

— Демид ждет внизу, — сообщает Генрих. — Он отвезет вас в Росинку.

Застегнув брючной ремень, Громов набрасывает на плечи рубашку, берет в одну руку айфон, другой хватает меня за запястье. Будто раскаленные кандалы надевает с шипами вовнутрь. Вздрогнув, шарахаюсь от него, и он на секунду замирает, взглянув на меня.

— Испугалась, Катерина? Не ссы, я же уже дал тебе три дня. Генрих подтвердит, что я слов на ветер не бросаю.

— А если кольцо вернется раньше? — бормочу почти бессвязно.

Он делает шаг ко мне, подходит вплотную, рассматривает и скалится:

— С тобой интересно. Так что три дня со мной ты в любом случае проведешь.

— А п-потом? — смотрю на него затравленно снизу вверх.

— А потом посмотрим…

Сначала я восприняла произошедшее, как издевку судьбы. Потом обещанные пять сотен долларов вскружили голову, и я решила, что мне впервые в жизни повезло. Теперь я получила удар. Болезненный. Острый. Нестерпимый.

Я едва чувствую ноги, плетясь за Громовым. Наспех застегнув рубашку на пару пуговиц, он в корне игнорирует любой подозрительный взгляд тех нескольких человек, с которыми вообще можно столкнуться на рассвете. Его попросту не колышет, что о нем подумают люди. Любого за шкирку возьмет и прошипит в лицо, что его это не касается.

Заталкивает меня в машину, наконец отпустив мое запястье. Сам садится на переднее сиденье и велит Демиду гнать. Бесцельно крутит айфон пальцами, спокойно любуясь городскими пейзажами. Словно мы, как самые приличные люди, проснулись по звонку будильника, приняли душ, мило позавтракали, выпили кофе и, полные бодрости, отправились по делам. Никто на нас не нападал, он никому не простреливал башку и не мучил раненого парня допросом, позже кинув его на растерзание своему головорезу.

Перед глазами опять мелькает распластавшаяся по полу туша в луже крови. Слышу хриплые стоны раненого. Наверное, пуля задела легкое. Тогда жить ему осталось недолго. Вряд ли Генрих повезет его в больничку.

— Извините, есть жвачка? — прошу я, не понимая, откуда у меня вообще появились силы и смелость заговорить. Похоже, проклевывается жажда жизни. Заблюю этот дорогущий салон — и сделка о трех днях быстро утратит силу.

— Слышишь? — переспрашивает у Демида Громов. — Жвачка у тебя есть?

Тот мотает головой, перестраиваясь в краевую полосу.

— Укачало? — Антон оборачивается, и я невольно вздрагиваю от его взгляда.

Молча киваю, сомкнув губы. Пусть думает, что тошнит, потому что укачало, если для него убийство в порядке вещей.

— Вон пивнуха круглосуточная, — указывает Демид на вывеску в старом многоквартирном доме. — Какую взять?

— Не имеет значения, — отвечаю, чувствуя себя не в том положении, чтобы выбирать.

— Возьмешь каждой по пачке! — приказывает ему Громов.

Демид паркуется возле магазина, достает из перчаточного ящика свой бумажник и, пока закрывает его, я успеваю увидеть еще один пистолет. Впечатление, будто Громов ими со всех сторон утыкан. Куда не сунься — ствол. Заряженный. Наготове.

— Первый раз всегда так, — говорит он, глянув на меня в зеркало над стеклом. — Но ты же понимаешь, что выбора у меня не было?

Я опять киваю, не произнеся ни звука. Раз ему удобно так себя оправдывать, я спорить не стану.

— Ты, кстати, мне шкуру спасла. Не разбудила бы меня, и сейчас подушка впитывала бы мои мозги.

Отрывисто вдыхаю через рот. Лишь бы не вырвало. Лишь бы не вырвало…

— Ты там блеванула вроде. Колечко не выскочило?

Задрожав, крепче прижимаю сумку к себе.

— Нет. Я бы заметила.

— Ладно. Будем ждать, — подмигивает мне и переключается на вернувшегося с горстью жвачек Демида.

— Вот. — Тот высыпает пачки мне на колени. — Взял все, что было.

— Спасибо, — пищу, схватив первую попавшуюся и разорвав ее. Подушечки высыпаются на сиденье и мне под ноги. Резко поднимаю лицо. — Я все соберу!

— Да оставь, — усмехается Громов. — На мойке почистят.

Сглотнув, закидываю в рот две подушечки, разжевываю и немного успокаиваюсь от ударившего в нос холода ментола. Пальцы все еще дрожат, ладони потеют, постукивают зубы. Даже рубашка прилипла ко мне мокрыми пятнами, но не из-за невысохшего бюстгальтера, а от страха, окутавшего меня ледяной пленкой пота.

Откинувшись назад, отворачиваюсь к окну и весь оставшийся путь борюсь с рвущейся наружу истерикой. Лучше не злить этого маньяка. В его кармане наверняка припрятан скальпель, которым он с легкостью вскроет мой живот вдоль и поперек, не оставив мне шансов на выживание.

Боже… Как я с ним разговаривала?! Позволяла себе оскорбления, даже не догадываясь, из каких кровавых денег он скручен. Сейчас проматываю в голове все назад до нашей встречи в ресторане, и ужасом из меня дух выбивает.

Он не человек. Зверь. Хищник. Стервятник. Чудовище. Но не человек. Каждая клеточка его тела выточена из зла и мрака. И проглоченные мной миллионы — это чьи-то слезы, страдания, кровь. Грязь и смерть.

Демид подъезжает к воротам, которые медленно отворяются, впуская нас в просторный вымощенный брусчаткой двор. Зеленый газон по сторонам, аккуратно стриженные кусты и голубые ели негласно рекламируют искусную руку опытного садовника. А дом — настоящее двухэтажное загляденье с мансардой и террасой на крыше. Последняя выдает себя раскрытыми на ней пляжными зонтиками.

Инструктированные камнем арочные окна и углы, кованые перила на балконах второго этажа, панорамные окна первого: здесь все блещет профессиональным дизайном. Светлые тона расслабляют, позволяют на минуточку забыть, как добыты деньги на такое строительство.

При моем статусе побывать в подобном доме можно только в двух случаях — домработницей или в том незавидном положении, в котором я случайно оказалась.

— Антошка! — Из дома с визгом выбегает счастливая девушка — обладательница короткого белокурого каре, голубых глаз и курносого носика. Запрыгивает в объятия Громова и душит его обеими руками.

— Привет, малая! — улыбается он, обняв ее одной рукой и оторвав от земли.

Я вылезаю из салона и попой жмусь к машине. Отлепиться от нее страшно. Как будто сделаю шаг — и все, потеряюсь, провалюсь в бездну, разобьюсь, исчезну. Хотя ничего пугающего в этой сцене нет. Даже как-то мило.

— Катерина, познакомься, это Алика, — представляет он ее мне, поставив на ноги, но не выпуская из объятий. — Сестренка моя.

— Привет, — улыбается она мне, сверкнув брекетами с блестящими камешками. Небось тоже бриллианты. — Я ждала вас вечером.

— Нас? — вырывается у меня, но тут же прикусываю язык. Я никто, чтобы задавать вопросы, даже касающиеся меня. Надо стать тише и благодарнее. Убедить Громова, что не помчусь в полицию, вернув себе свободу.

Алика опускает взгляд, разглядывая мои руки в очевидном поиске кольца. До меня доходит, за кого она меня приняла. Сестренка Громова явно незнакома с Инессой, даже имени ее не знает.

— Долгая история, — отвечает ей брат. — Дома кто есть?

Она мотает головой.

— Родители только вечером вернутся, а Ринат с час назад на какую-то срочную сделку уехал.

— С кольцом? — спрашивает Громов, посерьезнев.

— Вроде да, — кивает Алика, вгоняя меня в ступор этим странным разговором.

— Разберемся. Подбери Катерине какую-нибудь свою шмотку. У вас вроде размер один. — Он дотягивается до меня, отодвигает прижатую к груди сумку, в которую я вцепляюсь, как в спасательный круг, и с треском ткани отрывает бейджик. — Пойдем. Гостьей будешь.

Ускользнуть от него не получается. Его физическая реакция куда скоростнее моей мозговой. Отпустив сестру, снова хватает меня за руку, стискивает и тянет в дом. Я и правда на поводке. Во всех смыслах.

Голова кружится. Каждый мой шаг стучит в ней отбойным молотком. Бум. Бум. Бум. Обновляет багровые картины перед глазами, даже светлую переднюю мигом покрывая темными расползающимися пятнами и брызгами. Пышный интерьер из самых дорогих и редких материалов не вызывает у меня должного восторга. Мне здесь плохо. Трудно дышать. Еще труднее думать.

Антон вводит меня в просторную гостиную, обставленную итальянскими диванами, и все внимание уделяет бару на колесиках. Позвякивая бутылками, интересуется:

— Выпьешь?

— Нет, спасибо, — буквально выковыриваю из себя каждый слог, поглядывая на диван, но не рискуя сесть даже на его краешек. — Я уже выпила твоего шампанского.

— Правильно. Бухать — это не твое. — Громов выбирает бутылку, наливает себе пару глотков янтарного пойла и, бултыхая его, выпрямляется передо мной.

Не могу смотреть на него. С каждой минутой он кажется страшнее и опаснее. Особенно когда так близко. Буквально в шаге. На расстоянии вытянутой руки.

Брожу взглядом по гостиной, цепляюсь им за фотографии на стене. Они крупные, яркие, профессиональные. Громовы не стесняются выставлять сытую жизнь напоказ, наоборот, намеренно делают это.

— У тебя есть брат? — Всматриваюсь в фотографию, на которой Антон и Алика в компании молодого мужчины с взъерошенными волосами и брутальной щетиной.

— Ринат. — Громов делает глоток и расслабленно выдыхает.

— Вы непохожи. Все трое, — замечаю я. Болтаю, лишь бы не торчать в обволакивающей тишине. Иначе свихнусь, сорвусь, разрыдаюсь.

— Мы неродные.

Резко переключаюсь на Громова. Он опустошает бокал и ставит его на полку.

— Что, все трое?

— Угу, — мычит, дернув уголком рта. — Никогда не слышала об усыновлении?

— Просто не ожидала. Тебя рано усыновили, да?

Громов потирает шею, разминает и устремляет взор на ту самую фотографию, где он с братом и сестрой перед дымящимся мангалом.

— В одиннадцать.

— В одиннадцать месяцев?

Жалит меня пронзительным взглядом, ответив:

— Лет.

С ума сойти! Он в этой семье с одиннадцати лет, а ведет себя так, словно прирожденный мажор. Судья. Палач. Мясник. Хотя вероятно, его родители вообще не в курсе, чем занимается их приемный сын.

— Волосы у тебя красивые, Катерина, — меняет не только тему, но и тон. Становится шелковым, почти нежным.

Наверное, я должна запрыгать от радости, что ему хотя бы мои волосы нравятся. Только они меня не спасут, если Громову вздумается и меня доставить к предкам.

— Рин, а ты что носишь? — В гостиную входит Алика, держа в обеих руках груду разноцветной одежды.

— Рин? — шевельнув бровью, спрашивает ее брат.

— Катя, Катерина, Рина… — Небрежно пожимает плечом девушка. — Или тебе не нравится? — Чуть выпучивает глаза.

— Да нет, все нормально, — киваю я. — Меня так в школе называли.

— Рина? — опять переспрашивает Антон.

Ответила бы ему: «А ты думал, моей кличкой было Чудо в перьях?», — но как-то мне слегка не до стеба. Язык не поворачивается.

— Смотри, — берет все внимание на себя Алика, — тут платье, майка, шорты, брюки, блузка… На твой выбор. Могу еще шкаф потрясти.

— Нет, все нормально. Я возьму брю…

— Шорты с майкой, — не дает мне договорить Громов.

Сжавшись, послушно киваю и впервые натягиваю на лицо вымученную улыбку:

— Да, шорты с майкой. Вполне подойдет.

— Держи! — Алика протягивает мне одежду и выжидающе смотрит. — Тебя проводить в комнату для гостей?

Но рука Громова, уж больно туго обвившая мою шею, бесцеремонно и по-хозяйски, будто он сейчас меня придушит, вынуждает его сестренку заговорщицки улыбнуться.

— О, все поняла, не лезу. Пойду собираться. У меня сегодня аэробика.

Выпорхнув из гостиной, снова оставляет нас наедине.

Не дыша, жму к груди сумку и пахнущие свежим гелем для стирки вещи, считаю секунды своей жизни и жду, когда Громов меня отпустит. А он не спешит. Более того, приближается вплотную, своей крепкой грудью касается моего плеча, горячим бедром — ноги, и смакует мою дрожь.

Все… Я не выдерживаю… Слезы выплескиваются потоком. Зубы снова стучат. Я сжимаю челюсти, заглушая крик, которым безмолвно давлюсь. Пытаюсь вдохнуть носом, но эта проклятая рука на шее кажется удавкой. Не только перекрывает кислород. Она меня обжигает. Ощущение, будто кожа уже пузырится. Настолько мучителен контакт с этим безжалостным душегубом.

— Ри-и-ина, — выдыхает он мне в ухо. — Ты что же, напугалась, крошка?

Зажмурившись, трясу головой и бормочу:

— Антон, пожалуйста, не убивай меня. Умоляю. Я никому ничего не скажу. Я жить хочу. Мне всего двадцать один. Я жизни толком не видела. У меня еще даже мужчины не было. Я о любви мечтаю. О настоящей. О семье. О детях. Мир посмотреть…

— Эй-эй-эй, полегче, — тормозит он меня, ослабив плотное кольцо на моей шее. Разворачивает меня к себе, схватив за плечи и сдавив их своими железными пальцами. — Ты так жалобно просишь, что я готов сам на тебе жениться.

У меня нет сил поднять лицо. Глотаю слезы, не открывая глаз. Стою перед самим дьяволом и выпрашиваю пощады взамен на душу. Говорю же, только я могла в такое вляпаться.

— Если бы я хотел тебя убить, Рина, я сделал бы это еще в ресторане, когда ваша молодящаяся администраторша требовала с тебя извинений. Я не псих какой-то — девчонок мочить.

Облегчения его признание не приносит, но глаза мои все-таки открываются. Смотрю в его мрачное лицо и пытаюсь разгадать, что у него на уме.

— Значит, я верну кольцо, и ты меня отпустишь? — интересуюсь хриплым шепотом.

— Не знаю, — тем же шепотом отвечает он. — Ты мне жизнь спасла, Рина, — повторяет он, словно ему нравится так меня называть. — Я должен тебе отплатить.

— И на сколько ты себя оцениваешь?

— Губу не раскатывай, — усмехается он громче. — Кольцо мое. Может, я тебе работу нормальную найду или Радику его колобков в сухарики перетолку. Еще не решил. Мы же никуда не торопимся. Ты же еще с начинкой. Только не реви и не беси меня. Ненавижу слезливых и выносящих мозг баб.

Быстро вытираю слезы майкой и поглубже вздыхаю. Не реветь и не выносить мозг. С первым пунктом я, пожалуй, справлюсь. Со вторым придется справиться. На кону моя свобода, моя жизнь.

— Так гораздо лучше, — говорит Громов. — Бледная, трындец. Скоро домработница придет. Позавтракаем.

— Антон, пожалуйста, можно пока не требовать с меня кушать? — прошу я. — Мне кусок в горло не полезет. Он же прямо возле меня упал… У него кровь из головы текла…

Его выражение лица приобретает суровые краски. Пальцы впиваются в мои плечи. И он четко, внятно мне отвечает:

— Постарайся об этом забыть. От кольца зависит мое будущее. Чем раньше ты мне его вернешь, тем позитивнее будет мое настроение.

Поджав губы, судорожно киваю.

— А если оно вернется сегодня? — уточняю. — Я смогу поехать домой?

Он по-волчьи скалится и с заплясавшими в глазах чертягами произносит:

— Нет. Ты не сможешь поехать домой. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я же сказал, я еще ничего насчет тебя не решил. Тем более, меня тронуло твое признание, Рина. О том, что у тебя еще не было мужчины…

По винтовой лестнице, сделанной из белого и темного дерева, но отлично вписывающейся в общий дизайн минимализма, Громов провожает меня на второй этаж с четырьмя спальнями: две слева, две справа, а в конце широкого коридора панорамное окно с тюлем из шифона.

Толкнув дверь, он первым входит в комнату, насыщенную лиловыми, фиалковыми и сливовыми оттенками. Ковер, покрывало на кровати, обитая бархатом софа со спинкой, портьеры, стены, потолок — все яркое, изящное, со вкусом и скрытой агрессией. Во всем чувствуется деликатная навязчивость.

Я робко вхожу следом. Громов закрывает дверь, от щелчка которой я опять вздрагиваю. Разувается у порога и по мягкому ковру проходит к смежной двери. Щелкнув выключателем, зажигает белый свет в душевой, умывается над раковиной и, опершись на нее руками, поворачивает голову. Его проникновенный взгляд втыкается в меня острыми иголками. Я завороженно слушаю, как с его лица падают капли на покрытый глазурью фаянс, и жду. Его слов, приказов, нападения. Но он сдергивает с крючка полотенце, лениво промачивает лицо и возвращается в спальню.

Отодвинув зеркальную дверцу шкафа-купе, вытягивает ящик комода и достает из него пузырек со спиртовой настойкой. Не торопясь передвигается по комнате, наливает из графина воду в стакан, отвинчивает крышечку с флакона и брызгает несколько капель в тот же стакан. Притормаживает, снова смотрит на меня и добавляет еще несколько капель.

Бултыхая, подносит ко мне и протягивает.                                

— Выпей.

— Что это?

— Не слабительное, — отвечает, взяв меня за запястье и силой сунув стакан в ладонь. Отнимает у меня сумку с вещами сестры и швыряет их на софу. — Обычный пустырник. Пей и ложись спать. — Кивком указывает на кровать.

Сам вынимает мобильник из кармана брюк и набирает Генриха.

— Какие новости? — спрашивает, вернувшись к шкафу и занявшись выбором чистой одежды для себя. — На Беркута намеки есть?

Я бдительно слежу за ним, но пустырником не пренебрегаю. Осушаю стакан несколькими глотками и, сжав примерзшими к нему пальцами, поглядываю на свою сумку.

— Инессе доброго утра пожелал? — Громов берет одежду и уходит в душевую. Не закрываясь, начинает раздеваться. — Пусть Демид подтянет парней и выдраит там все… Ты о Ринатовской зазнобе что-нибудь выяснил?.. Даже так? Директор по маркетингу?.. Его нет дома. Алика говорит, он взял с собой кольцо…

Не знаю, что за психозы в этой семье из-за колец, но наверное, и не хочу знать. Сняв туфли, тихонько прокрадываюсь к софе, оставляю стакан на столе и беру свою сумку.

— Думаешь, он решил скоротать время и сам рванул в Лондон? Да, черт подери, меня это заботит! — срывается он. — Не мне тебе разжевывать, чем это чревато для меня! Я скоро приеду. Подготовь того ушлепка к мужскому разговору.

Слышу, как звякает пряжка ремня. Через минуту Громов уже появляется передо мной в джинсах и футболке, облегающей каждый его мускул. Его волосы небрежно взъерошены, в глазах усталость. Отыскав меня взглядом, смотрит на сумку, с которой я обнимаюсь, и усмехается.

— Я сейчас уеду. А ты, Рина, постарайся поспать. Здесь ты в безопасности. Дом под круглосуточной охраной и видеонаблюдением. Захочешь поесть, спустишься на кухню, попросишь домработницу накормить тебя. Вопросов тебе задавать не будут. Если Алика, Ринат или родители вернутся раньше, не вздумай с ними трепаться и рассказывать, кто ты.

— Просто молчать? — недоумеваю я, не представляя, как можно игнорировать вопросы хозяев о том, что за девица торчит у них дома.

Громов подходит ко мне, опять заставляя сжаться. Парень, представляющий собой огненную смесь хаоса и разрушения. Ничего не делая, убивает меня, нагоняя жути. Вязкой. Дикой. Беспросветной.

Гладит меня по волосам, двумя пальцами захватывает локон, наблюдает, как тот шелком скользит по его руке, и вкрадчиво отвечает:

— Скажешь, что ты мой персональный хореограф. Обучаешь меня свадебному вальсу. Пусть одуреют от моей дотошности.

Я молчу. Даже моргнуть не могу. Веки закостенели. Потому что в голове вертится не наказ Антона, а его поразительно легкое спокойствие, с которым он собирается ехать раскалывать провалившего заказ киллера. Он будет мучить его, пытать. Возможно, раздробит пару костей или что-нибудь отрежет. От этого психопата всего можно ожидать.

— И не забывай про осторожность в туалете, — напоминает он. — Это кольцо — старт в мое большое будущее. Значит, и в твое. — Пальцем тронув кончик моего носа, ухмыляется: — Держи хвост трубой, — и уходит.

Я бухаюсь на софу и, плотно сжав челюсти, глушу лезущий наружу крик. Он разрывает меня изнутри. Душит. Клокочет. Травит.

Позволяю себе стон отчаяния. Тихий. Похожий на писк. Подгребаю под себя ноги, обнимаю их вместе с сумкой и утыкаюсь лбом в колени.

Всюду круглосуточная охрана и видеонаблюдение… Не сбежать, не позвонить, не попросить помощи…

Никто не должен знать, кто я… Почему? Меня убьют? Громов меня защищает? Или простые смертные официантки тут не в почете? Тогда почему об Инессе никто в семье не знает? Он ждет подходящего случая представить ее? Или до вчерашнего дня вообще не планировал никакой свадьбы? Что за кольцо у его брата? Столько вопросов и ни одного ответа, а кажется, все взаимосвязано.

То ли бессонная ночь, то ли пустырник меня вырубает, но я не замечаю, как отключаюсь. Во сне часто вздрагиваю, ворочаюсь, просыпаюсь в холодном поту и снова засыпаю. От софы все кости ломит. Шея затекает. Позвоночник горит огнем.

Я просыпаюсь на закате, когда комната уже погружается в оранжевый сумрак, играющий в фиолетовых стенах интересными оттенками. Потираю глаза и шею, вздыхаю и плетусь в душевую. В туалет пока не хочется. Даже от страха. Желудок-то пустой. За двое суток раз поела — и то все выблевала.

Умываюсь и навожу порядок в своей сумке, попутно разглядывая каждый угол комнатушки. Камер тут нет. На всякий случай залезаю на унитаз, приоткрываю вентиляционную решетку и заглядываю под нее. Вроде чисто. За мной никто не наблюдает. Так что я спокойно принимаю душ, просушиваю волосы, снова вытянув их в нормальные пряди, и переодеваюсь в одолженный Аликой кроп-топ и джинсовые шорты с высокой посадкой. Брызгаю на себя немного духов и рисую на глазах стрелки. Самой смешно, зачем это делаю. На каком-то оголенном инстинкте самосохранения. Помню, что парфюм понравился Антону, а ему лучше нравиться. И не забываю, что могу разреветься. Чтобы не защипало глаза от растекшейся подводки, перетерплю.

На улице уже загораются фонарные столбы, когда во двор въезжает машина. Не зажигая в комнате света, подкрадываюсь к окну и через тюль слежу за прибывшими домой хозяевами: ухоженной женщиной в стильном платье и статном мужчине с короткой сединой и густой пепельной бородкой. Вслед за ними из машины выскакивает Алика, взвалив рюкзак на плечо. Что-то бурно обсуждая, они входят в дом, и вскоре я слышу их голоса в коридоре второго этажа.

— Антон рационально подходит к решению вопросов, — настойчиво говорит женщина.

Я на цыпочках пересекаю комнату и ухом прикладываюсь к двери, чтобы лучше слышать разговор.

— Он с катушек слетел, как только я выдал им с Ринатом те кольца, — строгий утробный мужской голос отзывается мурашками на моей коже. — Приведет в дом первую попавшуюся и выдаст за свою невесту. Лишь бы брата опередить.

— Ой, да и пусть, — вздыхает женщина, отворяя дверь комнаты. — Может, хоть перебесится.

— Я не хочу, чтобы первой невесткой этого дома стала какая-нибудь стрипуха.

— А что ты сделаешь? — усмехается та. — Кем бы ни была, примешь, благословишь и назовешь дочерью. Так уж у нас заведено. Сплоченность и безопасность семьи превыше всего. Разве не твои слова?

Они закрываются в соседней комнате, и больше я ничего не могу расслышать. Даже пустой стакан, приставленный к стене, не помогает. Зато вызывает у вернувшегося Антона массу вопросов.

Хлопнув дверью, он щелкает выключателем и, залив комнату светом, выбивает из меня испуганный вопль:

— Ах!

Выронив стакан, оборачиваюсь и замираю. Утомленный, злой, но без пятен крови на светлых джинсах и белой майке. Он обрисовывает меня взглядом и отвечает плотоядной полуулыбкой:

— Тебе идет. Выспалась?

— Да. — Снова потираю ноющую шею.

— Обедала?

— Я не выходила из комнаты.

— Зря. У нас тут не кусаются. Ладно, идем ужинать. Демид уже мясо замариновал, сейчас шашлык пожарит.

Надеясь, что не из человечины, я отдираю себя от стены, переступаю через стакан и выхожу за Антоном из комнаты. Мы спускаемся на первый этаж и отправляемся на уютный задний дворик с беседкой, качелями и мангальной зоной. Антон не держит меня за руку, даже не прикасается и не смотрит, а я все равно чувствую обмотанную вокруг шеи цепь. На поводке, как он и обещал.

Демид раздувает огонь, трещащими искрами подпрыгивающий вверх, Алика мечтательно качается на качелях. Какая-то женщина в серой форме с белым передником накрывает на стол, выставляя приборы, закуски, салаты, хлеб, напитки. По привычке переворачиваю вилку как положено, чем вызываю опасный блеск в глазах заметившего это Антона.

— Просто так правильно, — поясняю ему тихо и больше не лезу к сервировке.

Из дома выходит незнакомый мне мужчина, неся мясо с овощами на шампурах. Проходя мимо нас, приветственно кивает.

— Ну и запах, Демидка! — хвалит кулинарные способности парня. — Я его сырым проглотить готов!

— Это Клим, — говорит мне Антон. — Правая рука нашего отца. Кстати, вон и он.

Я оборачиваюсь навстречу идущей к нам паре — той самой, которую я видела из окна. Уже переодевшиеся в легкую домашнюю одежду. Женщина держит под руку своего мужа, но как-то отстраненно, холодно. Будто соблюдает условности, тайно желая, чтобы это поскорее закончилось.

— Я же говорил, что он обскачет брата, — небрежно и даже осуждающе начинает отец семейства.

Я внимательно смотрю в его суровое лицо, которое с годами не утратило мужского шарма и сделало своей визитной карточкой проникновенные серые глаза, и впервые чувствую себя под необъяснимой защитой.

«Кем бы ни была, примешь, благословишь и назовешь дочерью. Так уж у нас заведено. Сплоченность и безопасность семьи превыше всего. Разве не твои слова?» — вот, что прокручиваю я в памяти, глядя на него. Он человек слова, чести. От чужого отвернется, за своего встанет горой.

Представлюсь ему дурой, проглотившей его двадцать два миллиона, и я — покойница.

Подтвержу вранье, что я хореограф, и спалюсь, если меня попросят посоревноваться с Аликой в аэробике или пригласят на танец, в котором я оттопчу партнеру все ноги.

Что же делать, что делать?..

Еще и этот ищущий взгляд, сканирующий мои руки, неготовые похвастаться бриллиантом в золоте.

— Громов, — представляется он, остановившись со своей женой в шаге от нас с Антоном, — Лев Евгеньевич.

— Екатерина, — отвечаю, щипцами вынимая из себя каждый звук.

Он переводит взгляд на сына.

— Не вижу кольца.

— Это не то, о чем ты подумал. Катерина не… — объясняет Антон, но я тут же полноценно подключаюсь в разговор.

Засмеявшись, надеюсь, не совсем истерически, всовываю ладонь в горячую руку Громова, скрещиваю наши пальцы и, дрожа от ужаса, перебиваю его:

— Представляете, так глупо получилось. Антоша готовился, хотел красиво сделать мне предложение. Лимузин, цветы, ресторан, кольцо в шампанском… А я, разволновавшись, проглотила его. Но вы не беспокойтесь, мы уже были на УЗИ. Врач сказала, дня через три кольцо вернется к нам естественным путем. Правда, Антош? — Поднимаю лицо и с замиранием сердца смотрю в парафиновое лицо Антона.

Если он меня сейчас придушит, так мне и надо.

— Боже мой, как мило! — вздыхает мать семейства.

— Такого не бывает, — не верит нам Лев Евгеньевич.

— Ой, Лева, не бубни! — одергивает его жена. — Колечко-то маленькое, аккуратное. Катюша запаниковала. Вон даже сейчас дрожит девочка…

Дрожу. Еще как дрожу. Чуть ли не подпрыгиваю под пожирающим меня взглядом Антона. Его пальцы превращаются в тиски. До хруста сдавливают мою руку. На лице играют желваки. Глаза метают молнии. Я заняла место Инессы. Необдуманно. Ради элементарного выживания. Теперь в глазах его семьи я не случайная девка, укравшая у них целое состояние. Не танцовщица, не умеющая танцевать. Я невеста. Будущая младшая госпожа Громова. Часть семьи, оберегаемая их внутренним кодексом.

Что творю, сама не понимаю. Просто пытаюсь выжить в этом престижном на первый взгляд аду.

— Завтра привезете мне снимки с УЗИ, — заявляет Лев Евгеньевич. — Это же не составит вам труда?

Антон отпускает мою руку, которую жжет от стальной хватки, обвивает талию, рывком притягивает к себе и лицемерно скалится:

— Нам скрывать нечего. Моя невеста и правда окольцована. — Наклоняется к моему уху и, делая вид, что целует, грозно шепчет: — Твоя песенка спета, Рина. Тебе крышка…

Затолкнув в тесную кладовку, Громов пригвождает меня к стене и в тусклом свете автоматически загоревшейся лампочки глазами сдирает с меня кожу. Инвентарь из ведер, тряпок, контейнеров, пылесосов, утюгов мигом становится дороже и важнее меня — глупышки, решившей, что Антон Громов ей по зубам.

Задрав натренированные убивать руки, ладонями впивается в стену, а взглядом-пиявкой в меня. Кровь высасывает, душу вытягивает. Распарывает и кромсает, наслаждаясь моей одышкой и дрожью. Дышит хрипло, сбивчиво, гортанно. Как осатанелый зверь, у которого из-под носа увели сочную добычу.

Глухо рыкнув, сжимает кулак и со всей дури заряжает им по лампочке. Та, взорвавшись, осыпает нас мелкими осколками, кажется, вонзающимися в меня до самых костей. Тихо всхлипнув, закрываю лицо руками. Словно эта жалкая защита спасет меня, если Громов вздумает выбить мне зубы.

Склоняется к моему уху и медленно втягивает запах моего страха. Насыщается им, буквально впадает в экстаз. Такому шизику и правда Инесса — самая подходящая партия. Только она этого психа вывезет.

— Даже не знаю, — начинает он приглушенно и прерывисто, — презирать тебя или восхищаться.

Хватает меня за руки, отнимает их от лица и вздергивает вверх. Больно придавливает к стене над моей головой и щекой прижимается к моему виску. Настоящий энергетический вампир. Подпитывается мной, купаясь в неистовом удовольствии.

— Он дал нам с Ринатом два одинаковых кольца, — произносит без особого нажима, но заставляя меня вздрагивать на каждом слове. — Сказал, что первый, кто приведет в этот дом невестку, получит в качестве свадебного подарка всю империю Громовых. А ты хоть представляешь, какая это власть? Какие неограниченные финансовые возможности? Какое всесилие?

Перехватывает оба моих запястья одной своей лапищей, а вторую медленно опускает вниз и легонько сдавливает мою шею. Играючи, пугающе. Развлекается со мной, как кошка с мышкой.

— Он уже стар, — продолжает, обжигая своим дыханием мое лицо. — Хочет достойного покоя где-нибудь на собственном острове в Индийском океане. В окружении красивых служанок, с сигарой в зубах и с бокалом коллекционного бухла в руке. Он это заслужил. Лев Евгеньевич построил свое царство с нуля. По кускам собирал могущество и возводил неприступную стену. Бросить все на съедение шакалам? Не-е-ет. Лучше передать в надежные руки. Но так вышло, что у Льва Евгеньевича целых два верных наследника, а король может быть только один.

Он так близко, что я слышу биение его буйного сердца. Тук-тук. Тук-тук. Оно колотится так же яростно, как выплескивается из него желание унаследовать миллиарды Громова старшего. Вот, что толкнуло Антона сделать Инессе предложение. Жадность, эгоизм, жажда власти.

— То чертово кольцо — ворота в рай, — рычит он, свирепея и сильнее сжимая мою шею. — Если бы ты вчера его не проглотила, сегодня я уже готовился бы к коронации. Фирма, акции, чинуши, теневая экономика — я бы встал во главе всего этого. У моих ног распростерся бы весь мир. Но мало того, что ты спутала мне все карты, так еще и затеяла опасную игру. Лев Евгеньевич ошибок не прощает. Он хочет увидеть кольцо на пальце будущей госпожи Громовой. Не в брюхе, слыхала? На пальце. Мне повезло лишь потому, что фаворитка Рината в Англии. Ему требуется время сделать ей предложение. Но оно ограничено. В любой момент он введет ее в наш дом. И как ты думаешь, на ком остановит свой выбор Лев Евгеньевич? На грошовой официантке, проглотившей его двадцать два миллиона? Или на успешном директоре по маркетингу из Лондона? Вот почему я выбрал Инессу. Она конкурентоспособная. Любую роль сыграет, а легенду я ей сфабрикую.

В темноте его голос кажется вязким, клейким. Он обволакивает меня, застывая коркой смолы и парализуя.

— Придумай легенду мне, — тихо пищу. — Я сыграю не хуже Инессы. Обещаю. Поженимся. Получишь свою империю, и разведемся.

Из него вырывается короткий злорадный хохот.

— По-твоему, Лев Евгеньевич отупел с возрастом? — Подняв ладонь, большим пальцем гладит меня по лицу. С напором. Натиском. Силой. Принуждением. — Чтобы сыновья тщательнее выбирали себе спутниц, он выдвинул одно выверенное до совершенства условие: если преемник расторгнет брак в ближайшие десять лет, империя перейдет в руки второго сына. Безвозвратно. Независимо от того, будет тот женат или нет. Так что у меня только два пути: жениться раз и навсегда, или шлепнуть Рината. Но мне бы очень не хотелось кончать брата. Он четкий мужик, да и надежное плечо в нашем бизнесе куда дороже сраного бриллианта. — Громов склоняется к моему лицу и с маниакальной медлительностью проводит подушечкой пальца по моей нижней губе. — Что теперь скажешь, Рина? Согласна выйти за Антошу?

Его глаза… В них тяжело смотреть. От них не отвести взгляда. Омут болотистой зелени без дна. Непроходимая, зыбкая, гибельная топь. Даже сейчас, в полумраке тесной комнатушки, я чувствую эту непреодолимую силу. С такими глазами Громов может говорить все, что угодно. Каждое его слово залезает под кожу, всасывается в плоть, пронзает кости. И дробит меня на мелкие части.

— Тогда что мне делать? — вопрошаю навзрыд.

— Не реви! — его ледяной голос напоминает мне о двух пунктах, нарушение которых таит в себе опасность.

Моргнув, лихорадочно киваю, с болью глотая ком в горле. Он похож на битое стекло. Его словно утрамбовали и залили кипящей сталью.

— Пока не вернешь кольцо, будешь продолжать ломать комедию в роли моей чудной избранницы, — диктует он, заковывая меня в невидимые кандалы рабства. — Потом я сам выведу тебя из игры.

У меня сердце примерзает к ребрам. То есть как выведет? Убьет? Но уточнять не осмеливаюсь. Боюсь услышать положительный ответ.

— Анто-о-он! — зовет его прошелестевший листочками голос Алики. Дверь распахивается, и девушка первым делом поднимает лицо к потолку. — Вы чего в темноте?

— Лампочка взорвалась, — фыркает ей Громов, не отводя от меня взгляда и продолжая прижимать мои запястья к стене. — Газ скопился.

— Шашлык готов. Вас одних ждем. Долго обжиматься будете? — Алика разворачивается, не дожидаясь ответа, и добавляет, уходя: — Нашли место.

Антон разжимает пальцы, позволяя мне опустить затекшие руки. Мурашки, бегающие по коже, жалят в каждую клеточку. Я разминаю запястья, потираю плечи, не решаясь сдвинуться с места.

— Думай, что щебечешь за столом. Ты должна понравиться Льву Евгеньевичу. Настолько, что он непременно наградит Антошу дарами своей щедрости.

— Я постараюсь, — отвечаю тихо.

— Не мямли. — Громов двумя пальцами поправляет рукавчик моего топа и откидывает мои волосы за спину. — Выше голову. Сейчас все внимание будет на тебя. — Оставляет меня в покое, подарив глоток свежего воздуха. Первым выходит из комнаты, вздыхает, распрямляя плечи, и бросает мне: — Мы только что сосались. Сделай хотя бы смущенный вид.

Не представляя, как убедить Громовых, что я по уши влюблена в их сына-маньяка, на крошечных зачатках инстинкта самосохранения ладонями растираю себе щеки и вытягиваю губы в улыбке, которая от страха застывает на лице.

— Я тебя недооценивал, — хмыкает Антон, берет меня за руку и ведет на пир стервятников.

Лев Евгеньевич, как истинный вожак прайда, громоздится во главе стола. Его мощь здесь повсюду. Взгляд похож на сканер, от которого не скрыться. Он словно без аппарата УЗИ просвечивает мое нутро.

А имя-то какое соответствующее — Лев Громов!

Защиты у него от Антона искать бесполезно. Я прекрасно расслышала, откуда у этой семьи миллиарды. Странно, что дом такой скромный для их статуса. Наверное, летний вариант, дача. А в остальное время живут в своем собственном дворце где-нибудь в Майами.

Антон выдвигает для меня стул, а я даже ног согнуть не могу. Кое-как усаживаю себя, смотрю на сочное прожаренное мясо и в ярких красках представляю, какое мракобесие сейчас начнется за столом: как железные пасти будут рвать эти куски, проглатывать не жуя, смаковать, вылизывать пальцы.

Но ничего подобного не происходит. Мать семейства ограничивается салатом. Алика просит прислугу положить ей всего кусочек. А мужчины аккуратно орудуют вилками и столовыми ножами.

— Что будете пить?

Я растерянно смотрю на приступивших к еде Демида и Клима и ловлю себя на мысли, что к подчиненным тут относятся хорошо, если те верны боссам. Я могла бы не усложнять свое положение. Сказала бы, как Антон наказывал, что хореограф. Притворилась бы, что потянула лодыжку и танцевать пока не могу. Позже напросилась бы к Антону на работу. В качестве той же домработницы.

— Рина, у тебя спрашивают, — говорит он, отправив кусочек в свой рот.

Я внимательно смотрю на его перемалывающие мясо челюсти и сглатываю.

— А?

— Что вам налить? — доносится с другой стороны.

Оборачиваюсь и вижу вежливо улыбающуюся служанку. Она глазами указывает на разнообразие графинов, терпеливо ожидая моего выбора.

— Водички, — хриплю я.

— Вы повздорили? — интересуется Лев Евгеньевич, явно недовольный моей заторможенностью.

— Мы устали, — отвечает за нас обоих Антон. — Ты же знаешь, что случилось. Хотя мы не так планировали провести ночь после романтического ужина.

— У вас все пошло наперекосяк в тот момент, когда ты додумался бросить кольцо в шампанское, а твоя невеста его проглотила.

— Ой, Лева, — вздыхает его жена. — Не сейчас. — Она пригубляет бокал с вином и с улыбкой обращается ко мне: — Мы так и не представлены, Катюш. Я Ксения Вацлавовна. Можно просто Ксения. Главное — не мама, — смеется она. — Меня даже сыновья так не называют.

— Очень приятно. — Я дрожащей рукой беру стакан с водой и жадно пью.

— А чем ты занимаешься?

— Мной, — отвечает за меня Антон. — Как и ты своим мужем.

— Не груби матери, — делает ему замечание Лев Евгеньевич.

— Лева, он не грубил, — вступается за него Ксения. — Ты почему такой напряженный? — Она кладет ладонь на его крепкое предплечье и слегка массирует.

— В него ночью стреляли. Как я могу расслабиться? Я предупреждал насчет Беркута. Когда был шанс порешить его, твои сыновья меня отговорили. Думали под себя его подмять. Но майор-то оказался принципиальный. А теперь, Ксюша, ответь, есть ли смысл передавать дела этим идиотам?

Я чуть не захлебываюсь остатками воды. Вся семья в курсе кровавых дел. Проблемы обсуждаются за ужином, будто анекдоты. И никого не смущает Алика, которой на вид лет восемнадцать. Да и она, похоже, не особо травмируется. Жует себе лениво и в ТикТоке зависает.

— Лева, не горячись, — просит его жена. — Успокаивайся и кушай. Все живы и здоровы. Позже обсудите, что делать. А мы с девочками посплетничаем, да? — Подмигивает мне.

Я с каким-то неестественным скулежом выдаю ей ответную улыбку и переключаю внимание на свою тарелку, доверху наполненную мясом и овощами. Пока, скосив глаза, в стакан пялилась, Антон уже нагреб мне ведро еды.

— Жуй! — шипит мне в ухо.

Нехотя беру приборы и расковыриваю кусочек, опять вспомнив убитого парня. Хорошо, что на нем была маска. Я бы не выдержала, запомнив его лицо — открытый рот, распахнутые в ужасе глаза. Всю жизнь он преследовал бы меня во снах и наяву.

С трудом глушу подступающую тошноту и начинаю есть. Мясо мягкое, сочное, тает во рту. На веселом пикнике я похвалила бы шашлычника, но за этим столом хочется плакать.

— А я не думаю, что это Беркут, — внезапно подключается к разговору Алика, отвлекшись от планшета. — Нафига майору мараться? Ему награды нужны, повышение. Выгоднее вас за решетку посадить.

— Это твои слова? Или Рината? — спокойно интересуется Лев Евгеньевич.

— Какая разница? Я его поддерживаю. Пап, Ринат ни разу не ошибался. Антош, без обид. — Складывает ладони в молитве, взглянув на брата.

— А я с Аликой согласна, — кивает Ксения. — Ты помешался на этом майоре. Во всем видишь его причастность. Лева, ну забудь ты на время об этом Беркуте. Представь, что его нет. Кто еще хотел бы убить Антона?

— Может, тогда у Антона и спросим? — Лев Евгеньевич втыкает вилку в кусок мяса и закидывает его в рот.

— Генрих уже работает, — отвечает мой «жених».

— Добивает раненого? Это работа? Он не расколется. Знает, что ему по любому крышка…

— Погодите, — опять вмешивается Алика. — Почему вы так узко мыслите? Неужели никто из вас не допускает мысли, что покушались не на Антона? — Она обводит всех за столом подозрительным взглядом и задерживает его на мне. — Может, пришли за ней. За Катей.

Плохо пережеванный кусок с горем пополам протискивается в мою глотку. Я запиваю его водой, едва не расплескивая ее. На меня смотрят все: Лев Евгеньевич, Ксения Вацлавовна, Алика, Антон, даже их подчиненные. Словно на мне вот-вот должна зажечься вывеска с бегущей строкой из ответа на озвученный вопрос, а заодно объявление с акцией на мою и без того недорогую жизнь.

Во дворе становится слишком тихо. Теплый вечер трещит невидимой изморозью, накрывающей меня ощутимой вуалью. Жаль, под ней не спрятаться.

— Разберемся, — без лишних слов говорит Антон и продолжает жевать.

Он прекрасно знает, что моя презренная душонка официантки никому не сдалась, но другие вдруг увидели во мне вредителя.

— Ты поела? — неожиданно для меня интересуется у Алики Клим. С отеческим покровительством — в меру строгим и достаточно снисходительным. Встает из-за стола и кивком указывает ей тоже не задерживаться. — У тебя завтра фортепиано. Надо позаниматься перед сном.

Цокнув языком, она нехотя берет со стола свой гаджет и, пожелав всем спокойной ночи, в сопровождении верного подданного Льва Евгеньевича уходит в дом.

С напряжением глядя им вслед, улавливаю между ними что-то схожее. То ли в движениях, то ли в манерах, то ли во внешности, но эти двое как-то связаны. Мне не хочется думать, что у них роман, поэтому я отвлекаюсь, запихивая в себя еще кусок мяса.

— Катюш, может, тоже пойдем? — приятельски улыбается мне Ксения Вацлавовна. — Пусть мужчины дебатируют.

— Она еще ест, — отвечает за меня Антон.

— Переедать на ночь вредно, — морщит она носик и делает глоток вина. — Ты же не хочешь, чтобы к свадьбе твоя невеста превратилась в бочку?

— Пить на ночь тоже вредно. Печень может отказать.

Лев Евгеньевич больше не делает сыну замечаний. Наоборот, кладет тяжелую ладонь на руку жены, чем заставляет ее отставить бокал.

— Присматривай за дочерью, Ксюш. Она увлекается опасными вещами.

— Ладно, — вздыхает мать семейства. — Пойду послушаю, как она играет «Этюд» Сибелиуса. Не засиживайтесь. — Игриво проводит пальчиками с блистательным маникюром по плечу мужа и в развевающемся летнем платье упархивает со двора.

Демид, схватив тарелку с объедками, тоже исчезает из-за стола, а служанка теряется из поля зрения, выпровоженная немым приказом хозяина. Я остаюсь одна в обществе двух грозных саблезубых зверей. Безоружная, загнанная в капкан жертва, которую ждет стандартный для этих людей набор вопросов.

— Как вы познакомились? — начинает Лев Евгеньевич, расслабленно откинувшись на высокую спинку стула. Столовым ножом водит по салфетке, будоража в моем воображении кровавую картину вскрытия моего живота.

— Это личное, — отвечает Антон.

— В таком случае, кому достанется моя компания, тоже вопрос личный.

Намек ясен. Антон стискивает зубы. Откровенного разговора нам не избежать.

Мы с ним не успели обсудить альтернативную, но похожую на правду историю нашего знакомства. Не решили, как давно «встречаемся», чем я занимаюсь, и как докажу, что действительно «люблю» Антона, а не его деньги. Лев Евгеньевич внушает не только глубочайшее уважение, но и страх. Сочетает в себе благодетеля и губителя. Одной рукой погладит по голове, в другой сожмет нож, которым в случае чего перережет глотку.

— Однажды Антон обедал в ресторане, где я работаю официанткой, — отвечаю, посчитав лучшим быть максимально честной. — Я перепутала столики и принесла ему не тот заказ. Мы разговорились…

— Кто твои родители? — идет дальше по анкете Лев Евгеньевич.

Молчать о том, что отца у меня не было отродясь, я привыкла. К тому же, на такие случаи у меня припасена вросшая в мое сознание сказка.

— Они развелись, когда я была совсем маленькой. Где папа, я не знаю. Мама работает воспитателем в детском саду.

Антон гулко вздыхает, всем своим видом показывая, что недоволен моими откровениями. Он привык лгать, выкручиваться, дурачить. Я — нет. Начну врать и на чем-нибудь проколюсь. Или Лев Евгеньевич уже утром наведет обо мне справки и закопает меня под той пушистой голубой елью за его спиной.

— У вас с матерью своя квартира? — продолжает глава преступного клана.

— Съемная, — пищу, заметив, как подозрительно и колко он смотрит на сына.

— К чему этот допрос? — срывается тот, поднявшись. — Я уже неоднократно говорил, что у меня есть девушка. Просто не хотел торопиться. Знал, как важен для тебя статус ее семьи. Ты своими условиями вынудил меня привести ее в наш дом так — наскоком и под обстрелом. Поэтому смирись, что Катерина скоро станет моей женой.

Лев Евгеньевич кулаком ударяет по столу, отчего звякнувшая посуда подскакивает, как и я, звонко ахнув и прикрыв рот рукой.

— Мне осточертела твоя наглость! — рявкает, зловеще поднимаясь над столом. — Перестань быть скотоподобным ублюдком, или из своей империи я устрою пир для голодных шакалов. Поверь, даже самая трусливая паскуда не побрезгует сожрать кусочек!

Я буквально прирастаю к стулу. Немею всем телом и разумом. Забываю, как дышать и моргать. Даже не сразу замечаю появившегося во дворе Генриха, хотя в его руке очень знакомый чемодан со сломанным колесиком и царапиной сбоку.

— Прошу прощения, я не вовремя? — вставляет он свой вопрос, удачной точкой закончивший этот чудный семейный ужин. — Антон Львович, я привез вещи Катерины, как вы просили.

Только сейчас я понимаю, что он держит мамин чемодан! Ему уже лет двенадцать. Где он только не бывал. Но рассержена я из-за другого. Как Генрих попал в мой дом? Кто дал ему право рыться в моих вещах? Все ли в порядке с мамой?

— Отнеси в нашу комнату, — бросает ему Антон, обхватывая мое запястье горячим кольцом своим цепких пальцев. — Спасибо за ужин, отец. На чай мы не останемся. Вредно на ночь переедать.

Вытягивает меня из-за стола и тащит в дом. Злой, задетый, возбужденный и почти травмированный заявлением отца. Рассчитывал привести сюда Инессу, продемонстрировать кольцо на ее пальце, жениться, унаследовать деньги и власть, но его планы полетели в тартарары.

Заталкивает меня в комнату и нервно дожидается, пока Генрих оставит тут чемодан.

— Предупреди всех наших, что Катерина моя невеста, — велит ему.

Тот награждает меня озадаченным взглядом, но не тупит. Кивнув, выпрямляется перед боссом и скрещивает кисти рук.

— Что-то еще?

— Сообрази Инессе какую-нибудь путевку на море недели на три-четыре. Лишь бы она в городе не мелькала. Выясни, что там у Рината. И пни наших информаторов. Долго они вычисляют имена тех двух недоносков.

Я догадываюсь, что речь о киллерах, но переключаюсь на чемодан. Положив его, сажусь рядом на пол и вскрываю. Обнаруживаю свои вещи, даже белье. Какими же беспринципными говнюками надо быть, чтобы позволять себе трогать чужие женские трусики!

— Вы вломились в мой дом?! — не сдерживаюсь я.

— Мы работаем чисто, — отвечает Генрих без малейшего замешательства. — В вашей квартире полный порядок. Дверь заперта. Родная мать ничего не заметит.

Не верю, что все это происходит наяву. Захлопнув крышку чемодана, ногой отпинываю его, подскакиваю и отхожу к окну. Обняв плечи руками, просто устремляю взгляд во двор, по которому лениво расхаживают вооруженные охранники. Слушаю унылую игру на фортепиано и признаю, что я не выберусь из этой семьи живой. Я уже знаю больше, чем надо. С каждой минутой мои знания становятся дороже проклятого кольца с бриллиантом. Даже если Антон вдруг сжалится и отпустит меня, его отец навеки закроет мне рот. И глаза.

— Пусть Демид выгонит «Бугатти», — распоряжается Громов. — Мне надо проветриться.

— Босс, я настоятельно рекомендую вам не садиться за руль в таком состоянии.

— Свободен, — выставляет тот Генриха за дверь, запирает ее, сгущая в объятой матовым полумраком комнате вязкий мрак нашего уединения.

Я спиной чувствую, как он приближается ко мне. Жестко, агрессивно, по-хозяйски. Его энергия — яд. Кислота. Она прожигает воздух, дырявит мою кожу, разъедает сознание.

Странно как-то. Еще вчера я считала себя взрослой, готовой к чему-то серьезному. А сегодня, оказавшись по другую сторону нашего мира, понимаю, что мне даже вспомнить нечего из своей взрослой жизни. И это чувство беспомощности приводит меня в ярость. Страх постепенно теряет острые грани, превращаясь в глухую стену отчужденности. Я начинаю привыкать, мириться, искать островки безопасности в этой красной зоне.

— Генриху было бы достаточно дежурного «спасибо».

Я медленно втягиваю воздух носом и оборачиваюсь. Антон стоит в шаге от меня. Разглядывает меня цинично, с презрением и насмешкой.

— Кто дал ему право вламываться в мою квартиру? А если бы мама оказалась дома!

— Мои парни профессионалы. Не знаю, что собой представляет твой Радик, раз ты так недоверчива к мужикам. Сфальшивлю, если скажу, что мне не похрен. Просто заруби себе на носу: в моем кругу у парней есть яйца, они держат слово и точно не торчат от запугивания беззащитных женщин в возрасте. — Облизнувшись, Антон проводит по мне озабоченным каким-то скрытым азартом взглядом. — Поехали прокатимся.

На кой черт ему кольцо, если у него есть «Бугатти»?

Ах, да, запамятовала, когда кровь застыла в жилах. Кольцо — дорога в рай, где будут сотни таких суперкаров.

Я уже уяснила, что Антон Громов ни перед чем не остановится. Он помешан на власти. Жаждет, чтобы перед ним пресмыкались и подчинялись. Может, это комплексы, тянущиеся из глубокого сиротского детства. Может, натура. Или вовсе — плоды воспитания криминальным авторитетом.

Моя плачевная надежда однажды получить свободу похоронена заживо. Одного не понимаю: что мешает ему избавиться от меня сейчас? Разделался бы со мной, как с тем несчастным парнем, пулей в лоб, вскрыл бы и готово.

Забрав у Демида ключи, Громов обводит «Бугатти» стального синего цвета подобревшим взглядом. Сложно описать словами экстерьер этого французского зверя. Заостренные очертания машины напоминают наконечник копья. Каплевидная форма корпуса выразительно подчеркивает овал воздухозаборника, окружающего дверной проем. Все линии кузова «зализаны» для уменьшения сопротивления воздуха. Я не удивлюсь, если в ней даже титановые глушители выглядят как картинка. Агрессивный спорт во всей красе.

Демид открывает для меня дверь в салон с роскошной комбинированной отделкой из красной кожи с черным карбоном и полированным алюминием. Я даже в мечтах не уносилась в ночь на такой дорогой машине. Уж слишком недосягаемый для меня блеск.

Сиденье будто сделано специально под меня. В глубоких рельефах боковых и поясничных поддержек сразу чувствуешь себя комфортно, и нет надобности что-то менять механическими регулировками, диапазон которых здесь очень богат.

Я разглядываю приборную панель с центральной консолью. Климат-контроль, медиасистема, дисплей, одомерт. Здесь все какое-то фантастическое, нереальное. Боишься к чему-то случайно прикоснуться, задеть.

В отличие от меня, Громов запрыгивает за руль уверенно, резко, по-хозяйски свободно. По правде сказать, он и смотрится тут гармонично. Словно рожден для этого гиперкара.

Взгляд, которым он вскользь касается меня, обдает меня холодом. Кажется, пора бы к нему привыкнуть. Но всякий раз, когда мы вступаем в зрительный контакт, какой бы продолжительностью он ни был, что-то замыкает. А потом будто гром. Бам! И по моей спине бегут мурашки.

— Не очкуй, Рина, сегодня я тебя не убью.

Какого результата он ждет, озвучивая эти сомнительные перспективы? Что я запрыгаю от счастья? Расцелую его? Запою? Или просто мой страх доставляет ему особенное удовольствие? Личный сорт натурального наркотика, никакой синтетики.

— Босс, рискованно без охраны. — Демид склоняется перед опущенным стеклом с водительской стороны.

Громов ни говорит ему ни слова. Молча поднимает тонированное стекло и заводит заревевший двигатель. А чего ему, собственно, бояться? Ночью мы тоже были без охраны, но остались живы. У него наверняка и тут припрятана пара-другая стволов.

Особо не разгоняясь, Антон выводит машину со двора, замечает, как я пристегиваюсь, вжимаясь в кресло, и хмыкает:

— С такими ногами ты могла бы быть моделью.

На рефлексах кладу ладони на колени. Это не спасает, потому что шорты длиннее не становятся. Чисто психологически помогает почувствовать себя прикрытой.

— Ты вроде бы сказал, что у Радика глаза на заднице, — напоминаю я обидное оскорбление.

— Блондинки, — усмехается он, набирая скорость. — Это был комплимент, Рина.

— А… — Я захлопываю рот, сообразив, что перевернула его реплику с ног на голову. На самом деле, я ему понравилась? И он посмеялся над тем, что Радик слепой, не разглядел моей привлекательности?

Боже…

— У одного моего приятеля сегодня пенная вечеринка. Мы с Инессой рассчитывали оттянуться. Ну знаешь, как это бывает: танцы, бухло, секс. Все по-взрослому. Хотя, — лыбится он, — откуда тебе знать?

К коварному прищуру его глаз не хватает только пары фингалов. Он высмеивает меня за скромность, гордясь своей испорченностью. Но делает это так естественно, что без затруднений подменяет понятия даже в моей голове.

— Я не претендую на место твоей Инессы. Езжайте с ней, куда хотите.

— Без кольца эта вечеринка превратится в мексиканские страсти. Ненавижу вынос мозга.

— Я помню. Поразительно, что со своей системой условий ты остановил выбор на истеричке.

— Снова показываешь свои острые молочные зубки? У меня часто меняется настроение, Рина. Делай выводы.

Выводы насчет тебя я уже давно сделала, и лучше их не произносить вслух.

Выехав из поселка, Громов зажигает дальний свет, и теперь его ничто не тормозит разогнаться по максимуму. Понятия не имею, какой предел у «Бугатти», но стрелка спидометра меня пугает до чертиков. Я во все глаза таращусь вперед — туда, где вибрирующая насекомыми тьма прорезается ослепляющими фарами. А Антон тем временем невозмутимо отвлекается на переключение музыки. Он почти не смотрит на дорогу. С головой погружается в звуки, выбирая подходящую под его настроение волну. Его крепкая рука с набухшими венами, как признаком силы, и дорогими часами, напоминающими о его величии, лениво лежит на рулевом колесе. Слишком спокойно и беззаботно. Ни за что не подумаешь, что эти руки по локоть в крови.

К счастью, у Антона хороший вкус в музыке. Мне не приходится морщиться от оглушающих басов тяжелого рока или депрессивного шансона, навевающего еще больше тоски в заточении. Он, как и я, поклонник поп. Так что дорога меня не утомляет. На минуточку я даже забываю, в каком я замкнутом круге. Растворяюсь в скорости, которая постепенно кажется нормой. Тону в роскоши многомилионного салона. Вдыхаю запах чистой кожи и мужского парфюма. Ментол, дерево и горькие травы. Странно, когда от парня не пахнет потом, табаком или пивом. Антон чистоплотен. Во всем. И привит в нем навык аккуратности явно не детским домом. В преступном бизнесе не может быть осечек.

Он въезжает в распахнутые кованые ворота загородного особняка, горящего мелькающей иллюминацией, которая ослепит даже астронавтов в космосе. Массивные динамики здесь долбят так, что окна в соседних домах дребезжат. Целый ряд дорогущих машин блещет пышностью и великолепием. У наполненного водой и пеной бассейна толчется человек пятьдесят, не меньше. Парни и девушки с жестяными банками и коктейльными бокалами в руках. Плавки, купальники, прыжки в бассейн, визг, поцелуи, танцы. Настоящее мракобесие, обычно заканчивающееся головной болью, похмельем и венерическими.

Антон тормозит прямо посреди дороги. Ему плевать, что он загораживает выезд. Он уже чувствует себя королем, и если у него все получится, все эти дрыгающиеся под заводящую музыку людишки скоро окажутся в рабстве его венца.

Заглушив двигатель, Громов бросает на меня ироничный взгляд.

— Рекомендую пить только воду. С алкоголем у тебя несовместимость.

Еще и издевается, скотина!

— Не волнуйся, в такой компании я вряд ли осмелюсь взять что-то в рот.

Хищно улыбнувшись уголком рта, он подается ко мне ближе, чем хотелось бы в тесноте салона, и хрипло шепчет:

— Кое-что могла бы и взять. Сюрпризов не будет. Обещаю.

— Ужас, — выдыхаю я, мотнув головой. Отстегиваю ремень и спешу выйти из машины. Проклятый извращенец!

Я никогда не фанатела от подобных тусовок. Ни в жизнь бы не пришла сюда, будь у меня выбор. К несчастью, его у меня нет на привязи у Антона Громова.

Обойдя «Бугатти», он заваливает свою тяжелую лапищу на мои плечи и туго обнимает за шею. Видимо, в его кругах норма — вот так зажимать девушек. Будто я какая-то дешевка из глухого переулка.

— Они все такие же, как ты? — интересуюсь я, плетясь вместе с Громовым к бассейну.

— В каком смысле?

— Бизнесмены, — бурчу желчно.

Антон усмехается:

— Здесь сплошные неудачники. Каждую копейку у предков выклянчивают. Никак из подгузников не вылезут.

Странно. Вроде описывает себя, но свято уверен, что сам уже взрослый.

С нами здороваются незнакомые мне парни: пожимают Антону ладонь или хлопают его по плечу, представляются мне, проносясь мимо нас туманным конвейером. Не остаются в стороне и девушки, которых не грех назвать кобылками. Ядовитые кобры, улыбающиеся Антону во все челюсти, чмокающие его в щеку и даже позволяющие себе наманикюренными пальчиками проводить по его руке, при этом укалывая меня презрительным, ревнивым взглядом. Этим точно не помешало бы вылезти из подгузников.

— Гром! — У нас на пути возникает взъерошенный блондин на едва держащих его ногах. Худой, бледный, зато с татуировкой на груди. Явно уверенный, что он выглядит отпадно в маленьких мокрых плавках. — Дарова! — Хлопком припечатывает свою ладонь к руке Антона, крепко пожимает и рыпается толкнуть его в плечо. — Ты куда делся? Ни слуху ни духу… — Переводит свой опьяневший взгляд на меня и подмигивает: — Твоя цыпа?

— Аккуратнее, Фриц, цыпа клюется, — ухмыляется Антон, стрельнув в меня своими треклятыми зелеными глазищами.

— А что, если у Фрица есть вкусные зернышки для этого клювика. — Блондин двумя пальцами вынимает из-за резинки своих трусов маленький зип-пакетик с какими-то таблетками, но тут же грубо отодвигается от меня рукой Антона.

— Убери эту дрянь, — рычит он своему другу. — Узнаю, что суешь ей это дерьмо, килограмм в глотку утрамбую.

— Окей, Гром, не кипятись, — хохочет тот, кого называют Фриц, пряча колеса. — Развлекайтесь!

Оттолкнув его в сторону, Антон хватает меня за руку и тащит к уличному бару. Топчущиеся здесь девицы в бикини перешептываются, рассматривая меня с головы до ног и не упуская возможности потрясти бюстом перед Громовым.

— Привет, Антош, — особенно выделяется одна поклонница солярия, буквально прилипнув к нему.

Протянув мне холодную банку сладкой газировки, он заостряет все свое бесценное внимание на этой стелющейся перед ним швабре. Подушечкой большого пальца касается уголка своего рта, отчего подстилка лыбится еще шире, а я закатываю глаза. У Антоши слюнки потекли, радость-то какая!

С щелчком вскрываю зашипевшую банку, что слегка портит настроение этой сладкой парочке.

— Не звонишь, не пишешь, — быстро берет инициативу на себя эта пережаренная во всех смыслах курочка. Направляет силиконовые шары точно в его сторону и игриво трется ими о его торс.

Я делаю всего глоток, которым тут же захлебываюсь из-за ударившего в нос газа.

На лице Громова играют желваки. Бесит, бедолагу, что порчу ему такой интимный момент распять эту звезду прямо тут, на барной стойке.

Прокашлявшись, утираю рот тыльной стороной ладони, буркнув:

— Пардоньте.

— Найди укромный уголок, — говорит он расцветшей от соблазнительного предложения подружке и переключается на меня. — У тебя с рождением рефлекс глотания не прорезался? — фыркает зло.

— Я смотрю, моя глотка никак тебе покоя не дает, — огрызаюсь, с силой поставив банку на стойку и расплескав газировку. — Отстойное пойло для модной вечеринки. Впрочем, зачем вам, мажорам, утруждаться с хорошими напитками. Вам шлюшки за бесплатно клювики подставляют.

Он вдруг меняется в лице. Обнажает клыки в хищном оскале.

— Тебя задело, да, что я ее сейчас пялить буду?

— Чего? — кривлю я рот в брезгливой усмешке. — Пяль ты кого хочешь. Мне нет дела до твоих трусов.

Громов давит меня своим наступлением. Резко подхватывает за талию и как куклу усаживает на барную стойку. Прошелестев около моего уха откуда-то взявшейся фольгой, мажет по мне голодным взглядом и утробно шепчет:

— Только скажи, и Антоша исполнит любое твое грязное желание, Рина.

Да я лучше с жабой поцелуюсь, чем с этим подонком!

Выхватываю презерватив из его руки и засовываю ему в карман джинсов.

— Не трать на меня время. Я фригидная. Поспеши к своей течной кобылке. Она наверняка уже подмылась и приготовила рогатку.

Заломив уголок рта, он жжет меня опасным блеском в своих глазах и на тщательно натренированных рефлексах тормозит бредущего мимо Фрица.

— Пригляди за ней с часок. Особенно не спускай с нее глаз в туалете.

У меня от возмущения округляются глаза, у Фрица от удивления — рот. Но пользоваться здешними унитазами я не планирую, так что сразу беру себя в руки.

— Всего часок? — язвлю, спрыгивая со стойки. — Ну удачи! — Беру Фрица под локоть и тяну в дрыгающуюся толпу. — Потанцуем?

Умом понимаю, что веду себя слишком развязно. Буквально по-хамски. Провоцирую Антона не столько вспороть меня, сколько затащить в постель. Но ничего не могу с собой поделать. То ли музыка и атмосфера действует, то ли побочка от пережитых страхов, то ли необоснованная ревность. Каждой своей репликой, взглядом, движением вынуждаю Антона забить на ту потаскуху, но безуспешно. Он не идет следом, не останавливает меня. Когда я оборачиваюсь, Громова возле бара уже нет.

Лицо Фрица ползет во все стороны от ликующей улыбки. Но в глазах та же пустота, тот же наркотический угар. А ведь он может стать моим шансом. Если не сбежать, то хотя бы позвонить.

Я разворачиваюсь к нему попой, ловлю ритм и вызывающе трусь об это костлявое пьяное тело. Расслабиться не получается, какой бы дурманящей ни была музыка. В плотном кольце смазанных силуэтов я глазами ищу Громова. В оглушающем шуме жду его голос. Носом втягиваю смесь запахов, чтобы обнаружить в них хоть намек на его приближение. А руками только и успеваю, что отгребать от себя наглые лапы Фрица.

— Детка, ты огонь! — прокрикивает он мне на ухо.

Поморщившись, отпихиваю его. Напрячься для чего-то более оригинального его мозгу не под силу. Впрочем, сил у парня хватает лишь на падение с размахиванием руками.

Ахнув, закрываю рот ладонями, глядя, как Фриц плюхается в бассейн и теряется в пушистых облаках пены.

— Кто-нибудь, вытащите его! — верещит какая-то мулатка. — Он же обдолбанный! Захлебнется!

Пока купающиеся в бассейне парни вытягивают из воды бултыхающегося Фрица, я тихонько растворяюсь в толпе.

Бежать к воротам не вариант, хотя они так и манят, оставаясь распахнутыми. Меня заметят. Фриц доложит Громову, и тогда мне точно конец. Я должна быть в доме, хоть на каком-то виду, чтобы не вызывать подозрений. Получается, телефонный звонок — моя единственная возможность связаться с мамой, полицией или кем-то адекватным. Остается только найти телефон. И желательно не мобильный. Слишком палевно.

Стараясь вести себя как можно спокойнее и не выдавать сумасшедше бьющееся сердце, я вхожу в дом, по которому туда-сюда снуют парочки и одиночки, а в темных уголках и вовсе занимаются извращениями, в том числе групповыми. Не знаю, где тут развлекается Громов. Собственно, лучше и не знать.

— Боже, — шепчу, стыдливо отводя глаза и даже прикрывая их ладонью.

Бегло осматриваюсь на первом этаже, но ничего кроме трубки домофона не нахожу. Недолго думая, позволяю себе подняться на второй этаж. Тут пусто. Ни души. И темно. Коридор освещает только уличная иллюминация, пульсирующая в ночи.

Выглядываю в открытое окно и вижу валяющегося на шезлонге Фрица. Хорошо, что в окружении цыпочек в бикини он забыл про меня. А если Громов не погорячился с часом, то время у меня еще есть.

Я осторожно крадусь по коридору, отворяю двери и заглядываю в чужие спальни. От стационарного телефона нет даже тени. Может, я вообще зря хватаюсь за эту жалкую надежду? Мне не суждено спастись? Или следовало бежать?

За очередной дверью обнаруживаю ванную. Не зажигая света, подхожу к раковине, на автомате открываю кран и подставляю ладони под струю. Пока пропускаю, чтобы умыться холодной водой, цепляюсь взглядом за отражение в зеркале. На бортике ванны за моей спиной висит лиф купальника той девицы, с которой уединился Громов. Рядом на полу валяется фольга от презерватива.

Они тут были…

Он целовал ее, прижимал к себе, снимал с ее тела купальник. Не думая ни о своей Инессе, ни тем более обо мне.

Мерзость!

Перекрыв кран, стряхиваю воду с рук и бегу к лестнице. Не задержусь здесь больше ни на секунду. Хватит! Осточертело бояться и вздрагивать! Молиться и плакать! Теряться в догадках, что на уме у этого больного психа! Для него нет ничего святого — ни правил приличия, ни добропорядочности, ни уважения. Он монстр, от каких надо держаться подальше.

Чуть ли не кубарем слетев с лестницы, вылетаю в холл и на рефлексе замечаю телефонную трубку на этажерке.

— Да чтоб тебя!

Сразу не могла глаза разуть?!

Схватив ее, пячусь в кладовку под лестницей и дрожащими руками набираю номер полиции.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — молюсь шепотом, поднеся трубку к уху. Выглядываю в оставленную щель, но на всякий случай крепко держусь за дверную ручку. Зубы стучат так, что чечетку отбивать можно.

— Полиция. Чем можем вам помочь?

— Господи! — отвечаю, облегченно выдохнув. — Спасибо вам огромное… Меня зовут Катя… Эм-м-м… Екатерина Вольская. Пожалуйста, прошу вас, умоляю, отследите этот номер, потому что я понятия не имею, по какому адресу нахожусь…

— Гражданка, вас плохо слышно…

— Черт! Черт! Черт! — ругаюсь, прилипая к двери.

К сожалению, выбраться из проклятого чулана я не могу. Если вдруг Громов меня увидит…

— Меня зовут Екатерина, — четче и с расстановкой повторяю я. — У вас должен быть сотрудник. Майор Беркутов. Он занимается делом Громовых. Эти люди… Они похитили меня…

— Алло…

— Твою мать! — ору я, кулаком ударив по двери и едва не распахнув ее. — Наш разговор записывается. У вас наверняка есть специалисты, которые сумеют…

Треск в трубке вдруг прекращается. Я замираю, крепче сжав телефон. По спине начинает ползти угрожающий мороз. Ткань топа прилипает к вспотевшей коже. И в следующее мгновенье я перестаю дышать.

Дверь распахивает словно порывом ветра. На меня падает тень злющего Антона с телефонным кабелем в руке. Выхватив трубку из моей руки, он разбивает ее о пол и раздавливает оставшиеся запчасти подошвой тяжелого ботинка.

— Сука! — рычит, грубо схватив меня за руку и вытащив из чулана. Прямо на глазах офигевших гостей туго обматывает мои запястья кабелем и волочет меня на выход.

Теперь мне точно крышка…

— Час! — орет, как полоумный. — Всего один гребаный час! — Выпихивает меня из дома, дергает на себя и шипит в лицо: — Она даже трусы скинуть не успела, как ты на этаже зашуршала. Какого хрена?! Ты серьезно думаешь, что уделаешь меня? Антона Громова?

Скованная от смертельного ужаса, я не могу вымолвить ни слова. Не моргая, гляжу ему в глаза, постукиваю зубами и сжимаюсь в комочек.

Надеяться, что кто-то из пьяных зевак вступится за меня, бессмысленно. Им всем на меня плевать.

— В задницу засуну! — вдруг рявкает Антон в сторону — парню, захотевшему заснять наш скандал на камеру.

Быстро убрав смартфон, тот присасывается к банке пива и испаряется с глаз. Как и другие, кому до этой секунды было любопытно, чем дело кончится — мокрухой, или можно расходиться, ничего интересного не будет.

— И что прикажешь с тобой делать, Рина? — Опять приваривается ко мне взглядом.

— Антон, пожалуйста, не убивай меня, — всхлипываю я.

— Не реви!

— Ладно! — Шмыгнув носом, стискиваю челюсти.

Он слегка ослабляет свой захват, разглядывает красные полосы на моих связанных запястьях и охрипшим голосом интересуется:

— Как посоветуешь мне теперь словить кайф?

Я взволнованно сглатываю, промямлив первое, что слетает с языка:

— Можешь передернуть в сторонке. Я подожду.

— Теперь ясно, почему Радик тебя отшил.

Антон толкает меня вперед и, держа тяжелую ладонь на моем плече, провожает меня до парковки. Не снимая кабеля с моих рук, заталкивает в «Бугатти», запрыгивает за руль и с ревом выводит спорткар со двора.

Я боюсь обронить хоть слово. Не хочу подсказывать ему, как можно со мной разделаться. Не хочу знать, как он намеревается это сделать. Просто жду своей участи, мысленно ругая себя, что не сбежала, когда была возможность.

Украдкой посматриваю на его вольно лежащую на руле руку, в ярких красках представляю, как он гладит ею сочные женские бедра, а через полчаса сжимает мою тонкую шею. Он самый настоящий дьявол во плоти: искушение и смерть. От него не сбежать. Он всегда на шаг впереди.

Резко затормозив посреди пустого шоссе, Громов переключается на ближний свет, в котором я вижу стоящий перед нами мотоцикл. Байкер без шлема перебрасывает ногу, спрыгивает тяжелыми ботинками на асфальт и, прикурив, выпускает струю дыма вверх. Высокий, широкоплечий мужчина в расстегнутой кожаной косухе поверх черной майки и темных джинсах. Жгучий брюнет. Постарше Антона. Или так кажется из-за густой щетины. Хотя это не важно.

Он делает шаг вперед и неспешно двигается нам навстречу.

Антон заглушает двигатель. Секунду смотрит перед собой и буквально затягивает на моей шее удавку из колючей проволоки своим заявлением:

— У твоей бабули чудный алабай. Я оставлю его себе, если вдруг она преставится.

Ах, ты, подонок! Он следит за всеми. Не только за мной, но и за моими близкими. Завуалированно угрожает, что в случае чего не пощадит даже мою старенькую безобидную бабушку.

Я поджимаю губы и часто моргаю, чтобы не заплакать.

Громов щелкает складным ножичком, рывком разрезает кабель и закидывает его под сиденье. Незнакомый мне мужчина обходит «Бугатти» с моей стороны и, склонившись, ждет, пока Антон опустит стекло.

Я с огромным трудом набираюсь смелости посмотреть на байкера. Не русский. В его жилах явно течет буйная горная кровь. Соколий взгляд пронизывает до костей. Слишком острый: сразу замечает следы на моих запястьях.

— Майору не спится? — первым подает голос Антон.

— Я сегодня без прелюдий, Гром, — твердым, жестким тоном отвечает майор. — С одного адреса неподалеку в полицию поступил звонок от некой Екатерины Вольской, которую ваша братия удерживает силой.

— Братия? — усмехается Громов. — Будьте поосторожнее с выражениями, майор Беркутов. За такое можно погон лишиться.

Но этот самый Беркутов, которому я и посылала сообщение, переключается на меня.

— Вы Катя?

— Да, — тихо пищу, кивнув.

— Мы были на вечеринке, — вмешивается Антон. — Наверное, кто-то из торчков подшутил над вашей дежурной частью.

Я вижу, что Беркутову этого мало. Не верит. Так и пялится на мои запястья. А на кону жизнь моей бабушки. Потому что начнет Антон с нее. Он уже намекнул.

— Нет, Антош, — кое-как улыбаюсь я, положив свою ледяную ладонь на его руку. — Это я звонила. Ты отвлекся, показывал друзьям «Бугатти», а мы с девочками играли в игру, и я проиграла. В наказание я должна была позвонить в какую-нибудь службу и дать ложный вызов. — Опять перевожу взгляд на майора. — Молодежь. Щекочем нервы. Простите. Антон заплатит штраф. Правда, милый? — Снова улыбаюсь Громову, сверлящему меня выжидающим взглядом. — А потом можешь наказать меня в нашей спальне. Надеть на меня те же наручники, что и вчера.

— Екатерина, — возвращает Беркутов мое внимание к себе, — я прекрасно знаю эту семью. Если вам угрожают, скажите сейчас. Мы вас защитим.

Но не моих родных. Я даже из машины вылезти не успею, как их порешат.

— Да ну что вы, майор! — смеюсь я. — Я невеста Антона. Мы завтра подаем заявление в ЗАГС. — Поворачиваюсь к Громову и, глядя ему в глаза, говорю: — У него чудесная семья. И я безумно его люблю… Кстати, хотите, расскажу, как мы познакомились? — включаю я режим блондинки. — Я работала официанткой…

— Рин, мы пришлем майору приглашение на свадьбу и там ему все расскажем, — перебивает меня Громов и заводит машину, тем самым давая Беркутову понять, что разговор закончен.

Еще раз окинув меня взглядом, майор отходит в сторону, унося с собой мою последнюю надежду быть спасенной.

— Вольская? — переспрашивает Антон. — Символично.

— Ты же наверняка уже все обо мне знаешь, — ворчу, глядя в боковое зеркало, где в ночи растворяется силуэт Беркутова.

— Некогда было изучать собранную Генрихом инфу. Для этого он у меня и есть. Была бы ты опасной, уже сам бы тебя прихлопнул.

— Ты говорил, что твои парни не издеваются над беззащитными женщинами в возрасте.

— Все бывает в первый раз.

На этом мы ставим точку в нашем разговоре. Антон привозит меня домой и велит Генриху не спускать с меня глаз, а сам созванивается с Инессой. Та, разумеется, на седьмом небе от счастья. Визжит в трубку так, что даже мы с Генрихом морщимся.

— Прости, милая, — паясничает Громов после разговора с Инессой, — но сегодня ты будешь спать одна.

— Как-нибудь переживу, — огрызаюсь я и, потирая зудящие запястья, плетусь в дом.

Таща разбитую себя к лестнице, краем глаза замечаю Льва Евгеньевича в гостиной. Он сидит на диване, с бокалом янтарной жидкости в руке, и задумчиво смотрит на светящийся в темноте аквариум.

— Куда рванул этот сопляк? — спрашивает, притормозив меня.

— У Антона дела, — вымученно улыбаюсь я.

— Не позволяй ему изменять тебе, — неожиданно говорит он, сделав глоток. — Или вся ваша жизнь превратится в дерьмо.

Моя жизнь никогда не была слаще дерьма. Но только оказавшись в плену Антона, я поняла, что скучаю по нашей съемной тесной квартирке, по вредной бабусе через стенку, которая вечно ворчит, что мы с мамой громко хлопаем входной дверью, по голубям, что каждое утро прилетают к нашему кухонному окну в ожидании свежих сухариков, по мобильному интернету, по Соньке, по бабушкиным пирожкам, даже по Радику и своей работе. Если как-то выкручусь, выживу и вернусь к прежней жизни, больше никогда не буду жаловаться на вечную нужду и несправедливость.

Умывшись, я переодеваюсь в свою старенькую плюшевую пижаму, что привез Генрих с ворохом других вещей, и укладываюсь на софу. Не хочу, чтобы вдруг вернувшийся от Инессы Антон ложился рядом и распускал руки. Вчерашней ночи в одной постели с ним хватило по горло.

Эта ночь тоже кажется бесконечной. Не только из-за неудобной софы. Я выспалась днем. Я здорово перетрусила на вечеринке. Я беспокоюсь за родных. И меня гнетут стены дома криминального авторитета. Я прислушиваюсь к тишине, к мелким шорохам, голосам и шагам за окном. Слежу за мелькающими по потолку огоньками, появляющимися, когда во дворе разворачивается уличный фонарь. Думаю о камерах наблюдения, мимо которых не проскочить незаметной. Размышляю, есть ли еще варианты вырваться из бандитских лап, никем не пожертвовав. Наконец, под самые безрадостные мысли о суициде, как выходе из ситуации, я засыпаю.

Опять во что-то проваливаюсь, лечу, увязаю. Пытаюсь закричать, позвать на помощь, но нет ни голоса, ни сил. Я чувствую на себе его руки. Они обвивают меня, отрывают от земли, стягивают тугим обручем. Я чувствую его запах. Он травит искушающими нотками опасности. От него веет самой смертью. Но его тиски слишком крепки. Они не поддадутся на мои слабые потуги освободиться.

— Черт!

Я вздрагиваю от оглушительного звона бьющегося стекла. Спросонок кажется, что кто-то разбил окно. Уж больно громки любые звуки, когда твое сознание дремлет, окутанное хоть каким-то покоем.

Подскочив с подушки, убираю растрепанные волосы с лица и бегло осматриваюсь.

Уже утро. Причем — позднее. Я лежу в кровати Антона, накрытая одеялом. Но точно помню, что не уходила с софы. Выходит, мне не почудилось. Он действительно трогал меня, когда переносил на кровать. Только… зачем?!

В нос ударяет запах моих духов. Настолько терпкий, словно кто-то выплеснул их прямо перед моим лицом.

Слышу, как за приоткрытой дверью ванной осколки скребут по кафелю. Выглянувший оттуда Антон с мокрыми зализанными назад волосами и в полотенце на бедрах оказывает мне честь своим взглядом, прежде чем сообщить:

— Я разбил флакон с твоими духами.

— Что?! — возмущаюсь я, позабыв, какая это мелочь по сравнению со всем остальным.

— Не привык, чтобы вещи были раскиданы, где попало.

— Они стояли на раковине!

— Очень подходящее место, — язвит Громов. — Поднимайся. Поедем в свадебный салон. Заодно заскочим в торговый центр, куплю тебе новые духи.

Свадебный салон… Как же я осмелилась забыть, что выхожу замуж за этого мерзавца!

Настроение у моего жениха вроде приподнятое. Но я все равно заглядываю под одеяло, чтобы проверить, вся ли одежда на мне в наличии. Напрасно волнуюсь. Инесса наверняка ни в чем ему не отказывала. Сегодня этот самец сыт, и я могу быть спокойной: предлагать мне перепихнуться он не будет.

И хотя у меня нет никакого желания мерить свадебные платья, которые не изменят траурного выражения лица, бунтовать мне нельзя. Подчинение теперь моя норма. Самое важное условие выживания. Поэтому воспользовавшись ванной после Антона, я напяливаю на себя футболку и джинсовый комбез, небрежно собираю волосы на макушке и цепляю на глаза темные очки. Нет ни малейшего желания причесываться и краситься. Для этого должно быть праздничное настроение, которое осталось при Инессе, в отличие от ее жениха.

— Дразнишь? — задается вопросом Громов, с полминуты протаращившись на меня в салоне машины.

— Просто из того, что привез Генрих, выбор невелик. — Отворачиваюсь к окну в ожидании, когда же этот Генрих повернет ключ зажигания и увезет меня из этой тюрьмы.

— Опять не о том думаешь, Рина. — Антон резко подается ко мне, обдав мое лицо мятным дыханием. — Я люблю растрепанных телочек. Надеюсь, примерочная в салоне просторная, — усмехается он, облизнувшись и хлопнув Генриха по плечу, чтобы тот трогался.

— Славно, что я не телочка, — отражаю я, больше не трепеща перед ним. Как будто отшибло весь страх.

Громов обрисовывает взглядом мое лицо и садится на место.

— Да, — соглашается на удивление просто, — тебя язык не поворачивается так называть. Не доросла. Мышь.

Уж лучше мышь — тихое, незаметное, юркое создание. Чем потно-копытное.

Ловлю на себе зоркий взор Генриха. Выворачивая со двора, то и дело поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Бережет своего Антона Львовича. Даже мне не доверяет, всегда начеку.

— Расслабься, терминатор, — вздыхаю, откидывая голову на спинку сиденья. — Острый язычок — слабое оружие против твоего босса. А зубы у меня еще не заточены.

Антон молча усмехается и растворяется в экране своего айфона. Скроллит ленты, тапает по сенсору. В общем, отчуждается, давая мне условный максимум свободы. Из мчащейся по шоссе машины я, конечно же, выпрыгивать не намереваюсь, но стекло приспускаю, чтобы пособирать воздух ладонью, ощутить этот призрачный дух воли, подпитать слабую надежду однажды вновь расправить крылья.

— Вам в какой бутик за духами? — интересуется Генрих после получаса молчания.

Громов отвлекается от айфона, посмотрев на меня.

— «Lush»? — перечисляет Генрих. — «Новая заря»? «Парфюмер»?

— «Летуаль», — приземляю я его с вершины роскоши, занимаемой его хозяевами. — И те я в соцсетях за репост выиграла.

— Только не говорите Ксении Вацлавовне, — подшучивает Генрих, хотя даже не улыбается при этом. — Иначе Льву Евгеньевичу снова придется платить психотерапевту.

Странно, что эту женщину шокируют товары из обычных магазинов, в то время, как муж и дети убивают людей. Мне однозначно надо бежать из этой семейки. И чем раньше, тем больше шансов самой не стать пациенткой мозгоправа.

Генрих паркуется на стоянке обычного торгового центра, где среди вывесок есть нужный мне магазин. Жаль, что не портал в другой мир.

— Мне пойти с вами, босс?

— Не позорь меня, — смеется тот, выходя из машины, — терминатор.

Открыв для меня дверь, даже не удосуживается предложить даме руку, зато хватает под локоть, едва я высовываюсь на улицу.

— Мне больно, — осведомляю я его бандитское высочество.

— А ты не любишь боль? — скалится Громов. — От нее в крови повышается уровень адреналина. Реакции мозга ускоряются. Ты видишь и понимаешь больше, чем ранее, но думаешь, что слепнешь. Психологический блок.

Его тон лезет под кожу, прогрызая все ее слои. Ядовитая энергия жалит меня без пощады. А самое отвратительное, что он говорит дельные вещи. Боль увеличивает мою ненависть к нему, а ненависть убивает страх. Как правило, без страха отключается инстинкт самосохранения. Значит, больше шансов найти выход. Пусть даже рискуя.

— Что в тебе особенного? — внезапно произносит Громов. — Ты отличаешься от всех них.

— От твоих кобылок и телочек? Ты прав, я особенная. Ведь ни одна из них не какала бриллиантами.

Улыбка Громова становится шире. Чую, как его заводит моя непокорность. А ведь если с ней не перебарщивать, можно сделать своим оружием — усыпить его бдительность, втереться в доверие, ослепить.

— Ты пока тоже меня не порадовала. Удивительно, как долго в тебе задерживается жратва. Может, мышцы помассировать?

— А что, мышцы Инессы уже не приносят былого удовольствия? Атрофированы?

— Дьявол, Рина! — причмокивает Антон. — С тобой интересно играть.

— У меня не было отца, и с детства приходилось самостоятельно отбиваться от всяких придурков.

Громов больше не улыбается. Слегка ослабив пальцы, скользит ими вниз по моей руке и говорит:

— А мой папаша однажды пробил мне башку. Шрам так и остался.

Берет меня за пальцы, поднимает и подносит к левой стороне своей головы. Подушечками я нащупываю рубец в мягких густых волосах и, пожалуй, впервые в жизни радуюсь, что у меня вообще не было отца.

— Ты после этого..?

— Попал в детдом? Угум.

— Нет, я не о том. Ты после этого свихнулся?

Уголок его рта отъезжает в сторону уха.

— Ну ты и язва, Рина.

— Ты у меня на глазах хладнокровно застрелил человека. Я боюсь представить, какое это по счету твое убийство. Не думай, что душещипательная история о несчастном мальчике-сироте изменит мое мнение о тебе. Ты угрожаешь мне убийством моих близких. Я никогда не пойму тебя и не приму. Я дышу мыслью однажды сдать тебя со всеми потрохами полиции.

— А не боишься, что я сейчас же вскрою тебя, заберу кольцо, а труп выброшу в ближайший мусорный контейнер?

— Уже нет, — осмеливаюсь сказать я. — Иначе тебе придется объясняться перед Львом Евгеньевичем, как так вышло, что какая-то нищая официантка влилась в вашу семью под видом твоей невесты и крутила тобой, как хотела.

— Ты мной не крутишь, — начал злиться Громов.

— Мы стоим перед торговым центром, чтобы купить мне долбаные духи.

Он толкает меня спиной к машине, прижимает и рычит сквозь зубы:

— Провоцируешь?!

— Ты все равно ничего мне не сделаешь. Ведь тогда правда всплывет наружу и ты навсегда лишишься права на империю своего отца.

Ладонями упершись в крышу машины, он звучно втягивает воздух ноздрями, а я тем временем замечаю притормаживающий неподалеку мотоцикл. В байкере тут же узнаю майора Беркутова. Пусть я видела его во мраке ночи. Пусть сейчас он в солнцезащитных очках. Но я его вслепую бы узнала, потому что впитала его образ, чтобы однажды, в самый подходящий момент, не упустить последний шанс.

Он тормозит, перекидывает ногу и, спрыгнув с байка, снимает очки.

Наши взгляды встречаются. Сцена моего морального линчевания вызывает на его лице тысячу вопросов, которые могут стоить жизни моей бабушки.

На голых рефлексах схватив Антона за ткань рубашки, дергаю на себя и прикасаюсь к его сжатому рту своими губами.

Контрольный… Прямо в башку…

От недостатка женского внимания я никогда не страдал. Всегда найдется потаскуха, готовая не только ошейником на мне обмотаться, но и колени содрать, работая шлюзом. Эта же мелкая зубастая сука одним невинным прикосновением, которое и поцелуем-то не назовешь, мозги перемешала.

— Какого..? — Оторвавшись от нее, слежу за испуганным взглядом.

Не оборачиваюсь. Я приучен сначала за пушку хвататься, а потом выяснять, что за тип у меня за спиной.

— Надо же — какая встреча!

Сраный майор. Как же без него-то! Выходит, не из-за намокших трусиков блондиночка ко мне без языка полезла.

Появление Беркута дает пинок из тачки Генриху. Я приподнимаю пятерню, как знак отбоя паники. Хотя булки у моих парней всегда сжимаются, когда этот поганый пес носом по ветру ведет.

— Майор! — приветливо улыбается блондиночка, опять раздразнивая меня своими ямочками на щеках.

Ее улыбка — нечто редкое, чаще вымученное и опасное, черт подери.

Хороша, актриска. Находчивая.

Обняв ее за шею, притягиваю к себе и оборачиваюсь к Беркуту.

— Следите за нами, майор?

— Чистая случайность. Мир тесен, — отвечает этот треклятый мусор. — Гуляете? — спрашивает уже конкретно у моей драгоценной невесты.

Чертовка не теряется. Плавясь в моих объятиях, улыбается Беркуту еще шире:

— За новым телефоном приехали. Я свой случайно разбила. Антоша пообещал купить последнюю модель…

Сильнее сжимаю ее шею. Не за наглость, а за смекалку. Будь она пацаном, со временем многого бы добилась. В наших кругах могла бы превзойти самого Льва Громова.

— Снова совпадение, — хмыкает Беркут. — Я как раз в салон связи. Пойдемте? — Жестом указывает на парадные двери.

— Мы здесь уже все обошли, — встреваю, пока блондиночка снова не утянула меня в лужу. — Ничего не понравилось.

— Ну, Анто-о-ош, — куксится она. — Мне тот красненький очень-очень понравился. Давай возьмем его?

— Мы все равно забыли дома паспорта! — Едва сдерживаюсь, чтобы не сломать ее тонкую пульсирующую шею.

— Ничего страшного, я выручу. Одолжу свой. — Беркут обдает меня чернотой своих орлиных глаз. — Вам же от меня нечего скрывать.

— Вот видишь, как нам повезло! — Блондиночка хлопает в ладоши, запрыгав на месте. Ловко выныривает из моих тисков, хватает за руку и тянет к дверям. — Пойдем, милый!

Трындец, повезло!

Стиснув челюсти, кивком велю Генриху глядеть в оба и бреду за самой хитрожопой, мать ее, официанткой в мире. Бог знает, где таких штампуют. Или она единственная в своем роде? Но не знал бы я, что она дочурка простой воспитки из бюджетного детсада, решил бы, что ее с детства учили людей истреблять. Слишком изворотливая.

Само собой, никакого красненького мобильника в салоне, на который тычет пальцем блондиночка, нет.

— Ого, уже продали?! — Ее брови забавно разлетаются в продолжении спектакля. — А давайте, мы вон тот синенький еще раз посмотрим! — Показывает ошалевшему продавцу. — И беленький. И черненький прихватите. А золотистого нет?

Беркут, собака, не верит. С интересом наблюдает за ней, только попкорна не хватает.

Блондиночка достает продавца расспросами, щупает, примеряет модели к уху, тапает по экранам, даже делает селфи, прижавшись своей щекой к моей.

— Вот этот! — Лихо указывает на самую дорогую модель в этом салоне. — И мне же сим-карту надо, помнишь, Антош? Из-за того придурка, который мне названивал на свидание звал?

С усмешкой Беркут достает свой паспорт из внутреннего кармана косухи, но не успевает подать для оформления. Вовремя влетевший в салон Демид швыряет на стойку мой паспорт. Молодец, пацан! Всегда говорил, что мои ребята — лучшие. Ринату своих еще дрессировать и дрессировать.

— Какие отзывчивые у вас друзья.

— Мы как братья, — уточняю, хлопнув Демида по плечу. — Давайте и сим-карту, — говорю продавцу.

Довольная собой блондиночка в нетерпении стучит пальчиками по стойке. Заметно подрагивает, делая вид, что пританцовывает в такт звучащей в центре музыки. Наверняка размышляет, каким боком теперь Беркуту знак подать.

— Какой красивый у вас номер, Катерина, — подмечает тот, взглядом сканируя ряд цифр. Кладет перед ней визитку и, жаля этим же взглядом меня, лыбится: — На всякий случай. Вдруг захотите на свадьбу пригласить. Обещаю ответить на звонок с первого гудка.

— Мы вас и так найдем. — Пальцем отодвигаю от нее визитку, забираю покупки и тяну блондиночку на выход.

Найдем и закопаем. Давно пора! Задолбал меня весь этот дешевый цирк.

— Торопитесь? — не унимается Беркут.

— Да, нас уже ждут в свадебном салоне. Или мир настолько тесен, что вы сегодня и туда планировали заскочить?

Майор усмехается, убирая свой паспорт с визиткой:

— Зачем мне жениться? Чтобы любить на одну женщину меньше?

— Что ж вы так категоричны, майор? — хихикает блондиночка. — Вот Антон после свадьбы, наоборот, сильнее меня любить будет. Правда, Антош?

— До смерти залюблю.

Девчонка ноготками впивается в мою руку. Других побочек от ее страха до пенсии не дождаться.

— Надеюсь получить звонок «до», — подытоживает Беркут, выходя из салона. — Уверен, на свадебном платье ваш жених тоже не поскупится.

Как только майор исчезает из поля зрения, блондиночка отталкивается от меня, плюется и усердно вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Еще раз поцелуешь меня, и клянусь — я нажму кнопку сливного бачка в самый ответственный момент! — набрасывается на меня.

Демид сливается со стеклянной дверью. Всегда шарахается от семейных разборок. Продавец застывает за стойкой, окончательно задумавшись о смене работы. По существу, я и сам слегонца охреневаю. Единственное, что могу выдать, это два слова:

— ЧТО, БЛЯДЬ?!

Первое — еще ни одна кукла не воротила нос от моих поцелуев. И второе — не я ее целовал, а она меня!

Верткая плутовка. С такой все нервные клетки за год жизни еще нервнее станут.

— Тащи-ка сюда свою сладкую упругую жопку! — Тяну ее из торгового центра и зашвыриваю в тачку. — Хрен тебе, а не новенький телефон! Я таких бестий, как ты, насквозь вижу.

Потирая сдавленный моими пальцами локоть, косится на меня, как на стервятника, и молча хренами кроет. Я вытрясаю нашу покупку на асфальт и с треском раздавливаю подошвой туфли. Размазываю, стираю в порошок. Вместе с ее нелепыми розовыми мечтами.

— Мне твою душонку даже обнажать не надо, чтобы сообразить, какую игру ты затеяла. Только ты не учла, Рина, что ты всего лишь пешка. — Завалившись на сиденье рядом с этой мелкой засранкой, велю Генриху: — Трогай!

— Надо же, как разозлила тебя всего лишь пешка. Не потому ли, что она играет на равных?

— Ты кляп в рот захотела?! — фыркаю ей. — Ты не в том положении, Рина, чтобы качать права. Когда я получу неимоверную власть, мне ничто не помешает вывести тебя из игры. Мне же совсем не обязательно с тобой разводиться. Можно просто овдоветь.

А вот и долгожданный покой!

Похолодев от моих слов, блондиночка поджимает свои аппетитные губки со вкусом карамели, которая до сих пор ощущается у меня на губах, и отворачивается к окну. До самого свадебного салона не издает ни звука. Да и в нем не особо спешит открывать рот. Даже с продавщицами не здоровается, культурная моя.

— Невесты часто волнуются перед свадьбой, — оправдывают те ее, лишь бы не потерять денежного клиента. — Чай? Кофе? Воду? Напитки покрепче?

Но тут даже в доску обдолбавшись, кайфа не получишь. Все такое скучное: приличное, светлое, праздничное, нежное и... невинное.

Блондиночка медленно обходит столик с креслами в центре и ладонью ведет по пышным юбкам на манекенах. Ее пальцы тонут в этих воздушных облаках. Но на лице ни единой эмоции. Ведь жених, то есть я, не подарю ей свадьбу, которую она заслуживает. Мне абсолютно насрать, какое на ней будет платье, лишь бы оно прилично стоило и вызвало гнев и зависть у гостей. Я не буду по утрам приносить ей белые розы с завтраком в постель. Ей не посчастливится подарить любящему мужу девственность, и медовый месяц я проведу с Инессой.

— У нас здесь представлены не все модели, — сквозь звон собственных мыслей в ушах слышу голос продавщицы. — Посмотрите каталог?

— У нас нет времени на пошив, — бесцветно отвечает блондиночка. — Мы возьмем что-то из этого. — Она небрежно кивает на ряд платьев, а сама переключается на витрину с изысканным ажурным бельем преимущественно белоснежного цвета.

На Инессе такое смотрелось бы неестественно. А блондиночке в самый раз.

Дьявол! Перед глазами грозовой вспышкой долбит воспоминание ее полуобнаженного вида. Стройная, хрупкая, свежая и никем не тронутая. Звон в ушах усиливается.

— Хотите начать с белья? — улыбается продавщица. — Вот эти модели вам идеально подойдут.

— Увы, мне подойдет только букет из кактусов, — язвит блондиночка. — А черных платьев у вас нет?

— Черных? — в голосе сквозит удивление. — Если только на заказ…

— Она шутит, — вмешиваюсь я. — По дороге мы спорили, бывают ли черные свадебные платья.

— Для тематических церемоний разные бывают. А у вас какая планируется?

— Стандартная, люкс.

— Уверена, мы что-нибудь подберем. У вас же не невеста, а настоящее сокровище. За такую фигуру многие девушки отдали бы жизнь.

Да… То еще сокровище…

— А вам смокинг смотреть будем? — интересуется у меня другая продавщица.

— У меня уже все приготовлено. — Бухаюсь в кресло и лениво беру журнал.

Генрих верной псиной осматривает примерочную, пока для моей невесты снимают модель, на которую она тупо тычет пальцем — без интереса и энтузиазма.

— Давайте мы вам поможем…

— Э-э-э, нет! — торможу я продавщиц. — Она сама справится.

Эта мышка придумает, как попросить помощи: шепнет или напишет на ладони. Сама виновата. Вот пусть теперь и с платьем самостоятельно разбирается.

— Я не могу дотянуться до молнии! — бурчит из-за ширмы минут через двадцать.

Швырнув журнал на столик, поднимаюсь с кресла и рывком отодвигаю шторку.

— Эй, ты чего?! — Непонятно что прячет своими ладошками, прижав их к бюсту.

А спина, падла, красивая! Тонкая, изящная. Платье хочется не надеть, а содрать.

С трудом отвожу от нее взгляд, смотрю на отражение перепуганного лица в зеркале и двумя пальцами ловлю бегунок молнии. Ей бы прическу, маленькие украшения — и чистый ангел во плоти. Хоть и боевой.

Черт знает, что на меня находит. Иногда ее хочется убить. Иногда — трахнуть. А сейчас — перестать быть мудаком и позволить себе прикоснуться к ее невинности. Обжечься, встряхнуться и убедить себя, что без грязных бабок тоже есть жизнь.

Но мы с ней слишком разные. Она всегда будет меня презирать. А я не впущу ее в свою душу, иначе она сделает меня уязвимым.

Так и не застегнув молнию, отпускаю, выхожу из примерочной и киваю замершим продавщицам:

— Берем! Завтра мой человек за ним заедет. Переодевайся, Рина! Поедем пожрем. Тебе обед особенно не помешает.

Как бы она ни хотела примерить еще штук пять, чтобы на время окунуться в свою дебильную сказку о волшебной свадьбе и подольше не возвращаться к реальности, мой ответ категоричен.

Генрих еще раз осматривает примерочную — удостовериться, что моя невеста не оставила там сюрпризов. Шерстит ширмы, коврик и платье. Кивает, что все чисто, и выводит нас из салона.

— Ты отвратителен, — ворчит блондиночка, садясь в тачку.

— А чего ты ждала? Инессу бы я даже сюда не повез. Ей платье шилось бы на заказ. Итальянскими модельерами. Не думай, что ты полноценно заняла ее место.

— Какие дорогие нынче шлюхи, — желчно усмехается она.

— Эта шлюха способна собрать вокруг меня лучших партнеров и удвоить полагаемое мне наследство. А чего стоишь ты?

— Как минимум, двадцать два миллиона. И мне не пришлось ради них раздвигать перед кем-то ноги.

— Ну и для кого ты себя бережешь? — ухмыляюсь, не въезжая, за каким хреном в двадцать первом веке девки хранят целку, едва сводя концы с концами. Ни шмоток приличных, ни цацок, ни тачки, ни хаты, ни жратвы, ни путешествий, зато, мля, девственница!

— Например, для того, кто меня полюбит.

— Любовь! — ржу, потому что невозможно слушать это на полном серьезе. — Откуда вы такие только беретесь? Любовь…

Генрих привозит нас в ресторан, в котором внешний вид моей невесты вызывает вполне оправданное недоумение у хостес. Но моя улыбка прокладывает нам путь к столику, где вскоре появляются блюда из лучших позиций этого заведения.

— А ты не веришь в силу любви? — спрашивает блондиночка.

— Ты о чем? Хочешь сказать, ты все это время масло в голове гоняла? Зациклилась на моем безверии в тупую слюнявую любовь? — Отрезаю себе кусок стейка и отправляю в рот.

Моя невеста тоскливо копается вилкой в салате.

— Лев Евгеньевич усыновил троих детей. Наверное, в его мотивах есть хоть капля любви, — не унимается, дуреха, подняв на меня обиженный взгляд задетой фанатички.

— Он усыновил двоих, — отвечаю, жуя. — Только меня и Рината.

— Алика его родная дочь?

— Он мечтал о сыне. Но полученная при ранении травма сделала его бесплодным. Однажды он был в моем детском доме. С какой-то благотворительной акцией. Все без ума в политику рвался. Пыль в глаза пускал. А у меня в тот день была назначена стрелка с пацанами. Мы устроили драку, которая сорвала его интервью. Я стою весь в крови, в соплях, с подбитым глазом и сломанным мизинцем, — показываю ей свой кривоватый палец на левой руке, — а он подходит ко мне и спрашивает: «Кто тебя побил?». Я жаловаться не привык. Стиснул зубы и отмолчался. Он меня по волосам потрепал и засмеялся: «Звереныш». А через неделю приехал с бумагами и забрал меня. — Делаю глоток воды. — Алика тогда совсем мелкая была. Но мне нравилось с ней возиться. С полгода я только и делал, что играл с ней, отъедался, привыкал к тому, что Ксюша читает мне перед сном, причесывает меня, учит аккуратности. А потом Лев Евгеньевич стал вводить меня в курс дела. Со мной занимались тренера, инструкторы. Но я учился не мяч гонять по полю, а драться и стрелять. В тринадцать я начал ездить с отцом на сделки. Он всем представлял меня своим сыном, преемником. И я привык к мысли, что когда-нибудь вся его империя станет моей. Я жил ею. Можно сказать — дышал. А еще через год у Льва Евгеньевича убили водилу. У того остался шестнадцатилетний сын. Мать он еще раньше потерял, а старший брат от первого брака отца не мог оформить опекунство. Какая-то бюрократическая загвоздка. Хотя подозреваю, палки в колеса ему ставил именно Лев Евгеньевич. Короче, так у нас в семье появился Ринат. Соответственно, наследников стало двое.

— В тебе он увидел себя, — не стесняется в выражениях блондиночка. — А усыновлять Рината какая выгода?

— Детка, ты, походу, вообще не вдупляешь. В нашем бизнесе нет места слабакам с любовью на уме. Если ты не выгоден, ты на хер никому не упал.

— Наверное, ты прав. Иначе он оставил бы империю родной дочери.

— И ее потенциальному мужу-полоумку? Лев Евгеньевич для того нас и закалял, чтобы мы за Алику горой стояли, если его не станет. Его так воспитали — заботиться о женщинах семьи. Алика никогда ни в чем не будет нуждаться. Но править компанией будет один из нас. Либо я, либо Ринат. И я очень надеюсь, что ты наконец высрешь мое кольцо.

— Приятного аппетита, — вздыхает блондиночка, отложив вилку и поднеся к губам бокал с водой.

К еде она так и не притрагивается. Будто нарочно тянет время, держа дерьмо в себе. Слишком плохо меня знает. Я уже на шаг впереди, чего бы она там ни запланировала.

Черт, все-таки я не понимаю, как такая красивая и сообразительная кукла не нашла себе мажора или папика. Сейчас плескалась бы где-нибудь в заливе, заполняя свою инсту горячими селфи. Вокруг слуги, водилы, телохранители. Ночью секс. В конце концов, могла бы уже и мне дать. Ей бы точно понравилось.

Домой по пробкам добираемся только к вечеру. Лев Евгеньевич с Ксюшей сидят в беседке. Настроение у обоих хорошее. Улыбки, блеск в глазах.

Стоит мне выйти к ним, как я тут же узнаю причину их радости.

— Ринат вернулся, — докладывает мне Ксюша.

— Здорово, — отвечаю без намека на восторг. Беру блондиночку за руку. — А мы ездили в свадебный салон. Выбрали платье.

— Без меня? — обижается мать нашего семейства. — Антош, мы же договаривались.

— Мы не договаривались. Ты сказала, что хочешь выбирать свадебные платья вместе со своими невестками, но я посчитал лучшим лично убедиться, что Катя будет в нем хороша. Это же мне раздевать ее в первую брачную ночь.

Блондиночка пытается вытянуть пальцы из моей ладони, но я сильнее сжимаю ее руку. Не отпущу. Скандалы нам сейчас ни к чему.

— Невеста Рината уже взяла билеты и скоро прилетит, — сообщает Лев Евгеньевич.

— У нее кольцо? — уточняю.

— Еще нет.

— Значит, она еще не невеста.

— Все торопишься брата обскакать? Я просил снимки УЗИ. Где они?

Старый упырь! Пока до его наследства доберешься, сам поседеешь.

— Мне сейчас нельзя злоупотреблять УЗИ без веского повода, — отвечает блондиночка. — Ведь мы с Антоном не сказали вам главного. Я беременна.

Слезы умиления в глазах Ксюши и скептическая насмешка на лице Льва Евгеньевича — вполне ожидаемые реакции на это жесткое заявление. Но даже Генрих нервно закашливается в кулак, а что тогда обо мне говорить?!

Будь проклят тот день, когда я повелся на мольбы Инессы поужинать именно в том ресторане! Заведение с персоналом, который треть часа всасывал, что нужно положить кольцо в бокал моей невесты, сразу попахивало лажей. Но я надеялся так избежать ее истерик, если вдруг размер кольца не подойдет или камешек окажется слишком мелким. А еще я рассчитывал на минет. Сосет Инесса отменно. Иногда мне кажется, ради ее пылесоса я до сих пор с ней и зависаю.

— Божечки, ребеночек! — радостно визжит Ксюша, подскакивая с плетеной софы. Обнимает блондиночку, потом меня и хлюпает носом. — Поздравляю, мои хорошие! Это лучшее, что могло произойти в нашей семье! А кто будет? Мальчик, девочка?

— Двойня, тройня? — иронизирует Лев Евгеньевич.

— Обещаю, вы узнаете об этом первым, — ничуть не колеблется блондиночка. — Но после нас. А сейчас если позволите, мы пойдем. Я утомилась.

— Антон сделает тебе массаж.

Да, прав отец, массаж одного места ей точно не помешает!

Заталкиваю ее в комнату и под хлопок двери рычу:

— Что ты опять устроила?!

— Я не подопытная крыска — через день бегать на УЗИ! — отвечает смело, осторожно отходя от меня на сомнительно безопасное расстояние.

— А наличие зародыша в тебе мы отцу как докажем?! Сама говорила, что еще целка! Или… Я чего-то не знаю?

— Ты все равно меня грохнешь после свадьбы, — бурчит, насупившись и обняв свои тонкие плечи. — Скажешь всем, что я скопытилась от выкидыша. Тебя сразу все жалеть будут. Добьешься внимания новых партнеров. Больше кобылок и телочек в коровнике появится. И вообще — я в туалет хочу!

— Аллилуйя! — Всплескиваю я руками. — Генрих, неси вазочку под десерт! — приказываю, стукнув по двери.

Блондиночка закатывает глаза, но ведь сама себя в эти рамки загоняет.

— Что?! — Хлопает теми же самыми глазами, когда Генрих ставит перед ней детский горшок.

— На него еще Алика ходила, — ухмыляюсь над ее выражением лица. Не только она умеет удивлять. Так что: один — один.

— Надо же! Ничего для меня не жалеешь. Даже на раритетный горшок пятнадцатилетней давности сходить разрешаешь.

— Хы-ы-ы, — скалю ей зубы. — Приступай!

— Прямо здесь? — Разводит она руками.

— А что не так? Можем выйти в сад. Если слияние с природой тебя больше расслабляет.

— Ну ты и урод, Гром! — Хватает горшок и упрыгивает с ним в обнимку в ванную.

— Только не вздумай сама ковыряться! — говорю ей в спину.

— Вряд ли кольцо выйдет подобно вишенке на торте. Копаться все равно придется.

— Я предупредил. Не смей трогать свое дерьмо! Оно сейчас мое ровно на двадцать два миллиона.

Скидываю туфли и, завалившись на кровать, залезаю в айфон. Отвлечься бы на что-нибудь. Но даже присланное Инессой интимное фото меня не прошибает так, как блондиночка каждым своим бездумным поступком.

— Чему радуетесь, босс? — нарушает тишину Генрих.

— Радуюсь?

— Улыбаетесь.

— Я по жизни человек улыбчивый.

— Нет. Так вы никогда не улыбаетесь.

— Инесса сиськи прислала.

— М-м-м, — мычит он, не поверив. — Эта Катерина особенная. Таких у вас не было.

— Каких — таких? Блондинистые и тупые у меня были всегда.

— Вы же сами прекрасно знаете, что она совсем не тупая.

В ванной шумит вода, и через пару секунд блондиночка высовывается из-за двери, тихо пискнув:

— Я все.

Покраснев до кончиков ушей, опускает лицо и отходит в сторону.

С глубоким вздохом натянув на руку медицинскую перчатку, Генрих шевелит пальцами и отправляется на раскопки.

— С облегчением, — лыблюсь блондиночке, отчего она становится еще пунцовее.

Стесняется, смелая моя, что посторонний мужик с ее шоколадом возится. Меньше будет из чужих бокалов хлебать, а потом крутых парней за нос водить!

— Ты всегда так редко в туалет ходишь? Или это от беременности запор? — посмеиваюсь с издевкой.

Нравится мне, как она волнуется: румянцем покрывается, пальчики заламывает, губу покусывает. У нее все это само собой выходит, без наигранности. У Инессы бы получилась лишь слабая игра плохой актрисульки из полуприличного фильма.

— А ты? — быстро набирается храбрости блондиночка. — Часто в туалет ходишь? Или в основном, все дерьмо из тебя иначе выходит?

Шум сливного бачка ставит точку в обсуждении столь наболевшей темы. Дверь ванной распахивается.

— Ну вот, — вздыхает блондиночка. — Ничего нет. Только зря…

Генрих вытягивает руку и раскрывает ладонь, на которой сверкает маленькое колечко.

Это не оно…

Это не то кольцо…

Какую игру он снова затеял?

Встав с кровати, ровными шагами своих длинных ног пересекает комнату, двумя пальцами берет из ладони Генриха колечко и рассматривает его, изгибая уголок рта.

— Моя прелесть… — шепчет, поблескивая глазами.

— Что прикажете делать, босс? — интересуется Генрих. — Через час все лягут спать. Я могу по-тихому вывезти тело в лес или на мусорный полигон.

— Чье тело? — холодею я, пятясь от этих психов.

— Угомонись, терминатор, — отвечает Антон, взглянув на меня. — Она же моя невеста. Сына моего под сердцем носит. Нельзя с ней как с собакой. У нее похороны достойные будут. Пышные, как свадьба.

Нет, он меня не убьет. Не сейчас. Потому что это не то кольцо!

— Фух! — выдыхаю я. — Ну и шутки у вас. Так значит, я теперь свободна? Ты получил кольцо. Больше я тебе ничего не должна…

Громов хватает меня за руку, задирает и с силой надевает кольцо на палец. Мне лишь остается надеяться, что они его в реальности не из кучи выкопали.

— Хрен тебе. Для правдоподобности осталось только забеременеть. — Начинает расстегивать рубашку, обводя меня взглядом и фантазируя, с чего начнет. — Генрих, ты свободен. Дальше я сам справлюсь.

— Даже не думай! — предупреждаю я. — Ты ко мне не притронешься!

— А как же массаж для утомленной беременной невесты?

Его рубашка летит на пол. Следом звякает пряжка ремня.

Тревога хватает меня за горло. Я больно сглатываю, не представляя, куда бежать и что делать. Кричать? Чтобы Лев Евгеньевич лишил Антона наследства? Тогда мне точно крышка. Бежать? Куда и как?

Я брожу взглядом по ярко очерченным мышцам на фантастически нереальном мужском теле и невольно представляю, какой он в постели. Лев Евгеньевич ничуть не преувеличивал. Антон — зверь. И он — убийца!

— Я лучше выпью яд, чем пересплю с тобой, — фыркаю зло.

— Не зарекайся, Рина. Я терпеливый. Тот день, когда ты сама на меня запрыгнешь, обязательно наступит. Я дождусь и напомню тебе эти слова.

Морщусь. Иной реакции эта фраза не вызовет у меня даже под страхом смерти.

— Раздевайся, — велит он.

— Я же сказала!

— Я не глухой. — Он стягивает джинсы и сдергивает носки. — Как и моя семья, которой будет не лишним послушать, как мы тут любим друг друга.

— Чего?

Он звучно втягивает воздух ноздрями. Буйный бык, которому хочется посадить меня на… рога.

— Хотя бы сымитировать секс твоя вера тебе позволяет? — объясняет мне. — Отец нам не верит. Ринат тоже наверняка ухом к стенке приложился.

— Ему что, больше нечем заниматься?

— Нет, не спорю, он и сам часто кур жарит.

— Хоть кто-то в вашей семье занимается нормальным бизнесом, — констатирую я, но изогнувшаяся бровь Антона быстро ставит мои мозги на место. У Рината нет своего ларька «Куры-гриль». Он других птиц «жарит».

— Раз-де-вай-ся, — по слогам повторяет Антон.

— Нафига? — не понимаю я. — Я могу просто на кровати попрыгать и покричать: «О, Антон, ты просто бог!»

— К нам обязательно кто-нибудь заявится напомнить, что мы не одни в доме. И ты должна быть голая, лохматая и… влажная, — добавляет он, облизнувшись.

Стиснув челюсти, скриплю зубами. Этот тип меня уже до кондрашки бесит.

— Отвернись! — приказываю строго.

— А ты с двадцатью двумя миллионами на пальце в окно не сиганешь?

Были бы это настоящие двадцать два миллиона, может, и рискнула бы. А за дешевую подделку за двадцать два рубля и шага не ступлю.

— Не люблю мелочиться. Что мне эти миллионы? Я скоро за миллиардера замуж выйду.

— Схватываешь на лету, — сверкает он зубами, отворачиваясь.

Я растрепываю волосы, стягиваю комбез и, оставшись в майке и трусиках, ныряю под одеяло, сразу натянув его до подбородка.

— О-о-о, Анто-о-н, как здорово! — Для реалистичности своих вздохов ерзаю на матрасе.

— М-да, — разочаровывается он. — Ты хотя бы порнуху когда-нибудь смотрела? — Приближается к кровати, к счастью, не снимая трусов, и укладывает центнер своих мышц на мгновенно прогнувшийся под ним матрас.

Я из последних сил цепляюсь за край, но все-таки сползаю под эту огромную горячую гору. Его ладонь нагло оказывается на моем бедре, отпечатывая на коже обжигающий след.

Сжимаюсь, обеими руками вцепившись в одеяло и широко распахнув глаза. Жду, затаив дыхание с надеждой, что он не станет брать меня силой. Ему же интереснее, когда женщина его хочет, когда визжит, прыгая на нем, как на углях.

— Знаешь, Рина, — шепчет он отрывисто, — я ведь из тебя стоны и крики могу выбить, не трахая. На твоем теле десятки эрогенных зон, которые никогда никто не трогал. — Он медленно ведет кончиками пальцев по моему бедру, оставляя после них колючие дорожки обжигающего льда. — Они сейчас настолько чувствительны, что ты кончишь уже через минуту. — Опустившись, губами прикасается к мочке моего уха и добавляет: — Кричи, девочка…

Его пятерня с силой сжимает мою ягодицу, и огонь, коснувшийся моего уха, поджигает все мое тело с головы до пят. Будто я резко окунаюсь в бассейн и ухожу на самое дно, где меня убивает разрядом молнии.

Из горла вырывается невольный хрип. Выгнувшись, зубами вгрызаюсь в одеяло и зажмуриваюсь. Потому что то, что мне хочется прокричать, ему не понравится…

— С дебютом, сладкая, — шепчет, уверенный в своей победе над моим телом. Типичный избалованный мальчик, не признающий проигрыша. Убежденный, что все девушки текут от его грязных ласок.

А вот и тебе хрен, самовлюбленная рожа!

Судорожно помаргивая ресницами, как можно томнее тяну:

— Анто-о-ош…

— М-м-м, — носом зарывается в мои волосы, крепче прижимая меня к себе и пальцами залезая под ткань трусиков. Больной ублюдок, упивающийся страхом хрупких девушек и вкусом их невинности.

— Я знаю про отличную здешнюю шумоизоляцию. — Резко хватаю его за сосок и поворачиваю, заставив его заскулить.

Выпрыгиваю из кровати, вооружившись подушкой и приняв боевую стойку.

— Дикошарая! — рявкает он, поглаживая свой драгоценный сосочек.

Обиделся.

— Разве ты не любишь пожестче? Что ж, тогда и тебя с дебютом!

— Твою мать! — ругается он, выпутываясь из одеяла, чтобы сесть. — В чем твоя проблема, Рина? Ты лесбуха? Или фригидная? Может, тебя традиционный секс не устраивает? Давай еще кого-нибудь пригласим. Мне не принципиально.

— Правда? — Я выпрямляюсь, опустив подушку. — Что ж ты сразу не сказал, милый? Тогда я в душ, а ты на телефон. Пригласи к нам тринадцать негров! — Швыряю подушку прямо ему в морду.

Но уж слишком молниеносная у него реакция. Поймав одной рукой, откидывает в сторону и, рассерженно косясь на меня, поднимается с кровати.

— Не понимаешь ты по-хорошему, Рина, — чиркает голосом, будто спичкой. Подбирает мой комбез и всовывает мне в руки. — Наряжайся. В лес поедем.

Вот и все. Отпела птичка.

Падать на колени и умолять простить поздно. Я его выбесила. Сильно выбесила. Но мне и правда противна сама мысль о сексе с ним! Он это прекрасно знает. Чего добивается? К тому же у него безотказная Инесса есть. Или приедается каждый день острое жрать? Наверное, уже кишки от одной мысли о ней выворачивает.

— Кольцо снять? — спрашиваю, не сильно спеша с одеванием.

— Сам сниму, — бурчит, небрежно натянув джинсы и чистую майку. — Генрих, опустоши морозилку, — приказывает своему терминатору по телефону, — и приготовь инструмент.

Не шутит. Всерьез в лес собрался.

— Можно мне переодеться в платье? — интересуюсь, на миг представив, что в случае чего буду валяться в земле в этом старом комбезе.

— Нет! — решает Громов, кивая мне на выход. — Тебе еще копать!

Хладнокровный, бесчеловечный тиран. Говорит о планируемой гадости, словно об обычном неприятном вечере, который вскоре забудется в объятиях Инессы. Ему плевать, что творится у меня на душе. Лишь одна мысль успокаивает: убивать меня он не будет. Потому что ему нужно кольцо! Не имеет значения, зачем он провернул эту аферу с подбрасыванием поддельного кольца, ему все равно нужно настоящее. Скорее всего, меня проверяет: что буду делать, заполучив камешек ценой в двадцать два миллиона. Задолбается на мне эксперименты ставить.

Мы спускаемся на первый этаж, где встречаемся со Львом Евгеньевичем. Возраст и нервы даровали ему бессонницу, убиваемую бесцельным созерцанием светящегося в темной комнате аквариума.

— Знаешь, за что я люблю рыб, Антон? — задерживает он нас, мрачным силуэтом сидя на диване. — Они не болтают.

— Я тоже. — Громов меняет курс на гостиную и показывает отцу кольцо на моем пальце. — Дело сделано.

Лев Евгеньевич одобрительно кивает, признав кольцо. Неужели настолько качественная подделка?

— Куда собрались? У вас же намечался массаж.

— Прибрать за собой надо. Подышим свежим воздухом, развеемся. Ребенку полезно.

Губы Льва Евгеньевича трогает едва уловимая улыбка. Он поднимает бокал в молчаливом тосте и делает глоток.

— С вами все хорошо? — спрашиваю я. Сама не знаю, почему. Не сказать, что я чертовски переживаю за здоровье этого человека. Просто в такие моменты он выглядит каким-то разбитым, слабым, печальным.

В поднявшихся на меня глазах проскальзывает легкое недоумение. Видимо, у него не часто спрашивают о самочувствии.

— Мои сыновья грызутся из-за наследства. Все замечательно.

Решив ничего на это не отвечать, Антон берет меня за руку и тянет на выход.

— Спокойной ночи, — успеваю я пожелать, прежде чем за нашей спиной захлопывается входная дверь.

Машина уже во дворе. Рычит заведенным зверем. В динамиках долбит музыка. Сидящий за рулем Демид покачивает головой в такт и щелкает пальцами.

Мне приходится сдвинуть портативный холодильник, чтобы сесть. Поглядывая на него с опаской, усаживаюсь и облизываю сухие губы. Антон переваливается через меня, вдавливая в сиденье своей неподъемной тушей и душа меня запахом своего тела, которым я уже и так насквозь пропитана.

— Пиво будешь? — Отбрасывает крышку, из облачка пара достает жестяную банку с каплями конденсата и откупоривает ее с шипящим звуком. — Совсем забыл. Тебе же нельзя ничего крепче воды, — ухмыляется над моим голодным видом.

Сомкнув губы, поджимаю их. Зубки безопаснее спрятать.

— Так куда мы все-таки едем? — спрашиваю, как только трогаемся со двора.

— В лес. — Антон делает глоток и, довольно мычит, откинув голову назад. — Сказал же.

Нервно крутя на пальце кольцо, смотрю в окно — на мелькающие деревья и корявые кусты вдоль дороги. Освещаемые лишь светом фар, они выглядят пугающе, и лес, гулять в котором теплым летним днем в удовольствие, отталкивает, подобно кладбищу.

— Там мороженое есть, — сообщает мне Демид, не отвлекаясь от дороги.

— Спасибо. Я горло берегу.

Антон запрокидывает руку на спинку сиденья и как будто по чистой случайности пальцами касается моего плеча.

— Правильно, такую глотку надо беречь.

Я подаюсь вперед, подальше от его прикосновений, но он хватает меня за плечо и возвращает в исходное положение. Засовываю свои принципы под желание жить и терплю. Тем более есть тут кое-что омерзительнее — музыка Демида. Стоит отметить, у Антона вкус лучше, мне ближе.

— Что мы будем делать в лесу? — уточняю, сковываясь в объятиях своего жениха с запашком пива.

Ненавижу его. Радик всегда пах пивом. Дешевым старым пивом. И хотя в руках Антона дорогое, импортное, да еще и безалкогольное, воспоминания расковыриваются не самые приятные.

— Тебя буду перевоспитывать, — отвечает Антон, склонившись ко мне.

Отодвигаюсь вбок, но без толку. Там его рука, которая снова притягивает меня к твердой груди.

— Как? Объяснять разницу между съедобными и ядовитыми грибами?

— Тебя, язву такую, ядовитым грибом не зашибешь, — усмехается, опять поглаживая мое плечо пальцами. Скотина! — Хочешь жить, Рина? Хочешь бабулю свою и маму на своей свадьбе увидеть? Подружку… Как ее?

— Софья, — подсказывает ему Демид.

Козлина! Он даже на Соньку накопал!

Я зажмуриваюсь, прогоняя перед глазами образы дорогих мне людей. Давит на самое больное.

— Ты слишком дерзкая, Рина. Я твой единственный билет в безоблачное будущее. Пора бы стать ко мне терпимее.

— Зря надеешься, что после лесной прогулки я полезу под тебя. Ты спутал меня со своими парнокопытными, жвачными. Животновод!

Демид сбавляет скорость, съезжает с шоссе и пробирается вглубь лесных зарослей по узкой накатанной дорожке.

— Поверь, Рина, — выдыхает Антон, — после этой прогулки многое изменится.

Ночной лес пахнет свежее: прохладой терпкой смолы и прелыми листьями, шумно шуршащими под ногами. Увы, в компании Громова к этому запаху добавляется гнилой душок смерти.

Получив из рук Демида две лопаты, он проверяет их на вес и протягивает мне ту, что здоровее и визуально тяжелее. А поменьше возвращает Демиду. Очень по-мужски. Прямо по-джентельменски.

Взяв ломик, отходит от машины в поисках подходящего места. Долбит по грунту, находит максимально твердый участок и указывает:

— Тут.

Господи, какой душка! Само очарование!

— Ты же шутишь? — все же выясняю я.

Закинув ломик на плечо, Громов подходит ко мне и четко, внятно подытоживает:

— Копай.

Тюкнуть бы его по башке этой лопатой. Демид сам от страха свалит. Только Громов не просто так с нами Генриха не взял. Тот где-то рядом. Пасет. Вынюхивает. Может, у них на то и расчет — вывезти меня подальше и поглядеть, как поведу себя, имея на руках дорогущий бриллиант. Протупили парни: жизнь моей бабушки для меня важнее и дороже.

Демид лопатой сдвигает слой слежавшихся листьев на освещаемом фарами участке и вонзает ее в землю. По его стараниям вижу, что копка предстоит не из легких. Это не у бабушки на картошке, где почва как пух.

— Куда копать? — интересуюсь, не понимая, зачем вообще мы это делаем.

— Демидка, покажи Рине план работ.

Пока Громов шуршит упаковками в холодильнике, выбирая себе мороженку по вкусу, Демид лопатой очерчивает прямоугольник метра два в длину и примерно метр в ширину.

— Это что? — Я не узнаю собственного голоса. — Могила?

— Ну надо же того жмура куда-то девать. — Антон спокойно надкусывает эскимо, присев на капот машины. — Беркут со дня на день с обыском заявится, а у нас свежак в морозилке. Так что вперед, Рина. Вернее, вниз. Метра на полтора. Чтоб собаки не разрыли.

Меня мутит.

Отвернувшись, опираюсь на лопату. Дышу поглубже. Лишь бы не вырвало. Закапывать тайно среди ночи убитого парня — это уже содействие преступлению. Не хочу спать с Громовым, значит, иначе отработаю кусок хлеба в их доме. Хитро. Продуманно. Наносит мне удар за ударом, ломая, прогибая, перечеркивая мечты и надежду выпутаться.

— Чем раньше закончите, тем быстрее вернемся домой, и ты сможешь поспать, — ухмыляется он, смакуя мороженое.

— Какая соблазнительная перспектива, — бурчу под нос и перестраиваюсь по другую сторону площадки.

Лопата новая, заточенная до состояния лезвия, но грунт, прошитый корнями деревьев, поддается с большим трудом. Я стараюсь не думать о предназначении ямы, в которую мы с Демидом постепенно углубляемся. С радостью меняюсь с ним инструментом, когда ему надоедает ковыряться чайной ложкой. И даже не отказываюсь от глотка холодного пива.

— Детство на огороде бабули пошло тебе на пользу.

Антон не был бы собой, если бы оставил мою копку без комментария.

Сдув упавшие на лицо волосы, я вытираю влажный лоб тыльной стороной ладони и, еле дыша, спрашиваю:

— Может, поможешь?

— Я уже накопался. В свое время. Настало ваше. Тренируйтесь.

Странно, но с рассветом, встречающим меня, выползающую из ямы едва живой, мне становится абсолютно все равно, что в ней похоронят: старую елку, сундук с золотом или труп. Я просто сижу на куче сырой земли и устало выковыриваю грязь из-под ногтей. Пока зарычавшая в лесу машина не заставляет меня поднять лицо.

Все тело ноет. Мышцы горят огнем. В шее жуткая ломота. Рук поднять не могу. А Громов кивает мне на багажник подъехавшего джипа и, открыв его, демонстрирует завернутый в черный полиэтилен труп.

— Да ну нафиг? — протяжно вздыхаю я. Хочется разрыдаться. Упасть в готовую яму, и пусть присыпают землей. Только выбраться бы из этого непрекращающегося кошмара.

— Поднимай булки, Рина. — Громов выволакивает труп из багажника и бросает на землю тяжелым закостенелым манекеном.

— Антон, это уже не смешно, — произношу дрогнувшим голосом. — Я не могу… Это же… Преступление…

Антону мой ответ не нравится. Оставляет Демиду и Генриху право тащить тело дальше. Приближается ко мне, садится напротив и, глядя в глаза, твердит:

— Когда этот мудила приперся нас с тобой порешить, ты не умоляла меня не трогать его. Так что я оказываю ему незаслуженную честь похоронами. А следовало бы просто в реку бросить или забетонировать в фундамент на какой-нибудь стройке.

— Но почему ты меня в это втягиваешь? — Хлюпаю носом, не в силах больше сдерживаться.

— Задрало меня видеть в твоих глазах омерзение. Словно я червяк какой-то, — цедит сквозь зубы. — Я не святой, Рина. Никогда не скрывал этого. На моей совести два убийства. Это, — кивает на труп, полетевший в яму, — и еще одно. В восемнадцать чувака грохнул. Этот тебя мог застрелить, а тот — Льва Евгеньевича. Я за вас жопу драл. Взамен прошу лишь каплю благодарности.

— Ты заставил меня копать моги-и-илу… — реву я, грязными руками размазывая слезы по лицу.

— Стираю между нами границы. Заодно напоминаю тебе, что всегда может быть хуже. Не три глаза. Конъюнктивит будет.

Вздохнув, опускаю взгляд на кольцо.

Все началось с какой-то побрякушки, а теперь я помогаю бандитам закапывать труп. А что будет дальше? Громов вынудит меня убить кого-нибудь? Хватит! Тот день все равно настанет, как бы я ни оттягивала время.

Сняв кольцо, кладу его на грязную ладонь и, разглядывая, наконец признаюсь:

— Я обманула тебя.

— Что? — переспрашивает Громов.

Я встаю с кучи и отхожу, чтобы не мешать Генриху и Демиду закончить дело. Антон следует за мной, напряженно ожидая ответа.

— Я выблевала твое кольцо в ту ночь, когда на нас напали в Москва-сити. Я промыла его, пока переодевалась в туалете, и в своей сумке перевезла в дом твоих родителей.

— Поэтому ты и обжималась с ней, как с секс-террористом, — хмыкает он, не особо тронутый моим признанием.

— Я боялась, что ты сразу убьешь меня! Я поэтому и про беременность вчера ляпнула. Потому что УЗИ бы показало, что кольца во мне нет. — Переведя взгляд на Генриха, виновато говорю: — Прости, что тебе пришлось… Клянусь, у меня даже в мыслях не было смеяться над тобой.

— Да я ничего не делал. — Пожимает он плечом, не отвлекаясь от закидывания земли в яму.

— То есть? — Снова смотрю на Антона с самодовольной ухмылкой.

— Я видел, как ты вытащила кольцо из своей блевотины. С самого начала знал, что ты дуришь меня. Но за тобой было забавно наблюдать и гадать, когда же признаешься.

— Ты еще хуже, чем я думала! — рявкаю со психу и, развернувшись, швыряю его поддельное кольцо подальше в лес.

Вокруг меня воцаряется мертвая тишина.

Генрих и Демид замирают с лопатами в руках. Их босс превращается в бледную статую.

— Ты че, дура, сделала?! — ревет он раненым зверем, глядя в пустоту, в которой растворилось маленькое украшение.

— Это не то кольцо, — отвечаю с облегчением. — Твое спрятано в вентиляции в ванной. Над унитазом. За сеткой.

Запустив пальцы в волосы, Антон закрывает глаза и рычит сквозь зубы.

— Что не так-то? — Развожу я руками.

— Это и есть то кольцо, — проговаривает Генрих. — Я нашел его в вентиляции, когда вы ужинали на заднем дворе.

Я звучно сглатываю, пискнув:

— Ой, мама…

Воздух в лесу становится тугим и тяжелым. Весь мир ждет реакции Антона Громова, которому теперь ничто не мешает прикончить меня. Могилку себе я уже выкопала.

Шмыгаю носом. Коленки дрожат. Чувствую себя провинившимся ребенком. Нашкодившей девочкой. Аж сердце трепыхается.

— Выкапывай! — первым нарушает безмолвие Генрих.

— Чво? — именно так переспрашивает у него Демид.

— Жмура выкапывай! — повторяет тот. — Отвезешь на полигон и проследишь, чтобы чисто сделали.

Бедный парень: застрелили, заморозили, закопали, выкопали. Мурашки по коже несутся от мысли, что и меня с такими же церемониями «хоронить» будут.

Сорвавшийся с места Антон подскакивает ко мне, задирает руки в желании придушить, но тормозит, когда я вжимаю голову в плечи и морщусь.

— Хр-р-р!!! — рычит он сквозь плотно стиснутые зубы. — Как тебя вообще земля носит, Рина?! Ты же сущее наказание! Ошибка, мать ее, природы!

— Тебя же как-то носит, — слетает с моего языка, и крепкая рука сжимает мой подбородок.

Он вытягивает мою спрятавшуюся в туловище шею и задирает лицо, заставив посмотреть в его бесноватые глазища.

— Хрен знает, как тебе это удается.

— Лишать тебя кольца?

— Жить. С таким характером. — Развернув меня за шкирку, как котенка, тащит в машину. — Я беру тачку. Ключи!

— А… Эм… Секунду! — Демид хлопает себя по карманам, находит связку и кидает своему боссу.

— Генрих, вся надежда на тебя. Перерой, сука, этот лес. Лопатами, собаками, металлоискателями. Мне похер. Главное — добудь это хуево кольцо!

Меня передергивает от его выражений. Тошнит от мата. Впрочем, в основном, Антон выражается весьма культурно. Нецензурщина из него прет, только когда сильно злой. Как сейчас. Спасибо мне.

Закидывает меня на заднее сиденье машины, а сам запрыгивает за руль и без малейшего промедления заводит двигатель. С ревом срывается с места, отбрасывая назад комья земли. Выскакивает на дорогу и, пользуясь ранним часом, лихо добирается до дома без пробок.

Я молчу. А что тут скажешь? Если только ляпнуть, что сам виноват. Так он мне зубы выбьет. Тоже — сама буду виновата.

— Что за..? — напрягается он, въезжая в распахнутые ворота.

Возле них припарковано несколько служебных машин. По территории расхаживают мужчины в полицейской форме, с овчарками на поводках.

Лев Евгеньевич стоит на крыльце, скрестив руки на груди и взглядом сверля каждого, кто обнюхивает его владения. Ксения в халате и Алика в плюшевой пижаме сидят на качелях, прижавшись друг к другу. Всех их вытащили прямо из уютных теплых кроваток. Так им и надо! Не одной мне ночь с лопатой в зубах проводить!

— Это что за цирк?! — спрашивает Антон, первым выйдя из машины.

— Обыск, — спокойно отвечает Лев Евгеньевич. — Майору скучно в конторке сидеть! — уже громче и через плечо.

Из дома выходит улыбающийся Беркутов. И хотя полиция еще ничего тут не нашла и вряд ли найдет, он доволен даже тем, что не дал Громовым выспаться.

— Доброе утро, Антон Львович! — Беркутов переводит взгляд на машину, и я осторожно прячусь за спинкой переднего сиденья. — Невеста ваша где?

— Спит.

— Пусть просыпается! — Майор спускается с крыльца, уверенно подходит к машине и открывает дверь. Увидев меня, грязную, лохматую и уставшую, присвистывает: — Ранний урожай картофеля?

Я пячусь, вылезаю на улицу из другой двери и под офигевшими взглядами всех вокруг отвечаю:

— Мы гуляли по лесу, и я упала.

— Видать, кубарем летели. Часа полтора. Без остановок, — настораживается Беркутов и, обойдя машину, заглядывает в багажник.

— Где Генрих? — тихо спрашивает у Антона Лев Евгеньевич, пока майор занят обыском.

— Кольцо в лесу ищет, — отвечает ему сынок.

— Вы же вроде дома его добыли. Зачем на природу мотались? Расслабляться было поздно.

— Просроченное мороженое вывозили. — Антон хватает меня за руку, дергает на себя, обнимает за шею и шипит в ухо: — Нахрена ты про лес сказала?

А для того и сказала, чтобы Беркутов включил мозги и смотался туда, пока Демид труп не перевез!

— Проболталась от испуга.

— На тебя саму сейчас без испуга не взглянешь, — констатирует Лев Евгеньевич.

Едва майор хлопает крышкой багажника, как из дома выходит Ринат. Я его узнаю, лишь потому что недавно видела на фотографии. Тот же высокий, подтянутый брюнет с огнем в карих глазах и горячей кровью. В темной майке поверх мускулистого тела и джинсах. Бегло взглянув на меня, изгибает губы в насмешке и протягивает майору стопочку паспортов, среди которых я вижу и свой — узнаю по обложке с единорогом.

— Оперативненько, — хмыкает тот, листая паспорта. — Громов, Громова, Громова, Громов, Беркутов… — делает паузу, посмотрев Ринату в глаза. — Вольская.

— Беркутов? — уточняю у Антона, решив, что мне послышалось.

— Вольская? — спрашивает у меня Лев Евгеньевич.

— Да. — Киваю ему. — По маме. — И снова смотрю на Антона. — Ринат что, Беркутов?

— Угум, — мычит он, играя желваками на своем суровом лице. — Они с майором братья.

Так вот в чем выгода Льва Евгеньевича от усыновления Рината. Через него ему проще манипулировать силовыми структурами. Партнеры лишний раз не рискнут надуть. Чинуши доверятся безоговорочно. Этот человек опаснее и коварнее, чем я думала. Любовь и преданность для него ограничиваются рамками его криминальной компании. За ее пределами нет ничего, кроме выгоды и корысти. Анализируя эти новости, невольно предполагаю, что Лев Евгеньевич может стоять за гибелью своего водителя. У него каждый шаг просчитан. Даже если лично не стрелял, то подставил.

Поймав на себе пристальный взгляд Льва Евгеньевича, не замечаю, как жмусь к Антону. Подсознательно ищу в нем защиту или хотя бы ширму — спрятаться.

Майор что-то помечает в своих бумагах и возвращает паспорта Ринату.

— Апчхи! — подытоживаю я его визит. — Простите, — шмыгаю носом, ладошкой потерев его кончик.

— Будьте здоровы, Катерина, — Беркутов единственный, кому мое здоровье тут не безразлично. — Кстати, я вам звонил. Абонент недоступен.

— Мобила оказалась бракованной, — отвечает Антон. — На диагностике. А почему вы вообще звоните моей невесте, майор?

— Так по делу. О ее ложном вызове. Было бы неплохо в участок прийти, кое-какие бумаги подписать, с предписанием ознакомиться.

— Мы заедем, как будет время. Прощайте! — Громов разворачивает меня к крыльцу и толкает в дом.

Предусмотрительный парень. Вдруг я еще что-нибудь ляпну.

От усталости чуть ли не на четвереньках вползаю вверх по лестнице, а когда заваливаюсь в перевернутую вверх дном комнату, интересуюсь своей дальнейшей участью:

— Что ты со мной сделаешь?

Странно, но голос больше не дрожит. То ли я окончательно перестала бояться, то ли мне уже все равно, что со мной будет.

— Суки! — матерится Антон, пиная разбросанные вещи. — Разувайся. Греть тебя буду. И мыть, — добавляет с брезгливостью.

— Меня не надо мыть. Я не ребенок. Апчхи!

— Вот только твоих соплей накануне свадьбы не хватает.

— Какая тебе разница? Я всего лишь поставлю подпись в ЗАГСе. Все остальное ляжет на плечи Инессы.

— Я смотрю, она тебе покоя не дает. — Дав мне снять обувь, Антон берет меня под локоть и уводит в ванную. Открывает воду в душе и пропускает, ладонью ожидая теплой. — Ревнуешь?

— Губу закатай, — ворчу, нахмурившись.

— Раздевайся.

— Еще чего!

— Раздевайся, я сказал! Или сам раздену!

— Антон, не будь настолько говнюком. Я сама помоюсь.

— Сама ты уже достаточно наделала.

Я озираюсь по сторонам. Некогда уютная ванная превратилась в сущий бардак. Полотенца и халаты на полу, зубные щетки, тюбики и флаконы в раковине, все шкафчики распахнуты, с вентиляции снята сетка и брошена на крышку унитаза, а его бачок вскрыт и оставлен в таком виде. Не знаю, что именно ищет майор — оружие, наркотики, труп, — но занимается этим основательно. Громовы — это его собственная кость в горле.

— Что ему надо? — спрашиваю, поежившись. — Майору?

— Хоть что-нибудь. Он каждые полгода нас трясет.

— Это из-за Рината? С него началась ваша вражда?

— Из-за него, — не отрицает Антон. — Беркут думал, что быстро расправится с Львом Евгеньевичем и заберет Рината, пока тот несовершеннолетний. Процесс затянулся, Ринат полноценно стал членом семьи, и теперь его брат готов посадить за решетку даже его. Сейчас для него это дело принципа.

— Он знает, что я вру.

— Знает. Но доказательств нет.

— Он найдет мою маму и обязательно за что-нибудь зацепится.

— Даже не надейся. Мы подстраховались.

— Как? — произношу, но не слышу своего голоса, потому что уши закладывает звоном.

Антон прикипает ко мне пристальным взглядом, одним шагом пересекает расстояние между нами и повторяет:

— Раздевайся.

— Пожалуйста, — умоляю я шепотом.

Его терпение лопается. Сдергивает лямки комбеза с моих плеч, стягивает, обжигая кожу плотной джинсовой тканью, и раздирает футболку в клочья. Я остаюсь перед ним в одном лишь хлопковом белье. Сгорбившись, обнимаю плечи руками и туплю взгляд в пол, молясь, чтобы он хотя бы остатки одежды не сорвал.

Одной рукой обвив мою талию, превратившуюся в тростинку в тугом железном кольце, заталкивает меня в душевую кабину прямо под теплые струи воды, которые поначалу кажутся горячими, почти кипятком.

— Ай! — взвизгиваю я.

— Тише-тише, сейчас привыкнешь! — Антон остается за моей спиной. Не прижимается, но слишком близко. Мокнет вместе со мной.

Проходит секунда или две, и я замираю, ощутив его пальцы на своих плечах. Подцепив ими бретельки лифчика, он тянет их вниз.

Рефлекторно кладу свои пальцы поверх его. Чуть повернув голову, прошу:

— Не надо.

Его руки отстраняются. Я облегченно выдыхаю. Однако рано надеюсь, что Антон оставит меня в покое.

Дверца кабины закрывается, и ловким движением двух пальцев щелкает застежка лифчика. Он буквально слетает с меня, приземлившись побежденной жертвой у ног.

Время останавливается. Шум воды больше не глушит биение моего сердца, эхо которого долбит в висках, в ушах, во всем моем теле. Кабина наполняется паром, запахом сырой земли, смывающейся с меня, и запахом мужского тела — сильным, горьким, безжалостным.

Я прячу грудь в ладонях, до боли кусая губы и жмурясь. Не хочу вот так. Не хочу быть его подстилкой. Не хочу, чтобы его грязные руки прикасались ко мне, оставляя не просто следы, а настоящее клеймо зла.

— Не думай, что я всех своих девчонок в душе полоскаю, — вдруг говорит он с очевидной ухмылкой. Большим пальцем залезает под резинку моих трусиков и медленно тянет их вниз по бедру.

— Ого, какая честь, — вырезаю из себя каждый слог. — Спасибо.

Антон склоняется к моему уху, звучно тянет ноздрями запах и царапает меня хриплым голосом:

— Тебе спасибо, карамелька. Еще никого я так сильно не хотел и убить, и трахнуть.

Воздух застревает где-то у меня в горле. Этот зверь с треском разрывает мои трусы, заставив меня возненавидеть не только его, но и себя. Уже за то, что он просто рядом.

Выдавив шампунь на свою ладонь, растирает в моих волосах и вспенивает, агрессивно массируя, словно силясь вскрыть мой череп, а потом изнасиловать его. Не удивлюсь, если и такие фантазии роятся в его больной башке.

Расслабиться не получается. Даже стоя к нему спиной, чувствую, как он следит за стекающей по мне пеной, взглядом касается моих голых ягодиц и бедер. А особенно наслаждается, когда вспененной губкой ведет по всем изгибам.

Я с большим трудом и еще большей неохотой отнимаю ладони от груди, позволяя этому извращенцу вдоволь насытиться моментом. Но вцепляюсь обеими руками в его запястье, когда он спускается вниз и собирается юркнуть промеж ног.

— Там я сама! — заявляю сорвавшимся криком. — Прошу тебя. Пожалуйста, блин!

— Многое теряешь, Рина, — шепчет он, отдавая мне губку. — Тебе бы понравилось.

— Не факт. Потому что я тебя презираю.

Повернув голову, смотрю ему прямо в глаза. Всем своим видом и тоном даю понять, как он мне противен. И даже если он возьмет меня силой, никакой похотью к нему я не проникнусь.

— Это заводит еще сильнее, — отвечает он.

Мгновенье держит зрительный контакт, потом открывает дверцу и выходит. Промокший до нитки.

— Не спеши. Можешь закончить. Я подожду.

Явно, сволочь, говорит не о помывке.

Схватившись за ручку, задвигаю дверь и выдыхаю. Невыносимый тип! Невоспитанный, озабоченный хам!

Отшвырнув губку, открываю воду на полную мощь и руками тру себя до скрипа. Готова кожу содрать, лишь бы смыть с себя любые его следы. Чтобы не пропахнуть им, не пропитаться. И без того тошнит от мысли, что скоро ко мне прилепится их чертова фамилия! Громова Екатерина… Хоть сейчас вешайся…

Намывшись, согревшись и успокоившись, я вылезаю из кабинки, быстро обтираюсь мягким полотенцем и укутываюсь в махровый халат. Прошлепав босыми ногами по полу, выхожу в комнату, где меня уже ждет приготовленная кровать и большая кружка парующего чая с лимоном на тумбочке.

— Помылись? — улыбается мне горничная. — Антон Львович настоятельно просил вас сразу лечь в постель, выпить чай и поспать. Вы не волнуйтесь, я сейчас здесь быстро приберусь. Вы даже чай не успеете допить.

— Спасибо, — киваю я ей.

— Не меня благодарите. Полиция весь дом перевернула. Я едва успеваю. Постель и чай приготовил Антон Львович.

Обалдеть, какой заботливый.

— Ох, что-то я заболталась. Вы ложитесь под одеяло. Не стойте босыми ногами на прохладном полу.

Пол и правда прохладный. Особенно после горячего душа. Так что я следую ее указаниям и залезаю на кровать. Накрываюсь теплым одеялом, беру в руки кружку и носом втягиваю потрясающий запах лимона.

Может, Антон не такой уж и потерянный? Может, он еще может измениться?

Эй, очнись! Он преступник! И он угрожает твоим близким.

Да, ты прав, мой здравый рассудок. Прочь розовые очки.

Хотя чай вкусный…

Просыпаюсь ли я от будильника, крика деревенского петуха или утреннего солнышка, заглянувшего в комнату? Ага! Мне пора забыть о той беззаботности, которой я грезила. Я просыпаюсь от кошмарного сна, толкающего меня в пропасть, выкопанную собственными руками. Как в бестолковом кино — с бешено бьющимся сердцем подскакиваю в постели.

— Плохой сон?

Мой ненаглядный жених-маньяк, сидя на софе перед кроватью, тонет во мраке вечернего сумрака, наполнившего комнату дымкой гаснущего в наползающей ночи света.

— Нет, я от радости проснулась, — бурчу, потирая шею. — Что ты намешал в чай, что я отрубилась на целый день?

— Я не готовил тебе никакой чай, — отвечает Антон, подавшись вперед и высунув свое лицо на луч уличного фонаря, падающий из окна. — Это Ксюша позаботилась. А горничной сказала, что от меня презент. Видимо, ты очень нравишься будущей свекрови.

— Вряд ли это что-то решает. Ведь в вашей семье надо понравиться свекру.

— И сейчас тебе будет сделать это еще сложнее. — Он встает с софы, щелкает выключателем и сдергивает покрывало с манекена.

Я морщусь от ударившего по глазам света, моргаю и прикрываю их ладонью.

Антон запрокидывает локоть на плечо манекена, одетого в мое свадебное платье.

— Невеста Рината здесь, — сообщает мне без восторга. — Выпендрился братец: при родителях предложение сделал. Так что на ее пальце кольцо.

— Получается, Ринат тебя опередил. Наша свадьба не имеет смысла. Так что, может, отпустишь меня? К тому же, три дня истекли.

Громов стискивает челюсти. Кричать, рычать, ругаться, запугивать, угрожать бесполезно. У него уже силы иссякли морально меня терроризировать.

Молча отодвигает дверцу шкафа, вынимает шелковое летнее платье на планке и бросает на кровать.

— Одевайся. Через пятнадцать минут нас ждут на семейном ужине.

Я не спрашиваю, нашел ли Генрих кольцо. Нет смысла давить на больное. Если бы кольцо было у Антона, он тут козликом прыгал бы от радости, а он зубами скрипит.

Он уходит, и я лениво вылезаю из постели. Умываюсь в убранной ванной, причесываюсь, рисую стрелки на глазах, наношу немного блеска на губы.

Черт, я и раньше была худющей, а с этим стрессом совсем сдала. Скоро прозрачной стану — с бесконечным отсутствием аппетита на фоне жуткого нервяка.

Платье новое, это факт. Красивое, недешевое. Нежного персикового цвета, украшенное набитой вышивкой и пайетками на груди. На тонких бретельках и с пышным низом до колен. Мама запищала бы от умиления, увидев меня в нем.

Со всеми сборами укладываюсь минут в двенадцать и успеваю спуститься на первый этаж незадолго до созыва на ужин. Стоящие у нижней ступеньки лестницы Антон и Ринат замолкают при моем появлении. Оба обалдело открывают рты, таращась на меня, пока медленно спускаюсь, ведя ладонью по перилам. Даже как-то не по себе становится. То ли у меня подводка растеклась под глазом, то ли на платье дыра, которую я не заметила.

— Добрый вечер, — первая нарушаю дурацкое безмолвие, взглянув в карие глаза Рината.

Обаятельный парень. Если от его брата-майора несет мужеством, то от этого сексом и агрессией.

— Чудесно выглядишь, — отвечает он, плотоядно оскалившись. — Не подумал бы, что под слоем грязи окажется такой бриллиант. Я Ринат.

Он протягивает мне ладонь. Не дожидаясь позволения своего жениха, вкладываю в нее свои пальцы и позволяю будущему деверю галантно коснуться их губами. Антону не мешало бы поучиться у него манерам. А он дергает меня на себя и разворачивает к двери.

— Слюни подотри! Это моя невеста!

Я тяжело вздыхаю, следуя в беседку, где уже накрыт стол и домочадцы собираются на ужин.

— Он на тебя запал, — предупреждает меня Антон, ведя по брусчатой тропинке. — Будет провоцировать.

— Ой, как же вы меня достали!

Едва он выдвигает для меня стул, как Лев Евгеньевич подзывает меня к себе:

— Катерина, подойди, будь любезна.

Я в растерянности смотрю на Антона. Что, и папа хочет поцеловать мне руку? Или выяснил, что мы с его сынком водим их за нос?

Под пристальными взглядами всей семьи приближаюсь к вожаку прайда и сглатываю.

Сидя во главе стола, он кладет на край коробочку и пальцем двигает в мою сторону.

— Это тебе, — коротко и ясно.

У меня ноги не гнутся, руки дрожат, но я пересиливаю себя и беру коробочку. Вскрыв, вижу кольцо — то самое, что я проглотила, потом выблевала, спрятала, а позже сочла за подделку и выбросила.

— Генрих привез, пока вы одевались. Больше не теряй.

За столь неожиданным и приятным событием даже появление в беседке невесты Рината проходит фактически незамеченным. Она всех приветствует, но откликается на нее только Ксения Вацлавовна.

— Спасибо, — бормочу тихо, надеваю кольцо и возвращаюсь к Антону.

Тот хмуро глядит на отца, явно обескураженный его поступком. Я и сама не понимаю, почему Лев Евгеньевич так благосклонен к нам. Ринат старше, ответственнее, против родного брата идет, и невеста у него крутая — какой-то там менеджер из Лондона. Наверняка старший Громов что-то замышляет: сыновей стравливает, или проверяет, или испытывает.

— Карина, мы с тобой еще не знакомы, — улыбается мне невеста Рината, протягивая руку через стол. Рыжая, зеленоглазая бестия в строгом брючном костюме. Вся обвешанная золотом. С огромными ярко-красными губищами. Сверкает жемчугом своих зубов, словно собирается меня сожрать. — Я Евгения, будущая жена Рината и старшая невестка этого дома.

Вот стерва!

— Я Екатерина, а не Карина.

— Мне послышалось — Карина.

Небрежно пожав мне руку, садится за стол и демонстративно вытирает ее салфеткой.

— Подавай, — дает Клим команду служанке, и та приступает нас обслуживать.

— Дорогой, как символично, правда? — Ксения Вацлавовна поглаживает Льва Евгеньевича по плечу. — У нашей Жени имя твоего отца. Я считаю, это знак.

— Начинается, — шепотом бурчит Антон.

Я сжимаюсь в комок под пристальным взглядом Рината. Тот вообще никого и ничего не стесняется, разглядывая меня максимально основательно.

— Карина, а как вы с Антоном познакомились? — нарочно коверкает мое имя эта судьбоносная Женя. — Насколько я знаю, мужчины падки на блондинок. Их они не боятся. В них они видят беспроигрышный вариант. Положи мне немного вот этого салата, — переключается она на служанку, давая понять, что ей безразличен мой ответ. Она и спрашивала-то с одной целью — унизить меня.

— Поспорю на этот счет, — за меня отвечает Лев Евгеньевич. — Алика у нас натуральная блондинка, а связываться с ней не советую.

— Палец по локоть откушу, — поддакивает ему дочь, не вылезая из своего Тик-Тока. — Кстати, у меня есть подруга. Рыжая. Конченая шлюха.

Антон усмехается, а судьбоносная Женя идет пятнами в тон своим волосам.

— Алика! — одергивает дочь Ксения Вацлавовна, схватив бутылку и налив себе полный бокал красного.

— Что? — Та вызывающе смотрит на мать. — Скажешь базар фильтровать? Так я на понятном ей языке объяснилась.

Глубоко вздохнув, Женя так и не дожидается поддержки своего жениха и все внимание обращает на Льва Евгеньевича.

— Ринат рассказывал, какой сложный у вас бизнес. Вам, наверное, невероятно тяжело? Карина, а тебе не страшно вливаться в сильную среду? Как ты отреагировала на то, чем занимается семья Антона?

— Философски! — отрезаю я, не собираясь терпеть эту курицу. — Сегодня ночью закопала труп. А ты какую лепту внесла в развитие семейного бизнеса?

Все за столом теряют дар речи. Становится слышно, как потрескивают дрова в костре. Ксения Вацлавовна присасывается к своему бокалу, а служанка случайно опрокидывает ложку салата на стол.

— Я считаю, что делами должны заниматься мужчины! — делится своим мнением судьбоносная Женя.

— А я считаю, что мужчине нужна поддержка. Жена — это не только красивый девайс, но и опора. Мне спокойнее сопровождать своего жениха, а не сидеть с чашкой чая и гадать, живой он вернется или с пулей в голове.

Черт знает, что на меня находит. Мне ведь плевать, сдохнет Антон или нет. Зачастую я даже молюсь, чтобы его подстрелили. Но эта крыса меня конкретно бесит!

— Была бы я официанткой без перспективы развиваться, тоже помогала бы Ринату.

Ну все! Это последняя капля!

Подскакиваю из-за стола и, указав на свою оппонентку, обращаюсь к Антону:

— Это что за мразь?!

Я помню свое место и как шатко мое положение в этой семье. Я живу с ножом у горла. Но есть моменты, стерпеть которые выше моих сил. Я не позволю какой-то мутной дамочке с отсутствием такта унижать меня. Лучше сразу пулю в лоб, чем это дерьмо хлебать.

Первой всеобщую оторопь растапливает Алика — громким смехом. Вслед за ней Лев Евгеньевич, откидываясь на спинку стула, три раза хлопает в ладоши. Мне предназначаются эти аплодисменты, или Антону за то, что привел в дом хабалку, я не знаю. Во всяком случае, я постояла за себя и этим горжусь.

— Катенька, ты что-то совсем нервная, — говорит мне Ксения Вацлавовна без былой теплоты в голосе. Теперь у нее другая любимая невестка. Хорошо, что сыновей больше нет. А то так и прыгала бы от одной к другой. — У нас не принято оскорблять друг друга.

— Она первая начала! — напоминает Алика, указывая на судьбоносную Женю. — Катя все сделала правильно.

— Лева!

— Все нормально, Ксюш. Девушки нервничают, соперничают. Садись, Катерина, — одаривает меня одобрительной полуулыбкой. — Евгения, возможно, в Англии подъебывать друг друга в порядке вещей. Здесь же можно лишиться зубов. Я верю, что у тебя хороший дантист, но иногда с зубами вылетают и челюсти. Приятного всем аппетита.

Растоптанная жесткой угрозой Льва Евгеньевича, она молча утыкается в свою тарелку и больше не говорит ни слова. Все приступают к еде, звякая приборами и обсуждая разные мелочи, не касающиеся ни нас, ни дел.

— Он тобой доволен, — шепчет мне Антон, уминая мясо. — Похоже, у нас с тобой шансов больше. Завтра надо кровь из носу смотаться в ЗАГС.

— Угум, — мычу я, наворачивая все, что под руку попадается. Впервые за последние дни во мне проснулся столь зверский аппетит. Готова весь стол проглотить.

— А я во время беременности вообще в сторону еды не могла смотреть, — подкалывает меня Ксения Вацлавовна, буквально прожигая взглядом.

Ошибся Антон, не нравлюсь я будущей свекрови. Совсем не нравлюсь.

— Поэтому Алика у нас доходяга, — подшучивает Ринат и тут же получает маленьким кулачком в плечо.

— Зато у меня отличный хук справа! Братец! Кстати, мне тут два билета на какой-то сегодняшний концерт подогнали. — Привстав со стула, Алика вынимает из заднего кармана джинсов мятые билеты. — Поп-группа какая-то… Я такое не слушаю. Может, кто-нибудь хочет сходить?

— Ринат, давай сходим, — очухивается судьбоносная Женя.

— Я же купил билеты в кино на вечер.

— Ринат, кино я и в Лондоне могу посмотреть. Подари билеты Антону с Кариной.

— Да я как-то не любитель этих концертов. Все орут, толкаются. В кино же свидания романтичнее.

Его невеста морщит нос, и у меня как-то само собой вырывается:

— А я бы сходила в кино. Сто лет там не была.

— Хорошая идея! — поддерживает меня Лев Евгеньевич. — Антон у нас музыку обожает. Раньше часто на концерты бегал.

— Ты про что сейчас? — напрягается Антон.

— Ринат и Катерина сходят в кино, а вы с Евгенией на концерт. И билеты не пропадут, и вечер хорошо проведете. — Он вытирает губы салфеткой и берет в руку бокал. — Я так решил.

В обсуждении вопроса ставится жирная точка. Никто не рискует спорить с главой семьи, от которого зависит судьба целой империи.

— Я согласен, — произносит Ринат, обведя меня взглядом, словно смазав холодом.

Покрасневшая от злости рыжая ведьма откладывает вилку и нож и встает из-за стола:

— Ринат, можно тебя на минуту?

А Антон тем временем рычит мне:

— Ты наелась?

Последний кусочек так и застревает в горле. По коже ползут мурашки от дыхания зверя над ухом. Чувствую, Антон Громов всерьез взбешен решением отца, а оторвется, разумеется, на мне.

— Водички попей, — протягивает мне стакан, дожидается, пока попью и уводит меня в дом. — Ты что задумала?! — Затолкав меня в темную гостиную, жмет к стене.

— Да нифига я не задумала! Нам были предложены билеты, я согласилась. Разве я могла предугадать, что ваш отец увлекается играми? Или думаешь, я в восторге от перспективы провести вечер с твоим братом, у которого даже во взгляде ни черта, кроме пошлости?

Он сжимает кулак и со всей дури долбит им по стене над моим плечом. Психопат!

— Скажи, что у тебя токсикоз!

— И кто мне поверит после того, как я полстола проглотила?

Его рука опускается на мою шею, чуть надавливает и притягивает мое лицо к его. Как бы Антон ни ломал меня на протяжении трех суток, у него ничего не получилось. Он прекрасно знает, что я по-прежнему ненавижу его и не упущу ни малейшей возможности сбежать.

— Сегодня твоя мама вернулась из деревни, — сообщает с вкрадчивой агрессией. — Завтра ей на работу. Детишки сильно расстроятся, если их любимая няня вдруг захворает.

— В задницу иди со своими угрозами. Я уже повязана со всеми вами. У меня трижды был шанс сдать тебя Беркутову. Теперь поздно. Я соучастница ваших грязных делишек.

Вроде убедительно. Но хватку не ослабевает. Заглядывает в мои глаза своим бесноватым взглядом, в полумраке кажущимся дьявольским, и обдает мое лицо дыханием:

— Я предупредил. Потом не ищи виноватых.

Едва отнимает руку от моей шеи, как в гостиную входит Генрих и, щелкнув выключателем, протягивает своему боссу какие-то фотографии и бумажки.

— Домик на побережье, яхты, клубы, обслуживающий персонал, — поясняет, сцепив руки замком. — Уверен, Инессе понравится.

— Сколько? — интересуется Антон, разглядывая фотографии. Находит чек среди них и присвистывает. — А знаешь, Генрих, я передумал. Надоела она мне. — Возвращает своему помощнику бумажки и снова пристально смотрит на меня. — Я уже нашел ей замену.

Я не переодеваюсь. Отправляюсь в кино в том же новом платье. И плевать я хотела на приказ Антона прикрыть плечи. Сам подарил, теперь пыхтит закипающим чайником, переживает, как бы Ринат слюнями меня не измазал. Каким бы любвеобильным этот парень ни казался на первый взгляд, вряд ли он смертник, который рискнет своим здоровьем перед Львом Евгеньевичем. Он не станет распускать руки, а если потеряет ориентиры, мне недолго ему ухо откусить.

Рыжая, похоже, успела пореветь. Вид у нее болезненный, глаза красные. Что-то пробормотав Ринату на прощание, убегает в дом, пряча лицо в ладонях. Тот еще спектакль. Даже Лев Евгеньевич ей не верит. Мотает головой и молча усмехается, пока его жена летит следом, чтобы успокоить любимую будущую сноху.

— Демид с вами поедет, — ставит условие Антон, подталкивая парня к машине Рината.

— У меня всего два билета.

— Он в буфете посидит.

— Не доверяешь своей невесте, брат?

Антон взглядом вгрызается в Рината:

— Не доверяю тебе.

Надо же, как за меня волнуется. Не спешит на концерт с рыжей собираться или к найденной Инессе замене. Столько вариантов расслабиться, а он время теряет — псов ко мне приставляет.

Ринат открывает для меня дверь машины и, не сводя глаз с брата, произносит:

— Садись, Катерина.

Мельком взглянув на Антона, чувствую легкий озноб. Злится, бесится, нервничает. Готов брату в глотку вцепиться. Назвать бы его волком, да вот только он — олень.

Плохо скрывая свое наслаждение его яростью, улыбаюсь и с этой насмешливой улыбкой теряюсь в темноте салона. Демид садится рядом с водителем, а Ринат — со мной. Окинув меня довольным взглядом, протягивает мне билеты.

— Блокбастер. Смотришь такое?

— Не только смотрю. Принимаю самое непосредственное участие. Причем ежедневно.

Ринат усмехается, сверкнув глазами. Будто невзначай пальцами касается моей руки и командует водителю трогаться.

— Антошка ревнует, — проговаривает, напоследок посмотрев в тонированное окно на брата. — Хотя мне казалось, что ваш роман — легенда. Еще неделю назад я видел его с этой… — Он два раза щелкает пальцами. — Инессой. — Снова глядит на меня, дожидаясь моей реакции. — Мутная девица. Лицемерная.

— Ты как будто о своей невесте говоришь, — хмыкаю я.

— Она тебя задела, да?

— Тем, что назвала тупой слабачкой? Да ну что ты! Разве на такое обижаются?

— Ты же прекрасно знаешь, что ты не такая. И он знает. Потому и прилип к тебе клещом. Смотри аккуратнее, Катерина, Антошка настырный.

Без советчиков вижу, что настырный. Так увлечен властью, что через трупы переступает.

— Он еще не выяснил, кто в вас стрелял? — меняет Ринат тему.

— Не знаю, — признаюсь я, опять прогнав перед глазами ту жуткую кровавую ночь. — Мало ли у него врагов и конкурентов. Ты, например.

Он никак не реагирует на мой неосторожный намек. Вынимает из кармана брюк зазвонивший мобильник, улыбается уголком рта и подносит к уху.

— Уже соскучился?.. Да, она пытается меня соблазнить, но я держусь… — Сбрасывает звонок и смеется: — Какой же баран.

С ума сойти! Мы и пятисот метров не проехали, а Антон уже на измене. Наконец-то до него стало доходить, что меня голыми руками не возьмешь. Стоило сразу меня прибить, сейчас бы не дергался.

— А ты не пытался выяснить, кто стоит за покушением на Антона? — интересуюсь я. — Все-таки это может касаться всей семьи.

— Подозреваешь меня в связи с Тимуром?

— С каким Тимуром?

— Беркутом.

— А-а-а… Его Тимур зовут?

Ринат чуть сощуривается, сканируя меня. Как невеста я уже должна знать о семье любую мелочь, а я прокалываюсь на элементарном.

— Я не близок с ним в общении, но тебе, как и любому другому в нашей семье, клятвенно заявляю, что Тимур не причастен к покушению. У него сотни раз была возможность шлепнуть и Антона, и меня, и Льва Евгеньевича. Если бы он этого хотел, не стал бы устраивать налет в Москва-сити, подвергая опасности жизнь постороннего человека — то есть твою.

— Как знать. За такое кольцо можно и убить. — Я приподнимаю руку с треклятым кольцом.

Ринат секунду просто улыбается.

— Ты правда считаешь, что оно стоит миллионы?

— Двадцать два вроде бы, — пожимаю я плечом.

— Три нуля из шести вычеркивай. Лев Евгеньевич не осел, чтобы раскидываться богатством. Окажись ты аферисткой, где бы мы сейчас искали это кольцо?

— Оно что, стоит всего двадцать две тысячи? — офигеваю я, припоминая каждый свой убитый нерв. Я едва не лишилась жизни, в конце концов! Из-за двадцати двух тысяч?! — Антон знает?! — уже рычу сквозь зубы, сжимая свои жалкие кулачки.

— Катерина, я тебя умоляю, — смеется Ринат. — Конечно знает. Ценность этих колец не в их стоимости, а в ограниченности тиража. Их всего два. По крайней мере, я так думал до того момента, как Лев Евгеньевич преподнес тебе сюрприз.

— Хочешь сказать, Генрих ничего не нашел? И ты так спокоен, говоря о том, что ваш отец предпочитает меня твоей невесте?

— Катерина, — Ринат склоняется ко мне, приправив свой низкий голос щепоткой хрипотцы, — он отправил нас с тобой не в кино. А на свидание. Еще не догнала? Лев Евгеньевич хочет женить на тебе не Антона, а меня.

Ого, какая я завидная невеста. Прямо находка для криминальной монархии. И свекор в умилении, и женихи как на подбор холостые, предприимчивые, упрямые. Как жаль, нет Соньки рядом. Столько всего хочется с ней обсудить.

Я отодвигаюсь от Рината, изогнув губы в кривой улыбке.

— Как он может решать, кого на ком женить? Я же Антона люблю, а не тебя.

Тот усмехается, не веря моим словам, и весь оставшийся путь молчит.

В кинотеатре Ринат покупает мне попкорн и газировку, а себе только воду. Мы немного опаздываем и входим в вип-зал уже после рекламы. Приходится в темноте пробираться к своему дивану. В другой ситуации, я не сомневаюсь, Ринат поступил бы как истинный джентльмен и пропустил меня вперед. Но сейчас берет за руку и, наоборот, тянет вслед за собой. Без его помощи я бы тут не просто заблудилась, я бы убилась к чертям. Да и приземлиться в его объятия куда мягче, чем на ступеньки, что я успешно делаю, испугавшись взрыва на экране.

— Катерина, тебе не кажется, что ты торопишь события? — скалит он сверкающие зубы, глядя на меня сверху вниз.

Я отталкиваюсь от него и шлепаюсь на диван. Хорошо, что Демид остался в баре. Иначе уже доложил бы Антону, и тот примчался бы сюда со спецэффектами.

Не успеваем мы усесться, как у Рината снова звонит телефон. Повернув экран ко мне, показывает светящееся фото Антона с именем контакта «Брат».

— Неугомонный, — посмеивается, скидывая звонок. — Написать ему, что мы уже дошли до стадии обнимашек?

— Не стоит. Я не хочу копать еще одну могилу, — скромно отвечаю я и закидываю в рот попкорн. Его надо срочно чем-то занять, пока снова не сболтнула лишнего.

Ринат придвигается ко мне поближе. Расслабленно вытягивает ноги и запрокидывает руку на спинку дивана. Чуть повернув голову, смотрю на его пальцы в сантиметре от моего голого плеча и заталкиваю в рот целую горсть попкорна.

Динамики грохочут, экран мелькает, Ринат становится все ближе и горячее. Я озираюсь по сторонам и вижу, что в зале никого, кроме нас. Он соврал о двух билетах. Здесь выкуплены все места. Действительно — свидание.

— Как тебе фильм? — его голос вибрацией заползает в мое ухо.

— Огонь, — выдавливаю я, глотая газировку.

Мужская ладонь опускается на мое плечо, но снова зазвонивший телефон вынуждает Рината отвлечься от меня. Очередной раз сбросив звонок от Антона, он отключает мобильник, и я подскакиваю с места, прежде чем Ринат опять полезет обниматься.

— Мне нужно в туалет!

— Я провожу.

— Не надо, — мотаю я головой, оставляя попкорн на столике. — Там же Демид. Куда я денусь? Не отвлекайся от кино. Потом расскажешь, что я пропустила.

Его взгляд, опьяненный азартом, проплывает по моему платью, оставляя на нем шлейф огонька. Этот парень с перчинкой, от которой и горько, и остро, и сладко. Уверена, он умеет соблазнять женщин, ищущих приключений с обаятельным самцом. Но со мной у него шансов не больше нуля.

— Ладно. Иди.

Надеясь, что Ринат ни о чем не догадывается, я выскакиваю из зала с одной-единственной целью — бежать. Бежать не в туалет, а на свободу. Домой, к Соньке, в майору или куда глаза глядят — неважно. Главное — подальше от Антона и его семьи.

Промчавшись мимо туалета, я сворачиваю в коридор, ведущий к запасной двери на выход. К счастью, она не заперта, а за ней меня не ждет какой-нибудь вооруженный амбал. Оглядевшись, ориентируюсь по стрелочкам и нахожу дорогу к парадным дверям.

Сердце подпрыгивает от радости, ноги дрожат, ладони зверски потеют, пока я, цокая каблуками босоножек, бегу по коридору. Двери разъезжаются в стороны, открывая мне вид на свободный ночной город.

Самой не верится, что я сбежала. Вот так легко. Убедив Антона, что больше не хочу бороться. Заставив его приставить ко мне не Генриха с чуйкой пса, а потеряшку Демида. Сумев очаровать Рината и притупить его бдительность.

Вдохнув полной грудью, на миг прикрываю глаза. Мне нужная эта секунда — чтобы поверить, чтобы успеть испугаться. Увы, ее слишком много. Я даже повернуться не успеваю, как широкая ладонь закрывает мой рот, а тугой обруч крепкой руки стягивает мою талию.

— М-м-м!!! — мычу, задергавшись, когда меня отрывают от земли и тащат в неизвестном направлении.

Вот молодец, Катерина! Сбежала! Прямо в лапы каких-то маньяков! Совершенно отупев и позабыв, что Антон еще не выяснил имя заказчика покушения, а вся преступная интеллигенция знает меня, как его невесту!

Из-за угла с ревом выруливает фургон. Тормозит возле нас, скрипя колесами и поднимая в воздухе ядовитый запах жженой резины.

Я дергаюсь, царапаю руку, сдавливающую мой живот, пытаюсь зубами вцепиться в закрывающую мой рот ладонь, но мои трепыхания могут только рассмешить.

Боковая дверь фургона распахивается, и меня мешком закидывают внутрь мрачного салона.

Класс! Прямо в вольер со львом, в прямом смысле этого слова.

Лев Евгеньевич помогает мне нормально сесть на сиденье, пока запыхавшийся тащить меня Клим поправляет свой пиджак и задвигает дверь, оставляя нас с его боссом наедине.

— Ну и шутки у вас, Лев Евгеньевич, — переводя дух, пыхчу я и подтягиваю сползшую с плеча бретельку платья. — Сначала отправляете на свидание с Ринатом, потом крадете с него.

— Куда моему чувству юмора до вашего с Антоном. Мне бы и в голову не пришло выдавать неуклюжую официантку, случайно проглотившую чужое кольцо, за свою фиктивную невесту и обременять себя узами брака с ней, рискуя не только репутацией, но и неслабой финансовой подушкой.

В полумраке салона его лицо становится еще более непроницаемым. Голос трещит опасностью и амбициями, которыми Лев Евгеньевич очень доволен.

— С чего ты взяла, что я отправил вас с Ринатом на свидание? — Он чиркает зажигалкой, осветив себя и окружавшую его тьму шипящими искрами.

Я нервно убираю волосы за ухо и расправляю подол платья на коленях.

— Он решил, что это свидание.

— Значит, я пошел правильной дорожкой. — Лев Евгеньевич снова чиркает зажигалкой.

Мне кажется, его гипнотизирует это кратковременное безобидное действие. Успокаивает, как тот аквариум в гостиной.

— Говорите прямо, чего вы хотите? — прошу я, чувствуя себя некомфортно в атмосфере его таинственности.

— Правду, Катерина. Скажи-ка, Ринат говорил что-нибудь о покушении на Антона?

От шока в моей голове скрипят шестеренки. Не верится, что слышу именно этот вопрос.

— Вы за этим отправили меня с ним?

— Ринат кобель. Перед понравившейся девочкой он разденет свою душу. А если эта девочка еще и с мозгами… — Очередное чирканье, и Лев Евгеньевич поднимает огонек между нами. — У тебя удивительные способности, Катерина, даже если сама ты о них еще не знаешь.

— Какие же, по-вашему, могут быть способности у неуклюжей официантки?

— Ты чуешь дерьмо. Шестым чувством, печенкой, селезенкой, спинным мозгом. И ты умеешь из него выбираться. А это — талант.

— Судя по тому, что сейчас я торчу в вашей машине, а не в полицейском участке, неважные у меня умения из него выбираться, — вздыхаю я, опять прощаясь с надеждой на свободу. — Ринат не имеет отношения к покушению, как и майор.

— Уверена? — уточняет Лев Евгеньевич, будто от моего ответа зависит его вердикт судьи.

— Ринат и так считает себя любимым сыном. Ему не надо вам что-то доказывать. А еще братом в его телефоне записан именно Антон, а не Тимур Беркутов. Выводы делайте сами.

Вот я и выполнила еще одну работенку для преступного синдиката. Сама того не ведая, помогла главарю банды выяснить, не завелась ли в семье крыса.

— Наблюдательная, — хваля меня, улыбается Лев Евгеньевич. — Умница, дочка.

— Могу теперь я задать вам вопрос?

Он опускает руку, затушив зажигалку.

— Попробуй, — позволяет без обещания дать мне ответ.

— Как давно вы узнали, что мы с Антоном вас обманываем?

— Я не безмозглый мальчик, Катерина. Мне известна история с Инессой, и я ожидал, что Антошка выкинет фортель. Ты весь день спала, а я знакомился с твоей биографией и размышлял над твоим поведением. Ты не ломаешься, не теряешься, умеешь за себя постоять. Богатство и власть не кружат тебе голову. Опасных и неприятных людей ты к себе не подпускаешь. С тобой наш семейный бизнес бодро пойдет в гору.

— В гору трупов? Можете сразу заложить меня в качестве фундамента.

— А ты не спеши с умозаключениями, Катерина. Наемник, которого ранил Антон, раньше в органах работал. Был уволен по двести восемьдесят пятой статье. Думаешь, я просто так, от личной неприязни, Беркута в голове держу? Парниша тот тесно с ним сотрудничал. Есть предположение, что они и после его отстранения пересекались.

— Он еще жив? — спрашиваю я, ощутив покалывания в подушечках пальцев.

— Что значит — еще? За кого ты нас принимаешь, Катерина? Мы получили от него, что хотели, и пнули под зад. Насколько знаю, он уже залег на дно и зализывает раны.

— Вы выбили из него имя заказчика. Зачем меня подставляли?! — срываюсь, забыв, с кем разговариваю.

— Потому ты мне и понадобилась. Тот мудила сказал, что его наняли братья Беркутовы. Но я же не маньяк какой-то — сразу стрелять их. Да и Ринат, как-никак, сын мне.

В голове не укладывается, что мы так легко и просто обсуждаем цену чужим жизням. А еще сильнее пугает мысль, что я уже становлюсь своей в этой криминальной тусовке.

— Не держи зла, Катерина, — улыбается Лев Евгеньевич. — Я должен был убедиться.

— Что теперь прикажете делать? — язвлю.

— Не прикажу, а порекомендую. Возвращайся в зал и досматривай ваше бестолковое кино. Антошка приедет за тобой за пять минут до конца. Больше не пытайся бежать, приглядись к этому дурню и береги колечко. В этот раз камешек настоящий.

Я опускаю взгляд на кольцо, которое блестит даже в полумраке салона. Других подтверждений не требуется: Генрих не нашел ту подделку в лесу, Лев Евгеньевич действительно подарил мне другое кольцо. Рыжая когтями вскроет себе вены, если узнает.

— Вы тоже меня не отпустите, да? Даже если пообещаю никому ничего не рассказывать?

— Не отпущу, — произносит Лев Евгеньевич, подается вперед и отодвигает дверцу, впуская в фургон прохладный ночной воздух. — Потому что твое место среди нас, Катерина.

Горько хмыкнув, поджимаю губы и выхожу на улицу, где Клим уже жестом указывает мне на парадные двери здания, в которых стоит ждущий меня Демид.

— Катя, — окликает меня Лев Евгеньевич. Я поворачиваю голову, глянув на него исподлобья. — Не рассказывай Антошке об этой нашей душевной беседе. Пусть она останется нашим маленьким секретом.

— Демид расскажет.

— Не расскажет. Он же не хочет лишиться возможности зажиматься с Аликой по углам.

Дьявол! У этого человека любая дорожка просчитана на сто шагов вперед. Все мы — пешки на его игровой доске. И пока мы будем играть по его правилам, он будет для нас заботливым отцом.

— Беги, — кивает он мне, — пока Ринат ничего не заподозрил.

Двадцать семь лет я был настоящим мужиком — шел напролом, не сдавался, брал каждую симпатичную девчонку, стоял на своем. А сегодня спасовал перед Львом Громовым. Позволил Ринату увести блондиночку в кино!

Срать я хотел на концерт и на тупую рыжую суку. Ей безопаснее держаться от меня подальше, чтобы не убил ненароком. Ко мне сейчас вообще лучше не лезть под горячую руку.

Силовая рама — вот спасение всех окружающих. Я сдыхаю на тренировке, зато все живы.

От мощности динамиков вибрирует инвентарь, от моей злости содрогаются стены. Перед глазами ядовитая, самодовольная ухмылка блондиночки, пропадающей в темном салоне тачки.

Кем она вообще себя возомнила?! С какого хрена решила, что теперь вправе делать все, что захочет?!

От жима все мышцы горят огнем. В любую секунду задымлюсь, а не могу остановиться. Даже избавившись от штанги, не отдыхаю. Лезу подтягиваться. Снова и снова. Пять, десять, двадцать раз. Бросаюсь на пол и отжимаюсь. Колочу потрепанный боксерский манекен. Все что угодно, лишь бы забыть, насколько меня бесит моральная независимость блондиночки.

Одним словом, настроение — полное говно, выходящее за пределы шкалы дерьмометра.

Я спрыгиваю с перекладины, только когда дверь тренажерки распахивается. Блондиночка не входит в зал, а дерзко влетает. Подбежав ко мне, не дает опомниться, порядочно хлестанув ладонью по щеке.

Присвистнувший Генрих, который до сих пор шел за ней, тормозит, разворачивается и исчезает из зала. А блондиночка смотрит на меня с невиданной агрессией, которая, надо признать, ей к лицу.

— Это тебе за вранье! — выплевывает с ненавистью. — А это за то, что отпустил! — сжав кулачки, молотит ими по моей обнаженной потной груди.

Хватаю ее за запястья и крепко сжимаю, пока на ее глазах не появляются слезы.

— Остынь, истеричка! — рявкаю, приводя ее в себя. — Газировки перепила?!

— Будь ты проклят! — Пытается оттолкнуться, но лишь тщетно трепыхается.

Дергаю ее на себя, прижимаю и заламываю руки назад. Щека только сейчас начинает пылать. То ли царапнула меня, бешеная, то ли правда сила в ней дурная.

— Я дышать не могла от страха! — срывается она. — Верила, что кольцо реально дорогое! А ты наслаждался этим, да?!

Следовало ожидать, что Ринат не будет держать язык за зубами. Он хоть и привел в дом крутую невесту, но учуял, на чьей стороне удача. Ставить мне палки в колеса — его единственная отчаянная попытка как-то победить в этой войне.

— Господи, как же я тебя ненавижу! — всхлипывает это хрупкое создание в моих тисках. — Ты сломал мне жизнь. Начисто стер все хорошее — свободу, мечты, планы. Ты втянул меня в грязные игры своей семьи, сделал соучастницей преступления… Я не могу смотреть на себя в зеркало. Я презираю себя. И больше ничего не хочу… Убей меня. Просто возьми и убей. Сломай шею, утопи, застрели, скорми свиньям. Без разницы. Но я не выйду за тебя, Антон. Добровольно я не стану частью вашей семьи. Я не скажу «да» в ЗАГСе. Я не оставлю попыток сбежать. Я буду молить бога, чтобы однажды ты сдох.

Неумолимо смотрит мне прямо в глаза. Ревет, дрожит, но не сдается. Выплескивает из себя все, что накопилось за долгие три дня. Но моя проблема в том, что у меня рука не поднимается избавиться от нее. Язык не поворачивается отдать приказ. Как будто переклинило еще в тот момент, как администраторша ресторана вытолкала ее из кухни, требуя извинений, а она глянула на меня, буквально полосонув взглядом. Столько огня, страсти, энергии я не видел ни в одних женских глазах. Настоящая ведьма, чертовка, дьяволица. Другие от таких шарахаются, я же такую всегда искал.

— Все сказала? — спрашиваю тише.

Она закрывает глаза, протяжно вздохнув.

— А теперь послушай меня, Рина. Я тебя не убью. Ты выйдешь за меня. Со счастливой улыбкой на лице скажешь «да» в ЗАГСе. Никуда не сбежишь. И я не сдохну. Мы будем чертовски идеальной парой. А лет через восемь-десять ты родишь мне сына. Или дочку. Я в этом плане непривередлив. Знаешь, почему все будет именно так?

Открыв глаза, снова смотрит на меня, с омерзением слушая ответ:

— Потому что ты без ума от меня.

— Губу закатай, — шепчет хрипло.

Улыбаюсь уголком рта, разглядывая ее заплаканное лицо. Она даже сейчас удивительно соблазнительная. Ходячий секс.

— Босс, срочно! — Вернувшийся Генрих несколькими шагами пересекает зал и протягивает мне два листа бумаги.

Воспользовавшись этим, блондиночка отталкивается от меня и, утирая слезы, отходит в сторону.

— Выяснили, кто этот второй. Ноунейм, — поясняет мне Генрих, пока я изучаю информацию с прилагающимся к ней фото. — Засвечен в мутных аферах. В основном, мелочь. Как в киллерскую тусовку вписался, неизвестно. Особых заслуг за ним нет. Обычный гопник.

Я прочитываю имя и хмуро переглядываюсь с Генрихом. Тот согласно кивает мне.

Можешь продолжать ненавидеть меня, Рина, но ты должна на это взглянуть.

Протягиваю ей бумаги.

— Я не хочу знать, для кого я рыла могилу! — Отводит она взгляд.

— А узнать, кто едва тебя не застрелил? — интересуюсь, настойчиво всучивая ей проклятые бумажки. — И сказать Антоше спасибо, что жизнь спас?

Поджав губы, хлюпает носом. Моргает часто, переводя дух. Только потом решается взглянуть на фото. Бледнеет на глазах от увиденного и мямлит онемевшими губами:

— Радик?

— Херадик, — цежу, готовясь к ее новому нападению.

Трясущимися руками перевернув листы, она отправляет их Генриху и отчаянно заявляет:

— Я не верю! Вы всей своей семейкой погрязли во лжи.

— Можем проехать в лес, эксгумировать и убедиться. — Сдернув полотенце со скамейки, закидываю его за шею. — Правда, вонь будет стоять на всю округу.

Блондиночка прикрывает раскрывшийся рот пальцами. Ее взгляд становится стеклянным. Она такая безбашенная, что точно согласится раскапывать яму. Допрыгаемся с этим жмуром и поймаемся. Я сам под маску не заглядывал, но Генриху на слово верю. Если говорит, что это тот тип, значит так оно и есть.

— Эй, терминатор, дай-ка мобилу, — развернув ладонь, жду, пока он вложит в нее свою трубу. — У тебя есть право на один звонок, Рина. Можешь позвонить своему Радику, — протягиваю гаджет блондиночке.

Она сразу оживает, хватается за телефон, но я крепко сжимаю его вместе с ее пальцами.

— Учти, не домой, не в мусарню, не подружке посплетничать, какой мегакрутой у тебя бойфренд. А Радику. Ему самому, его кентам, мамане — без разницы.

Отпускаю ее руку и вытираю лицо краем полотенца, пока она судорожно набирает номер. Подносит мобилу к уху и нервно топчется на месте. Переминается с ноги на ногу, кусает губы, часто моргает. Похоже, ей и правда жаль этого выродка.

— Светлана Петровна! — подпрыгивает на месте, дозвонившись до своей несостоявшейся свекрови. — Добрый вечер… Да-да, ночь… Простите, что разбудила… Да, это я, Катя… Я не могу дозвониться до Радика… Что?.. — Хмурится, парализованно взглянув на меня. — Нет, мы не вместе… Хорошо… До свидания…

Ее собеседница сбрасывает звонок, и мы все трое молча слушаем гудки. Блондиночка медленно отнимает мобилу от уха, бормоча:

— Он не появлялся дома уже три дня. Его телефон отключен. Светлана Петровна разговаривала с моей мамой и решила, что мы с ним вместе на Алтае.

— Славно! — Я забираю у нее мобильник и возвращаю Генриху. — Как кино?

— А? — Растерянность в ее глазах опять сменяется гневом. — Ты серьезно? Ты убил моего бывшего парня и спрашиваешь, как мне кино?

— Надо было позволить ему убить тебя?

— Он бы не тронул меня! — снова вскрикивает она.

— Еще скажи, что он зайка. Сколько ты с ним встречалась, Рина? Как можно сосаться с парнем и не знать, чем он занимается? Тебя в детстве в поезде с верхней полки уронили, что ли? — Я делаю шаг к ней, и она на рефлексе выставляет руку перед собой. Ладонью упирается в мою грудь, посмотрев на меня не просто испепеляюще, а уничтожающе.

— Ты все подстроил!

Я скептически усмехаюсь. Не может же она вдруг стать такой дурой!

— Ага. Привез тебя в Москва-сити, позвонил Радику и поведал ему, что его бывшая совсем не скучает после расставания. А он же чувак крутой: пушку из задницы достал и пошел сводить со мной счеты.

— Не кривляйся. Ты убил его позже, а чтобы предстать в выгодном свете, сфабриковал легенду о его причастности к нашему покушению.

— Ты же сейчас шутишь, Рина? — начинаю терять терпение. — По-твоему, мне больше делать нехер, как твоих бывших лузеров отстреливать?

— Радик не был убийцей! — срывается на меня, опять замахнувшись, но в этот раз не успев нанести удар.

Схватив ее за запястье, заламываю, разворачиваю ее и, притянув к себе, сжимаю в обруче обеих рук.

— Хватит орать! — рычу ей на ухо. — Я уже сыт по горло твоими выходками, Рина. Хочешь справедливости?! Так вот она — твой ненаглядный едва тебя не грохнул. Думаешь, сжалился бы, увидев, на кого его натравили? Ты совсем не знаешь законов чистильщиков. Там было без вариантов: либо его, либо тебя. Я счел нужным убрать его, а ты с каждым днем вынуждаешь меня об этом жалеть!.. Нужны доказательства? Окей! Генрих, подгони тачку и свяжись с майором, пусть ждет нас. Скоро подскочим.

— Босс…

— Живо!

Оттолкнув от себя девчонку, подбираю с пола майку и, зашагав на выход, натягиваю ее на себя.

— Шевелись, Рина! У меня для тебя сюрприз…

Секунду протаращившись на меня, берет ноги в руки и шлепает за мной.

Усадив ее в тачку, грохаюсь за руль.

— Босс, я должен поехать с вами! — настаивает Генрих.

— От тебя уже машина по швам трещит.

Завожу мотор и выруливаю со двора, намеренно бортанув кабриолет Рината. Пусть немного отвлечется от моей невесты.

— Что ты задумал? — начинает нервничать блондиночка, наконец высушив глаза и умерив пыл.

— О, тебе понравится! Ты с нашей первой встречи об этом мечтаешь. — Ускоряюсь, несясь по пустому шоссе.

Привезя ее прямо к порогу полицейского участка, выволакиваю из тачки и тащу в убогое здание.

— Ты же этого хотела? Сдать меня? Так вот я предоставляю тебе эту возможность, Рина! — Торможу ее перед дверью, разворачиваю к себе лицом и пальцами сжимаю ее тонкие плечи, заставив с ужасом смотреть мне прямо в глаза. — Иди расскажи Беркуту обо всем, что знаешь, обо всем, что с тобой произошло. Расскажи о трупе в лесу, покажи место. Пусть меня посадят. Потреплют нервы, проведут масштабное расследование, но в конце концов я все равно окажусь на свободе. Я через год забуду и об этом Радике, и о тебе. А ты будешь помнить меня всю свою жизнь, потому что следаки подтвердят, чем занимался тот ушлепок. И ты никогда не забудешь, что это я спас тебя от смерти.

Я толкаю дверь, вхожу в жалкое душное помещение, в котором господин Беркутов с самодовольной ухмылкой раскачивается в старом кресле.

— А я уже заждался. Пиццу успел заказать. — Майор кивает на открытую коробку.

— С грибами? Терпеть не могу! — Захлопываю коробку и сметаю ее со стола. Присев на угол, беру из органайзера ручку и чистый листок из стопки и кладу перед рассеянной блондиночкой. — Тебе слово, Рина!

Ноги ее больше не слушаются. Решительность куда-то испарилась, даже моя подзарядка на крыльце не помогла. Неуверенно берет ручку, наклоняется над бумагой, но не торопится излагать свои мысли.

Майор от нетерпения привстает с кресла, руками упираясь в стол. Как стервятник, утомительно долго выслеживавший свою добычу.

— Антош, ну я же сказала, что больше так не буду, — вдруг говорит блондиночка, отложив ручку и выпрямившись. — Что ты в самом деле? Устроил тут спектакль, — улыбается, пару раз моргнув и переведя взгляд на майора. — Тимур, не злитесь. Антон до сих пор не может простить меня за тот ложный вызов. Перевоспитывает. Вы просили нас заехать. Где и что нужно подписать?

Обреченно выпав обратно в кресло, майор, скрипя зубами, отвечает:

— Ничего уже не нужно. Лев Громов еще днем оплатил за вас штраф.

Пулей вылетев из отделения, сбегаю с крыльца и глубокими глотками воздуха пытаюсь угомонить беснующееся сердце. Это был последний шанс поставить крест на истории с Антоном Громовым и его семьей, и я упустила его добровольно, без принуждения. Потому что он прав — Радик оказался подонком.

— С тебя пятьсот баксов! — напоминаю я Антону о его долге.

— Не будь такой мелочной.

Непривычно видеть его растрепанным и небритым. Вот до чего я человека довела: на свой всегда безупречный вид болт забил.

— Поехали отсюда, — прошу я, заметив Беркутова в окне.

Бескомпромиссный майор не теряет надежды, что я передумаю и вернусь. А я не могу. На какой-то миг я забылась. Решила, что мне все позволено, раз сам Лев Громов мной восхищается. Я нагнетала, преувеличивала масштабы опасности. Только сейчас поняла, что зациклилась на плохом, напрочь игнорируя собственную выгоду. Удача уже на моей стороне. Любая нормальная девушка мечтает выйти замуж за богатого, успешного красавца. Каким бы мерзавцем не пытался казаться Антон, до этой минуты он обо мне заботился. После свадьбы и вовсе на руках будет носить, даже ради имиджа в солидных кругах. А что еще для счастья надо? Открою свое дело — тот же частный детский сад, где будет руководить мама. Бабушку буду отправлять в лучшие санатории мира. Когда приемся мужу и он переключится на любовниц, заведу себе садовника, чтобы цветочек не увял. И к пятидесяти годам превращусь в подобие Ксении Вацлавовны, которая только на публику играет хорошую жену…

Тяжко вздохнув, сажусь в машину, лбом утыкаюсь в окно и всю дорогу отстраненно смотрю в рассветный туман, стелящийся по земле и окутывающий все вокруг. Поверить не могу: в тот момент, когда я в Москва-сити переживала из-за нашего с Радиком разрыва, он готовился к убийству. В прощальной смс он написал мне, что мы больше никогда не увидимся. Тогда мне показалось это странным, ведь Радик жил в двух кварталах от нас, и вероятность однажды пересечься где-то в магазине, была довольно высока. Оказывается, он собирался исчезнуть, устроить новую жизнь на заработанные за убийство деньги. Какой же ублюдок!

Именно сейчас на его фоне я вижу Антона как-то иначе. Он сам сказал, что за свою жизнь убил двоих. И оба раза он кого-то защищал: или Льва Евгеньевича, или меня. Он убивал, защищая. А Радик пошел на дело из-за денег!

Мы въезжаем во двор на рассвете. Антон специально ехал медленно. Знал, что мне хреново. Дал возможность свыкнуться, переварить произошедшее и успокоиться. Помимо охраны, нас встречает Ринат, пребывая не в самом бодром расположении духа.

— Антоха, это че?! — Указывает ему на поцарапанное крыло своей машины.

— Спроси у своей невесты. Наверняка она когтями поцарапала.

Антон открывает дверь с моей стороны, берет меня под руку и вытаскивает из машины. Фактически берет на себя весь мой вес. Сама я после очередной ночной смены нормально передвигаться не в силах.

Проходя мимо Рината, он тормозит на секунду, чтобы сказать:

— Еще раз к Рине подойдешь, бортану твою физиономию.

Ринат молча усмехается. Его ничуть не пугает угроза Антона. Наоборот, даже веселит. Парень явно имеет завышенную самооценку и уверен, что все козыри у него.

В холле вышедший нам навстречу Лев Евгеньевич хмуро смотрит на свои наручные часы и спрашивает:

— Где вы были?

— Просто хотели побыть наедине, — отвечает ему Антон, крепче прижимая меня к себе. — Из-за тебя, между прочим. Если бы ты не послал Катерину в кино с Ринатом, мы бы с ней не посрались и не угробили бы ночь на выяснение отношений.

— Если бы у тебя была хоть капля ума, ты бы не позволил себе выяснение отношений с женщиной, — строго говорит ему отец.

— Давай тогда встряхнем и ваше с Ксюшей грязное белье. Напомнить тебе первые годы вашего брака?

Лев Евгеньевич вскользь смотрит на меня и снова на Антона.

— Не забывайся, сынок.

— А ты прекрати нами манипулировать. Мы уже не дети.

Обойдя его, Антон пропускает меня вперед к лестнице. Взявшись за перила, делаю шаг, но замираю. Я приняла решение остаться на этой кривой дорожке. Значит, пора ее выравнивать.

Развернувшись, встречаюсь взглядами со Львом Евгеньевичем и признаюсь:

— Я не беременна. Я вообще девственница. Мы вам соврали. У меня нет никаких шансов и привилегий перед Женей.

Прикрыв глаза, Антон звучно выдыхает.

— Ясно, — принимает мой ответ глава семейства. — Что-то еще?

— Я не люблю вашего сына. Но в этом ваши невестки равны. Потому что Женя тоже вряд ли любит Рината.

— Шагай давай, — велит мне Антон, опасаясь, что я сейчас наговорю тут на десять смертных казней.

— И? — подытоживает Лев Евгеньевич, пристально глядя на меня своими глазами-сканерами.

— Если вы передадите свою империю Антону, я клянусь, что разрушу ее. Если Ринату, то обречете его на самый несчастный брак. Так что решайте сами, Лев Евгеньевич, в какой унитаз спускать труд всей своей жизни. И да, кстати, спасибо за то, что оплатили штраф. Правда, лучше бы я пятнадцать суток в обезьяннике провела.

Закончив на этом свои признания, я поднимаюсь на второй этаж, и Антон спешит побыстрее запихнуть меня в комнату.

— У тебя последние мозги вытекли?! Что ты городишь?!

— Я сказала ему правду. Он ценит честность. Не кипятись, — отмахиваюсь от Антона, рухнув на кровать. Потолок перед глазами тут же начинает плыть и идти пятнами. — Не мозоль мне глаза, Антон, — прошу я, протяжно зевнув и потянув на себя угол покрывала. — Ты говорил, что нашел замену Инессе. Так будь добр, беги к ней вперед ширинкой.

Переворачиваюсь на бок, укутываясь в покрывало и притворяясь шаурмой. С радостью залезла бы в кокон и проспала бы в нем лет сто.

— Прибежал уже, — отвечает мне Антон.

— Анто-о-он, — устало тяну я, поглубже зарываясь в покрывало, — у тебя яйца есть?

— Показать?

— Спасибо за заманчивое предложение, но я ограничусь верой на слово. Хватит с меня на сегодня шокирующих фактов. Просто сожми их в кулак и стань мужиком: отвали от меня.

— Это ты меня выбрала в тот момент, когда выпила мое шампанское. Так что давай без сцен, что ты потратила на меня лучшие годы своей жизни. Они у тебя еще впереди.

— Потраченные?

— Лучшие! — самоуверенно расценивает свои возможности Антон, уходя в ванную.

Я закрываю глаза. Ничего не хочу: ни разговаривать, ни думать. Хочу просто спать — долго, много, самозабвенно и сладко.

К счастью, со сном общий язык оказывается найти проще, чем с пробуждением. Я не просто дремлю. Я дрыхну так, что пушкой не разбудишь. Если бы в доме началась стрельба, Антону пришлось бы выносить меня прямо так — завернутую в покрывало. Впрочем, было бы удивительно, если бы мой организм не дал сбой после трех дней безумия с финалом в виде Радика. Так что я крепко сплю до самого вечера, пока в мою комнату абсолютно бестактно не заявляется судьбоносная Женя. Ее духи действуют почище нашатыря.

Сонно выкрутившись из покрывала, я сдуваю упавшие на лицо волосы и почесываю нос. Неужели в Соединенном Королевстве нет нормального парфюма? Жаль, Антон разбил мой флакон. Показала бы ей, что такое по-настоящему изысканный аромат.

— Не хотела тебя будить, — растягивает она свои ярко крашеные губища в змеиной улыбке.

Хотела. Еще как хотела!

Держа в руках кофейную чашку на блюдце, расхаживает по комнате, осматриваясь и молча посмеиваясь.

— Напрасно мы с тобой не поделили власть, — заговаривает она, уже ощущая в своих руках могущество. Не терпится бедненькой приложиться к богатству Льва Громова. — Ты нравишься Льву Евгеньевичу, от меня сходит с ума Ксюша.

Ну да, прям с ума сходит. Я демонстративно зеваю, поднимаясь с кровати и одергивая платье, в котором уснула. Реагировать на эту гадюку — только зря тратить нервы.

— Как ты смотришь на перемирие? — Она останавливается перед манекеном с моим свадебным платьем. — Нам с тобой надо держаться вместе. Быть подругами... Ничего такое платье. Со вкусом.

— Это мне? — Я взглядом указываю на кофе.

Рыжая молча усмехается, берет двумя пальцами чашку и подносит к губам. До встречи с Антоном я не была кровожадной, но сейчас, наблюдая за ней, желаю ей обжечься и на неделю захлопнуть свой рот.

Сделав глоток, она стреляет в меня взглядом и нарочно опрокидывает остатки кофе на платье.

— Ох! — довольно улыбается, глядя, как темное пятно расползается на ткани, впитываясь во все слои и разрастаясь на глазах. — Рука дрогнула.

Я закатываю глаза. Она реально думает, что я закачу истерику? Да Антон из штанов выпрыгнет мне новое платье доставать даже на пять минут до церемонии бракосочетания!

Надев туфли, я пальцами расчесываю волосы и иду к двери.

— Ну ты развлекайся, а я пойду к будущему свекру. У нас с ним дел невпроворот.

Едва открываю дверь, как на пороге сталкиваюсь с входящим Антоном. В рубашке, брюках и туфлях. Побритый, причесанный, с перстнем и часами. С ослабленным галстуком и в расстегнутом пиджаке. Он явно вернулся с деловой встречи. Я уже и позабыла, что нахожусь в плену чертовски занятых бизнесменов.

Притормозив меня за плечи, он переводит хмурый взгляд на рыжую и мрачнеет от вида запачканного платья.

— Это все она! — вскрикивает невеста Рината. — Я принесла ей кофе, хотела подружиться, а она выплеснула его в меня. Хорошо, что у меня быстрая реакция. Я увернулась, и пострадало платье.

Не отпуская мои плечи, Антон испытующе смотрит на меня.

— Выметайся, — цедит угрожающе. — Пошла вон! — рявкает, метнув взгляд в рыжую.

Заглохнув, она торопится покинуть комнату. Отодвинув меня в сторону, он выпускает эту стерву.

Как назло, на крик прибегает взволнованная Ксения Вацлавовна.

— Что случилось?!

— Ксюша! — наигранно всхлипывает рыжая, а у самой на глазах ни слезинки. — Я все сделала, как ты говорила… А она… Она…

Прикрыв меня своим плечом, Антон сует руки в карманы брюк и хмыкает:

— Поэтому чашка и блюдце в твоих руках?

— Да я их с пола подобрала…

— На полу ни капли, — отвечает Антон. — Я уже твоему жениху сказал, теперь тебе повторяю: не приближайтесь к Рине.

— Антош, ты совсем рассудок потерял! — ругается Ксения, приобняв свою любимую невестку. — Никто ничего плохого Катерине не желает. Но пусть она тоже привыкает жить в приличной семье. Я понимаю, что она дочь домработницы…

— Моя мама воспитатель! — гордо отвечаю я, высунувшись из-за Антона, но он тут же задвигает меня рукой обратно.

— Тогда я тем более не понимаю, почему она не воспитала тебя! — отрезает Ксения Вацлавовна, уводя скулящую рыжую с коридора.

— Обалдеть! — офигеваю я. — Мать бандитов будет что-то предъявлять моей матери?! Приличная нашлась!

Антон закрывает дверь и, снимая пиджак, поворачивается ко мне.

— Не бери в голову. Ксюша просто бесится, что мы не дали ей выбрать тебе свадебное платье.

— А моя мать-то тут при чем?!

— Да не при чем. Она тупо обижена, — фыркает он. — Не трахай меня в башку. И так гудит. — Остановившись напротив платья, Антон берется за ткань и сдергивает его с манекена. Отшвыривает в сторону, туда же толкает манекен и заваливается на софу, запрокинув голову на спинку.

— Что, свадьбы не будет? — уточняю я, уже представив, как быстренько упаковываю свой чемодан.

Антон возвращает голову в нормальное положение, кулаком захватывает узел галстука и снимает растянутую петлю через голову.

— Иногда мне кажется, что Лев Евгеньевич усыновил меня, чтобы издеваться. Отыгрывается на мне за давнюю измену Ксюши. — Галстук приземляется на полу у софы, и Антон расстегивает верхние пуговицы рубашки. — Инесса оказалась шпионкой Беркута. Прикидываешь масштабы моего охреневания? Я с ней почти год мутил. А самое паршивое, что Лев Евгеньевич об этом знал…

Таким подавленным я его еще не видела. Ему больно, горько и обидно. На себе прочувствовал, что такое предательство. Казалось бы, у меня есть повод ликовать. А меня берет жалость. Не приучена я злорадствовать. С этим отлично справляется карма.

— Я соврала об отце, — признаюсь я, сев на другой край софы. — Мои родители не разводились. У меня вообще не было отца. Когда я была маленькой, какой-то мужик приходил несколько раз. Дарил мне игрушки и водил на аттракционы. Позже я узнала, что мама платила ему за это. О том, что я нагулянная, я узнала из их ссоры с бабушкой. Ни я, ни бабушка не знаем даже его имени. Мама заперла замок этой тайны. Поэтому у меня фамилия и отчество по дедушке.

— Геннадьевна, — слабо улыбается Антон.

— Не ржи. Мой дед не был крокодилом. Он в афгане служил, — вздыхаю я, посмотрев ему в глаза. — Ты перестал ценить то, что имеешь. Вспомни, как это было, когда ты только вырвался из детдома? Ты сам говорил, что тебе даже с младенцем возиться нравилось. Лев Евгеньевич подарил тебе не только свою фамилию и семью. Он дал тебе шанс. Я уверена, он не хотел унизить тебя. Если он не вмешивался в ваши отношения с Инессой, значит, в этом не было необходимости. Она не представляла для тебя угрозу и, сама о том не догадываясь, могла сливать майору Беркутову ложную информацию. Держать ее возле семьи было выгодно. Заодно Лев Евгеньевич проверял тебя: насколько сиськи туманят тебе разум.

— Издеваешься?

— Немножко, — киваю я. — Ты же сам виноват, что не проверил ее.

— Тогда ты виновата, что путалась с ушлепком.

— Я и не спорю. Только я не путалась, а встречалась.

Антон раздраженно потирает шею. При иных обстоятельствах я предложила бы ему массаж. Но не заслужил, даже выставив рыжую за дверь.

— А с чего ты взял, что Лев Евгеньевич вымещает на тебе зло за Ксюшу? Она что, изменяла ему когда-то?

— Было дело, — отвечает Антон. — Но у него пунктик — заботиться о женщинах семьи. Жрать хочешь?

— Нет. — Мотаю головой. — Видеть никого не хочу.

— Я же тебе предлагаю хавать их, а не рассматривать, — подшучивает мой жених.

Поднявшись с софы, снимает с рук перстень и часы, убирает их в верхний ящик комода и, задвинув зеркальную дверцу шкафа, смотрит на мое отражение. Я отвожу взгляд. Свежи еще в памяти слова, что он во мне замену Инессе видит. К тому же, как бы то ни было, у Антона есть свое мужское обаяние, которое начинает действовать и на меня.

— С матерью увидеться хочешь? — спрашивает, застав меня врасплох.

— Не шути так, — прошу я.

— Не шучу. — Оборачивается, подворачивая рукава рубашки. — Хочешь? Сейчас же свожу к ней.

— Хочу! — Подскакиваю с софы.

Неизвестно, через сколько секунд Антон передумает. Надо хвататься за возможность.

— Посидишь попьешь с ней чаю, расскажешь, что на Алтае познакомилась со мной. Любовь вскружила голову, и ты согласилась выйти за меня. Для вида возьмешь пару своих шмоток перед уходом.

Я не говорю ему, что мама меня так просто не отпустит. Она сама по молодости ошибок наделала и меня от них уберегает. Она никогда не примет мое согласие выйти за первого встречного и хорошенько ему мозги выполощет.

— Дай мне минуту!

Ускакиваю в ванную, быстро умываюсь, расчесываюсь, подвожу глаза, наношу блеск на губы и слегка щипаю щеки. Маме нельзя видеть меня бледной. Хватит того, что я похудела. Отвлеку ее от своего недовеса хотя бы этим платьем. Поправляю его и возвращаюсь в комнату, где Антон звякает связкой ключей.

— Почему ты не пошла в актерское? — посмеивается, глянув на меня.

— Скромная очень, — улыбаюсь в ответ и киваю на свадебное платье на полу: — Может, в химчистку сдать?

— Да насрать на него. Мы тебе новое сошьем. На заказ.

Льстит ли мне такое внимание? Если только совсем чуть-чуть. Ведь глаза Антон разул, узнав о том, какое гнилое у Инессы нутро. До этого все норовил мне ее в пример поставить.

Спустившись на первый этаж, застаем Ксению Вацлавовну и судьбоносную Женю в гостиной. Рыжая больше не плачет. Воркует с будущей свекровью, листая модные журналы и попивая кофе.

— Отец где? — спрашивает Антон.

— Уехал по делам, — отвечает Ксения Вацлавовна, сменившись в лице. Скользит по мне неприязненным взглядом, руками сминая журнал. — Сказал ужинать без него.

— И без нас, — отвечает Антон, берет меня за руку и, скрестив наши пальцы, выводит меня из дома.

Он знает, видит, как стала относиться ко мне его мать с появлением в доме второй невестки. Понимает, что без поддержки я тут быстро свихнусь. Можно сказать, он протягивает мне руку помощи в самый трудный период, а это что-то да значит.

Посадив меня в «Бугатти», отдает какие-то указания Генриху и садится за руль.

— Антон, ты точно не разыгрываешь меня? — спрашиваю я, боясь разочароваться в последний момент.

— Задам тебе тот же вопрос, — говорит он, заводя машину и лениво поворачивая руль, выводит ее со двора. — Разыгрываешь ли ты меня, Рина? Не был ли вчерашний спектакль перед Беркутом уловкой? Где гарантия, что ты не затеяла игру со мной?

Я смеюсь, расслабленно откидываясь на спинку удобного кресла. Он не доверяет мне в той же степени, что и я ему. Но мы оба совершаем рискованные шаги.

Сунув руку под сиденье, достаю оттуда перерезанный телефонный кабель.

— Давай договоримся: когда в следующий раз я захочу сдать тебя, я честно скажу, куда и зачем иду. Чтобы тебе снова не пришлось портить чье-то имущество.

Антон забирает у меня кабель и выбрасывает его в окно. Выехав на прямое шоссе, открывает ящик, показывая мне пистолет и наручники в его глубинах.

— Договорились! — хмыкает с усмешкой, захлопывая крышку.

— Теперь я знаю, где есть пушка. Не боишься, что выстрелю, когда задолбаешь меня?

— Ты умеешь стрелять?

— Вот на тебе и проверю.

— Не так-то просто взвалить на себя миссию судьи и палача, — вслух размышляет Антон, набирая скорость. — Льву Громову немало дерьма довелось перехлебать. Думаешь, возраст — причина его бессонницы? Это призраки, Рина. Они с ним навсегда. Лица, голоса, сожаления.

Я задумчиво смотрю на Антона. Вернее, на его профиль, очерчиваемый сумеречными полутонами. Все, что я узнала за эти дни о нем и его отце, деталями паззла складывается в единую картину. Я вижу то, чего не заметили ни Антон, ни Ринат.

— Он не собирается передавать вам свою империю, — озвучиваю я свой вывод.

Изогнув губы в скептической улыбке, Антон бросает на меня беглый взгляд и возвращает его к дороге.

— Я серьезно, — продолжаю я. — Прекрати гонку за власть и увидишь.

— Не уговаривай, я не отменю свадьбу.

Да, доказывать ему что-то сейчас бесполезно. Еще слишком рано. Его помешательство на деньгах и могуществе никуда не делось. Исчезла только тяга к талантливой себя дорого продать Инессе.

— Запомни, Рина, я позволил тебе увидеться с матерью, а не сесть мне на шею, — договаривает он. — Цени это и не злоупотребляй.

Ну и баран!

Я включаю музыку и отворачиваюсь. Пусть дальше верит в сказки и тупит. Потом не раз вспомнит мои слова.

К моему дому мы подъезжаем, когда на город опускается ночь. Нашпигованный машинами двор тонет в свете уличных фонарей. Дома горят светящимися окнами. Антон крутится, не зная, где припарковаться, но в какой-то момент просто тормозит посреди дороги, сдает назад и гасит фары.

— Ладно. — Я отстегиваюсь. — Пешком дойду.

— Стоять!

Он хватает меня за локоть и дергает, прежде чем я открываю дверь. Кивком указывает вперед, и я вижу знакомый черный джип перед нашим подъездом, у которого непринужденно покуривает Клим.

— Мой отец здесь, — говорит Антон.

Я припадаю к окну и, подняв лицо, смотрю на окна нашей квартиры. Мама дома. На кухне. Стоит у окна и жестикулирует, с кем-то возбужденно разговаривая. Она всегда так делает, когда раздражена.

Отпустив меня, Антон блокирует двери, снова заводит машину и разворачивается.

— Нет! Я должна узнать, что он тут делает! — сопротивляюсь я.

— Ничего плохого твоей маме он не сделает. Успокойся, — отвечает Антон, увозя меня от дома.

Скрестив руки на груди, я надуваюсь пузырем. Самое время схватить пистолет и хотя бы треснуть Антона прикладом в лоб.

— Ты подразнить привозил меня сюда? — ворчу, не желая возвращаться в серпентарий. — В аду для тебя наверняка припасен отдельный котел.

— Хочешь узнать, что Льву Громову нужно от твоей матери? Тогда будь ласковее и дай мне время! Хотя бы день. Потом привезу тебя к ней хоть на всю ночь.

— И этот день я должна буду провести в компании Ксюши и Жени? Снотворным меня уже поили, свадебное платье испортили. Что дальше? Жвачки в волосах?

— Каким снотворным? — начинает он злиться, с визгом колес перестраиваясь в потоке машин. Я падаю на его колени от резкого разворота.

— Это не то, о чем ты подумал! — Вернувшись в свое кресло, пристегиваюсь ремнем. — Я подозреваю, что Ксюша что-то подмешала мне в чай. Не удивлюсь, если какую-нибудь дрянь для выкидыша…

— Что?! — рявкает Антон, отчего я вздрагиваю.

— Да-да, я помню, что она очень обижена…

— Черт! Черт! Черт! — На каждом слове этот псих долбит ладонью по рулю. — Не поедешь ты туда. — Он набирает номер и подносит айфон к уху, сворачивая в сторону Москва-сити. — Генрих, организуй парней к Вольской. Круглосуточно… И к дому, и к детскому садику. Бабулю тоже под присмотр. И собаку, если понадобится! — рычит он и бросает телефон на приборную панель.

По моей спине ползут мурашки. От ужаса судорогой сводит даже челюсти.

— Что происходит, Антон? — спрашиваю не своим голосом, охрипшим от липкого страха.

— Вы в опасности.

— Я поняла. Но почему?

Он отвлекается от дороги, пронзив меня взглядом:

— Потому что ты родная дочь Льва Громова…

Антон всегда старается избегать лишнего геморроя. Он не стал бы усложнять себе задачу, выдумывая мексиканские страсти о моем родстве со Львом Громовым. Да и ответы на многие вопросы сами на поверхность всплывают. Например, мне становится ясно, чем заинтересовала Громова моя фамилия. Почему только после визита майора он порылся в моей биографии. Зачем подарил мне кольцо с бриллиантом и оплатил мой штраф. Из-за чего Ксения Вацлавовна вдруг взъелась на меня. Что делал Клим у нашего дома. А главное — причина маминого молчания о моем отце. Рассказывать было нечего: он бандит. Не пожарный, не летчик, не моряк, не космонавт, а преступник. Я бы на ее месте тоже помалкивала.

— Я не хочу в Москва-сити, — говорю Антону, опомнившись, что в его тамошних апартаментах был убит Радик.

— Там все убрали.

— И воспоминания?

— Не думай об этом.

— Не могу.

Сжав челюсти, Антон едва сдерживается, чтобы не наорать на меня. Но не хочу я туда! И так паршиво себя чувствую.

Перестроившись в другую полосу, Антон разворачивается на ближайшем повороте и въезжает на парковку трехзвездочного отеля. На пять звезд, видимо, мне рассчитывать рано. Но это я так, иронизирую.

— Сойдет? — Смотрит на меня, заглушив двигатель.

— Если здесь ты никого не убивал.

— Пока нет. — Он выходит из машины, огибает и открывает для меня дверь. Я уже и не рассчитывала, что от него можно дождаться обходительности.

Вкладываю свои похолодевшие пальцы в его ладонь и чувствую, как вверх по руке взбираются тонкие струйки тепла. Сколько раз он хватал меня, а подобных ощущений не было. Он был моими тяжелыми, колючими кандалами. Сейчас же напоминает оголенный провод — единственное, за что я могу ухватиться, оказавшись над бездной.

— Знал бы, что ты наследная принцесса, с самого начала бы так с тобой обращался, — с кривой улыбкой хмыкает он, взглянув мне в глаза.

— Ты говорил, что Лев Евгеньевич бесплодный, — напоминаю я.

— Я говорил, что он стал бесплодным после ранения, — уточняет Антон и, хлопнув дверью, ведет меня в здание отеля.

На ресепшене оплачивает номер для двоих. Радует, что не для новобрачных, который нам очень рекомендуют, не упустив сладкую фразочку: «Вы такая красивая пара!»

Просторная комната, погруженная в нежный свет приглушенных торшеров, располагает двуспальной кроватью и небольшим диваном. Две тумбочки, кофейный столик, шкаф, туалетный столик с зеркалом и пуф. Отдельный балкон, задернутый легким шифоном, и душевая, отгороженная матовым стеклом. Все просто, но в то же время изысканно.

— Меню и винная карта, — администратор указывает на столик и поправляет вазу с цветами. — Номер для заказа. Наш официант доставит ужин в течение двадцати минут. За исключением мяса некоторых видов прожарки…

— Мы не голодны, — перебивает ее Антон, отдернув штору и открыв балконную дверь. — Оставьте нас. — Вынув из кармана бумажник, достает зеленую купюру и бросает поверх меню. — Убедительная просьба не беспокоить.

— Поняла. — Девушка сминает деньги и быстро уходит, тихонько щелкнув дверным замком.

Я ловлю на себе его сосредоточенный взгляд и инстинктивно обнимаю плечи. Странно это — вдруг узнать, что ты дочь монстра, который едва не стал твоим свекром…

— Так значит, мы с тобой, по сути, сводные? — бормочу, отчего в его глазах загораются угольки бешенства. — Пожениться у нас не получится. А то это уже попахивает инцестом, — нервно усмехаюсь, впервые нащупав реальный повод не выходить за Антона, но вдруг осознав, что я как-то уже смирилась с мыслью быть его невестой.

Антон отходит к маленькому холодильнику и, сев перед ним, перебирает бутылки и жестяные банки. Найдя энергетик, откупоривает и делает глоток, спиной подперев закрывшуюся дверцу. Вытянув вперед одну ногу и подогнув другую, упирается в нее локтем.

— Что ты знаешь о молодости своей мамы? — спрашивает, не спеша делиться со мной своими знаниями.

Я сажусь на край кровати и поправляю подол платья, пытаясь закрыть им колени.

— Мама родом из Томской области. Дедушка умер, когда она еще в школе училась. Поэтому после выпускного мама уехала в Москву на заработки. Накопила денег и перевезла бабушку в Подмосковье. А вскоре я родилась, и мама созрела для учебы. Заочно училище окончила, пока я мелкой была, и вернулась из деревни сюда. Так мы с ней и жили: она работала воспитателем, я училась, на выходные ездили к бабушке.

Антон делает еще глоток, облизывает губы и произносит:

— Деньги, на которые твоя мама перевезла бабушку из Томска, были заплачены ей за аборт. И судя по тому, что ты сейчас здесь, никакого аборта твоя мама не сделала.

Горький ком в горле перекрывает мне дыхание. Глаза начинает щипать. Я нервно тереблю ткань платья, стараясь держать себя в руках. Ведь понимаю, что моя встреча с Громовыми была лишь вопросом времени. Не надо искать виноватых и сожалеть, что где-то что-то пошло не так. Все предрешилось еще тогда, двадцать два года назад, когда мама связалась со Львом Громовым.

— Что ты знаешь об этой истории? — спрашиваю я его же тоном, осмелившись поднять лицо.

— Ты действительно хочешь услышать это от меня?

— Из мамы ни слова не вытянешь, так что выкладывай… братик…

— Не называй меня так, — напряженно морщится он.

— Алика же называет, — пожимаю я плечом и, на секунду задумавшись, улыбаюсь.

У меня есть сестра. Младшая сестренка, о которой я с детства мечтала. Хоть что-то хорошее во всем этом дурдоме.

— Это было пять лет назад, — начинает размеренно рассказывать Антон. — Нахлеставшись на своем юбилее, Лев Евгеньевич излил нам с Ринатом душу. Пришлось ресторан до самого утра выкупать, пока батя так и не уснул на столе. Это был единственный раз, когда я видел в его глазах настолько бездонную скорбь. — Очередной глоток из банки отправляется к нему в рот. — Он рассказал нам историю, в которую мы и верить-то не хотели. Даже не обсуждали ее потом. Ни разу… Еще по молодости, когда полный сил и перспектив Лев Громов только женился на дочери своего чехословацкого партнера, была у него горничная. Хорошенькая девчонка — простая, работящая, исполнительная. Из всего женского персонала только она не клеилась к боссу. Привыкший, что вся прислуга перед ним стелется, Лев Громов с ума сходил от ярости. Буквально задался целью любыми путями влюбить ее в себя. Да так заигрался, что сам втрескался по уши. Ксюша об этом узнала, но ничего не могла сделать. Ее отец к тому времени обанкротился, и только муж мог обеспечить ей роскошную жизнь. Как ты понимаешь, о разводе не было и речи.

— Эта хорошенькая девчонка — моя мама, да?

— Он не называл ее имя. Говорил: «Она… она… она…» Словно боялся произнести и умереть от инфаркта. Она была его любовью и стала крестом на всю жизнь. Исчезла внезапно, будто и не было никогда. Он искал ее, но дом в Томске уже был продан, а сами Вольские как сквозь землю провалились. Да и знаешь, этот рубеж веков… Столько сложностей во всем было. Новые реформы, законы, реорганизации. А тут бац — и ранение. Он тогда в больничке не один месяц провалялся. Врачи сказали, хрен стоять будет, но семечки теперь без зародышей.

— Антон, — прошу я, сморщив нос от его острых выражений.

— Излагаю, как есть, — разводит он руками, допивает энергетик и, смяв банку, бросает ее в мусорную корзину. — Он Ксюше не сказал о диагнозе. Если бы и она от него сбежала, он бы рехнулся. Короче, его выписали, и он решил стать верным, надежным мужем той, что ухаживала за ним. О своей горничной не забывал, но больше не искал ее. В его доме вообще было запрещено говорить о ней, и этого правила придерживались. Пока Ксюша не объявила о своей беременности.

Я подношу ладонь ко рту, чтобы прикрыть отвисшую челюсть. Рано я сестренке обрадовалась.

— Тут-то Лев Евгеньевич и узнал, почему его горничная пропала. Когда пистонов Ксюше вставил, она призналась, что да, изменяла ему. Отомстить хотела за ту шлюшку, что с пузом от них ушла. Призналась, как денег ей отвалила на аборт, как пригрозила убийством, если еще хоть раз ее рядом с Левой увидит. Он ее едва не убил. Клим остановил. Попросил хотя бы над ребенком сжалиться.

— Клим — отец Алики?

— Угум, — кивает Антон. — Ты прикинь, с каким дерьмом живет Лев Громов. Сколько у этого мужика силы духа, раз не хлопнул гулящую жену и помощника, которому свою жизнь доверял. Он им условие поставил, чтобы даже в сторону друг друга не смотрели. Нарочно обрек на сосуществование рядом со связанными руками. Урок преподнес длиной в вечность. Алика, естественно, при рождении автоматом и фамилию, и отчество получила. Никто в семье никогда не поднимал вопрос ее настоящего отцовства. Лев Евгеньевич ее всем обеспечивал, мы с Ксюшей баловали, а Клим защищал и воспитывал. Девчонке просто повезло.

Антон снимает туфли, поднимается с пола и встает в балконном проеме, опершись о него плечом. Смотрит на ночной город, давая мне время переварить услышанное.

— Лев Евгеньевич усыновил тебя, чтобы его империя не досталась Алике. Дело вовсе не в том, что править должен мужчина. Чувство собственного достоинства не дает ему доверить дело всей жизни плоду измены.

— Да. Была бы у него ты, хрен бы он меня из детдома забрал. Он бы боготворил тебя. Ты же его копия по характеру. Следовало раньше понять, кого ты мне напоминаешь. — Антон глядит на меня через плечо. — Когда Генрих накопал на тебя и твою семью, я не придал значения прошлым переездам твоей матери. Я же не знал, как звали ту горничную. Но после последнего визита Беркута в наш дом все изменилось. Лев Евгеньевич готов тебя на руках носить, а Ксюша со свету сжить. Выходит, тот пьяный бред вовсе не был бредом. Оставила твоя мать огромный след в его сердце.

Я мотаю головой. Хочу избавиться от этого наваждения. Хочу сказать, что все это — чистая случайность. Но не визит Льва Громова к моей маме.

— А ты говорил, что любви не существует.

— Твоя мать была единственной слабостью Льва Громова. Я тех времен не застал. Естественно, в моем понимании сложился совсем другой образ отца — человека, получающего выгоду всегда и во всем. Но надо отдать твоей матери должное — она всех нас уделала.

— Она всего лишь не сделала аборт, — вздыхаю я, в глубине души признаваясь самой себе, что мама тоже все эти годы любила моего отца.

У нее не было романов, даже коротких. Иногда по ночам она плакала. Сразу меняла тему разговора, если мы с бабушкой начинали говорить ей о личной жизни. И она утверждала, что я добьюсь всего, чего пожелаю, потому что у меня сильные гены.

Зазвонивший мобильник заставляет нас с Антоном встрепенуться. Поднеся айфон к уху, он возвращается в комнату и, хмурясь, отвечает:

— Да… Да… Понял…

Я встаю с кровати, выпрямляясь перед ним и заглядывая в его лицо. Грудь разрывает от нетерпения. Мне важно знать, что мама в безопасности.

— Это Генрих, — сообщает Антон, скинув звонок. — С твоей бабушкой все хорошо. Оцепили всю деревню.

— А мама?

— Лев Евгеньевич до сих пор у нее.

— И Клим! — срываюсь я. — Любовник Ксюши, который годами копил в себе ненависть к моим родителям!

— Если он и копил к кому-то ненависть, то к самой Ксюше. Она использовала его, чтобы отомстить мужу. Вынудила жить в одном доме с родной дочерью, которая никогда не называла его папой. Поверь, Рина, Лев Громов отдаст жизнь за свою любимую горничную. Она слишком глубоко вросла в него и пустила корни. Ее уже не выдрать. Он знает, что делает.

Стоит Антону сказать это, как снова звонит его мобильник. Взглянув на экран с высветившейся фотографией гордого льва и подписью «Биг Босс Гром», он усмехается, протягивая айфон мне:

— Может, ты ответишь папе?

— Спасибо, воздержусь. — Отодвигаю от себя его крутой гаджет. Мне есть что сказать Льву Евгеньевичу, но не сейчас. Для начала надо освоиться в новой реальности.

Не выпуская меня из поля зрения, Антон отвечает на звонок:

— Привет!.. Нет, мы не дома… Да, я Ксюшу предупредил… Куда-то уехал? — заговорщически подмигивает мне, дразня вожака. — Я бы не отказался быть посвященным в твои дела… Конечно, она со мной… Что за тон? Расслабься, я свое не упущу.

Его последние слова невидимым ошейником ложатся на мою шею. Не затягивают, а просто оплетают, будоража каждый мелкий волосок на коже. Я взволнованно потираю ее и отвожу взгляд в сторону. Пытаюсь зацепиться за что-нибудь интересное, но снова и снова возвращаю его к Антону. Ощущение, словно я плыву без весел прямо к вершине водопада. Еще чуть-чуть — и утону, погибну.

— Сказал, у него дела, — докладывает он, закончив разговор с отцом. — Беспокоится о тебе.

Мои щеки пощипывает. Где-то внутри меня все еще живет девочка, мечтающая о заботливом папе. Резонно, что меня смущает непривычный надзор.

— Да ему медаль дать надо, — хмыкаю. — Надеюсь, мама постарается, отвесит. Прямо по морде.

— Рина, он не знал, что твоя мать была беременна, — оправдывает его Антон. То ли из чисто мужской солидарности, то ли жаждая наших с отцом близких отношений ради власти, которая уже ускользает, как песок сквозь пальцы.

— Ну и хорошо. Вдруг под его опекой я выросла бы бандиткой.

— Без него ты выросла еще хуже, — подшучивает Антон, в своей обаятельной манере изогнув уголок рта.

Необъяснимым образом между нами тронулся лед. Я его больше не боюсь. Наоборот, ищу в нем защитника. Он меня больше не держит в заложниках, а оберегает. Наверное, так и зарождается дружба — на зачатках доверия.

— Душно тут.

Обойдя Антона, выхожу на балкон и сдавленной грудью ловлю прохладный ночной воздух. Почти не освежает, но хотя бы притупляет пульсирующую резь в голове.

Антон выходит следом. Обеими руками опирается о перила и, чуть повернув голову, приваривается ко мне своим гибельным взглядом, засасывает в заболоченную воронку глаз.

— Если хочешь, я все перепроверю.

— Есть ли в этом смысл? — криво улыбаюсь я. Даже не улыбаюсь, просто изламываю губы, ощущая мерзкую горечь на языке. — Или думаешь, Лев Евгеньевич свататься к моей маме рванул? Столько совпадений просто не бывает.

— С твоей одаренностью спотыкаться на ровном месте все возможно.

— Забей. Тебе еще заказчика искать.

— Да я уже нашел его. Завтра точно станет известно, не подвело ли Антошу Громова его чутье.

Он поворачивается ко мне корпусом, и я инстинктивно сжимаю пальцами перила. Молюсь, чтобы не озвучивал имя. Вдруг я знаю этого человека. Еще одного потрясения я не выдержу. Точно в дурку упекут.

— Давай хоть телек посмотрим, — предлагаю я, разворачиваясь к двери.

Антон ловит меня одной рукой за талию и притягивает спиной к себе. Сердце делает тройное сальто-мортале за секунду и замирает. Примерзает к ребрам, а потом плавится, стекая вниз по стенке. Меня парализует в тесных объятиях. Дурманит от мужского запаха, к которому мне пора привыкнуть.

Он склоняется к моему уху и дыханием выжигает на нем отпечаток:

— Ты от меня бежишь или от себя, Рина?

— Антон… — Совершаю безуспешную попытку отнять его руки от моего живота. Зря. Сцеплены намертво. Приклеили меня к точеным мускулам.

Спиной ощущаю, как дергается его сердце в груди. Бешеный ритм каждым толчком посылает обжигающие меня импульсы.

Он плавно ведет щекой вверх-вниз по моему виску. С одержимостью вдыхает запах моих волос. Вновь опускается к уху и шепчет:

— Признайся, Рина, у тебя где-то припрятана моя фотка, и по ночам ты тычешь в нее иголками.

— Ты плохо меня знаешь. Твою фотку я в дыру затыкала еще на первом сеансе. Уже давно перешла на твои волосы. Разве терминатор еще не доложил тебе, что у тебя залысина на затылке?

Засмеявшись, спокойно поворачивает меня к себе и спиной придавливает к стене. Вглядывается в глаза, плотоядно облизнувшись и ладонями ползя к моей пояснице.

— Коза ты, Рина. Я тебе хоть немного нравлюсь?

— Как брат? — стараюсь остановить его, взывая к морали и совести.

— Я неприхотливый. Могу быть кем угодно.

— Оказывается, ты у нас не только псих. Еще и извращенец.

— «У нас»? — Выгибает бровь, сверкнув глазищами. Руки находят цель. Пальцы с мягким нажимом мнут мои упругие половинки, которые находятся пониже поясницы.

Я подтягиваюсь на носках, отрывисто выдохнув, и Антон рывком дергает меня на себя. Кончиком носа трется о мой нос, решив, что мое подскакивание — зеленый сигнал.

— Тронешь меня — я и пожалуюсь папе, — говорю, не дыша. Боюсь. Но в этот раз себя: проклятой тяги, желания получить запретный кайф.

Антон усмехается, не отодвинувшись ни на миллиметр. Мои угрозы его лишь сильнее заводят, пробуждают азартного охотника.

И все же я кладу ладони на его твердые плечи и силюсь оттолкнуть.

— Антон, мне погано из-за Радика. Тебе — из-за Инессы. Но это не предлог сходить с рельсов. Когда все вернется на круги своя, мы не сможем смотреть друг на друга…

— Ты говори-говори, — издевается он, подхватывая меня под ягодицы и занося в комнату. — Я уже привык к твоей нескончаемой болтовне. — Укладывает меня на кровать и своим телом топит в матрасе.

Его глаза мутнеют. Пьяно бродит ими по моему лицу, а горячей ладонью гладит колено, подгибая мою ногу и ловко пробираясь к бедру. Гора напористых, задиристых мышц.

Чувствую, что он уже не подавляет меня. Лишь чуточку соблазняет, давая волю моим собственным желаниям.

— Ты пользуешься моей беззащитностью…

— Если ты беззащитная, то я вообще жертва обстоятельств, — опаляет он мои губы своим дыханием.

Кончик его языка игриво очерчивает мой рот. Меня начинает лихорадить. Лицо вспыхивает пламенем. И стыдно, и приятно.

Мои ладони чувствуют, как напрягаются мужские мышцы на плечах. Позволяю пальцам осторожно обрисовать рельефы через ткань рубашки. Начинаю воровать его сбитое дыхание и тихонько, почти украдкой выгибаться.

Наши губы соприкасаются, пронзив меня сметающим все на своем пути разрядом. Объятия Антона усиливаются. Температура его тела ощутимо повышается.

Я запускаю пальцы в его волосы, перебираю их, добровольно бросаясь на амбразуру. Размыкаю губы, подставляя их для поцелуя — нежного, легкого, шелкового.

Антон крайне аккуратен со мной, хотя я кожей чувствую, как беснуется в нем демон.

Его губы становятся требовательнее. Начинают жадничать. Обрушиваются на меня с дикой алчностью, искушая и подчиняя.

Наши языки переплетаются, вытянув из меня сладкий, протяжный стон удовольствия. Если это то, что по словам Антона должно было мне понравиться, то напрасно я раньше сопротивлялась. Это не поцелуй. Это фантастика, от которой сносит крышу. Перед глазами все плывет. Мысли рассеиваются. Тело немеет, оголяя только самые волшебные точки.

— Анто-о-он, — тяну, отчаянно зацепившись за остатки трезвого рассудка, когда его волшебная точка… вернее, палочка… упирается в мое бедро. — Я не хочу так.

— Как? — Он нехотя отрывается от моих губ и, лениво открыв глаза, смотрит на меня с болезненным разочарованием.

— С горя. Почти то же самое, что по пьяни.

Раздраженно рыкнув, он сползает с меня и падает на подушку рядом. Нервно потерев переносицу, пыхтит:

— Знаешь, ты просто суперзлодейка.

— Я всего лишь не хочу делать это так. Если ты забыл, я напомню — у меня еще не было мужчины.

Звучно выдохнув, он поворачивается ко мне лицом и произносит:

— Черт.

Я поправляю задравшееся платье, пряча от его голодных глаз свои бедра, и натягиваю на себя край одеяла.

— Я и правда забыл. Но целоваться-то с горя можно?

Коротко смеюсь, кивая:

— Можно.

Он охотно залезает ко мне под одеяло и снова находит мои губы своими.

— Тогда держись, Рина. Обглодаю…

Антон спит на животе. Одна его рука под подушкой, другая покоится на моей груди. Даже вылезать из-под нее не хочется.

Я пальцем убираю упавшую на его глаза челку и беззвучно хихикаю, когда он морщит нос. И почему я раньше не замечала такие забавные моменты?

Проведя подушечкой пальца по своей губе, прогоняю в свежей памяти ночь поцелуев. Порядочно я Антона намучила. Дважды на балкон выскакивал, один раз под холодным душем себя успокаивал. Но не тронул. Боролся со своим желанием так же мужественно, как сейчас с пробуждением.

Осторожно, чтобы не побеспокоить, убираю его руку с себя и слезаю с кровати. Крадучись на цыпочках, ухожу в душевую, снимаю триста раз смятое платье и белье и залезаю под теплые струи. Млею под ними, подставляя то лицо, то спину. Готова мурчать от расслабляющих ощущений.

Вспениваю губку, растираю шею и плечи. Без нажима. Мягко, плавно массируя тело, всю ночь таявшее в объятиях зверя. Сознаюсь самой себе, что попалась на его крючок. Думаю о нем, мечтаю. С оттисками противоречий, но все же не могу выбросить его из головы, не могу упрекнуть себя за эту слабость, не могу больше винить его в том, как цинично он вел себя со мной. Влюбляюсь. Бесповоротно. По-настоящему. Принимая его со всеми заскоками.

Он входит в кабину абсолютно голым. Руки сразу касаются моей спины. Бродят по ней, скользят. Пальцы перебирают позвонки, забираются в мои мокрые волосы и отодвигают их на плечо.

— Ты мне должна, Рина, — сонно шепчет он, покрывая мою шею поцелуями. Горячий и разомлевший ото сна. Сильный, наглый, похотливый.

Берет меня за руку, заводит ее за спину и кладет на свою бейсбольную биту, иначе это не назвать. Старается не спугнуть. Осторожен. Трепетен. Но выдает адское, разрывающее его возбуждение хриплым стоном.

Вздрагивает, крепче прижав меня к себе. Зубами легонько царапает мою шею. Разгоняет на бешеной скорости кровь по моим венам. Глухо рычит, сдавливая меня обеими руками. Резко разворачивает и накрывает мой рот поцелуем. Впивается, вгрызается. Толкает меня к стенке и рвано шепчет:

— Не убирай руку… Пожалуйста…

Краснея и дрожа под натиском его экстаза, обхватываю пальцами наконечник и медленно веду рукой к основанию. Робко опускаю глаза и взволнованно сглатываю. Мне, конечно, не с чем сравнить. Но он кажется просто огромной дубиной.

Антон приподнимает мое лицо за подбородок и снова целует. С давлением. С остервенением. Будто хочет осушить меня. И я, того не замечая, наращиваю темп. Надрываю пленку собственного желания, ладонью чувствуя набухшие вены, ритмичную пульсацию, жар его нежной плоти.

— Тш-ш-ш… — притормаживает он меня, схватив за запястье. — Не увлекайся. Оторвешь.

— Прости, — испуганно хлопаю ресницами.

Он улыбается уголком рта и ослабляет свой захват:

— Хотя нет. Увлекайся. Сноси мне крышу, Рина.

Снова поцелуй — раскаленный, долгий, глубокий.

Сдаюсь. Обдираю колючие пласты со своей жажды принадлежать ему. Подставляю себя для новых кандалов и цепей. Но и его подсаживаю на себя, как на наркотик.

Замираю вместе с ним, когда мое бедро окропляет тягучими каплями кипятка. Прикусываю его за нижнюю губу, чуть оттягиваю, продолжая ладонью ласкать его бьющегося в приятных спазмах змея.

— Ты меня в щепки разнесла, Рина, — дышит ломано, тяжело, лбом прижавшись к моей голове.

Дрожит в сладкой лихорадке, даже не догадываясь, как от сексуального голода тянет низ моего живота. Но какой бы красивой ни была прошлая ночь, каким бы страстным ни было это утро, все может измениться. Я не хочу снова обжечься.

— Вообще-то, я имел в виду, что ты должна мне купание, — усмехается Антон, поцеловав меня в кончик носа.

Поднимаю вспененную губку и начинаю растирать его рельефную грудь.

— Так я нарочно. Чтобы теперь и ты у меня в должниках был. — Хитро стреляю взглядом в его глаза.

— Не откажусь отдать долг прямо сейчас. — Задирает руку, ладонью опершись о стену. Игриво проводит языком по губам и пальцем по моему плечу.

Я опять краснею, поняв ход его мыслей, и тщательнее тру его кожу. На грани срыва. Готова вскочить на него прямо здесь и сейчас. Спасибо зазвонившему мобильнику, отвлекшему меня от шалостей.

— Дьявол… — глухо ругается Антон, вставая под струи воды.

Смыв с себя пену, сдергивает полотенце с крючка и, наспех обматывая им бедра, выходит из кабины. Я оставляю дверь приоткрытой и убавляю напор воды. Мне же интересно, кто и зачем ему звонит.

— Не истери! — рявкает, расхаживая по комнате с айфоном у уха. — Да неужели? Прям две полоски?

Я холодею от этих слов. Не настолько я дура и неудачница, чтобы не догадаться, кто звонит Антону. Это Инесса. И истерика по поводу двух полосок более, чем очевидна. Вряд ли она врезалась в столб, проскочив через двойную сплошную.

Настроение вмиг портится. Я выхожу из душа, обматываю волосы полотенцем и влезаю в махровый халат, пока Антон слушает вопли этой припадочной.

— Сейчас приеду… Сказал же, приеду! — Он скидывает звонок и начинает одеваться.

На непослушных ногах я дохожу до кровати. Не спуская с него глаз, сажусь на край и жду. Он не оправдывается. Психует. Злится. Дергается.

— Закажи завтрак, — наконец говорит мне, застегнув рубашку и бросив на столик несколько крупных купюр.

— Я не голодна.

— Я голоден, — отвечает Антон, воодушевив меня этим заявлением. — Скоро вернусь. И хочу, чтобы к тому времени тут была жратва.

— Как скоро?

Заправив рубашку в брюки и застегнув ремень, склоняется ко мне, одаривает коротким поцелуем и шепчет:

— Не успеешь соскучиться.

Быстро обувшись, рукой зачесывает влажные волосы назад и уходит, даже не обернувшись.

Приехали…

Я едва не покорилась ему. Мысленно уже отдалась. Телом, душой, сердцем. Зная, что он собой представляет, но даже не попытавшись сопротивляться порочной тяге.

— Козлина! — Взяв телефонную трубку, с силой вдавливаю ногтем кнопки и подношу к уху. Не дослушав любезности оператора, делаю четкий заказ: — Можно пиццу с грибами в шестьдесят девятый? Грибов побольше! Грибной соус, грибное мясо, грибное тесто. Просто слепите все из грибов.

Девушка на другом конце линии теряется. Секунду молчит, прежде чем ответить:

— У нас есть грибной суп, шашлык из шампиньонов…

— Вот все грибное, что у вас есть, несите.

Оператор снова выдыхает и интересуется:

— Напитки?

— Спасибо, у нас хороший напор воды из-под крана…

Бросаю телефон на кровать и сдергиваю полотенце с мокрых волос. Ни секунды здесь не задержусь. Я не собираюсь терпеть Инессу, которая будет портить нам всю жизнь своим ребенком. И не собираюсь становиться причиной ее аборта. Я не Ксения Вацлавовна. Лучше так — сразу на старте со всем покончить. Пока не влюбилась по уши.

Дверь в номер открывается внезапно. Я замираю посреди комнаты, не дойдя до душевой, где осталось мое платье. Появившаяся передо мной Инесса, держа в руке пистолет, плавно входит в номер и, толкнув дверь, ждет, пока та закроется до щелчка. Я узнаю пушку. Из нее Антон застрелил Радика, ранил его подельника, а потом хранил в «Бугатти». Или у меня уже галлюцинации, и все стволы кажутся одинаковыми.

— Антона ты уже грохнула? — спрашиваю, замерев с полотенцем в руках.

Былого страха нет. Я не трясусь, как в ту роковую ночь в Москва-сити. Я вообще не верю, что эта дура, какой бы истеричкой она ни была, способна застрелить человека. Она шлюшка, шпионка, но не убийца. Наверное.

— Жив этот болван, — фыркает желчно, шевельнув пистолетом. — Кольцо снимай.

Опускаю взгляд на руку. Кольцо… Ей нужно кольцо…

— Так это ты киллеров наняла? — догадываюсь, горько усмехнувшись. — Они не за Антоном приходили, да? За мной? Им нужна была я?

— Нет, только твое брюхо, — двигает своими ярко-красными губами Инесса. — Ты весь мой план разрушила, сука! — срывается на крик, сделав шаг вперед и спугнув меня с места.

Пячусь к кровати и шлепаюсь на нее, выронив полотенце. Одновременно с Инессой замечаю, как темным силуэтом отодвигает балконную шторку. Крепко держа в руке нацеленный на Инессу пистолет, Антон медленно входит в комнату, заставив свою бывшую любовницу растеряться. Она переводит ствол с меня на него и обратно.

— Я застрелю ее! — рявкает надрывно. — Брось пистолет!

Не сводя с нее пристального взгляда, Антон осторожно снимает оружие с предохранителя, отводит руку в сторону и опускается к полу. Я жду, что он, как в крутом кино, резко подскочит и подстрелит Инессу в руку или ногу, но он отходит на два шага назад, показывая ей пустые ладони.

— Ты «Бугатти» не закрыла, — говорит он ей, остановившись.

— Торопилась! Ты тоже не особо-то в мою беременность поверил!

— Когда я был у тебя пару дней назад, ты не дала мне из-за месячных.

Инесса ядовито смеется, засверкав слезами отчаяния. Завралась, что угодила в яму, вырытую своими же руками.

— Я не хотела всего этого! — опять визжит, дебилка. Морщусь от ее истошного тона. — Ты мне даже нравился!

— Это не мешало тебе работать на Беркута, — уточняет Антон.

— А мне деваться было некуда. Он меня из дерьма вытащил. Если бы не Тимур, я бы сейчас срок мотала. Но знаешь, и на властей приедается пахать. Как бы круто ты не трахался, а я не хотела всю жизнь быть крысой. Бриллиант за двадцать два миллиона все бы исправил. Я бы вышла из игры, сменила бы имя, свалила бы за границу. Вы бы никогда меня не нашли. Ни ты, ни твой папаша, ни Тимур. А эта мелкая зараза все испортила! — вскрикивает, дернув пистолетом в мою сторону.

— Ты поэтому настаивала ужинать в том отстойном ресторане? — спрашивает Антон, чем задевает меня сильнее нацеленного на меня ствола. Я так-то работала в том отстойном ресторане!

— Тебя бы не убили. Парни просто инициировали бы мое похищение. Пока ты искал бы меня и отходил от шока, что все это время я работала на Тимура, я бы уже была далеко отсюда.

— Но раз Рина проглотила бриллиант, ты решила нас с ней убить, так? А как ты собиралась доставать кольцо?

— Не я. Тот ушлепок, которого ты убил, сказал, что вспорет сучке брюхо.

У меня пересыхает в горле. Решив вмешаться в разговор, тихо спрашиваю:

— Он знал, кого ему придется вспарывать?

— Это важно? — нервно смеется Инесса. — Я сказала, что ты какая-то официантка из того ресторана. Екатерина. Он покивал и ответил, что все сделает.

Еще тепля надежду, что Радик не хотел причинить мне вред, а хотел спасти меня, я задаю контрольный вопрос:

— Он взял задаток?

— Не-а. Бабки эти два лоха получили бы после продажи бриллианта.

Выходит, не спасать меня Радик приходил. Отворачиваюсь от Инессы, поджав губы. Деньги и правда всегда кружили Радику голову. Да, изначально у них был другой план, но он запросто согласился бы на опасную авантюру, если бы ему предложили больше условного.

— Ты его знала, да? — строит она догадки на очевидном. — По глазам вижу. Ну и каково это, когда тебя предают?

— Тебе не понять. Ты же сама бессовестно предала, — отвечаю я.

— Ты кувыркалась с моим женихом, а предала я?! — возмущается она.

— Отвали от нее! — рычит ей Антон.

Инесса сбавляет громкость:

— Ты прав. Пора мне отвалить. Сними с нее кольцо и свяжи ее. — Она бросает Антону моток садовых ниток. — Так и быть, я не стану вас убивать. Полежите связанными, пока я буду сбегать.

— Это кольцо не стоит тех денег, — заявляет ей Антон. — Но оно у меня было одно, и я не мог рисковать. Ты должна была поверить, что оно действительно ценное. Пришлось приврать.

— Не гони, — морщится она. — Если это дешевая подделка, смой его в унитаз. Я знаю, как ты мелочен. Ты не выкинешь двадцать два миллиона. Давай-давай, — поматывает она пистолетом, разрешая Антону подойти ко мне. — Только без фокусов. Я в спину выстрелю, не побрезгую.

Антон не спеша подходит ко мне, берет за руку и шепчет, посмотрев в глаза:

— Все будет хорошо.

— Не надо, — прошу я, сжав пальцы в кулак.

— Да плевать на него, — улыбается он, совсем не боясь направленного на нас оружия. Разжимает мой кулак и стягивает кольцо. Показывая его Инессе, отходит к балконной двери и выбрасывает на улицу. — Вот и все. Оно стоит двадцать косарей. — Вынимает из кармана бумажник и швыряет его на кофейный столик. — Возьми отсюда. Здесь больше. И проваливай.

Распрощавшаяся со своими мечтами Инесса быстро подбирает челюсть, переводит пистолет на Антона и, сжав челюсти, нажимает на спусковой крючок.

Я морщусь, закрыв лицо руками, но никаким громким хлопком меня не оглушает.

— Опа, — усмехается Антон, высыпая на пол патроны. — Нежданчик, милая.

Медленно отняв ладони от лица, смотрю на отчаянные попытки Инессы застрелить Антона незаряженным пистолетом и облегченно выдыхаю. Вот именно теперь Антон резко подбирает с пола второй пистолет, берет Инессу под прицел и цедит сквозь зубы:

— Положи пушку! Медленно.

Заплакавшая истеричка хлюпает носом, безвольно свесив руку. Она всего лишь хотела нажиться на кольце. Представляю, как ее дрянной душонке сейчас паршиво. Вот только пожалеть ее совсем не хочется. Жажда наживы так опьянила ее, что она решилась на убийство. Такие люди не заслуживают прощения и жалости.

Положив пистолет на столик, Инесса пятится к двери.

— Из этого ствола был убит твой наемник, — говорит ей Антон, надвигаясь на нее темной тучей. — Сейчас на нем только твои отпечатки. Скоро мусора получат наводку, где искать тело. Там же будет валяться и орудие преступления. Ты есть в их базе. Следаки быстро выяснят, кто убийца. Ты хотела за границу? Так вали.

— Он не зарегистрирован на меня! — всхлипнув, выпаливает Инесса.

— А по-твоему, чем сейчас занимается Генрих? У него копия твоего паспорта. Ты сама его дала для покупки билетов на море. Забыла?

— Ты урод, Громов! — рыдает она. — Будь ты проклят вместе со своей дешевой официанткой!

— Еще одно слово о Рине — и я лично тебя Беркуту сдам. Торопись, Инесса. Часики затикали.

Размазав по щекам тушь, она выскакивает из номера, едва не сбив пришедшего с завтраком официанта. Антон успевает спрятать пистолет за спину, а я на вдруг приобретенном рефлексе накрываю второй журналом и растягиваю губы в улыбке.

— Доброе утро! — приветственно улыбается нам парень, закатывая в номер столик на колесиках. — Ваш завтрак. Все как заказывали. — Выставляет обилие грибных блюд, аппетитно перечисляя их названия и кладя рядом с завтраком чек.

Схватив бумажник Антона, протягиваю официанту деньги с довольно жирными чаевыми и провожаю его все той же парализованной улыбкой.

— Это че за хрень, Рина? — Антон пистолетом размахивает над блюдами. — Я не жру грибы!

Проигнорировав его вкусовые предпочтения, я выскакиваю на балкон и, перегнувшись через перила, напрасно взглядом пытаюсь отыскать кольцо на дороге.

Ничего. Но какому-то дворнику или прохожему сегодня точно повезет.

Внутри меня отпускает натянутую пружину. Смотрю, как Инесса выбегает из отеля и, стуча каблуками туфель, бросается под колеса такси. Машет руками, что-то кричит и садится, хлопнув дверью. Я просто начинаю смеяться. Утирая навернувшиеся слезы, хохочу без возможности остановиться.

— Ну и что тебя так развеселило? — Недовольный моим ресторанным заказом Антон выходит на балкон, попутно убирая пистолет за ремень брюк.

— Вынуждена с ней согласиться. Ты болван, — отвечаю сквозь смех, но заметив нарастающую ярость в его глазах, кладу ладони на его грудь. Веду пальцами вверх, обвиваю мужскую шею и, подняв лицо, заглядываю в его глаза. — Ты только что выкинул кольцо с настоящим бриллиантом, дурачок.

Он заводит руки за мою за спину. Позволяет повиснуть в своих объятиях, снова почувствовав себя за щитом. Электризует. Взвинчивает. Щекочет нервы проникновенным взглядом сытого победой хищника.

— Я знаю, — шепчет мне в губы, едва касаясь их.

— В смысле?

— В коромысле, — усмехается, дразняще целуя. — Мне Генрих доложил о кольце, когда ты с Ринатом развлекалась.

— Я с ним не развлекалась! — Нахмурившись, откидываюсь назад, лишая Антона возможности играть с моими губами. — Стоп! — Кладу пальцы на его рот. — Ты знал, что бриллиант настоящий? И выкинул его?

— Бу-бу-бу…

Отнимаю руку от его рта, прикусив губу.

— Сам в шоке, — смеется он, переворачивая перед моими глазами весь мир.

Антон Громов, одержимый маниакальным стремлением унаследовать целое царство, по доброй воле выкидывает кольцо, которое открывало ему двери в большое криминальное будущее? Зная при этом, что пистолет в руке Инессы не заряжен? Идиот, что ли?

— Какая разница, сколько стоит тот камень? Мне попался бриллиант подороже. — Бродит по моему лицу глазами, будто фотографируя в памяти каждый миллиметр.

— Ты сейчас обо мне? — улыбаюсь смущенно.

— Какой же ты бриллиант, Рина? Я попросил завтрак для нормального мужика. А ты заказала сезонные заготовки для ежика. Ты — сущее наказание.

Смеюсь, глядя на этого недоучку.

— Открою тебе большую тайну — ежи не едят грибы. Они вообще зимой спят и не делают никаких заготовок.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты учился стрелять, я училась в школе… Ладно, проехали. Признавайся, ты ее подозревал?

— Ее, — кивает Антон, снова притягивая меня к себе.

— И все это было подстроено?

— Импровизация. Ты когда в душ ушла, мне Генрих позвонил. Сказал, Инесса возле «Бугатти» ошивается. Я никогда не оставляю в тачке заряженную пушку. Так что допустил весь этот спектакль. Сильно напугалась?

— Не знаю, — признаюсь, уронив взгляд на пуговицу его рубашки. — Наверное, я чувствовала, что ты придешь и не дашь меня в обиду. Но почему не предупредил?

— Ты дочь Льва Громова. Привыкай. Подобной хрени будет много.

— М-да, не хотела бы я, чтобы ты учил меня плавать.

За воркованием не замечаем, как в номер входит Генрих. Только постучав по балконной двери, он дает нам о себе знать.

Антон впускает меня в комнату, а сам последний раз смотрит на дорогу, где исчезло неуловимое кольцо.

Поприветствовав Генриха, скрываюсь за матовой стеной душевой и переодеваюсь, слушая их разговор. Шелестит пакет, собираются патроны, щелкает затвор пистолета. Антон распоряжается, чтобы Генрих бросил ствол в лесу неподалеку от захоронения, замел следы и сообразил подставного ягодника, который «случайно» обнаружит пистолет и позвонит в полицию. А те уже с собаками найдут и труп.

— Осуждаешь? — спрашивает у меня Антон, когда мы все втроем выходим из отеля.

— С чего ты взял?

— Ты же до зубовного скрежета законопослушная. А я только что подставил свою бывшую.

— Может, во мне что-то надломилось. Пока не поняла.

Он смотрит на меня с полуулыбкой и присвистывает Генриху:

— Ты тачку осмотрел?

— Да, все чисто, Антон Львович! — Тот открывает свой джип и закидывает черный пакет с пистолетом на сиденье.

— У тебя пожрать есть?

— Вы такое не едите.

— Тоже наркоманский обед?

— Шаурма! — Генрих протягивает своему боссу бумажный сверток.

— Сойдет. К счастью, у меня нет аллергии на кошек. — Пожав терминатору руку, сажает меня в «Бугатти» и тоже садится за руль. — Ща похаваю, и поедем.

— Куда? — спрашиваю, надеясь не услышать, что в дом его родителей.

— Куда-нибудь.

Наблюдаю за тем, как голодно он надрывает пакет, откусывает кусок шаурмы и жует. Кивнув выезжающему с парковки Генриху, он переводит взгляд на меня, глотает и хмурится:

— Что?

— Антон, скажи честно, ты кольцо выкинул, потому что удача и так на твоей стороне? Из-за меня? Думаешь, теперь все так или иначе достанется тебе, а не Ринату?

— Инесса в тебя точно не стреляла? А то впечатление, что у тебя пуля в голове. Я не глухой, Рина. Отчетливо слышал, как ты сказала папаше, что расхерачишь его империю. Вряд ли новость о вашем родстве что-то изменила. Значит, максимум, на что я могу рассчитывать, женившись на тебе, это не сдохнуть с голоду. Хотя учитывая твою чрезмерную заботу о моем желудке, я начинаю сомневаться и в этом. — Снова надкусывает шаурму и, достав из-под сиденья бутылку с водой, пытается открутить крышечку.

— Дай сюда. Пока не обляпался. — Забираю у него бутылку и, открыв, возвращаю. — Я услышала о двух полосках. Ты рванул к Инессе, ничего не объяснив. Я обиделась и назло заказала грибы.

— Да я понял. — Он пьет воду и продолжает поглощать остатки своего скромного завтрака.

Меня тихонечко точит червячок вины. Я не доверяю Антону. Вижу в нем монстра и ублюдка. Будь он таким, не отпустил бы Инессу живой. Но он дал ей шанс и время. Даже после того, что она сделала. Пора уже понять, что он не убьет, если у него будут варианты. С Радиком другого выхода не было. Он не справился бы с двумя вооруженными мужиками. Одного все равно пришлось бы убрать.

— Хочешь я приготовлю тебе лазанью? — подлизываюсь, когда он заводит машину, расправившись с шаурмой.

— Ты умеешь готовить?

Цокаю языком, задетая таким замечанием.

— Мама уже на работе. Поехали к нам. Заглажу вину.

— А детские фотки покажешь? — посмеивается он.

— Не все. На некоторых у меня жопа голая.

— Отлично! — соглашается Антон, набирая скорость. — Поехали!

Безобразие! То, как она говорит, смотрит, улыбается. Хулиганка без тормозов. В нее пушкой целились, а она на кровати разлеживалась, ждала своего рыцаря. Но именно это и захватывает от нее дух — ее чокнутость, шальная отчаянность.

— Ты опять двери заблокировал, — сопит, когда мы тормозим перед ее подъездом.

— Иди сюда! — Одной рукой обхватываю ее тонкую талию и усаживаю к себе на колени.

— Антон! — смеется, умещая себя в ограниченное пространство салона. — Я сюда не влезу.

— Ты маленькая. — Прижимаю ее к себе, чтобы она упругими булками не руль полировала, а мой пробудившийся вулкан.

— Ай, коленка!

— Эта? — Пальцами правой руки касаюсь ее нежного колена. Веду вверх, задирая невесомую ткань платья. Наблюдаю, как она скользит по коже, покрывающейся мурашками.

— Другая, — шепчет, обвивая мою шею руками.

Гладит мои волосы на затылке — игриво, щекотно. Ее прикосновения действуют на меня одурманивающе. Чище любого допинга.

В тесном салоне стремительно растет температура. Я полыхаю от желания сделать эту обезьянку своей. Только не так — не в тачке средь бела дня на глазах у всех ее соседей. Она заслуживает лучшего: ухаживаний, романтики, заботы. А мне раньше не доводилось добиваться девушку. Потому они у меня и были кобылками. Тем же параллельно, какой жеребец сзади вскочит.

— Что ты делаешь со мной, Рина? — Запускаю пальцы в ее волосы, кладу ладонь на затылок и, притянув к себе, целую. Готов сожрать эти аппетитные губы.

Другой ладонью продолжаю покорять ее бедро. Все выше и выше, пока не замираю, задохнувшись от выстрела в башку.

— Ты без трусов, что ли?

Краснеет, опустив ресницы. Облизывает губы, прикусив нижнюю и робко пискнув:

— Я не ношу белье по два дня подряд. Сменного у меня не было… Так что…

Твою мать!

У меня дрын штаны рвет, стремясь через ширинку на свет пробиться. Внутренности полощет в кипятке накатившего возбуждения. Челюсти судорогой сводит.

— Ты точно меня угробить решила, — дыша через раз, бормочу хрипло и ногтями скребу по ее голой ягодице. — Нравится издеваться надо мной, да?

— Как будто у тебя давно секса не было, — ворчит тоном, приправленным скрытой агрессией. Неужели ревнует?

— Не было. Ты же мне весь кайф обламывала все эти пять дней.

— Всего пять дней.

— С тобой это целая вечность.

— Бедненький, — хитро улыбается, поблескивая своими голубыми глазками. Ноготком ведет по моей щеке, вдавливая все глубже. — Заметь, я тебя на привязи не держала. Отпустила и с той звездой в бикини уединиться, и к Инессе. Твои проблемы, что эти рыбки с крючка сорвались.

Да не они сорвались, а я. Смотрел на них и понимал, что ни черта не испытываю, кроме гадливости, как к общественному толчку на вокзале. Даже минет от них противен был. И все потому что эта мелкая пакость жужжала в мозгах, напоминая о своей невинности. Она же дрочит своей неумелой рукой круче, чем те на опыте заглатывают!

Осторожно приподнимается, ощутив упирающееся давление в самую сладкую точку. Стыдливо прячет взгляд. Смущается, чего я, кажется, вообще никогда в своей жизни не видел. Оказывается, девушка становится самим очарованием, когда ее щеки пылают от смущения, а не от скачек.

— Почесали отсюда, пока я не взорвался!

Открываю дверь и выпускаю ее на улицу. Сам хлебаю воду и делаю несколько глубоких вдохов, поправив брюки в области паха.

Выйдя из тачки, осматриваюсь. Вижу своих парней неподалеку. Один в машине у соседнего дома. Второй — на детской площадке. Клима не видать, как и отцовского джипа.

— Антон, у меня ключи остались в сумке, — спохватывается Рина.

— Генрих давно сделал дубликат, — подаю ей связку новых блестящих ключей.

Сердито поджимает губки.

— У тебя загранник есть? — спрашиваю, бредя вслед за ней.

— Есть. А что?

— Да так. Свалить бы отсюда куда-нибудь подальше.

— Я никуда с тобой не поеду, — посмеивается она, приложив «таблетку» к магнитному замку и дернув открывшуюся дверь на себя.

— Ты же шутишь?

— Нет, блин, я купилась на твои подарки. — Первой входит в лифт и согнутым пальцем жмет на «четверку». Забавная привычка. — Антон, я многое узнала о тебе за эти пять сумасшедших дней, но еще до вчера мы с тобой друг друга терпеть не могли.

Двери за моей спиной задвигаются, и кабина тянется вверх, слегка качнувшись. Наступаю на Рину, опять ловя ее в свои объятия.

— Кто сказал, что я тебя терпеть не мог? — Заглядываю в ее распахнувшиеся глаза. Не ожидала, малышка. — Ты когда с Ринатом ушла, я чуть зал не разнес. Хотел за тобой поехать. Генрих не пустил. Сказал, прибить вас могу. Знаешь, почему? Ревность… Она, падла, штука опасная. Кольнет — и понеслось, что сам потом охренеешь, как накосячил.

— Наш этаж, — кивает она куда-то сквозь меня.

Пячусь из лифта, утягивая Рину за собой. Заулыбавшись, подходит к двери и, вставив ключ, поворачивает в замочной скважине.

Я плечом опираюсь о стену. Жду ответ.

— Я подумаю, — все-таки сдается, но тут же хмурится. — Странно. Дверь изнутри заперта. — Озадаченно глядит на меня. — У нас там еще один замок. Он только с той стороны закрывается.

— Значит, твоя мама дома. — Отлипаю от стены, взяв блондиночку за руку.

— Мама выйдет на работу, даже если на землю шарахнет астероид.

— Лев Громов пострашнее астероида. Пойдем.

— Нет! — противится она, вырвавшись из моих тисков. Я и не знал, какая в ней силища.

— Ты что, раньше поддавалась мне? — Изгибаю бровь, не веря, что Рина всегда сопротивлялась вполсилы.

— Так я тебе и рассказала. — Жмет кнопку звонка. — Я должна узнать, что с мамой. Я не могу бросить ее, Антон. Это моя мама.

Тяжко вздохнув, сую руки в карманы брюк. Понятия не имею, кем ей представлюсь. Главное — сделать это самому, пока Рина не назовет меня сводным братом. Не по себе от такой роли.

Замок щелкает, дверь отъезжает в сторону, и на пороге нас удивленно встречает по-утреннему растрепанная голубоглазая укротительница самого Льва Громова. С Риной почти не похожи. Та ловко взяла от обоих родителей лучшее, став взрывной смесью.

Потуже повязав пояс шелкового халата, мама переводит немой, растерянный взгляд с дочери на меня и обратно.

— Ты кого-то ждешь? — В коридоре собственной персоной появляется наш гордый вожак — Лев Громов. С мокрыми после душа, зализанными назад волосами, и в одном лишь повязанном на бедрах полотенце.

Да простят они мне мою язвительную натуру, но не могу удержаться. На автомате включив камеру на мобиле, делаю снимок и усмехаюсь:

— Хорошо получились.

Рина выпускает ключи из ослабшей от шока руки. Вероятно, она легче поверила бы, что Лев Громов свернул ее матери шею, а не разминал ее вполне стройное, лакомое тело всю ночь, наверстывая просранные десятилетия.

— Катя! — Та берет любимую дочку за руку и тянет в квартиру. — Я тебе сейчас все объясню.

Блондиночка вертит головой, ища во мне заступника. Сама хотела дверь открыть. Открыла. Ко мне теперь какие вопросы?

Грозно покосившись на меня, отец молча уходит в комнату. Сразу следовало это сделать, а не вгонять девчонку в краску своим дряблым брюшком.

— Это Антон? — спрашивает моя пока еще не состоявшаяся теща. Пытается разговорить дочь, а та как воды в рот набрала. Таращится на мать, будто впервые в жизни видит ее. — Елизавета Геннадьевна, — кивает мне без капли приветствия, но любезнее, чем ее дочь при нашей первой встрече. — Вы входите, Антон. — Подзывает меня к себе, слегка касается плеча и закрывает дверь. — Чаю? — ее губы дергаются в нервной улыбке.

— Вздрючить его надо, а не чаем поить!

Лев Евгеньевич в собственном репертуаре. Придерживается имиджа.

Выходит из комнаты в брюках и рубашке, застегивая на ходу запонки.

— Тебя уже практичные методы решения проблем не вштыривают, да? — фыркает мне, искры глазами метая. — Шоу устраиваешь и Катерину втягиваешь? Что за представление было с Инессой?

— Генрих уже доложил? — хмыкаю, скрипнув зубами. Я хоть и знаю, что этот терминатор частенько под отцовскую дудку пляшет, по старой памяти, но теплю надежду, что удастся его всего под себя прогнуть.

— Будильником. Сразу в мозг!

Рука сама тянется к Рине. Обвиваю ее талию, кладу ладонь на живот и, притянув к себе, носом зарываюсь в ее волосы. Дрожит, маленькая. Растерялась совсем.

Предки оба опускают взгляд на то, как она обеими руками впивается в мое предплечье. Мама взволнованно сглатывает, потерев шею. Папаша звереет.

— Попортил?!

— Фантазию не вспенивай, — цежу, приходя в бешенство. — И пафос свой для Ксюши прибереги.

— Мотай на ус, сынок: отутюжил — яйца через глотку выдеру.

— Лев, — не стесняясь строгости в голосе, вмешивается в наш диалог Елизавета Геннадьевна, — не забывайся, что вы тут не одни. Я попрошу не выражаться при мне и моей дочери.

Поцеловав Рину в макушку, уточняю:

— Она в курсе, что не только ваша дочь. Так что кончайте и вы свое представление, — отвешиваю короткий поклон головой Льву Евгеньевичу.

Елизавета Геннадьевна виновато опускает глаза и обнимает плечи. Лев Евгеньевич мысленно меня расчленяет.

— Вы не волнуйтесь, — оживает мой бесценный бриллиант, — я только паспорт возьму, и мы с Антоном уйдем. Можете продолжать…

— Какой еще паспорт? — Папаша столбом посреди коридора застывает. — Увезти ее собрался и дальше мозги пудрить? Шары от меня не отводи!

— Лев! — уже грознее включается Елизавета Геннадьевна.

— Никуда вы не поедете! — заявляет он. — Ты, — указывает на Рину и кивает на дверь комнаты, — под домашний арест. А ты, — продолжает воспитание на мне, — сначала докажи, что тебе она нужна, а не парочка горячих ночей!

— Начинается, — вздыхаю, крепче прижимая к себе Рину. — Мы уже не дети!

— Она — нет. Ты — да. Лицемер, эгоист и мерзавец. Сначала за кольцом гонялся, теперь короче дорожку к власти нашел. Хрен тебе! — Выкручивает мне фигу, сдергивает пиджак с вешалки и шагает на выход. — У тебя пять секунд на досвидульки, — шипит, проходя мимо нас. — Катерине скажи спасибо.

Обеими руками обнимаю свою девочку, склоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Я вернусь, малыш.

Целую мочку, с трудом отлипаю и выхожу вслед за отцом. Не оборачиваюсь. Слишком хреново. Она же впилась в меня. Как кусок от себя оторвал, оставляя ее.

— Спускайся! — велит мне отец, а сам задерживается на пороге с прошлой любовью пошептаться.

С Ксюшей таких соплей у него не было, сколько их помню. У них в спальне даже кровати всегда раздельные стояли. Нет, Лев Евгеньевич воздержанием себя не насиловал, с эскортом развлекался так, что на несколько суток пропадал. Но с женой, я так понимаю, давненько от силы за руку держался и в щеку целовал на банкетах.

Выйдя на улицу, задираю лицо и выискиваю окна заветной квартирки. Надо будет еще ребят организовать и домофон с видеокамерой установить. Не нравится мне этот район. Совсем не нравится.

Отодвинув шторку, Рина открывает окно и перегибается через подоконник.

Закинув руки за голову, скрещиваю пальцы на затылке и просто любуюсь ею. Молча. Без слов. Без обещаний.

Расстроенная, вымотавшаяся, но с тем же блеском озорства в глазах, который не угасает. Мне достаточно просто смотреть на нее, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым. Отцовская империя такого кайфа не доставляет, как ее скромная мимолетная улыбка.

— Не растай, — бурчит Лев Евгеньевич, выйдя из дома. Развернув меня, подталкивает к тачке. — Открывай. Ехать надо.

Последний раз взглянув на Рину, сажусь за руль и выжидающе слежу за залезающим в кресло отцом.

— Машина, твою мать, — ругается он, вертясь. — Туалет в самолете просторней.

Завожу заревевший двигатель.

— Куда едем?

— Куда? — вздыхает наш криминальный император, посмотрев перед собой, и ласково о доме: — В гадюшник.

Руки тяжелеют от того, что делаю. Выворачиваю со двора, глотая иглу горечи. Я же привык, что Рина рядом каждую минуту. Под моим присмотром, под моим контролем.

— Почему с ней не остался, со мной поехал? — спрашивает отец, когда притормаживаем на светофоре.

— Мне же сначала надо твое разрешение на нее получить, — отвечаю, потарабанив пальцами по рулю, — а уже потом покорять высоту.

— Стратег.

— Ты сам меня этому научил.

Лев Евгеньевич выискивает в пиджаке мобилу, набирает номер и в привычной ему лаконичной манере отдает приказы:

— Клим, подтяни еще ребят к Вольским и отправь нотариуса в Росинку. — Закончив, переводит взгляд на меня. — Фотку удали. Нет, погоди, сначала дай гляну.

Засмеявшись, разблокирую свой айфон и протягиваю отцу. Поглядывая на него, вижу, как пальцами раздвигает края снимка, увеличивая свою Лизавету. Любуется ею. Почти улыбается.

— Что с Ксюшей делать будешь? — интересуюсь, чуя, что он вляпался куда серьезнее меня.

— Избавляться от нее.

— Не слишком радикально?

Переслав фото себе, удаляет с моей мобилы и возвращает.

— Вот что у тебя на уме, бестолочь? Я когда-нибудь кого-нибудь убивал?

— Святой вы наш человек, — усмехаюсь в повороте.

— Куплю я ее, — отвечает он.

— Она дорого стоит.

— Знаю.

Его «знаю» звучит так, будто он готов ей отдать все, лишь бы раз и навсегда избавиться от этого ярма на шее.

Мысли в голове гоню быстрее, чем тачку по шоссе. Вспоминаю слова Рины: «Он не собирается передавать вам свою империю». Прокручиваю, как Лев Евгеньевич рассказал мне об Инессе. Как Рина заявила ему, что накроет медным тазом дело всей его жизни, а он и бровью не повел.

— Когда ты собирался «обрадовать» нас, что номер с кольцами — всего лишь клоунада?

— Допер? — хмыкает самодовольно. — Или Катерина надоумила?

— Не важно. Когда?

— Примерно на второй день. Когда твоя Инесса смылась бы с кольцом, а ты охренел бы, выяснив, кого драл весь год.

— Чутье подсказывает мне, что через нас ты крепенько драл Беркута весь этот год.

— Было дело. Просачивалась через твою подстилку липовая инфа майору. А в последнее время ни с того ни с сего Беркут перестал лопать наживку. Тут-то я решил, что пора с Инессой кончать. Мешает она. План был хорош. Она клюнула бы на двадцать два лимона. Но разве я мог представить, чем все обернется?

— А просто сказать мне, кто она, не? Не в прикол, да?

— Надо же было проучить тебя, кобелину, — ворчит Лев Евгеньевич. — Да и Ринат отлично вписался. На вшивость его проверял. Сильно громко лаять стал в защиту этого майора.

— Он тебя не простит.

— Да куда он денется!

Его уверенность в себе до сих пор меня поражает. Этот мужик ни хрена не боится, прет как танк. После стольких лет рискнул сунуться к своей Лизавете, зная, что огребет по фейсу. И ведь сломил же ее!

— Ты жрать не хочешь? — меняю тему, не видя смысла теперь разбираться с тем, как он отымел всех нас.

— Меня Лиза с утра завтраком накормила.

Блестяще! Сам заправился, а мне даже не предложил!

Привожу его домой, и сразу во дворе застаем красочную картину с рыжим пятном в центре. Английская королева нашего Рината, раскрасневшаяся от возбуждения, громче приличного вставляет ему пистонов. И казалось бы — за что? За кольцо!

— Двадцать тысяч! — кричит она. — Я летела сюда из Лондона не для того, чтобы меня так одурачили!

— Какая разница, сколько оно стоит? — Разводит руками Ринат. — После свадьбы будешь носить настоящий бриллиант.

— Да если вы меня уже сейчас здесь ни во что не ставите, где гарантия, что после свадьбы что-то изменится?!

— А ты за меня только ради камешков выходишь? — Брат сердито скрещивает руки.

— Нет, блин, ради фамилии и вечно недовольной рожи твоего папаши!

— Жарко у вас тут, — подкидывает дровишки Лев Евгеньевич, выйдя из тачки и наконец заткнув эту мегеру. — Колечко разонравилось? — Кивает на ее руку. — Так Громовы не бараны — дарить дорогие вещи невесть кому. Кстати, не нравится моя рожа — вон ворота еще открыты. Может, даже успеешь на ближайший рейс до Лондона. Там-то тебя какой-нибудь английский кавалер до макушки бриллиантами засыплет.

Сообразив, в какую лужу она села, рыжая хлопает ресницами и начинает подлизываться:

— Лев Евгеньевич, вы меня неправильно поняли.

— Свободна! — коротко посылает он ее и переключается на вышедшего из дома Клима. — Нотариус приехал?

— Здесь.

— Ксюшу в кабинет подтяни и отвези Евгению в аэропорт. Заждались ее уже в щедрой Англии.

Вижу самое откровенное облегчение на лице Рината. Власть ему больше не нужна, если она достанется таким нервотрепательным путем.

Я ухожу на кухню. Шаурмы мне мало. Вообще всего мало. Как будто дыра внутри. Пустота без блондиночки.

— Добрый день! — лыблюсь домработнице. — Накормите Антошеньку?

Тоскливо вздохнув, протирает столешницу и снимает передник.

— Завтрак подавался утром. А сейчас будьте добры, Антон Львович, обслужите себя сами. Мне еще вещи переглаживать.

— Что, хозяйка не в духе? — Залезаю в холодильник, вытаскивая оттуда контейнеры.

— Не то слово. С раннего утра ко мне придирается.

— Не принимай на свой счет. Отец дома не ночевал, вот она и бесится. Это что?

— Семга в сливочном соусе. Очень сочная получилась. Хотя Ксения Вацлавовна сказала, что есть невозможно. Ну ладно, я побежала. Пока еще за что-нибудь не огребла.

Выложив на тарелку два стейка, разогреваю в микроволновке, достаю хлеб и сажусь за стол у окна. Набиваю брюхо, любуясь, как выволакивают из дома восемь чемоданов рыжей, выпроваживают ее за ворота и усаживают в такси. Ринат даже не целует ее на прощание. Как он вообще с ней схлестнулся? Ему обычно простые девушки нравились, хозяйственные. Кровь тянула к тем, что хорошими женами будут.

— Вот ты где! — На кухне появляется Алика. — Там папа всех вас собирает.

— Кого — нас?

— Маму, тебя, Рината. Антон, что происходит? — Нервно растягивая рукава свитшота, прячет в них пальцы и с немой мольбой смотрит на меня.

Жалко ее, черт! Денег у нее всегда было много, а нормальной семьи так и не дождалась.

Вытерев губы салфеткой, встаю из-за стола и обнимаю девчонку.

— Не парься, сестренка. Что бы ни случилось, тебя мы меньше любить не станем.

Целую ее в макушку и тащу себя в рабочий кабинет. Уже на пороге чувствую, какая колючая тут атмосфера. Нотариус зарыт в кипу бумаг. Лев Евгеньевич крутит пальцами сигару. Ксюша белее снега. Даже Ринат мрачнее тучи.

— Дверь закрой! — велит отец, и мне приходится сделать это перед носом Алики.

Подмигиваю ей, улыбнувшись, чтобы не надумала себе ерунды всякой.

Нотариус перебирает документы и раздает Ксюше и Ринату по целой пачке.

— Ознакомьтесь. Если все верно, подпишите в трех экземплярах.

— Лева, что это? — голос Ксюши дрожит. Она уже догадалась, где он пропадал.

Отец закуривает, выпускает дым и тлеющей сигарой указывает на документы у Рината:

— Автосалоны, автосервисы. Прибыль баснословная. — Следом указывает на бумаги в руках Ксюши: — Машины, недвижимость, компания, счет в банке, акции, инвестиции. Вообще все.

— То есть?

— Это все теперь твое. — Он снова затягивается сигарой.

Нотариус протягивает мне пустой лист бумаги и ручку. Вопросительно изгибаю бровь.

— А ты пиши полный отказ от своей доли, — говорит мне Лев Евгеньевич.

Если это его проверка или единственная возможность получить самое дорогое, что у него есть, то пусть не рассчитывает, что сдамся.

Выдвинув стул, сажусь, беру ручку и начинаю писать, скребя по бумаге в полной тишине.

— Че вообще происходит? — не вдупляет Ринат.

— Я обещал отойти от дел. Вот и отхожу. Тебя устраивает твой кусок? Заметь, он жирнее, чем у твоего брата.

— Ты разыгрываешь нас?

— Нет, не разыгрывает, — желчно усмехается Ксюша и смахивает слезу с щеки, вставая с кресла. — Это из-за нее, да? Из-за Вольской? Ты у нее был?! — срывается, заставив нотариуса вздрогнуть. — Как, скажи мне, ты можешь поставить на нас крест ради какой-то голодранки?!

— Сядь на место. Я ни на ком крест не ставлю.

— Да ты же избавляешься от всех нас! Затыкаешь нам рты своими деньгами! Тебе плевать, что будет дальше со мной, с сыновьями, с Аликой! Ах… На нее тебе особенно плевать! Она же не твоя дочь!

— Ксюша! — шикаю я, но слишком поздно.

Дверь уже открывается, и появившаяся на пороге Алика едва шевелит губами:

— Что значит — не твоя?

— Дооралась? — Подпрыгиваю со стула, бросив ручку. Алика срывается с места и бежит к лестнице. — Молодцы, твою мать! — фыркаю своей семейке и мчусь за сестрой.

Не успеваю. Юркая слишком. Запирается в своей комнате раньше, чем я на второй этаж вбегаю.

— Алика! — Дергаю ручку. — Открой!

— Уходи! — кричит сквозь слезы. — Я-то думала, почему он такой холодный со мной, а тебя все по головке гладит… А оказывается…

Снова и снова дергаю ручку, плечом толкаю дверь.

— Открой, или я ее вышибу! Я не шучу!

— Да пофиг уже! Вышибай!

Слышу звон стекла. Эта маленькая дурочка что-то разбила. Взрываюсь изнутри. Отойдя от двери, напрягаюсь каждой мышцей и в прыжке выбиваю ее, вывернув замок.

Алика сидит на кровати. На ее щеках блестят дорожки слез. В одной руке кусок разбитого зеркала. На другой задран рукав свитшота, а из перерезанной вены толчками бьет кровь, заливая ее джинсы, покрывало и ковер.

Без Антона и Льва Евгеньевича в квартире становится тихо. Ни я, ни мама не решаемся заговорить первыми. Она начинает убирать со стола, а я, взяв из холодильника питьевой йогурт, ухожу в комнату. Я не была тут всего несколько дней, а кажется — целую вечность. Вроде ничего не изменилось, но стало чужим. Наверное, потому что изменилась я.

— Катюш, йогурт не еда, — все-таки сдается мама, заглянув ко мне. — Пойдем я тебе нормальный обед разогрею.

— Не хочу. — Сажусь в кресло перед компьютером и тупо пялюсь в черный экран.

Мама тяжело вздыхает, подперев дверной косяк плечом.

— Кать, ну давай поговорим.

— О чем?

— Обо всем. О нас. О Льве. Об Антоне.

— Не хочу.

— Хорошо. Давай о Радике, — предлагает она, вопреки своей неприязни к нему. — Он, наверное, с ума сходит от неизвестности.

— Радика больше нет. — Откручиваю крышечку и делаю глоток холодного йогурта.

— Как — нет? — недоумевает мама.

— Мы его убили и закопали в лесу. — Крутнувшись в кресле, смотрю в побледневшее лицо мамы. Дар речи она начисто теряет. Не хочет верить мне, но помнит же, чем занимается любовь всей ее жизни.

Только дверной звонок спасает маму от истерики, которую я ей гарантирую.

Помня, что за домом следят люди Громовых, я не препятствую маме открыть дверь. Любая подозрительная личность и на километр к нам не приблизится. Хотя появившийся на пороге гость все равно вызывает массу вопросов.

— Добрый день, Елизавета Геннадьевна! — уже хорошо знакомый мне голос лучится бодростью.

— Здравствуйте. Мы с вами знакомы?

— Возможно, вы меня не помните. Я и сам только сегодня понял, почему мне ваша фамилия знакома. Я Тимур Беркутов. Еще когда я был мальчишкой, вы работали у Громовых…

— Тимур! — оживает мама, впуская его в квартиру и закрывая дверь. — Конечно, я вас помню. Глазам не верю. Сколько лет прошло.

Пока мама радостно вспоминает, как Тимур после школы болтался у Громовых, расспрашивает про его брата и как у них обоих жизнь сложилась, я лихорадочно соображаю, что вообще принесло к нам майора. Ладони от ужаса потеют, и пальцы дрожат.

— Чаю, кофе? Пообедаете? — гостеприимно приглашает его мама к столу.

— Нет-нет, спасибо. Служба. На самом деле, я приехал поговорить с Екатериной.

Черт! Он знает, что я дома!

Отставив йогурт, набираю в грудь побольше воздуха и выхожу из комнаты. Майор с победным выражением лица, будто вытянул выигрышный билет, встречает меня довольной улыбкой.

— Мам, позвони, пожалуйста, Соньке. Если она не на смене, пусть придет. Поболтаем.

Сообразив, что тем самым я прошу маму оставить нас с Тимуром наедине, она уходит на кухню и закрывает дверь.

— Проходите. — Я указываю майору на гостиную. — Как же вас пропустили-то?

— Ваш КПП мне не страшен, — улыбается он, входя в гостиную и разглядывая простенький интерьер. — За что вас так охраной окружили?

— Я невеста Антона Громова. Это логично. У него много врагов и недоброжелателей. — Я сажусь на диван и расслабленно кладу ногу на ногу. Нельзя показывать майору свое волнение. Спалюсь. — А вы с лекцией о последствиях за ложные вызовы?

— Вот когда сделаете ложный вызов, тогда и проведу лекцию, — подмигивает майор и переключается на разглядывание маминых статуэток — фарфоровых кошек. — У меня было достаточно времени, Катерина, чтобы собрать картинку воедино. Вот что я думаю: вы совершенно случайно проглотили кольцо, предназначенное другой, а в страхе за свою жизнь согласились стать невестой Антона Громова. Так?

— А вы у Инессы спросите. Она наверняка знает правду, — язвлю я.

Беркутова больше не интересуют статуэтки. Он нацеливает все свое внимание на меня, медленно подходит и, сев рядом на корточки, как-то по-братски тепло берет мои поледеневшие пальцы в свои ладони.

— Катя, — говорит, глядя в глаза, — у твоей бабушки сейчас наш агент под видом соцработника. Здесь я. Если тебе угрожают, скажи сейчас. Я даю последний шанс тебе. И себе.

Я хмурюсь, не понимая, о чем он.

— Дело с Громовыми затянулось. На меня давят сверху. Если я не прекращу, меня лишат погон. Полковник выдвинул последнее предупреждение.

Пять дней назад я мечтала о такой возможности. Выдала бы Антона со всеми потрохами. Сейчас же смотрю на майора и признаюсь самой себе, что полюбила того дурака со всеми его недостатками. Нутром чую, что он может измениться, отречься от соблазнов власти. И шанс я хочу дать ему, а не нам с майором.

— Извините, но я ничем не могу вам помочь. — Вытягиваю свои пальцы из мужских рук. — Я люблю Антона, и скоро мы поженимся.

Беркутов секунду сверлит меня взглядом. Скорее всего, мое решение поставит крест на его карьере или подпортит репутацию. Но о нем я хотя бы не буду сожалеть.

— Если у вас больше нет вопросов, позвольте мне отдохнуть.

Вздохнув, майор встает. Глаз не отводит. Ждет, надеется. Но не получив желаемого, выходит в коридор.

— Бандиты бывшими не бывают, Катерина, — говорит мне на прощание, обуваясь. — Вы могли остановить неминуемое.

Открыв дверь, сталкивается с Сонькой и замирает. Ступает вправо, она туда же. Влево — то же самое. Пока, наконец, не хватает мою растерявшуюся подругу за плечи и не отодвигает, чтобы пройти.

— Ого, какой мужик! — констатирует Сонька, проводив его спину взглядом. — Как медведь.

— Я бы сказала, как танк.

Она переводит взгляд на меня и, широко улыбнувшись, раскрывает свои объятия:

— Ну привет, козявка!

С подругой мне повезло. Такие умеют дружить по-настоящему. Не завидуя и не предавая.

Обнимаемся и чмокаем друг друга в щеку. Не знаю, как выгляжу я в ее глазах, но с Сонькой явно что-то произошло. Слишком ухоженная и счастливая. Новая сумка, туфли. Волосы перекрасила, добавив красных прядей. Кофточку модную купила. Да и шорты эти я у нее раньше не видела.

— Быстро ты вывела неудачный перманентный макияж, — замечаю я, впуская ее в квартиру.

— Забудь! — Машет она рукой, снимает туфли и, оставив сумку на этажерке, достает из нее новый смартфон в блестящем чехле.

— Ты что, богатого папика нашла? — предполагаю я.

— Глупостей не говори. Ты же знаешь мое отношение к романам. Пять сек. Отвечу. — Быстро тапает ногтями по сенсору, отправляет сообщение и здоровается с вышедшей из кухни мамой: — Здрасте еще раз, Лизавет Геннадьевна!

— Отлично выглядишь, Софья! — делает ей искренний и уместный комплимент мама.

— Спасибо! — Подруга убирает смартфон в сумочку и, не дожидаясь приглашения, дефилирует в мою комнату. — Работу сменила. Нервотрепки нет, зарплата есть. Стыдно плохо выглядеть.

— Мам, мы поболтаем, — предупреждаю я, закрывая за нами дверь.

Я и правда прекрасно знаю отношение Соньки к романам. Когда-то все было иначе. У нее, как и у меня, были планы, цели, мечты и желание подарить себя тому единственному, который достанет ей звезду с неба. Все это было растоптано в наш школьный выпускной. Мне пришлось уйти с бала раньше, потому что бабушка плохо себя чувствовала. Я не могла веселиться, зная, что родной человек доставлен на «скорой» в больницу и лежит там под капельницей. А Сонька осталась…

До сих пор думаю, что была бы я с ней — и перепивший Димка Волков, который бегал за ней последние два года, не затащил бы ее в туалет. Ему дали четыре года, а ей досталось изувеченное восприятие мужчин.

Ее реакция на Тимура Беркутова — исключительный автомат. Она не подпустит к себе никого противоположного пола. Со стороны будет восхищаться, чуточку мечтать, но не позволит к себе даже прикоснуться. Потому и заметалась, когда с майором столкнулась. А потом сжалась вся, когда тот ее еще и за плечи схватил. Не удивлюсь, если сердце в груди так и трепыхается от страха.

— И где мы пропадали? — вкрадчиво спрашивает она, заваливаясь на мою кровать.

— Расскажи лучше, где твой макияж, из-за которого мне пришлось взять на себя твою смену и попасть в настоящую задницу? — Я скрещиваю руки на груди, сердито косясь на подругу.

— На тебе платье за пятьсот баксов. Мне б такую задницу, — усмехается она, лопнув пузырь жвачки. — Короче… — Садится в позе лотоса и честно признается: — Не было никакого макияжа.

— Я уже догадалась.

— Не злись, Рин. — Складывает ладони как в молитве и дует губки. — У меня было собеседование. Я не могла его пропустить.

— Правду сказать тоже не могла?

— Тебе бы она не понравилась. — В ее светло-бирюзовых глазах, в которых уже утонул не один десяток отшитых парней, плещется маленькое чувство вины.

— О боже! — Я закатываю глаза. — Ты занялась вебкам-моделингом?

Сонька последние полгода мне с этим «бизнесом» на уши приседала. Меня уламывала вместе попробовать, но я и сама отказывалась, и ее отговаривала.

— Так вот откуда новые шмотки. Хорошо платят?

— Я о таком даже не мечтала, — уже воодушевленнее признается она, не напоровшись на мои упреки. — Разумеется, заработок зависит не только от меня. Кто-то хочет флирта, другие — более раскрепощенного общения. Ценники разные. Сегодня сто рублей, а завтра — двадцать тысяч.

— Судя по всему, у тебя каждый день двадцать тысяч.

— Я небольшой кредит взяла. Себя в порядок привела, белья прикупила, игрушек… — прикусывает губу на последнем слове. Ведь не о плюшевых мишках речь.

— Ох, Сонька! — Я плюхаюсь в кресло-мешок.

— А что делать, Рин? — уже тоскливее говорит она. — Мне скоро двадцать два, а я от мужиков шарахаюсь. В онлайне все по-другому. Они меня не трогают, не делают больно, не причиняют вреда. Они мной восхищаются, еще и деньги платят.

Сонька столько книг по теории секса перелопатила, что я уверена — модель она горячая. Просто мне хотелось бы видеть подругу счастливой где-нибудь на пляже, под руку со своим бойфрендом, а не перед ноутбуком с изображением озабоченного задрота, который гоняет лысого, любуясь ею.

— Обещаю бросить, если будет плохо, — заверяет она меня, заставив улыбнуться. — А теперь рассказывай, что с тобой приключилось?

Не зная, с чего начать, я иду по порядку — с того самого момента, как лучшая подруга попросила меня подменить ее. Рассказываю буквально на одном дыхании, не упуская деталей, пока не дохожу до сегодняшнего утра. Интимную сцену в душе я решаю обойти стороной.

— Ты что-то пропустила, — подлавливает меня Сонька, хитро сощурив глазки. — Переспала с ним, да?

— Нет! — возмущенно выпаливаю я, но щеки-то краснеют.

— Не ври, — смеется подруга, бросив в меня подушку.

— Не вру. Просто… — Обнимаю эту подушку, потупив взгляд и поймав себя не том, что завожусь при жарких воспоминаниях.

— Ты его трогала, да?

— Блин, Сонь, нельзя же так! — Подскакиваю с кресла и щелкаю выключателем. Так заболтались, что уже вечер наступил. — Это тебе не вебкам, а личное!

— Личное не всегда приличное, — подшучивает она. — Ладно, оставим это на потом. Мне бежать пора.

— На работу?

Соньке не нравится, каким тоном я это спрашиваю, поэтому кокетливо выкручивается:

— Тебе бы тоже не мешало поторопиться. Хотя бы на свидание.

— Я под домашним арестом, — вздыхаю я. — Да и никто не зовет. Видишь же, в окна не лезут, не звонят, цветы не присылают.

— Может, у него случилось что-то.

Жаловаться Соньке о том, что я ревную Антона и злюсь его молчанию, мне не хочется. Это мои собственные тараканы, которых надо вытравить.

Я провожаю ее до двери, где беру с нее обещание, что она не потеряется и на днях обязательно снова забежит.

— А с Радиком вы правильно разделались, — шепчет на прощание, целуя меня.

Ей он не нравился не потому, что носил штаны. Она видела то пренебрежение ко мне, которое я не замечала в силу своей увлеченности. Радик был смелым, в районе его уважали, девчонки за ним бегали. Я даже гордилась, что он выбрал именно меня. Не понимала тогда, что выбирать должна была я!

Едва прощаюсь с Сонькой, как в коридоре появляется еще одна близкая мне дама, собирающаяся на выход. В вечернем платье, с прической и макияжем, мама надевает серьги перед зеркалом и просит меня достать коробку с ее дорогими туфлями на шпильке.

Мне не надо растолковывать, куда она так охотно нарядилась. У мамы свидание. А у меня — воспоминания.

Выставляю перед ней туфли и коротко желаю:

— Приятного вечера.

Уйдя в комнату, плюхаюсь в кровать, заматываюсь в одеяло и, отвернувшись к окну, испытываю горькую жалость к себе.

— Катюш… — Мама тихонько входит в комнату и, присев на край кровати, поглаживает меня. — Не обижайся на меня. Я всегда готова поговорить. Только скажи.

— Иди, мама. Лев Евгеньевич ждет.

— Подождет — не облезет!

Я переворачиваюсь, посмотрев на улыбающуюся маму. Что с нее требовать? Объяснений, почему всю жизнь скрывала от меня, кто мой отец? Ей так-то за аборт заплатили. Она меня уберегала.

— Мам, я не обижаюсь на тебя. Правда. Ты иди. За меня не беспокойся. Дом со всех сторон охраняется.

Она наклоняется, целует меня в лоб и, засмеявшись, подушечкой большого пальца начинает стирать с него губную помаду.

— Забыла, что губы накрасила. Теперь у тебя лоб блестит.

Не припомню, чтобы когда-то видела ее такой взволнованной и веселой. Она же светится от счастья.

— Хватит, дыру протрешь, — смеюсь я. — Посвяти этот вечер себе.

Кивнув, мама встает, гасит свет и уходит. Оставив меня наедине с мыслями о том, как я разделаю Антона за то, что бросил меня одну.

Последний раз такая траурная тишина была в нашем доме после похорон деда Вацлава. Ксюша так же сидела во мраке гостиной, с бокалом крепкого коньяка и тонкой тлеющей сигаретой.

Щелкаю выключателем.

— Выключи, — просит она охрипшим, выплаканным голосом.

Опускает лицо с подтеками косметики под глазами.

Приглушаю свет до ночного режима. Сажусь рядом с Ксюшей, забираю у нее сигарету и тушу в переполненной пепельнице.

— Хватит.

Она дрожащей рукой подносит бокал ко рту и, сделав маленький глоток, криво усмехается. Безотрывно глядит на документы перед собой — целую стопку бумаг со свидетельством о расторжении брака на самом верху.

— Я понимаю, тебе погано, — пытаюсь поддержать ее. — Но хотя бы ради Алики возьми себя в руки.

— Он ушел, — всхлипывает она. — За пять минут собрал чемодан и ушел. Как мне теперь с этим жить?

— Ты знала, что когда-нибудь это случится. — Отставляю ее бокал на столик и беру ее за руки, разворачивая к себе. — Ваш брак давно был обречен. Неужели все эти годы ты надеялась на чудо?

— Иногда он был нежным.

— И вдрызг пьяным? Такими перепихонами, которые наутро не вспомнить, брак не сохранить. Ксюш, посмотри на меня. — Подушечкой большой пальца стираю мокрую дорожку с ее щеки. — Не ушел бы он к ней, ушел бы к другой.

— Я ее уничтожу.

— Тш-ш-ш… — Прикладываю палец к ее губам. — Меня послушай. Ты можешь ненавидеть, презирать их обоих. Но не забывай, что он не оставил тебя на улице. Он отдал тебе все. Этого хватит на беззаботную жизнь и для тебя, и для Алики. Еще и внукам останется. Вряд ли он будет звонить и интересоваться, как у вас дела. Он устроен сложнее. Его не переделать. Остается с этим примириться. Ты шикарная, состоятельная женщина. У тебя взрослые дети и больше нет никаких обязательств. Посвяти ты дальнейшую жизнь себе. Ни ему, ни Алике, ни мне. Для себя живи. Поездки, приключения, курорты, новые знакомства, парни. Ксюш, перед тобой тысячи дверей открылись. Зациклишься на мести — и всех нас погубишь. Причинишь вред Вольским — заставишь его страдать. Но вместе с ними пострадаю и я. Я влюблен в Рину. Хочешь сделать мне больно? Ударь по ним.

Она поджимает губы и зажмуривается. Снова начинает плакать. Выплескивать жгучую обиду.

— Почему он выбрал ее из всех женщин, что у него были?

— А почему ты выбрала его? Сердцу не прикажешь, Ксюш. — Глажу ее по голове и, притянув к себе, обнимаю содрогающиеся в всхлипах плечи. — Я эгоист. Ты знаешь. Поэтому буду манипулировать, давить на жалость. Любишь меня? Забудь о мести. А если нанесешь удар, я никогда тебя не прощу. Она дорога мне. Безумно.

Она молча плачет. Долго. Надрывно. Обкладываясь комочками салфеток. А успокоившись, признается:

— Я знала, что однажды ее ребенок появится в нашем доме.

— Ты же заплатила ей за аборт.

Ксюша отстраняется от меня, смотрит мне в глаза и хмурится:

— Ты правда в это веришь? Вот кем ты меня считаешь? Монстром? Свою мать? — Берет бокал и делает еще один глоток. — Я долго терпела их интрижку. Делала вид, что ни о чем не знаю. Ждала, когда он нагуляется. А потом ее как-то затошнило. Я сама отвезла ее к гинекологу. Беременность подтвердилась. Это был конец для меня. Он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня. С обожанием. Я была в отчаянии. Рискнула купить ее. Но не аборт. Молчание, исчезновение. Мне было все равно, что она сделает с этими деньгами. Это был исключительно ее выбор. Главное — она их взяла.

— Потому что она в них нуждалась. Лев Громов был в ее глазах не только хозяином и любовником, но еще бандитом и неверным мужем. Деньгам она доверилась больше, чем ему.

— А это уже его проблемы. Никто не заставляет его быть мудаком. По сути, ему повезло, что его любит две женщины. Этот урод не достоин ни одной.

— Почему ты сказала ему, что она сделала аборт?

Ксюша пожимает плечами и опустошает бокал.

— Что мне оставалось? Я была беременна, напугана. Он не дал бы мне ни копейки на ребенка. Да и потом — кто мешал ему разыскать ее и убедиться, не соврала ли я? Никто. Он сам этого не сделал. А знаешь, почему? Он трус. Он боялся правды. Он знал, что он ничтожество, и не смог бы смотреть ей в глаза.

— Не понимаю, — вздыхаю я, запустив пальцы в волосы и проведя ими до затылка. — Тогда зачем ты что-то подмешивала Рине в чай?

— Антон, ты дурак? — Смотрит на меня возмущенно. Подбородок опять дрожит. Вот-вот заревет. Теперь от обиды на меня. — Ты вымотал ее. На нее смотреть было страшно. Я заварила ей свой тибетский чай. Меня тоже от него всегда рубит. Он успокаивающий.

— То есть ты не пыталась ее отравить?

Сам в шоке, что вообще подумал о таком. Ксюша была тем человеком, который своим материнским теплом показал мне, что такое семья.

— Это твоя благодарность? — шепчет она. — Я хоть раз выделяла кого-то из вас троих?

— Да. Меня, — киваю я виновато. — Всегда любила больше.

— По-твоему, я из любви к тебе убила бы твою невесту?

— Ты узнала ее фамилию, резко изменила свое отношение к ней, потом этот чай, Женя.

— Да, мне было тяжело. Я смотрела на нее и вспоминала боль, которую мне доставили ее родители. Я не мировая мама, Антон. Я человек, которому тоже бывает плохо. Конечно, мне стало сложнее общаться. А еще обидно, что вы выбрали платье без меня. Признаюсь честно, это я подослала Женю пролить на него кофе. Чтобы следующее вы уже выбирали со мной. Только я просила ее помириться с Катериной. Не хотела враждующих невесток. Всегда мечтала с ними вместе по магазинам ходить, по театрам, по выставкам, по салонам. Они были бы вырваны из родового гнезда. Я бы заменила им маму.

— Черт, мне так стыдно, — фыркаю, не в силах поднять лица. — Я был уверен, что вы с этой рыжей спелись.

— С кем? Я едва сдерживалась, чтобы не всечь ей. Никогда бы не подумала, что Ринат такую змеюку в дом приведет.

— А чего обнималась с ней?

— Ради Рината. Какой бы выбор вы не сделали, он ваш. Мое дело маленькое — принять его и смириться. Налей еще! — Протягивает мне бокал и указывает на бутылку.

— Может, хватит?

— Наливай давай. Хочу, чтобы от похмелья было хуже, чем от развода. Потом отойду, соберусь и рвану с Аликой куда-нибудь на море на все оставшееся лето.

— Такой настрой мне нравится, — улыбаюсь я, плеснув пятьдесят граммов в бокал.

В гостиную спускается Ринат. Потирая шею, берет посудину из бара и ставит на столик.

— Мне тоже налей глоток. Алика проснулась, — сообщает устало и смотрит на меня. — С тобой хочет поговорить. Ты только не ругай ее.

— Не учи меня, а! — рыкаю, подвинув ему бутылку. — Сам нальешь. За Ксюшей присмотри.

Пожав ее тонкие пальцы, встаю с дивана и ухожу наверх.

Дверь в комнату сестры открыта. Ее вообще закрыть теперь невозможно. Нужно новую ставить. Эту уже не отремонтировать.

Ковер убран, постельное белье заменено. В комнате пахнет лекарствами. По телеку идут мультики.

Алика с перевязанной до самого локтя рукой сидит в подушках на кровати и хрумает чипсы.

— Выспалась? — Сажусь на край кровати и беру ее за руку. — Повезло, что крови мало потеряла. Сейчас бы в больничке лежала. С переливанием.

— Антон, прости меня. — Переводит на меня виноватый взгляд. — Этого больше не повторится, обещаю.

— Очень на это надеюсь, иначе ремнем пороть начну, — смеюсь я, поглаживая ее пальчики. — Не парься, сестренка. Сейчас всем гадко. Ксюша тоже с ума сходит.

Алика вздыхает, закатив глаза. Она еще не готова простить мать за обман.

— Она тебя любит, — уверяю ее. — Просто когда-то она пережила сильное предательство и совершила одну-единственную ошибку из-за той боли. Это не говорит, что она плохой человек. Она мать. Она свою жизнь за любого из нас отдаст.

— Не вижу ее тут, сидящей у моей кровати.

— Она немножко перепила. Утром отоспится и придет. Ты лучше пока подумай, куда отдыхать поедете. Генрих все оформит, забронирует, билеты сообразит.

— Отдыхать? — Округляет она глазки.

— Вам с матерью надо провести время вместе. Подальше от всех нас. Наедине. На парнях в плавках посмотрите, ягодицы, кубики обсудите, в море поплаваете, курортные романы замутите.

Алика смеется и протягивает мне руки, просясь в объятия.

— Я тебя обожаю, Антошка, — выдыхает, прижавшись к моей груди.

— А я бы тебе с удовольствием по мягкой попке надавал.

— Кстати, — отстранившись от меня, удивленно выгибает бровь, — а ты почему здесь?

— В каком смысле? Меня из дома вроде никто не выгонял.

— Я выгоняю! Почему ты не с Риной? Кто так делает, Антон? Упустишь ее сейчас — и с годами превратишься в подобие нашего отца. В бесчувственную скотину. Дома Ринат, Демид, Клим… — произнеся последнее имя, прикусывает язык. Естественно, Ринат ей обо всем рассказал. Алика в курсе, кто ее биологический отец. — О нас есть кому позаботиться. Езжай к Рине и добивайся ее всеми путями. Только цветы хотя бы купи, — улыбается, зная, что ухажер из меня тот еще. — И не две гвоздички.

— Куплю, — обещаю ей, целую в кончик носа и отправляюсь к своей блондиночке, даже не переодеваясь.

Он опять привозит меня на вечеринку и передает своему другу-торчку по кличке Фриц. Приказывает не спускать с меня глаз, а сам, пятерней сжав мягкое место девицы в бикини, уводит ее в укромный уголок. Здесь все в точности, как было в прошлый раз. За исключением одной детали — я сгораю от ревности. Ненавижу Антона, хочу его придушить, лишь бы сорвать их уединение.

Поддаюсь ритму музыки, танцую в пьяных объятиях Фрица, пытаясь забыться, проглотить горький, душащий ком. Щеки щиплет от слез. В груди колет. Я вспоминаю, что у Фрица есть дурь, и хочу попросить. Но его нет рядом. Исчез. Все исчезли.

Ни людей, ни голосов, ни музыки, ни танцев. Холод, пробирающий до костей, и обжигающий шепот, ласкающий ухо:

— Я вернулся, Рина.

Разворачиваюсь и, замахнувшись, залепляю ему пощечину. Будет знать, как бросать меня, удовлетворяя свои мерзкие животные потребности!

— Ауч! Ты чего?! — Антон подскакивает с кровати и зажигает свет, ослепив меня.

На секунду зажмуриваюсь, соображая, что произошло. Носом чую нежный цветочный аромат. Щупаю рукой по кровати и набредаю на шуршащий букет.

Открыв глаза, вижу огромную охапку роз, а рядом — маленькую ювелирную коробочку, которая сиюминутно сгребается крепкой мужской рукой и отправляется в карман брюк.

— Это пока подождет, — злится Антон, пошевелив челюстью.

Вот это я дала! Он ко мне пришел, а я ему двинула, потому что сон не тот приснился. Даже не знаю, как оправдаться.

— Как ты вошел?

— Как Карлсон! — Бросает на стол связку ключей. Я сама их выронила днем за порогом. Логично, что Антон их подобрал и держал при себе.

Обняв букет, вдыхаю их чудный запах и улыбаюсь. Счастлива-а-ая…

Он вернулся, как и обещал. Стоило просто набраться терпения, а не фантазировать себе всякую ерунду. Еще и колечко, походу, проворонила. Теперь он нескоро решится мне его подарить. Я бы тоже засомневалась после такого пробуждения.

— Антон, не психуй, — прошу я. — Я подумала, ты с другой.

— С какой? — Разводит он руками.

— Хотя бы с той в бикини.

Хмурится. Переваривает услышанное и выдает:

— Я сначала к ней и поехал, но в самый ответственный момент назвал ее чужим именем, и она меня вышвырнула за порог.

— Не шути так, — надуваюсь с обидой, но замечаю на его рубашке красные пятна. — Господи, Антон, у тебя кровь! — Розы летят в одну сторону, одеяло в другую, я в третью. — Что с тобой случилось?! На тебя покушались?! Стреляли?!

— Да, ранили тут недавно. Прямо сюда. — Пальцем тычет в свою грудь, хватает меня за руку и притягивает к себе. — Испугалась? Жалко меня, да? — посмеивается, топя меня в своих надежных объятиях. — Это не моя кровь. Алика чашку разбила, поранилась, я ее перебинтовывал, запачкался.

Не верю. Ни единому слову. Явно все было куда хуже. Я прекрасно знаю, как щепетилен Антон к своему внешнему виду. А тут ехал через полгорода в грязной рубашке? И даже заскакивал в цветочный? У него дома явно не все гладко. Ксения Вацлавовна знает о моих родителях. Значит, был скандал.

Выпытывать у него правду бесполезно. Это же Антон. Он сверху еще напридумывает. Проще подождать, пока от других не выясню, как обстановка на линии фронта.

— Ты что же, не побоялся мамы, прокрадываясь в нашу квартиру среди ночи? — меняю тему, посмотрев в его хитрые глаза.

— Я знал, что ее нет дома. И что Беркут днем приходил, и подружка твоя. Я все контролирую, Рина. Пока есть на что, — смеется он. — Лев Евгеньевич лишил меня наследства, а счет в банке у меня не резиновый. Если в ближайшее время не пущу бабки в дело, то скоро с голым задом пойду вкалывать на завод.

— Как — лишил наследства?

— Да вот так. Немного отсыпал Ринату, остальное переписал на Ксюшу. Так что все, Рина, я банкрот. Хотя мечтал стать миллиардером, — вздыхает он.

— Ну тогда ты мне не нужен, — подшучиваю я, провоцируя Антона на более тесные объятия.

— Раздавлю, — строжится он, подтягивая меня к себе. — Или съем. Я, знаешь, какой голодный? Р-р-р…

— Блин, ты кушать хочешь? — спохватываюсь я. — Идем я тебя покормлю. Только сначала рубашку сними, замочу ее в пятновыводителе.

— Страшные вещи говоришь: замочу, пятновыводитель, раздевайся. Хочешь увидеть меня голеньким? — улыбается уголком рта, расстегивая пуговицы и стягивая рубашку со своих мощных плеч.

Сглатываю при виде его мышц. Краснею. В памяти нахраписто всплывает наше прошлое утро в душе. Я, он, вода, пена, поцелуи, ласки, трепет.

Взгляд без тормозов ныряет вниз и спотыкается на уровне выпирающей ширинки.

Все, Катерина, тебе конец! Не просто влюбилась, а обезумела. Сожрать Антона готова.

— Ты свое платьишко тоже снимешь? — Он подает мне рубашку. — Или еще неделю носить будешь?

Ох, знал бы он, что под платьишком до сих пор ничего нет!

Прикасаюсь к его руке и вздрагиваю от мелкого электрического разряда. Коротит. Обоих. Не на шутку.

Смотрю в его глаза. Надеюсь увидеть в них трезвость, сдержанность, понимание. А вижу огонь. Лижет меня невидимыми языками. Сдирает с меня платье. Сжигает дотла.

Рубашка беспомощной тряпочкой падает на пол. Не будет никакой стирки. Не будет ужина. Не до этого нам. Слишком жарко и голодно.

Запрыгиваю к нему на шею, обвиваю ногами бедра, руками — плечи. Губами припадаю к его губам, дыша через раз и уже не слыша биения своего сердца. Потому что оно заглушается биением его…

— Рина, я не остановлюсь, — дышит горячо и рвано.

— Я тоже, — отвечаю ему в тон и оказываюсь на кровати, зажатая между тугим матрасом и тяжелым мужским телом.

Таю под ним, плавлюсь и растекаюсь. Целую глубже, настойчивее. Легонько царапаю вздутые бугры его спины. Выгибаюсь ему навстречу, пьянея от его объятий, жара кожи и родного запаха.

Он отказался от наследства. Ради меня.

Вернулся. Вопреки атмосфере дома.

Не побоялся нарушить мой домашний арест несанкционированным свиданием со злостным проникновением в квартиру, а скоро и в меня.

— Свет выключить? — спрашивает, покусывая мои губы и пальцами сминая мое бедро под платьем.

Слабо мотаю головой и, краснея, отвечаю:

— Хочу все видеть.

— Ты ж моя развратница, — смеется, выше задирая ткань.

Не так я представляла себе первый раз. Думала, это случится в первую брачную ночь. В нашей с мужем собственной квартире, номере отеля или на террасе пляжного домика. Вино, вкусный ужин, фрукты, свечи, расслабляющая музыка. Но жизнь преподносит сюрпризы. Я влюбилась не в принца, а отдаться ему хочу прямо здесь и сейчас. Чувствую, что дозрела. Умираю от желания. Внутри все в клубок сматывается.

Мужская рука добирается до моей ягодицы, и Антон на секунду останавливается.

— Ты до сих пор без трусов?

— Тебя ждала, — хихикаю, снова притягивая его к себе и целуя.

Рыкнув, возвращается к прерванному. Накаляется, напрягается, порыкивает. Своим каменным возбуждением упирается в мое бедро, теряя контроль и начав с треском рвать мое платье.

— Анто-о-он, — молю протяжно, схватив его за запястье, — жалко вещь.

Отталкиваю его от себя, и он, перевернувшись на спину, усаживает меня на свой выдающийся пах.

Смущаюсь, как маленькая девочка, которую понравившийся мальчик за косичку дернул. Играючи, как умею, а умею я так себе, пальцем стягиваю бретельку с плеча.

В глазах Антона загораются искры. Ему нравится моя робость и смелость. Довольно улыбаясь, запрокидывает руку за голову и наблюдает с выдержкой хищника, как я медленно, сантиметр за сантиметром, обнажаю себя его взору. Наношу мазки на холст, воссоздавая яркую картину. Не спешу, давая нам обоим время свыкнуться с мыслью, что мы больше не враги. Мы пара. Сумасшедшая, бешеная пара.

Промежностью ощущая, что Антон сейчас взорвется, сдаюсь. Расстегиваю молнию сбоку и снимаю платье через голову.

Волосы струями ложатся на плечо, падают на грудь, налившиеся соски которой становятся слишком чувствительными. Их приятно пощипывает от малейшего прикосновения. А от алчущего взгляда потемневших зеленых глаз и вовсе горят.

— А как же «Я лучше выпью яд, чем с тобой пересплю»? — коварно передразнивает меня Антон.

— Кто сказал, что я собираюсь с тобой переспать? — парирую, плавно откидывая волосы за спину. — Может, я просто показываю, чем ты мог бы обладать. Будь ты миллиардером.

— Укушу, — шутя грозится он и, минуя пространство между нами, садится, положив свои ладони на мою спину.

Возбужденно ведет ими вверх, матовым взглядом скользя по моему лицу, задерживаясь на губах и в предвкушении сладкого момента опускаясь на грудь. Дорвался. Собственным глазам поверить не может. Берет эту паузу, отделяющую нас от нового непоправимого шага.

— Ты мне мозг парализовала, Рина.

Обрушивает на меня огонь своих поцелуев. Осыпает ими шею, ключицу, грудь. Наслаждается моей пленительной дрожью — от незнакомых ощущений и нетерпения. Раньше его прикосновения меня морозили, сковывали, превращали кровь в резину. Сейчас же пульс на пределе от реакции на его ласки.

Запрокинув голову назад, прикусываю губу и закрываю глаза, пропуская с каждым ударом сердца картинку из прошлого: его полуулыбку при нашей первой встрече в ресторане, его решение держать меня при себе, Москва-сити, первый ужин в его доме, вечеринка… Все закручивается в вихре, не позволяя мне зацепиться за тот момент, когда же я в него влюбилась. Не был ли мой страх маской совсем иного чувства?

Мои пальцы пробираются в его волосы, и я на рефлексе оттягиваю их, когда Антон губами захватывает мой сосок. Голова начинает кружиться. Мысли гаснут одна за другой. Я погружаюсь на неизведанную глубину, но Антон вдруг останавливается.

Он по-прежнему возбужден. Ему мало места в брюках. И я искренне не понимаю, что пошло не так.

Вырвав себя из сладкого забвения смотрю в его глаза. Сглотнув, гладит меня по щеке и шепчет:

— Это не должно случиться так.

— Ты что, не хочешь меня? — От обиды во рту вяжет.

— Больше всего на свете я хочу тебя. Антон Громов никогда не отказывался от легкодоступного секса. Тебя и подавно проглотить хочу. Но ты не такая, как другие. Ты берегла себя для особенного парня. И хотя я особенный, — усмехается он, — пока я еще тебя не достоин. Завтра я на что-нибудь психану, дернусь, наору на тебя, и ты пожалеешь о сегодняшней ночи. Перевоспитай меня, Рина.

Это то, чего я точно от него не ожидала. Не представляю, что ему ответить. Чертовски приятно узнать, что именно на тебе вчерашний бабник остановил свой выбор. Ты выделилась из тысяч других. Заставила его иначе посмотреть на отношения. Он не хочет трахнуть тебя быстро, тайно и где-то между делом. Он намерен добиться своего законного права и подарить тебе ночь, о которой ты мечтала.

— Антошка, — выдыхаю сквозь слезы и душу его своими объятиями.

Он лицом утыкается в мою шею и тянет мой запах. Сжимает меня своими руками едва ли не до хруста. Медленно восстанавливает дыхание и успокаивается.

Одной рукой продолжая обвивать мою талию, вынимает из кармана ту маленькую коробочку, под крышечкой которой оказывается кольцо. Скромное, с мелкими сверкающими камешками, без выдающихся бриллиантовых булыжников.

— Выходи за меня, Рина.

— У меня опасный папа, — смеюсь, взглянув в его влюбленные глаза.

— А у меня апартаменты в Москва-сити, — подшучивает он. — Я постараюсь ему понравиться.

— Апартаменты будут проданы, — ставлю ему условие.

— Это значит — да?

Выдерживаю паузу, чтобы понервничал подольше. Любуюсь сменой его выражения лица. Потрясающее зрелище.

— Да!

Получаю свою очередную дозу поцелуев и кольцо на палец. Не знаю, сколько продержится это. Обычно у нас с ними беда. Хроническая несовместимость, судя по событиям последней недели.

— Не потеряешь?

— Не гарантирую…

Из коридора слышится звяканье ключей в замочной скважине и хлопок двери.

— Мама вернулась! — Я соскакиваю с Антона, бросаюсь к двери и запираюсь.

— Лиза, я уберу вино в холодильник, — говорит пришедший с ней Лев Евгеньевич.

— Еще и папа, — вздыхает Антон.

Теряюсь. Он Антона на куски покрошит, если увидит в моей комнате. Быстро натягиваю на себя кигуруми, подбираю с пола свое платье и рубашку Антона и всовываю ему в руки.

— Вставай! — Поднимаю и толкаю в сторону открытого шкафа.

— Рина, ты смеешься?

— Аха-ха! — огрызаюсь я, заталкивая его внутрь. — Сиди тихо!

— Катя, ты не спишь? — спрашивает мама, подойдя к двери.

— Сплю!

— Со светом? — Она крутит дверную ручку, заставляя меня закончить возню с возмущающимся Антоном.

Закрываю дверцу шкафа и с надеждой, что он оттуда не выпадет, впускаю маму. Взлохмаченная, в пижаме задом-наперед и раскрасневшаяся, я вызываю у мамы резонный вопрос на лице.

— Вы уже вернулись? — улыбаюсь неестественно.

Нахмурившись, мама через мое плечо заглядывает в комнату. Лев Евгеньевич, в отличие от нее, особо не церемонится. Отодвигает нас и на хозяйских правах переступает порог. Оглядевшись, сразу берет курс на шкаф. Открывает дверцу, отчего я закрываю лицо руками.

— Лев, что ты делаешь? — встревает мама.

— Моль ищу.

— Какую моль?      

— Крупную, наглую, прожорливую, мужского пола. Пока — мужского. — Открывает дверцу, за которой я скрыла Антона. — Вот эту! Туфли забыли спрятать. Одевайся и на стерилизацию!

Трудно сказать, кто из двух Громовых сейчас опаснее — вожак прайда или воспитанный им преемник. Один не хочет никого ко мне подпускать, другой готов выдрать глотку любому, кто ему помешает. Но они позабыли главное — я не вещь и в состоянии сама решить, чего хочу и с кем.

Застегнув рубашку на две пуговицы, Антон вылезает из шкафа и кивает маме:

— Добрый вечер.

Как он вообще туда поместился?

— На выход, путешественник из Нарнии! — Указывает ему Лев Евгеньевич. — А ты — оденься! — велит мне, лишив меня дара речи.

Кем он вообще себя возомнил, отдавая тут приказы?! Провожаю его обалдевшим взглядом, хлопая ресницами и размышляя, как бы четенько его на место поставить. Чтоб раз и навсегда усвоил, что я девочка взрослая и в папином контроле больше не нуждаюсь.

— Кольцо где? — вдруг обращает внимание на мои руки.

— Потеряла, — бурчу, сверля его сердитым взглядом. Заботливый нашелся. Я еще не простила ему подставу с Ринатом. Папочка! — Не по размеру было. Не заметила, как с пальца соскользнуло. Антон мне новое подарил. — Демонстрирую подарок. — И предложение сделал.

— Ты же поступила разумно? Отказала?

— Да, разумно. Я согласилась.

Он оборачивается к Антону:

— Учти, я теперь банкрот. Свадьба с Катериной тебе ничего не принесет.

— Принесет, — ворчит Антон. — То, чего ты не дашь. — Проходя мимо меня, без стеснения целует в губы и шепчет: — Я без тебя не уйду. Одевайся, не торопись. — Выходит последним и закрывает дверь.

Минуту прислушиваюсь к шагам и тихим голосам в гостиной. Не скандалят. Что-то спокойно перетирают без ругани и мата.

Я переодеваюсь в домашние брюки и майку, собираю волосы в высокий хвост и влезаю в мягкие тапочки. Из комнаты выхожу осторожно, боясь спровоцировать диких кошаков, поселившихся в нашей тесной квартирке.

Лев Евгеньевич сидит на диване, ослабляя галстук, а Антон, сунув руки в карманы брюк, поясницей опирается о подоконник.

— Ты же не нагулялся, паскудная твоя душонка, — фыркает отец.

— Мне двадцать семь, — напоминает ему Антон. — Я достаточно нагулялся. Или что, теперь до старости телок перебирать?

Я останавливаюсь в дверном проеме. Между нами целая гостиная, в центре которой непреодолимый барьер — Лев Громов.

— Я предупреждал тебя не портить Катерину.

— Он ничего не сделал, — вмешиваюсь я в разговор и смело пересекаю комнату. Чувствую на себе офигевший взгляд отца, но лишь набираюсь еще большей отваги. Подойдя к Антону, сама заключаю себя в его объятия. — Вы совсем не знаете своего сына.

— Это ты его совсем не знаешь, девочка, — распаляется наш папа. Закипает. Голос не повышает, только потому что мама не позволит. Ей ничего не стоит послать его, наступив на горло собственным чувствам. Она в одиночку дочь вырастила, так что яйца у нее покрепче будут, чем у бывшего криминального авторитета.

— Ладно, я вас выслушаю. Поделись-ка, Антон Львович, своими планами. Жениться собрался, а на что семью содержать будешь?

— У меня есть роскошные апартаменты, тачка и счет в банке. А еще у меня есть мать, — более язвительно уточняет Антон, — которая меня не бросит. Я изучу рынок и открою собственный бизнес.

— С нуля? — усмехается Лев Евгеньевич. — До прибыли потребуются годы.

— А я не авиакомпанию открывать собираюсь. Я и рестораном не побрезгую. — Антон крепче жмет меня к себе и, улыбнувшись, спрашивает: — Как ты на это смотришь? Утрем нос твоим бывшим работодателям? Откроем суперскую кухню прямо напротив них?

— И повесим на их двери объявление: «Требуется администратор с окладом в два раза больше», — поддакиваю я, мысленно потирая руки. — Хочу, чтобы та мегера пришла устраиваться к нам на работу, а я ее отшила. Нет! Я ее приму и буду дрючить по всякой фигне, — посмеиваюсь, предвкушая, какой кайф мне это принесет. Заодно и Соньку из ее специфического бизнеса выдерну. Моей помощницей будет. Эх, мечты!

— Лев, дай им шанс, — просит вошедшая в гостиную мама, переодевшаяся в домашний костюм. Ставит поднос с чайником, чашками и угощениями на кофейный столик и улыбается нам: — Я Антону верю.

— К сожалению, я ему тоже верю. — Лев Евгеньевич сыплет в свою чашку четыре ложки сахара и тормозит на пятой. — Тьфу ты! Сбили меня! Бизнесмены, мать вашу…

— Да ты посмотри, как у них глаза горят. Эти двое точно всего добьются.

— Если не поубивают друг друга раньше.

Я жмусь к своему Антошке и облегченно вздыхаю. У меня мировая мама. Она может иметь свои недостатки, тень тянущихся из прошлого ошибок, но она никогда не желала мне зла. Чуяла гнильцу от Радика и частенько повторяла бросить его, пока дров не наломала. К Антону же сразу прикипела, хотя они еще толком незнакомы.

— Поздно, Лев Евгеньевич, — произносит Антон, лаская мое лицо теплым взглядом, — она меня уже убила.

Краем глаза замечаю, как мама кладет руку на плечо отца и сжимает пальцы.

— Лев, — шепчет настойчиво, кивая на нас.

Он сдергивает галстук, наматывает на кулак и, ударив им по ладони, сдается:

— Мотайте отсюда. Пока не передумал.

Повторять нам не надо. Хватаю Антона за руку и бегом тяну на выход. Представления не имею, куда мы рванем. Лишь бы остаться с ним наедине.

Выскочив на улицу, полной грудью вдыхаю ночной воздух. Город дремлет ночью, а во мне начинается новый день. Первый день на правах настоящей невесты Антона Громова.

Подхватив меня на руки, этот безумный герой кружит меня над землей и прилипает ко мне поцелуем. Совсем голову теряет, задыхаясь от вкуса победы.

— Куда поедем? — шепчет отрывисто мне в губы.

— Без разницы, — смеюсь я, разглядывая его счастливое лицо, — хоть на край света.

— Поехали к твоей бабуле? — предлагает Антон. — Ни суеты, ни шума, ни связи. Природа, сад, речка, банька, алабай, шашлычки. Красота.

— Поехали, — соглашаюсь я. — У нее там как раз крыша в дровянике прохудилась, починить бы.

— Черт, вот это я погорячился, — смеется Антон, опять целуя меня, но уже по пути к машине. Ставит на ноги и прижимает спиной к дверце. — За что мне так с тобой повезло, а?

— Ты уверен, что тебе повезло? — хихикаю, застегивая оставшиеся пуговицы его рубашки. Верхние оставляю нетронутыми и ноготками залезаю под ткань, легонько поцарапывая его. — Не спеши с выводами, Антон. Я вредная.

— Это-то мне в тебе и нравится. — Берет мою руку, глядит на кольцо и улыбается: — Совсем скоро станешь моей собственной врединкой.

— Предвижу, жить мы будем весело.

— Всем на зависть. Тачку водить умеешь? — брякает ключами.

— Нет, — мотаю головой. — Кто бы меня научил?

— Значит, я научу.

— Зачем?

— Если наш бизнес накроется медным тазом, будем банки грабить. Ты за рулем, а я на деле. Идет?

Засмеявшись, кулачком толкаю его в грудь и киваю:

— Только чур — мои семьдесят процентов, а твои — тридцать.

— Почему? — Вытягивается его лицо.

— У меня теперь на иждивении одомашненный мамой бомж. Не морить же его голодом.

— Ты права. Иначе нас сожрет. — Антон открывает для меня дверь, усаживает на сиденье и, наклонившись, еще раз целует. — Обожаю тебя, обезьянка.

И я — тебя…

Я босыми ногами ступаю по мягкому влажному песку, на который время от времени накатывают пенистые морские волны. Теплые и нежные. Щекочут кожу, разгоняя по ней мурашки.

На горизонте алеет закат. Солнце почти село. Остров стремительно погружается в сумрак. Зажигаются фонари и иллюминация вокруг нашего уединенного от остальных бунгало.

В одной руке я несу босоножки, пальцы другой переплетаются с пальцами мужа. Это наше первое семейное путешествие — свадебное. Медовый месяц, о каком я даже не мечтала. Я догадывалась, что Лев Евгеньевич не распрощается со всем своим состоянием. Он быстро и ловко выбил деньги со своих старых должников, приобрел дом, две машины, выкупил какие-то акции и планирует строительство частного детского сада. Теперь он занимается исключительно законным бизнесом. Другой вести ему мама не позволит. Достаточно того, что она и так до сих пор отказывается становиться его законной женой.

— Жену покажи, — требует Лев Евгеньевич, — на твою наглую рожу я уже насмотрелся.

Антон, посмеиваясь, разворачивает на меня экран с фронтальной камерой, где мне улыбается мама и внимательным взглядом рассматривает Лев Евгеньевич. Они настоятельно просили позвонить им сразу, как только заселимся в отель. Но мы решили сначала поужинать. На свадьбе толком не ели, в самолете тоже был жалкий перекус. А здесь побаловали себя вкусными морепродуктами и бутылочкой хорошего вина.

— Счастливая, — делает вывод отец. — Теперь я почти спокоен. Вы правда ужинали? Или детей делали?

— Лев! — одергивает его мама.

— Обещаю, когда наметятся внуки, вы узнаете о них первым, — смущенно улыбаюсь, волнуясь перед предстоящей ночью.

Антон же вытерпел полтора месяца воздержания, ограничиваясь поцелуями и объятиями. Он изучил мое тело вдоль и поперек, но ни разу не посягнул на него. Он ждал этого дня — нашей первой брачной ночи. Чтобы сделать все красиво. Ради меня.

— Мне тут в самолете одна мысль в голову пришла, — Антон опять разворачивает айфон на себя, — кем ты мне теперь приходишься — отцом или тестем?

— Два в одном, — отрезает Лев Евгеньевич. — Не завидую я вам, юноша.

Я отпускаю его руку и поднимаюсь по ступенькам в домик. Оставляю босоножки у порога и отодвигаю стеклянную дверь. В переливающемся свете мелких лампочек вхожу в бунгало и, взглянув на Антона через плечо, снимаю платье.

Оно падает у моих ног, шелком скользнув по изгибам тела. Взгляд мужа становится хищным, голодным. Сглотнув, он освободившейся рукой хватается за балку и выговаривает:

— Зря. Я вот сам себе завидую.

— Лев, прекращай. Оставь их одних, — настаивает мама.

Оставшись лишь в белоснежных кружевных трусиках, я перешагиваю через платье и дефилирую к кровати в романтическом антураже для новобрачных. Вскарабкиваюсь на нее на четвереньках и, улегшись на живот, подгибаю ноги. Поболтав, скрещиваю их и игриво пальцами тереблю красный лепесток розы.

Не дав отцу попрощаться с нами, Антон скидывает звонок и выключает телефон, чтобы нас больше никто не беспокоил: ни родители, ни Генрих, увязший в ремонте здания нашего будущего ресторана, ни Ксения Вацлавовна с Аликой из Португалии, куда мы должны прилететь через две недели, ни Ринат, ни Сонька, ни бабушка. Со всеми ними мы созвонимся завтра. Или послезавтра. Сейчас наше время — только наше.

Войдя в бунгало, Антон задвигает дверь, кладет мобильник на столик и жмет кнопку на пульте. Стеклянные стены автоматически закрываются шторами, утаивая нас от всего внешнего мира. Мы остаемся вдвоем.

Не спуская с меня глаз, Антон снимает рубашку и, неспешно приближаясь, ослабляет ремень брюк. С трудом сдерживается, чтобы не напасть. Боится спугнуть меня. Нависает сверху, руками продавливая матрас, и прокладывает дорожку поцелуев от шеи к пояснице. Зубами хватается за трусики и тянет их вниз, обжигая мои бедра шелковым кружевом.

Едва белый комочек летит в сторону, как мощные руки переворачивают меня на спину и подминают под грузное тело, подкачавшееся за шесть недель еще сильнее. Антон убегал в тренажерку всякий раз, когда возбуждался. А случалось это часто.

Чувствуя себя кусочком сахара, тающего в кипятке, прикусываю губу и ладонями веду по твердой мужской груди. Этот психопат наколол мое имя с левой стороны и дату нашей встречи. С правой клянется наколоть имя нашей будущей дочери и день ее рождения. А пацаны, говорит, обойдутся. Все до смешного распланировал. Но кажется, я уже привыкла, что ему периодически сносит крышу. Меня и саму это заводит.

— Теперь-то ты возьмешь то, что тебе полагается? — улыбаюсь зазывающе.

— Теперь — да. Потому что теперь оно мне по закону полагается, — произносит гордо и довольно, опускаясь за поцелуем.

Пленяя мои губы, расстегивает ремень, вытягивает из петель и, отстранившись, встает на колени.

— Ты мне доверяешь, Рина?

Странный вопрос. Будоражащий воображение и пугающий.

— Нет, — затеваю игру.

— Отлично!

Он берет мои запястья, обматывает этим ремнем, не туго, но без возможности высвободиться, и подтягивает меня к изголовью, где пристегивает руки над головой. Дергает, убеждаясь, что не выберусь, и сползает ниже. Скалится в ожидании задуманного. Упивается моей мелкой дрожью. Но я трясусь не от страха. От долгожданного предвкушения отдаться мужчине, для которого я ценнее всего на свете.

Он снимает брюки, обходит кровать и нависает надо мной, взглядом цепляясь за те точки, ласки которых доводят меня до припадков. Антон их уже отлично знает. Не раз издевался надо мной и доводил до слез. Сама не знаю, почему рыдаю, когда мне хорошо с ним. От счастья, наверное.

Дразняще целует мои губы, скользит языком по шее, заводит ласками грудь, посасывая и покусывая соски. Накрывает поцелуями живот, оставляя дорожки из выжженных его сбитым дыханием следов. Рисует губами овал вокруг пупка и, резко раздвинув и запрокинув мои ноги на свои плечи, переключается на внутреннюю часть бедер. Целует и полизывает, спускаясь все ниже, дыша все чаще, дрожа сильнее и доводя меня до протяжных писков.

— Анто-о-он… — молю я, выгибаясь ему навстречу, подставляя его губам себя, требуя потушить разрастающийся пожар.

Его поцелуи плавно перемещаются на гладкую, нежную кожу моих девственных складок. Губы, мягкие и горячие, касаются меня там, куда еще вчера Антон отказывался даже заглядывать, чтобы ненароком не нарушить данное себе и мне слово. Он глухо порыкивает, становясь алчнее и напористее. Вытворяет такой разврат, какой даже с губами ни разу не пробовал. Превращая мою дрожь в болезненные конвульсии, а писк в стоны и рыхлые крики.

Я натягиваю ремень в желании опустить руки и залезть пальцами в его волосы. Сжать его голову, велеть ускориться и углубиться и не отпускать его, пока он не наверстает полтора месяца дурацкого принципиального поста.

Чувствую, как его раскаленный язык проникает в меня. Неглубоко, но искушающе. Разогревая меня до предела. Охмеляя сильнее полета и вина. Вылизывает, пока я не начинаю пульсировать, как самка весной в поисках самца.

Плавно завершает свои дикие ласки и тем же путем поцелуев возвращается к моим губам.

— Ты приторнее меда, Рина, — шепчет хрипло и пьяно. Проделывает то же самое с моим ртом, заводя еще сильнее и заставляя почувствовать себя на грани смерти, даже не обморока.

Дрожащей рукой освобождается от трусов и, запрокинув одну мою ногу за свое бедро, медленно толкается в тугое лоно.

Я напрягаюсь, потому что это далеко не язык. Меня обуревает страх, что я сейчас лопну, порвусь на куски.

Прикусив Антона за губу, испуганно смотрю в его глаза и постукиваю зубами.

— Тише, сладкая моя. — Он освобождает мои руки, позволив ногтями впиться в его спину. Целует меня, продолжая свое законное вторжение и нашептывая: — Сейчас будет хорошо… Еще чуть-чуть… Люблю тебя… Больше жизни…

Наконец меня пронзает ощущением бесконечного счастья и полета к самим небесам. Я выдыхаю, откинувшись на подушку и, прикрыв глаза, расплываюсь в блаженной улыбке. Секунда боли и страха того стоила. Теперь каждое движение, каждый толчок приносит дозу растущего кайфа.

Я утопаю в мягкости матраса, держась за Антона, как за спасательный круг. Отдаюсь ему целиком и полностью. Доверяю каждой клеточкой тела. Не боюсь. Жажду. Желаю. Люблю. И снова плачу, когда мы добираемся до финала, в объятиях друг друга.

Перестаю чувствовать тело и мыслить. Сквозь звон слушаю бешеное биение его сердца и цвету. С этой минуты я женщина и жена Антона Громова.

— Еще хочу, — толком не отдышавшись, говорит он.

— Так что же тебе мешает пойти на второй заход? — Кончиком носа трусь о его нос, обвивая его шею руками.

— Ты не выспишься.

— Я сюда не спать прилетела, милый.

— Учти, я могу работать на износ.

— Вперед, — улыбаюсь ему в губы. — Я на все согласна.

Наверное, мы уснем утром, под убаюкивающий шелест моря…