В этом году зима выдалась на удивление снежной. Сугробы будто могучие атланты подпирали крыши домов. Было безветренно, и деревья, одетые в пышные снежные шубы, стояли неподвижно. Волга, покрытая толстыми пластами снега, выглядела длинным белоснежным, убегающим вдаль полем. Лед на реке, крепчавший день ото дня, превратился в надежную переправу, по которой с одного берега на другой нескончаемыми колоннами переправлялись многотонные грузовики.

Зимнее ночное небо, обычно темное, закрытое в это время года белесой дымкой, в последний день декабря было ясным. В вышине сверкали звезды, свет от которых отражался на снегу, вспыхивая яркими веселыми искорками.

— Ну что, товарищи, давайте проводим сначала старый год, — обратился к сидящим за столом начальник городского управления связи Геннадий Васильевич Стрешнев и неспешно поднялся со своего места. — Уходящий год, надо признать, был очень даже неплохим. Нам всем в этом году значительно повысили должностные оклады, совсем недавно отменили карточки. Была проведена серьезная денежная реформа, ударившая в первую очередь по людям, имевшим излишки накоплений, полученных в большинстве своем нечестным путем. И в этом ее благо… Нам же с вами, простым труженикам, — обвел лучезарным взором коллег Геннадий Васильевич, — смена денег не принесла никаких финансовых потерь. Поскольку наши накопления — это знания, опыт и настоящее мастерство в выбранной нами профессии. Ведь мы и в годы войны, и сегодня честно исполняли свой долг и можем спокойно смотреть людям в глаза. Мы победили опасного врага в лице фашистской Германии и теперь просто обязаны жить счастливо. И мы будем жить счастливо! — повысил голос Стрешнев, снова оглядывая присутствующих и своим взглядом призывая разделить всех его мысли и настроение. — Так что давайте выпьем за прошедший одна тысяча девятьсот сорок седьмой год и будем надеяться, что каждый последующий год будет приближать нас к исполнению самых заветных желаний…

Тост получился длинным, однако никто из сидящих за столом не роптал. И не потому, что поздравлял их начальник, которого надлежало слушать при любых обстоятельствах. А оттого, что сказанное трогало душу каждого из присутствующих. Поэтому, спокойно дождавшись окончания долгого тоста, коллеги дружно и с улыбками выставили вперед рюмки; над центром стола прозвучал задорный стеклянный звон, после чего все выпили.

После первой рюмки, как водится, наступило некоторое затишье, изредка прерываемое короткими емкими фразами вроде: «Будьте так добры, передайте мне вот того салатика» или «Вам что налить, портвейну или, может, все-таки водочки?», Давайте я за вами поухаживаю? Вам колбаски?» Обстановка становилась почти домашней, люди расслабились, и в это самое время раздался пронзительный крик. Это был крик ужаса, отчего у гостей и у самого начальника городского управления связи по спине побежали мурашки.

— Кто бы это мог быть? — взволнованно посмотрела на мужа Мария Стрешнева.

— Странно все это… Пойду гляну, — на правах хозяина квартиры сказал Геннадий Васильевич и вышел из-за стола.

— Погоди, я с тобой, — деловито произнес заместитель Стрешнева Марат Ренатович Сабиров и шаркнул ножками стула по деревянному полу.

Вдвоем они прошли в коридор и решительно распахнули входную дверь.

— Помогите! — бросилась к ним соседка из квартиры напротив. На женщине не было лица. Точнее сказать, лицо, как таковое, конечно же, присутствовало, но оно выглядело мертвенно-серым, отчего очертания его смазывались и лицо казалось невыразительным пятном. — Там, там… — указала она на раскрытую дверь своей квартиры. И замолчала, не в силах вымолвить ни слова.

Мужчины переглянулись и, оставив за своими спинами плачущую соседку, осторожно перешагнули в полутемную прихожую. Свет горел только в гостиной, в коридор проникал лишь рассеянный сумрак. Они дошли до полуоткрытой двери в гостиную и оцепенели от неожиданной картины: с тыльной стороны двери, спиной к ней, висел в петле довольно тучный человек. Это был их сосед Модест Печорский, не столь давно поселившийся в их старом доме. Носки ног Печорского были вытянуты книзу, как будто бы покойник в последний момент попытался опереться об опору, вот только отыскать ее не сумел.

Только теперь Стрешнев и его заместитель Сабиров заметили тонкую белую бельевую веревку, одним концом привязанную к ручке, а другим, с петлей, перекинутую через верх двери. Поскольку двери в их доме повышенной комфортности были высокие, ноги человека, висевшего на двери, не доставали до пола сантиметров на сорок. Рядом на дощатом полу лежала опрокинутая табуретка. Все было ясно: человек решил свести счеты с жизнью. И добился желаемого…

Геннадий Васильевич Стрешнев с супругой получили квартиру в специально и только что построенном для инженерно-технических работников (тогда еще Наркомата связи) четырехэтажном доме на улице Грузинской в тридцать седьмом году. Стрешнев в то время уже работал старшим инженером, поэтому ордер ему был выдан на отдельную, правда, однокомнатную квартиру в первом подъезде. Второй и третий подъезды дома имели только коммунальные квартиры, предназначенные для работников Наркомата связи должностями пониже. Дом был в городе Казани одним из немногих, имевших центральное отопление и ванные комнаты, в том числе и в коммунальных квартирах.

Дом повышенной комфортности был построен в стиле классицизма и по индивидуальному проекту. Построили его на месте снесенной в одна тысяча девятьсот тридцать третьем году трехпрестольной церкви Грузинской иконы Божией Матери. Дом имел внушительные, в три этажа, греческие колонны со стороны фасада, венчающиеся лепниной; на карнизе красовался византийский орнамент и завитки. Большие балконы и окна являлись предметами особой гордости хозяев дома, имелась также массивная балюстрада на крыше — в городе домов подобного типа больше не было. Проживать в таком современном благоустроенном здании считалось большой жизненной удачей и признанием заслуг, что поднимало обладателя квартиры или комнаты в собственных глазах.

Когда у Стрешневых родилась дочь, а сам глава семьи сделался начальником городского управления связи, он получил в том же подъезде уже трехкомнатную квартиру на втором этаже. Случилось это в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Дом повышенной комфортности на Грузинской улице считался одним из престижных в городе, поэтому в нем, помимо рабочих и служащих Наркомата связи, мечтали поселиться многие, по роду службы или работы никак не связанные с Наркоматом, а с марта тысяча девятьсот сорок шестого года — Министерством связи СССР. Получалось поселиться в этом доме лишь у редких счастливчиков. В частности — у директора одного из городских техникумов и известного драматурга, пьесы которого шли во многих театрах республики и всей страны. У Модеста Вениаминовича Печорского — тоже получилось. Ибо всегда находятся люди, которым по тем или иным причинам удается то, чего не удается абсолютному большинству других людей. В 1946 году Модест Печорский поселился как раз против Стрешневых. И сюда же через пару месяцев он привел свою молодую жену Нину, кареокую двадцатитрехлетнюю красавицу.

Не было ничего удивительного в том, что мужчина пятидесяти семи лет возжелал иметь рядом молоденькую и привлекательную женщину. Такое случается со многими. Тому есть вполне логичные объяснения: мужчины в возрасте значительно молодеют, когда находятся в обществе молоденьких женщин. В сравнении со своими ровесниками такие мужчины выглядят моложаво и подтянуто, у них возникает потребность следить за собой. Многие отказываются от дурных привычек, не экономят на парфюме. Еще до войны нередко девушки соглашались на столь неравный брак. А в послевоенные годы такие браки становились обычным делом. Безрукий и безногий в хозяйстве потребен, а уж здоровый, хоть и в возрасте, так и вовсе нарасхват.

Сорок шестой год был по всей стране голодным. Не избежала таковой участи и Татарская республика. Зачастую случались перебои с хлебом, не говоря о прочих продовольственных товарах — муке, крупах, мясе, сахаре, — и карточки, бывало, оставались нереализованными. И как прикажете жить в такое время? Покупать же продукты на рынке или в немногих коммерческих магазинах, что стали открываться в городе, — не было денег. Шутка ли: чтобы купить буханку хлеба в коммерческом магазине, надо было выложить червонец, а на базаре — и того больше. Едва ли не четвертую часть месячной зарплаты. В то время, как пайковая цена буханки по карточке — девяносто копеек. Про мясо и сахар и вовсе следовало позабыть: цены на базаре и в коммерческих магазинах были раз в восемь, а то и в десять выше пайковых и доходили до ста двадцати рублей за килограмм. Да и пообносились люди изрядно за военную пору (гражданскую одежду на фабриках не шили, только гимнастерки да шинели), а купить новое было невозможно — не за что и негде. Некоторые горожане и вовсе походили на беженцев, потерявших при бомбежках свое имущество: весь в общем-то нехитрый цивильный гардероб за годы войны был давно обменян на продукты питания, а потому люди без стеснения ходили в латаном-перелатаном, а то и просто в лохмотьях. Последствия страшной войны сказывались на каждом шагу, и народ выживал кто как мог.

Нина особо долго не размышляла, кому отдать руку и сердце, и выскочила замуж за бывшего нэпмана, арендовавшего в Казани в тридцатые годы несколько торговых предприятий, а ныне владельца двух коммерческих магазинов и ресторанчика при одной из городских гостиниц. Ну а если в отношениях супругов присутствовало еще и чувство — кто же посмеет осудить такую пару? И за что? А потом — не до осуждений: каждый озабочен собственными нуждами, да и судьба тоже у каждого своя.

Конечно, сосед из квартиры напротив никаким боком не принадлежал к кругу Стрешнева, поэтому их общение ограничивалось короткими приветствиями при встречах на лестничной площадке да обменом парой ничего не значащих фраз. Общение с Ниной сводилось к тому же: здоровались, иногда говорили о ничего не значащем — не более того. И вот теперь она стояла перед Геннадием Васильевичем и его гостем растерянная, в слезах, ничего не соображающая и молила у них о помощи. Надо было что-то предпринимать. Хотя что тут можно сделать?

— М-да-а… Что же это он так? — невесело протянул Сабиров. — Ситуация… И что же делается в таких случаях?

— Не было у меня таких случаев. Думаю, надо сообщить о происшедшем в милицию, — произнес Геннадий Васильевич и добавил: — Наверное… Кто бы мог подумать. Ведь недавно с ним разговаривал. Ничто не предвещало его смерть.

— И в «Скорую помощь» тоже нужно сообщить, — в свою очередь добавил Сабиров.

— А в «Скорую»-то зачем? — обескураженно посмотрел на него Стрешнев, после чего перевел взгляд на висящего на двери Печорского. — «Скорая помощь» ему уже ничем не поможет… — Значит, так, — с этими словами Геннадий Васильевич обратился к Нине, смотрящей немигающим взглядом в пустоту. — В вашей квартире пока вам делать нечего. Так что давайте лучше пойдемте-ка к нам. Хоть как-то успокоитесь. У нас вы сможете подождать милицию. А вы, Марат Ренатович, — обратился Стрешнев к своему заместителю, — побудьте пока тут до приезда милиции. Так, на всякий случай. Чтобы в квартиру никто не входил.

— Конечно, — ответил Сабиров. Слова начальника для подчиненного — руководство к действию. Даже в такой скверной ситуации. А потом не тот случай, чтобы искать повод вернуться к застолью. Какое тут веселье! А ведь так все замечательно начиналось.

— Наверное, трогать тоже ничего нельзя. Милиционеры все сами должны осмотреть и сделать какие-то выводы.

Телефонов в городе было немного, но у начальника городского управления связи он, конечно же, имелся. Геннадий Васильевич быстро вернулся в квартиру. Ободряюще улыбнулся, чтобы совсем не расстроить гостей, и коротко объяснил:

— Соседи попросили меня в милицию позвонить. Скоро все выяснится… А ты, Петрович, — обратился он к начальнику отдела, — чего за девушками не ухаживаешь? Вон они как загрустили. Ну и выпейте водки наконец, чего меня ждать? Разливай давай!

— Это я мигом, — ободряюще произнес сухощавый мужчина с орденской планкой на пиджаке и потянулся к початой бутылке водки.

Геннадий Васильевич быстро прошел мимо встревоженных гостей в свой кабинет, где стоял телефон, и набрал номер телефона милиции. Разговаривал с дежурным недолго — сдерживая эмоции, безо всяких красок изложил увиденное. Правда, на том конце телефонной линии дежурный дважды переспросил адрес, после чего распорядился тоном, исключающим какие-либо возражения:

— Ждите. Сейчас подъедем.

Услышав короткие гудки, Геннадий Васильевич положил трубку на телефон. Закурив, он сделал глубокую затяжку и, к немалому своему удивлению, увидел, как пальцы слегка подрагивали. Вот угораздило!

От души немного отлегло, когда Стрешнев услышал голос Петровича, что-то оживленно рассказывающего. А еще через минуту в зале раздался дружный смех. Затушив папиросу о стеклянную квадратную пепельницу, он открыл дверь и с улыбкой вошел к гостям.

Наручные часы показывали шесть минут двенадцатого. Меньше чем через час начнется новый, одна тысяча девятьсот сорок восьмой год. Что осталось в прошлом году? Пожалуй, неприятности, которых было больше, чем светлых моментов. Даже вспомнить особенно нечего. Были, конечно, знаменательные дни, когда удавалось в короткий срок раскрыть серьезные преступления. Но все эти благостные эпизоды больше были связаны со служебными обязанностями.

В личной жизни тоже ничего особенно не поменялось. Не женился, детей не завел. А ведь пора бы… Не до седых волос же бобылем ходить. Пора бы, сколько красивых девчонок по улицам ходят! Так и не дождались с войны своих суженых. А ведь на счастье надеются, которого они заслуживают.

Что доброго принесет стране наступающий год? Городу и лично ему, майору Виталию Викторовичу Щелкунову, начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции? Очередные неприятности, это понятно. А если вот так, по-человечески, что от него следует ждать? Ведь должна же когда-нибудь закончиться жизнь впроголодь, с частыми недосыпаниями и нескончаемой борьбой с бандитами и иного рода преступниками, которых развелось после войны как вшей на шелудивой собаке. И тогда начнется жизнь другая, светлая и беззаботная, когда человек человеку не волк, а друг, товарищ и брат…

Виталий Викторович посмотрел на младшего лейтенанта Зиночку Кац. Сидит и задумчиво смотрит на него. Чего сидит, чего не идет домой? Наверное, оттого, что раньше начальства уходить не положено, а оно (к ее личной досаде) как будто бы и не собирается покидать рабочее место и готово заночевать на жестких стульях, где вместо подушки будет собственная ладонь.

А может, причина совсем в другом? И ты о ней прекрасно знаешь. Ведь глаз с тебя не сводит, мог бы проводить девушку, а там, глядишь, между вами что-то серьезное завяжется. Чего же девчонку на расстоянии держать? Ведь красивая же, добрая. Верной и понимающей женой станет, которая всегда обогреет, в трудную минуту ласковым словом утешит.

— Шла бы ты домой, Зина, — мягко промолвил начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, понимая, что младший лейтенант Кац, конечно же, никуда не уйдет. — Еще успеешь к Новому году.

— Я не тороплюсь, — буркнула Зинаида и продолжала задумчиво смотреть на майора Щелкунова, и какие мысли бродили в ее хорошенькой голове — лучше было не знать. Ни к чему ему все эти сложности! Жизнь и так штука непростая, а послевоенная — тем более.

Зинаида Борисовна Кац в сорок третьем году была переведена в следственную группу городского отделения милиции, где служил начальником отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством тогда еще капитан Щелкунов, с должности помощника прокурора железной дороги. Было ей тогда двадцать четыре года, и за плечами у нее имелось несколько раскрытых уголовных дел, что позволяло судить о Зинаиде Борисовне как о сто́ящем и грамотном специалисте. Классный чин юриста первого класса она была вынуждена поменять на звание младшего лейтенанта милиции. Кац с самого начала участвовала в следственных действиях в отношении так называемой «банды разведчика», терроризировавшей город в сорок пятом и сорок шестом годах, поэтому была прикомандирована к группе Щелкунова, созданной распоряжением начальника городского уголовного розыска майором Фризиным специально для ликвидации этой банды. После поимки банды и проведения следственных действий касательно ее членов, по ходатайству уже майора Щелкунова, вступившего в должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством управления милиции города, младший лейтенант Кац была переведена в его отдел.

— Тогда, Зинаида, давай старый год проводим, — указал на блюдечко с пряниками Виталий Викторович. — Ставь чайник.

— С удовольствием, товарищ майор.

Улыбнувшись, Зинаида встала со стула и поставила чайник на электрическую плитку. У нее, как и у майора Щелкунова, никого из родных в городе, да и вне его, не имелось. Так что идти встречать Новый год было абсолютно не к кому. Впрочем, все же было к кому…

Младший лейтенант Кац посмотрела на Щелкунова. Неужели он ничего не замечает? Не может такого быть. Тогда, выходит, она ему безразлична. Просто он не может сказать ей это напрямую.

Иногда Зинаида мечтала, что вот он, усталый, вернется в отдел, сядет на стул и тут она, рядом, как всегда. И обязательно у него спросит сочувственно:

— Устал?

— Есть немного.

— Было много работы?

— Ее всегда много.

— Чем же тебе помочь?

— Чем же ты сможешь мне помочь? — посмотрит он на нее с лукавинкой.

И тогда она, не сказав более ни слова (все слова просто покажутся лишними), сядет к нему на колени, возьмет его русую красивую голову в свои узкие ладони и будет долго и нежно смотреть ему в глаза, а потом станет нежно целовать его лицо. Когда же Виталий начнет отвечать на ее поцелуи, робко, как застенчивый мальчишка, она постарается не упустить своего счастья и сделает все возможное, чтобы этот хмурого вида майор, для которого ничего важнее работы не существовало, навсегда остался с ней. А уж она знает, как сделать его счастливым.

Сначала у них родится дочка. Потом будет сын. Они станут дружно растить деток и будут продолжать любить друг друга. И так будет продолжаться долгие и долгие годы… Всегда!

Вода в чайнике будто и не собиралась закипать, лишь только деловито шумела. Пока чайник нагревался, майор и младший лейтенант не проронили ни слова. Виталию Викторовичу и правда тоже было не к кому идти. Родителей он давно потерял, семьей не обзавелся. Потому-то и остался дежурить в управлении в новогоднюю ночь, поддавшись уговорам заместителя начальника городского уголовного розыска подполковника Бедзоева, упросившего поменяться с ним дежурствами. Дескать, дай провести праздник с семьей и детьми. У тебя все равно ни того ни другого покуда не имеется. А я тебе одно дежурство должен буду…

Чайник наконец громко загудел — вода вскипела. Зинаида разлила чай в граненые стаканы, взяла с блюдца пряник. Она приобрела их в коммерческом магазине на углу улиц Баумана и Лобачевского — первом в городе, открывшемся после войны еще в сорок шестом году. Теперь таких магазинов в городе было по паре на каждый район, а то и более, и продукты в них продавались хоть и задорого, но все-таки не по таким заоблачным ценам, как в сорок шестом.

— Ну что, товарищ майор, — посмотрела на Виталия Викторовича Кац. — Давайте с вами…

Телефонный звонок не дал Зинаиде договорить. Что она хотела сказать дальше — так и осталось неясным. Но в глазах угадывалась решимость.

— Майор Щелкунов слушает, — сказал Виталий Викторович в трубку. — Вас понял, но мы самоубийствами не занимаемся. Просто проверить? Хорошо, проверим.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции положил трубку.

— Самоповешение на улице Грузинской. Надо проверить, что там произошло, — произнес он скорее самому себе, чем Кац.

— Я с вами, товарищ майор, — заявила Зинаида.

— К чему тебе? Оставайся! Попей чайку, поешь пряников. Отдыхай знай! Это всего лишь простая формальность. А то знаешь, какое поверье существует? Как встретишь Новый год, так его и проведешь. Отметь хоть более или менее по-человечески, — отмахнулся было от младшего лейтенанта Щелкунов, да не тут-то было: Зинаида, даже не откусив от пряника, уже надевала шинель. Надев ее и шапку, она вопросительно уставилась на Щелкунова.

— Я готова, товарищ майор!

Виталий Викторович неодобрительно покачал головой.

— Вот ведь своенравная девица! Даже не знаю, как убедить тебя не ехать.

— А вы не убеждайте.

— Ладно, поехали!

В голосе Щелкунова прозвучало скрытое одобрение: не будь она такой настырной, еще большой вопрос — перевел бы ее в свой отдел майор Щелкунов…

Через пятнадцать минут подъехали к месту происшествия и вошли в затемненный подъезд. На лестничной площадке второго этажа увидели долговязого мужчину.

— Вы к нам идете, товарищ майор? По поводу повешения?

— Да. В какой квартире произошло самоубийство?

— Вот в этой, — указал мужчина кивком на приоткрытую дверь.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил майор Щелкунов.

— Заместитель начальника городского управления связи Марат Ренатович Сабиров. — Документов при себе нет… Сами понимаете, Новый год пришли встречать, вроде бы ни к чему было брать. Кто же мог предвидеть такое?

— Такое всегда сложно предвидеть. Покажите, где произошло самоубийство.

— В квартире. Проходите сюда. — Миновали сумрачную прихожую и уткнулись в полуоткрытую дверь, ведущую в гостиную. — Вот, — указал Сабиров на висящего на двери человека. И зачем-то добавил: — Провожали старый год, ни о чем таком не думали, и тут вот такие дела…

— Это вы обнаружили труп? — спросил Щелкунов, оценивая обстановку.

— Нет, — отрицательно качнул головой Сабиров. — Супруга покойного обнаружила. Вот доставил всем хлопот. Никогда не понимал тех, что решаются в здравом рассудке пойти на самоубийство.

— А где она сейчас? — поинтересовался майор.

— У нас пока находится, — ответил Сабиров и поправился: — То есть вон в той квартире, — указал он на незапертую соседскую дверь. — Я сам-то в гостях. Утешаем, как можем. Да разве ж тут поможешь, — безнадежно махнул он рукой. — Вот навалилось на женщину! Это надо же до такого додуматься!

В дверном проеме показался хозяин соседней квартиры Геннадий Стрешнев.

— А, вы уже приехали, — промолвил он, окинув взглядом Щелкунова и Кац, и, неодобрительно покачав головой, добавил: — Вот такие невеселые дела…

Дела обстояли следующим образом. В гостиную вела высокая, едва ли не в два человеческих роста дверь. Такие раньше изготавливались для присутственных мест, чтобы всяк в них входящий осознавал все величие власти, которая, разумеется, исходила от Бога. На двери, на обычной бельевой веревке, перекинутой через верх дверного полотна и одним концом привязанной к ручке с внешней стороны, а на другом имеющей петлю, висел, не доставая сантиметров сорока до пола, пожилой грузный человек. Одет он был в просторную полосатую пижаму, верхняя пуговица которой была расстегнута. Под верхней частью пижамы просматривалась выцветшая синяя майка. Комнатные кожаные стоптанные тапки валялись в стороне. Ступни покойного были неестественно вытянуты, словно хозяин квартиры в последние минуты своей жизни пытался дотянуться до пола. Лицо приобрело почти синий цвет, а в концах приоткрытых губ белела подсохшая пена. Последнее означало, что смерть от удушения наступила не четверть часа назад и даже не час, а значительно раньше.

— Помогите мне его снять, — обратился Щелкунов к подошедшему Стрешневу и Сабирову и перевел взор на младшего лейтенанта Кац: — А ты, Зинаида, сходи на кухню и принеси нож. Веревку срезать.

После этого он вплотную подошел к повешенному и обхватил его за живот. С другой стороны то же самое проделал Стрешнев, обхватив тело соседа за бедра. Сабиров приготовился принять труп за грудь, когда веревка будет перерезана.

Пришла из кухни Зинаида. Подняла валявшуюся табуретку, встала на нее и несколькими движениями перерезала веревку.

Труп Печорского, предпринимателя и владельца двух коммерческих магазинов и коммерческого ресторана при гостинице в Молотовском районе, неуклюже и тяжело повалился на бок. Если бы Сабиров не успел вовремя обхватить тело бывшего коммерсанта за плечи, возможно, оно рухнуло бы на пол или повалилось бы бревном на майора Щелкунова — до того Модест Вениаминович был грузен. А так трое мужчин, проявив усилие, почти бережно положили тело Печорского на пол, и Виталий Викторович получил возможность внимательно осмотреть труп. Однако кроме полос, оставшихся после веревочной петли, никаких иных телесных повреждений обнаружено не было.

— Похоже на самоубийство, — пробормотал майор Щелкунов, продолжая осматривать тело бывшего предпринимателя. — Конечно, врач бы здесь разобрался лучше меня, но кроме следов от повешения я не вижу на теле ни синяка и ни единой царапины, что указывало бы на возможное сопротивление. А это значит, что его не было.

— Следов? — заинтересованно переспросила Зинаида, вспомнив, наверное, что-то из своей следственной практики.

— Ну да, следов насилия не вижу, — ответил Щелкунов, не понимая пока, отчего у Кац возник такой вопрос. — Вот только от веревки следы.

— Их что, несколько? — снова спросила Зинаида, подходя к трупу и наклоняясь над ним.

— Два… Вернее, две полосы, — уточнил Щелкунов. — Видишь: одна полоса идет поперек шеи горизонтально, а другая — наискосок, снизу вверх… Стоп, — посмотрел Виталий Викторович на Кац. — Ты хочешь сказать, что его сначала задушили, а потом, уже мертвого, повесили, имитируя самоубийство?

— Это не я хочу сказать, — усмехнулась Зинаида. — Это вы сами только что сказали.

Зинаида немигающе смотрела на своего начальника. И опять, похоже, думала не о том, о чем следует размышлять на месте преступления.

Последовало молчание, которое первым прервал Щелкунов. Вот Виталий Викторович думал как раз о том, о чем положено думать при проведении следственных действий.

— Будем иметь в виду, — слегка нахмурившись, произнес он. — Так или иначе, все станет ясно, когда тело осмотрит криминалист. Дождемся компетентного заключения судебно-медицинской экспертизы, а там поглядим, самоубийство это или… совсем наоборот. — Виталий Викторович снова помолчал, после чего обратился к стоящему около него Сабирову: — Как его звали, не подскажете?

— Кого? — не сразу понял вопрос Марат Ренатович.

— Покойного, — мотнул головой в сторону трупа Щелкунов.

Марат Сабиров пожал плечами.

— Я не знаю, — изрек он. После чего посмотрел на Стрешнева. — Знаком я с ним не был. Вот Геннадий Васильевич знает…

— Его звали Модестом Вениаминовичем Печорским, — промолвил Стрешнев тоном, каким говорят заупокойные речи.

— Вы хорошо его знали? — обернулся в его сторону Виталий Викторович.

— Не особо, не приятельствовали, — последовал ответ в том же минорном тоне. Кошки в душе по поводу кончины Печорского у Геннадия Васильевича не скребли. Хотя самоповешение хозяина соседской квартиры было из разряда событий малоприятных. Вот разве что случившееся заставило задуматься о бренности бытия: живешь так себе, ни о чем плохом не думаешь, а оно разом все может поменяться. — Так, здоровались. Иногда перекидывались парой ничего не значащих фраз. Он был человеком не нашего круга, и у нас не было общих интересов, — добавил Стрешнев уже иным, обычным тоном.

— Ну какое-то общее впечатление о нем вы могли для себя составить? — вступила в разговор Зинаида, внимательно рассматривающая обстановку в зале, однако прекрасно слышащая разговор своего начальника с хозяином соседней квартиры.

— Трудно что-либо сказать… Но мне всегда казалось, что он был человеком себе на уме, — немного поразмыслив, произнес Стрешнев. И в некоторой задумчивости добавил: — Кажется, покойный был из той породы людей, которые никогда не расскажут вам о своих планах, даже будь вы самый лучший их друг.

— То есть ваш усопший сосед был человеком закрытым, — то ли спросил, то ли констатировал факт майор Щелкунов.

Геннадий Васильевич понял последнюю фразу майора милиции как вопрос и не очень решительно ответил:

— Не то чтобы закрытый… — Стрешнев опять немного подумал. — Скажем так: он был человеком, не пускающим никого дальше передней. По крайней мере, мне так показалось, — добавил начальник городского управления связи.

— Ясно, то есть он держался на расстоянии, — понял, что хотел сказать Стрешнев, Виталий Викторович.

— Можно и так сказать. В какой-то степени это понятно, ведь он был успешным предпринимателем. Деньги у него водились. А они всегда требуют какой-то осторожности. А уж в наше неспокойное время тем более.

— А чем он владел, можете сказать?

— Двумя магазинами и коммерческим рестораном.

— А что вы можете рассказать о его супруге?

— О ней могу сказать еще меньше, — промолвил Геннадий Васильевич. — Ее зовут Нина. Отчества, простите, не знаю. Она вроде бы из эвакуированных.

— А откуда именно?

— Не могу вам сказать точно. До того как вышла замуж, жила одна в каком-то общежитии на окраине Казани. Как-то пожаловалась моей жене, что голодала, перебивалась какими-то разовыми заработками. Потом каким-то образом сошлась с Печорским и вышла за него замуж. Что в итоге? Он получил молоденькую супругу, младше его на тридцать с лишним лет. А она — состоятельного человека, способного без труда ее прокормить и приодеть.

— То есть получается, что это был брак по расчету? — быстро глянул на Стрешнева Виталий Викторович.

— С уверенностью сказать не могу, — после довольно продолжительного молчания промолвил Геннадий Васильевич. — Может, у них была и любовь… Поначалу они вроде бы неплохо жили. Все время были вместе. Модест Вениаминович был человеком небедным, на супругу не скупился: украшения ей дарил разные, одевал ее с иголочки.

— А потом что-то изменилось? — поинтересовался Щелкунов.

— Да по-всякому случалось… Жена мне рассказывала, что в последнее время они не очень-то и ладили, — ответил Стрешнев. — Я и сам Модеста не раз хмурым встречал.

— А ваша супруга сейчас дома? — посмотрел на него Виталий Викторович.

— Конечно, а где же ей еще быть? — последовал ответ. — Там и гости, и она… Праздник все-таки.

— Мы тут немного осмотримся, и я чуть позже с ней поговорю, вы разрешите? — продолжал смотреть на Геннадия Васильевича майор Щелкунов, и можно было подумать, что это не офицер милиции, а сама вежливость и тактичность в образе милиционера. Откажи Стрешнев — и такой встрече не бывать!

— Хорошо, — бесцветным голосом произнес Геннадий Васильевич, пожимая плечами, совершенно не понимая, зачем майору милиции понадобилось его разрешение на разговор с супругой, когда служитель правопорядка волен расспрашивать кого бы то ни было согласно служебной необходимости и по собственному усмотрению.

— Вы заметили, товарищ майор, что в квартире не наблюдается никакого беспорядка? — снова подала голос Зинаида.

— Хотите сказать, что Печорский все же сам повесился? — остро глянул на младшего лейтенанта Щелкунов, жестом давая понять Стрешневу, а вместе с ним и Сабирову, что их присутствие в квартире Печорского уже необязательно.

Едва кивнув, оба незамедлительно и с немалым облегчением вышли из квартиры.

— Нет, — не задумываясь ответила Зинаида. — Хочу лишь сказать, что убийца или убийцы либо знали, где в квартире лежат деньги и самое ценное, поэтому не стали нигде рыться, либо гражданина убили по иным причинам. Если, конечно, убили.

— Вот ты к чему, — в упор посмотрел на Кац Щелкунов. За непродолжительное время ее службы в отделе Зинаида многому научилась, а главное — она обладала особенностью видеть детали, которые нередко пропускали даже иные оперативники. Говорят, что женщины наблюдательнее мужчин, это как раз про нее. — Значит, ты не можешь с уверенностью сказать, что это было: убийство или самоубийство.

— Сомневаться для следователя — вещь полезная и обязательная, — изрекла Зинаида тоном наставника, но не строгого, а доброго и участливого. — И убийство это или самоубийство, будет известно наверняка после проведения медицинских и криминалистических экспертиз и написания по ним заключений. Но вот этого, — протянула она Виталию Викторовичу листок бумаги, — не принять во внимание никак нельзя. Этот листок лежал на комоде на видном месте под серебряным портсигаром.

Щелкунов взял из рук младшего лейтенанта листок бумаги и прочитал вслух:

— «Прошу в моей смерти никого не винить. Ухожу из жизни добровольно, прощайте. Модест Печорский».

Внизу стояла неразборчивая подпись, различить в которой можно было только начальную букву «П».

Настало время допросить супругу самоубийцы. А возможно, что и убиенного.

— Вот что, Зина, давай приведи сюда Нину Печорскую. Нам будет о чем с ней поговорить.

— Хорошо, Виталий Викторович, — охотно откликнулась Кац и, постукивая каблучками о сверкающий паркет, вышла из квартиры.

Зинаида выполнила приказание майора буквально: привела Печорскую, бережно придерживая ее под локоток. Но не потому, что вдова сопротивлялась и не желала уходить. Напротив, когда младший лейтенант прошла в квартиру Стрешневых и сообщила Печорской, что с ней хочет поговорить майор милиции, то молодая женщина охотно согласилась вернуться домой. Видимо, Нина Печорская, раздавленная горем, крайне неуютно чувствовала себя в компании чужих людей, которые пришли в гости не для того, чтобы грустить, а затем, чтобы весело встретить Новый год. Да и гости с ее уходом почувствовали некоторое облегчение, что прочитывалось по их враз повеселевшим лицам.

…Но, шагнув в прихожую, вдова покачнулась. Вероятно, силы покинули ее. Вот Зинаида Борисовна и поддержала ее в нужный момент.

— Вам плохо? — сочувственно спросила она.

— Ничего… Уже все прошло, — вроде бы взяла себя в руки Нина, стараясь не смотреть на распластанный на полу труп мужа.

— Тогда скажите мне: это почерк вашего мужа? — доброжелательно поинтересовался Виталий Викторович, протянув обнаруженную записку Нине.

Вдова мельком глянула на бумагу:

— Кажется, Модеста.

Такой ответ ничуть не удовлетворил майора Щелкунова.

— Что значит — «кажется»? Это его почерк или не его? Скажите нам точно. Вы ведь знаете его почерк. Вам не однажды приходилось видеть, как ваш муж заполнял документацию для своих магазинов, — произнес Виталий Викторович уже без всякого намека на доброжелательность. — Следствию важно знать точно.

Снова мельком глянув на записку, Нина Печорская ответила:

— Мужа.

Прозвучало не очень убедительно. Майор Щелкунов невольно сжал губы.

— И подпись его? Вы подтверждаете? — ровным, сочувствующим тоном, пряча нарастающее раздражение, спросил Виталий Викторович. А ведь могла бы ответить и более убедительно. Ведь прожила с мужем бок о бок не один месяц. Ему никогда не нравилась неопределенность в словах свидетелей. Ну как можно, скажите на милость, иметь дело с очевидцем, слова которого расплывчаты и нетверды. Прикажете ему верить? Что-то не очень получается.

— Его, — устало произнесла Печорская, и ее опять качнуло. Женщина была очень слаба. Происшествие, случившееся в ее квартире, сильно на нее повлияло, забрав, по-видимому, все силы.

Без четверти двенадцать прибыл дежурный участковый, уже в годах, с орденом Красного Знамени на темно-синем мундире.

— Старший лейтенант Бабенко, — представился он.

— Помогите младшему лейтенанту, — приказал ему Щелкунов, указав на Зинаиду Кац и продолжая недоверчиво и, похоже, участливо посматривать на Нину Печорскую. — Мы ищем письма и бумаги, написанные рукою покойного. И чтобы они были подписаны его собственной рукой. Очень помогли бы личные письма, документы.

— Понял, товарищ майор, — ответил Бабенко и прошел к младшему лейтенанту: — Ваш начальник направил меня к вам.

— Хорошо, — ответила Зинаида и четко поставила участковому уполномоченному задачу: — Для начала нужно просмотреть шкаф, ящики в комодах, письменный стол. Я начну с комода, а вы осмотрите письменный стол.

Письма, написанные рукою Печорского, нашлись в том же комоде. А пачка документов в белой папке с тесемками была обнаружена Бабенко в ящике письменного стола. На некоторых документах стояла размашистая подпись Печорского.

— А теперь давайте сравним почерк с записки с теми письмами, что отыскались.

Для верности записку положили рядом с письмами. Вроде бы все буквы схожи, и вместе с тем записка и строки, написанные в письмах, каким-то неуловимым образом отличались.

— Каково твое мнение, Зина? — посмотрел на младшего лейтенанта Щелкунов.

— Мне кажется, что они не очень похожи. Вот посмотрите повнимательнее, товарищ майор, в предсмертной записке у строчек наклон немного другой и буквы ложатся как-то поровнее. А написание некоторых букв в записке и в письмах вообще разнятся! Видите, в предсмертной записке буква «И» прямее выглядит, чем в письмах и в документах, а буква «О» в записке более вытянутая. А еще Печорский перед смертью должен был находиться в сильном волнении, это как-то должно было сказаться на его почерке. А мы видим, что почерк у него в предсмертной записке ровный, как будто бы Печорский старательно выводил каждую букву. Никуда не спешил. В письмах он менее аккуратен.

— Замечание, конечно, верное, — вынужден был согласиться Щелкунов. — А ты не думаешь, Зинаида, о том, что Печорский взвешенно принимал решение о самоубийстве. Перегорело у него все внутри, вот потому он и не волновался. И торопиться ему уже было некуда. А что касается самого почерка, то мне видится, что в обоих случаях почерки очень похожи и могли быть выполнены одной рукой. Хотя я, конечно, не являюсь специалистом-почерковедом. Пусть участковый нас рассудит, — решил Виталий Викторович. — Старший лейтенант, подойдите сюда.

Участковый немедленно подошел.

— Давно служите в милиции?

— Лет пятнадцать. Поначалу, как с Гражданской пришел, мастером на заводе поставили, а уже потом, как коммуниста, в милицию направили.

— Значит, опыт большой.

— Всякого насмотрелся, чего уж там…

— Можете нас рассудить? Почерк в письмах похож на тот, что в записке?

Старший лейтенант довольно долго разглядывал бумаги, неодобрительно хмыкал, смотрел зачем-то бумаги на свет, после чего весьма глубокомысленно изрек, не поддержав ни сторону младшего лейтенанта, ни майора:

— Кое-какие отличия между почерком в предсмертной записке и почерком в письмах, следует признать, имеются. Но, с другой стороны, — добавил после небольшой паузы Бабенко, — ежели бы я собирался через пару минут удавиться, мой почерк, я думаю, тоже бы отличался от того, каким я пишу в обычных условиях… К тому же не стоит человеку, не очень-то сведущему в подобных вопросах, решать, тот это почерк или не тот, ибо ничего это не даст.

Сказано было емко и убедительно. Поэтому Щелкунов пришел к единственно правильному решению, заключив следующее:

— Хорошо. Отдадим записку с письмами и документами экспертам-почерковедам. А они уж там пусть разбираются. — Потом обратился к Нине, стоящей рядом: — Осмотрите вещи. Если у вас что-то пропало, скажите.

Нина огляделась и ответила не сразу:

— Да вроде ничего. Все на месте.

— Деньги в доме были? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Да, — последовал ответ.

— Где они хранились?

— В письменном столе.

— Вы не можете посмотреть, — мягко обратился Щелкунов к Печорской, — находятся ли деньги на своем месте или нет?

Виталию Викторовичу отчего-то было жалко молодую беззащитную вдову. Как бывает жалко голодного щенка, тыкающегося холодным носом в ладони, или котенка, забившегося со страха перед чужим миром под лавку или скрипучее крыльцо. Хотя ранее в каких-либо прежних делах, которые ему доводилось вести, особой жалости к свидетелям происшествий или преступлений майор не испытывал.

Все теперь пойдет прахом, что Модест Печорский так кропотливо преумножал и выстраивал: магазины и ресторан.

Нина прошла к письменному столу и выдвинула верхний ящик. Денег в нем не оказалось.

— Их здесь нет, — удивленно произнесла она и посмотрела на майора милиции: — Вы полагаете, нас ограбили? — Она помолчала, собираясь с духом, чтобы произнести следующую фразу: — А моего мужа что — убили? Но кто это мог сделать? И за что?

— Мы здесь для того, чтобы разобраться во всех обстоятельствах произошедшего, — уклончиво и довольно сухо ответил Щелкунов.

— Да нет, не может такого быть, — взволнованно произнесла Печорская, обращаясь скорее сама к себе. После чего вскинула голову и посмотрела Виталию Викторовичу прямо в глаза: — Модест Вениаминович, конечно, сделал это сам. Это, вне всякого сомнения, самоубийство.

— Откуда у вас такая уверенность? У него были на то какие-то причины? Может, он болел?

Отвернувшись, вдова молчала.

— Сколько было денег? — выдержав паузу, спросил Виталий Викторович, немного удивленный поведением молодой вдовы. Другая бы на ее месте наверняка ухватилась бы за версию об убийстве мужа, которая оправдывала бы его и делала из него жертву преступления, а не явно смалодушничавшего человека, сдавшегося перед обстоятельствами. Если бы эта другая его любила и желала сохранить добрую память о нем. А Нина, похоже, больших чувств к ныне покойному супругу не испытывала.

— Точно я не могу сказать, — тихо ответила молодая женщина.

— Ну, можете сказать хотя бы примерно? — вновь спросил Щелкунов, надеясь получить точный ответ.

— Думаю, тысяч семь-восемь.

— Значит, в ящике письменного стола находилось тысяч семь-восемь, которых на настоящий момент нет, — констатировал начальник ОББ городского управления.

— Нет… Но, возможно, Модест потратил их сам. Он много вкладывался в свои магазины и ресторан, — пояснила Нина, опять-таки косвенно поддерживая версию о самоубийстве. — А вот его сберкнижки, — Печорская показала их майору милиции, — обе на месте.

— Позвольте на них взглянуть? — попросил Виталий Викторович.

Нина протянула майору обе книжки. Тот открыл одну и едва не присвистнул — пятьдесят пять тысяч целковых. Немалая сумма! Вторая — на сумму сорок три тысячи с копейками. То бишь с рублями. Итого — девяносто восемь тысяч с чем-то. Очень даже неплохой заработок для советского гражданина, готовящегося безбедно встретить старость. Чтобы заработать такие деньги, ему, начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, надлежит проработать на своем месте без малого десять лет. При этом следовало не есть, не пить и ничего не покупать… Даже папиросы.

— Скажите, Нина… Как вас по отчеству? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Александровна, — последовал ответ.

— Вот скажите мне, Нина Александровна, а враги у вашего мужа были? Или, может быть, какие-то недоброжелатели? — задал Щелкунов вопрос, являющийся, скорее, дежурным при опросе пострадавших. — Ведь он был человеком небедным. Я бы даже сказал — состоятельным. Многие могли ему завидовать.

— Я не знаю, — не сразу ответила молодая вдова. — Мы жили довольно замкнуто. Ни с кем особенно не общались.

— Значит, вы никак не можете помочь следствию… — констатировал Щелкунов и добавил, глядя куда-то поверх головы собеседницы: — Или, может, не хотите?

После этих слов Виталий Викторович внимательно и пытливо всмотрелся в Нину.

— Не могу, — тихо промолвила молодая женщина и опустила голову.

Где-то слаженно закричали «ура». Этажом выше раздалась звонкая музыка. Несколько человек вышли на лестничную площадку, громко разговаривая и смеясь. Запахло табачным дымом. Из открытой двери донеслось пение:

Это значило, что только что наступил новый, одна тысяча девятьсот сорок восьмой год.

Что же он сулит?

Он еще что-то спрашивал, этот настырный майор милиции. Но его слова доходили до Нины как через ватное одеяло, если им закрыться с головой: глухо и практически непонятно. Кажется, майор спросил, что побудило Модеста Вениаминовича, на ее взгляд, свести счеты с жизнью, «если это, конечно, было самоубийство», добавил он, пытливо всматриваясь в ее задумчивые глаза.

Нина ответила, что не знает, но ее ответ только насторожил дотошного милиционера.

— В случае, если гибель вашего мужа — убийство, и если вы хотите, чтобы человек или люди, совершившие это злодеяние, были найдены и наказаны по закону, в ваших интересах отвечать на наши вопросы искренне и правдиво, — снова глухо донесся до сознания Нины голос майора, и на сей раз все слова были для нее понятны.

— Вы все же полагаете, что это убийство? — тихо спросила Нина.

— Это всего лишь одна из версий, — ответил майор милиции и добавил: — Утверждать что-то категорично я не могу. Сейчас мы проводим следственные действия. Потом будет назначена судебная экспертиза. Надо дождаться результатов экспертизы, и тогда мы будем знать точно, что произошло — убийство или самоубийство.

— Вы знаете, — начала Нина, — эта нежданная смерть мужа меня совершенно выбила из колеи. Я как будто нахожусь во сне. У меня такое чувство, что вот сейчас я проснусь и все будет по-прежнему…

— К сожалению, это не сон, — заметил майор. — И по-прежнему уже никогда не будет.

— Я ведь даже подумать не могла, что… вот так… все произойдет. Что может все разрушиться в один миг! Когда я вошла в квартиру, то едва не лишилась чувств, когда… увидела его… висящим на двери в гостиной… — произнесла Нина, содрогнувшись, словно вновь переживала увиденное и смотрела сейчас не на задающего вопрос майора, а на него, своего мужа, висящего с тыльной стороны двери и с вытянутыми к полу носками… — Я пыталась вытащить его из петли, а потом поняла, что у меня не хватит на это силы.

— А когда вы пришли домой? — продолжил допрос майор. — В котором часу?

— Где-то в одиннадцать вечера, — немного подумав, ответила Нина. И добавила нетвердо: — Ну, может, было без пяти или без десяти одиннадцать.

— Позвольте узнать, где вы находились до этого часа и во сколько покинули днем вашу квартиру? — не сводя с Нины взгляда, спросил милиционер. И почему он так пристально и неотрывно глядит на нее? Может, с ней что-то не так?

Женщина машинально поправила прическу.

— Ушла из дому я где-то около часу дня, — несколько растерянно произнесла Нина. — И все время была у своей подруги Веры Кругловой. В городе у меня больше никого из близких мне людей нет, и идти мне больше не к кому, — завершила она свой ответ.

В лице майора что-то изменилось, он как будто бы хотел спросить: «А как же ваш муж, он что, разве не является близким вам человеком?» Нина, не выдержав взгляда майора, отвернулась. Вряд ли он станет задавать столь откровенный вопрос, который был бы совершенно неуместен в сложившейся ситуации.

— Дверь вы открыли своим ключом? — после недолгого молчания задал новый вопрос майор.

— Она была не заперта, — тихо ответила Нина.

— Вот как… Это вас не удивило? — Милиционер смотрел на нее очень внимательно.

— Удивило, конечно. Впрочем, я подумала тогда, что это муж, поджидая меня, открыл дверь. Возможно, что он увидел меня из окна.

— Итак: вы вошли в открытую квартиру и увидели, что ваш муж… висит на двери, — не нашел более подходящих слов Щелкунов.

— Да.

— Что произошло дальше?

— Не могу сказать точно, но, кажется, я сначала даже не поняла, что произошло, а потом замерла от ужаса. Попыталась вытащить его из петли, а потом выбежала на лестничную площадку и закричала. Я очень испугалась. На мой крик вышли соседи и позвонили в милицию. Потом они привели меня к себе, а затем приехали вы…

Последовало молчание. Казалось, майор закончил допрос или опрос — как это у них там называется — и теперь, наконец, оставит ее в покое, и она сможет где-нибудь уединиться, чтобы никого более не видеть и не отвечать ни на какие вопросы. Или куда-нибудь пойти, чтобы побыть одной. Только вот куда пойти?

Но нет: майор милиции снова показал ей предсмертную записку и спросил:

— Простите, но я вынужден еще раз вернуться к этой записке. Это ваш муж писал или нет?

— Ну а кто же еще? — Нина с удивлением, смешанным со страхом, посмотрела на настырного майора. Зачем он все это спрашивает? Что ему еще непонятно? Ведь все уже рассказала!

— Это не ответ, — твердо произнес майор. — Скажите точно: вы признаете, что эта записка написана рукою вашего мужа и на ней стоит его подпись?

— Да, признаю…

Нина старалась говорить убедительно, но голос подвел, было заметно ее волнение. Ну что еще этому человеку от нее нужно? Неужели милиционер не видит, что она хочет остаться одна, что разговаривать ей тяжело, что у нее не осталось сил отвечать на его вопросы.

Виталий Викторович, в свою очередь, задавался различными вопросами, на которые не находил ответов. Главным вопросом был, конечно, следующий: Печорский повесился сам или его сначала задушили, а потом повесили, имитируя самоубийство?

Записка, оставленная Печорским, написана им самим или это подделка? Если подделка, то тогда почерк и особенно подпись довольно убедительно сработаны. Если записка фальшивая, то подделал ее тот человек, кто знал почерк Модеста Вениаминовича, имел время и возможность попрактиковаться в подделке. И не является ли этот кто-то (возможный убийца) хорошим знакомым ныне покойного Печорского? Может, кто-то из его работников или человек, вхожий в их с Ниной дом?

Почему Печорская опасается вопросов — и это весьма заметно, — касающихся подлинности предсмертной записки? И почему вдова стоит на своем, говоря, что почерк и подпись в записке принадлежат ее мужу, хотя различия написания в записке и письмах, написанных рукою Печорского, довольно заметны?

А может, все гораздо проще: Нина Печорская желала смерти своему мужу? Он намного старше ее, возможно, стал попросту ей в тягость. И если поначалу и было какое-то чувство к нему, то оно улетучилось, в пользу чего свидетельствуют соседи, указывающие на частые в последнее время размолвки и ссоры между супругами.

С деньгами и всем имуществом мужа, которое после его смерти перейдет к ней, Нина преспокойно и сытно проживет и без него. Только вот как она все это провернула? Конечно, почерк и подпись в предсмертной записке Печорская могла подделать, поскольку у нее под рукой имелись письма, написанные Модестом Вениаминовичем, и документы с его подписью. И удушить супруга, надо полагать, она тоже могла. Девонька-то крепкая! Зашла незаметно сзади, накинула муженьку на шею удавку и что есть силы сдавила… А почему бы и нет? Но вот как ей удалось подвесить Печорского на двери в гостиной? Это вопрос. Мужчина он довольно грузный, и поднять его ей одной не под силу! В таком случае ей кто-то помогал. Таинственный воздыхатель? Любовник? Ну а почему бы и нет? Печорская молодая женщина, довольно хороша собой, почему бы ей не иметь такого же молодого сердечного друга? Тогда наличие любовника многое объясняет. В том числе и охлаждение к ней Модеста Вениаминовича. Однако в этом случае имеется одно немаловажное «но»… Чтобы провернуть такую комбинацию, необходима сноровка, тяга к риску. Ни того ни другого у Нины Печорской не наблюдается. М-да-а. Задачка…

Старший следователь республиканской прокуратуры Валдис Давидович Гриндель, совсем недавно получивший классный чин советника юстиции, негодовал. Он не бил посуду, не рвал густую черную шевелюру и не крутился волчком вокруг собственной оси, пытаясь укусить себя за локоть. Он просто молча выражал крайнее неудовольствие, заметно сказывающееся на его внешнем виде: на сухощавом лице проступали крохотные красные жилочки, а левое веко подергивалось. Ему, столько сделавшему для спокойной жизни города и всей республики в целом (только участие его в деле «банды разведчика» чего стоит), поручают разобраться с жалобой какого-то там работника механической мастерской пишущих машин Инсафа Галиакберова. Наверняка человека очень недалекого и малообразованного, у которого, верно, под ногтями вечная чернота от типографской краски и который плохо изъясняется по-русски, поскольку всего-то лет пять-семь назад покинул деревню, название которой переводится как Горелые Пни.

А жалоба этого человека такова: старший оперуполномоченный капитан Еремин превысил свои служебные полномочия и практически сфабриковал дело на племянника Инсафа Галиакберова — Фатыха Зарипова. А он к делу о хищениях муки из пекарни хлебозавода, производящей формовые сорта хлеба и армейские сухари, никакого отношения не имеет. И вообще, Зарипов — человек честный и законопослушный, ни разу не замеченный в каких-либо противоправных проступках. И он, старший следователь прокуратуры Татарской Автономной Советской Социалистической Республики, с погонами советника юстиции, что практически тождественно званию подполковника, в выходной день вынужден тащиться в одно из городских отделений милиции и разбираться с каким-то там оперуполномоченным, нагородившим несуразное в незначительном уголовном деле. И это когда вся страна законно отсыпается после встречи Нового года.

Впрочем, «тащиться» сказано, конечно же, для красного словца. На самом деле Валдиса Давидовича привезла «Победа», приписанная к прокуратуре республики, чаще всего возившая до того орденоносца, старшего следователя прокуратуры республики Николая Ефимовича Бабаева. После его выхода в отставку автомобиль был передан в распоряжение старшего следователя Гринделя, чтобы советник юстиции не тратил свое служебное время на поездки в общественном транспорте и приносил республике максимум пользы…

Когда Валдис Давидович в сопровождении майора Мишина и находившегося в отделении участкового Бабенко вошел в комнату оперов, то застал там Еремина. Помимо него, в кабинете находилась миловидная молодая женщина, которую капитан допрашивал.

— Что тут происходит? — хорошо поставленным строгим голосом просил Гриндель.

— Здравия желаю! Веду допрос гражданки Веры Ивановны Кругловой, задержанной в ночное время конным нарядом милиции по подозрению в занятии проституцией, — энергично отрапортовал вскочивший со стула опер Еремин.

— А это не Вера Круглова, — вдруг подал голос прямодушный и бесхитростный участковый Бабенко. Ему, в связи с ночным вызовом на Грузинскую улицу, надлежало в это время не старшего следователя республиканской прокуратуры сопровождать, а дрыхнуть без задних ног в постели со своей супружницей Мариной, уткнувшись ей под мышку. А он, как доблестный служака, продолжал исполнять свой долг и даже ни разу не заикнулся начальнику отделения, что в данное время ему положено отдыхать. — Это Нина Александровна Печорская. Вдова повесившегося вчера вечером, а может, и убитого — это пока выясняется — коммерсанта Модеста Вениаминовича Печорского. Несколько часов назад я самолично присутствовал при ее допросе и осмотре квартиры гражданина Печорского на Грузинской улице.

— Вот как? Очень даже интересно, — оглядел Гриндель Нину, мгновенно потеряв интерес к Еремину, якобы состряпавшему фиктивное уголовное дело, ради чего он и прибыл в отделение милиции. — А кто ведет дело этого Печорского? — обратился советник юстиции к Бабенко.

— Начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции майор Щелкунов, — отрапортовал Бабенко.

Валдис Давидович еще раз внимательно оглядел Нину:

— Задержанную Печорскую я забираю с собой. Приготовьте все бумаги по ней и передайте мне. Даю вам на все про все, — он глянул на наручные массивные часы и произнес: — шесть минут!

После дежурства Виталий Викторович проводил Зинаиду до дома. Она проживала на улице Малая Красная, которая была расположена неподалеку от места происшествия. В какой-то момент майор поймал себя на том, что ему доставляет большое удовольствие идти рядом с симпатичной девушкой. За всю дорогу они произнесли всего лишь несколько фраз, но молчание совершенно не тяготило. У Щелкунова было приподнятое настроение, и тому были причины: перешагнули в новый год, который обязательно должен быть лучше прежнего; ему нравилось, что первый день наступившего года был тихим и снежным; он радовался, что впереди у него целые сутки отдыха и можно вдоволь поспать, совершенно ни о чем не думая. И вообще, жизнь хороша, остается только пожалеть того бедолагу, что сунул голову в петлю (если ему, конечно, не помогли). А ведь у Печорского было все, чтобы жить счастливо и дальше: рядом с ним была молодая красивая жена; он имел прекрасную квартиру и хороший доход, придававший ему уверенность в завтрашнем дне. И должно было случиться что-то очень из ряда вон выходящее, чтобы в один миг отказаться от всего, что было завоевано большим трудом.

— Вот мы и пришли, — произнесла Зинаида, остановившись на углу дома. — Я здесь живу, в этом доме. Кухонное окно справа, а другое выходит из моей комнаты, — указала она на два высоких окна на втором этаже.

— И как тебе здесь?

— Хотя квартира коммунальная, но все равно нравится.

— Очень тихая и красивая улица, — согласился Виталий Викторович. — Рядом с Казанкой. В конце улицы Фуксовский сад, я нередко туда прихожу и смотрю на реку.

— Вот как? — удивилась Кац. — Никогда не думала, что вы романтик. Мне тоже очень нравится это место. Почему же мы тогда не встретились, если вы часто сюда приходите?

— Не знаю, — пожал плечами майор, — наверное, не судьба была.

— А вы знаете о том, что мы сами делаем свою судьбу, — насупившись, возразила девушка. — Об этом еще товарищ Сталин упомянул в своей книге «Диалектический и исторический материализм». Вы чего улыбаетесь, я вам, товарищ майор, серьезно говорю, как сознательный комсомолец коммунисту.

— Я не над твоими словами смеюсь, просто подумал о другом…

— О чем же?

— Если я скажу, так ты будешь смеяться.

— Не буду, признавайтесь!

— Нам бы о любви говорить, а мы с тобой о диалектическом материализме. Думаю, что товарищ Сталин нас бы не одобрил.

Девушка неожиданно отвернулась.

— Вот вы всегда смеетесь надо мной.

— Даже не думал… А ты знаешь о том, что вот в этом доме, — указал Виталий Викторович на противоположное здание, — до революции находилась частная типография Гросс. У моей бабушки до сих пор хранятся книги, напечатанные в этой типографии. В основном это были русские сказки, любила она мне их читать по вечерам. — В голосе Щелкунова прозвучала легкая грусть.

— Как интересно, — удивленно проговорила Зинаида. — Я вас никак не представляю малышом, сидящим на коленях у бабушки, которая читает любимому внуку сказки.

— И тем не менее это было… А вот дальше, на пересечении с улицей Бассейная, находится дом, в котором когда-то жил и работал писатель Максим Горький. Он так и писал о себе: «Живу в узком пространстве между шкафом магазина и стеной».

— Откуда вы все это знаете, товарищ майор? — невольно удивилась Зинаида.

— Просто интересуюсь историей родного города. Жалко, что литературы об этом мало… А почему улица Бассейная имеет такое необычное название, можешь сказать?

Повалили снежные хлопья, накрывая город словно марлей. На улице ни ветерка. Самая новогодняя погода. Вряд ли такая замечательная погода надолго — синоптики обещали через неделю крепкие морозы.

— Ну не знаю, — неопределенно пожала плечами девушка. — Может, внизу по улице какой-то бассейн раньше был. Но сейчас-то его точно нет.

— Правильно соображаешь, товарищ младший лейтенант, сразу видно, что следователь… Был там бассейн. И предназначен он был для противопожарных нужд. Ну а потом его за ненадобностью засыпали.

Щелкунов обхватил девушку за талию и притянул к себе. Почувствовал на своей шее легкое девичье дыхание. Некоторое время они стояли неподвижно. Мимо прошла шумная молодежная компания, громко поздравила их с наступившим Новым годом и с веселым смехом последовала дальше. Тепло девушки чувствовалось даже через толстый драп пальто.

— А правду говорят, что у вас была девушка, которую вы очень любили? — неожиданно спросила Зинаида.

— Правда, — признался Виталий Щелкунов.

— И как ее звали?

— Людмила.

— И почему же вы тогда с ней расстались, если так крепко любили?

Возникла пауза, которую Зинаида не желала прерывать, терпеливо дожидалась ответа. Прошлое, засыпанное пеплом давно умерших переживаний, удалось извлечь не без труда.

— Я с ней не расставался… Она была врачом и в сорок втором добровольцем пошла на фронт. — Щелкунов говорил так, будто ковырялся в своей душе ржавым гвоздем. — А через полгода Людмила погибла, мне даже неизвестно, где она похоронена.

— Я этого не знала, Виталий Викторович. Извините… Представляю, как вам было горько.

— Там, где была рана, теперь большой кривой рубец. Порой он сильно ноет. Мы ведь с Людмилой вместе решили пойти на фронт. Думали, что и служить будем где-то рядом. Только вот ее взяли, а меня нет… После ее гибели я три раза подавал рапорт с просьбой отправить меня на фронт, но ответ всегда был один: «А кто будет граждан защищать, которые своим трудом помогают фронту?»

Девушка осторожно отстранилась.

— Уже холодно, нужно идти домой. Спасибо, что проводили.

— Что ж, я пойду, — после длительной паузы произнес Щелкунов. — Непростой был день. Нужно отдохнуть.

Щелкунов поймал взгляд девушки, наклонился, чтобы поцеловать ее, но неожиданно Зинаида отвернулась. В ответ Щелкунов лишь скупо улыбнулся и, подняв воротник, зашагал по улице.

Третьего января, отдохнув сутки после дежурства, Виталий Викторович в прекрасном расположении духа явился на службу. Понемногу рассветало, вот-вот должно было взойти солнце, — день обещал быть ясным и морозным, каким и положено быть дню в январскую пору. Майор Щелкунов любил солнечные морозные дни, бодрящие, побуждающие к действию. В такую пору и дышалось лучше, и думалось продуктивнее.

В начале десятого Виталию Викторовичу принесли медицинское заключение относительно трупа Модеста Печорского. Заключение гласило, что смерть наступила в районе семи часов вечера от асфиксии, то есть паралича дыхательного центра, вызванного механическими действиями явно насильственного характера. Доказательством тому служило переполнение кровью правой половины сердца. После удушения предпринимателя повесили на той же бельевой веревке, которой насильно и задушили. Отсюда имеются две практически замкнутые странгуляционные борозды на шее жертвы, на что обратили внимание младший лейтенант Кац и майор Щелкунов при осмотре трупа. Причем одна борозда, идущая поперек шеи параллельно плоскости пола, — бледная и малокровная, с переполненными кровью сосудами по краям, с точечными темно-красными кровоизлияниями, что свидетельствовало о несомненном прижизненном удушении. В отличие от второй странгуляционной полосы, косовосходящей по направлению спереди назад, появившейся уже после наступления смерти… Словом, все предельно ясно. После такого заключения медиков можно было возбуждать уголовное дело по факту убийства Модеста Вениаминовича Печорского, чем Виталий Викторович немедленно и занялся.

Едва Щелкунов успел оформить все необходимые бумаги, как в его кабинет вошли начальник уголовного розыска майор Фризин с каким-то человеком лет сорока с небольшим. Держался незнакомец важно, если не сказать высокомерно. Кажется, этого человека Виталий Викторович где-то встречал, вот только никак не мог припомнить, при каких именно обстоятельствах.

— Виталий, ты дело по трупу на Грузинской уже оформил? — с ходу спросил Абрам Борисович, опустив приветствие.

— Да, только что, — указал Виталий Викторович на новенькую папку с заведенным делом.

— Там как, самоубийство или все же убийство? — задал следующий вопрос майор Фризин.

— Судя по всему, чем я сейчас располагаю, — убийство, — ответил Щелкунов и тотчас пояснил: — Об этом свидетельствует экспертно-медицинское заключение, данное по трупу Печорского.

— Тогда передай это дело товарищу из прокуратуры, — тоном, исключающим возражения, произнес начальник уголовного розыска города, глядя куда-то мимо Щелкунова.

— Это с какой такой стати? Я уже занялся этим делом. Работу большую провел, свидетелей опросил, — нахмурившись, все же предпринял попытку возразить Виталий Викторович, на что тотчас получил исчерпывающий и твердый ответ «товарища из прокуратуры»:

— А с такой, товарищ майор, что прокуратура имеет полное право истребовать в собственное производство гражданское или уголовное дело на любой его стадии, будь оно только возбуждено или уже готово для передачи в судебный орган. Вам все понятно? Или мне продолжать разъяснять вам азы юридической практики? — посмотрел на Щелкунова как на пустое место старший следователь прокуратуры Республики.

На последний вопрос майор Щелкунов отвечать не счел нужным. Он сложил бумаги в папку и пододвинул ее по столу к «товарищу из прокуратуры». Тот взял папку, надменно и насмешливо посмотрел на Виталия Викторовича и вместе с Фризиным вышел из кабинета.

Через пару минут вернулся Абрам Борисович.

— Вот скажи мне, Виталий, ты чего ерепенишься? — зашипел на него начальник. — Знаю я этого Гринделя. Злопамятный и мстительный человечишка. Лучше с ним не связываться. Так что сопи в две дырки и занимайся другими уголовными делами… А у нас их немало!

Про «другие уголовные дела» было сказано не для красного словца. В первую очередь майор Фризин имел в виду дело об убийстве четверых детей Федора Богданова, жителя Ягодной слободы, также трижды раненного ножом при нападении на него и его дом банды, состоящей из двух человек. По крайней мере, сам Богданов видел только двоих. Жестокость преступления поражала. Даже «банда разведчика», не гнушающаяся убийствами детей, не была столь кровожадной. Поэтому из-за особой опасности вновь образовавшейся банды дело об убийстве детей было изъято из городского отдела милиции, на территории которого находилась Ягодная слобода, и передано в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции. То есть в производство к майору Виталию Щелкунову.

Суть произошедшего была следующей.

Двадцать второго декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в половине второго ночи или несколькими минутами позже житель Ягодной слободы пенсионер Егор Никитич Феклушин услышал крики о помощи, доносящиеся с территории соседнего дома. Егор Никитич вышел из дома и увидел возле соседской воротной калитки лежащего на снегу человека, прилагавшего немалые усилия, чтобы выбраться на дорогу и позвать на помощь. Ночь была звездной, и отчетливо было видно, что человек серьезно ранен, поскольку на снегу были заметны пятна крови.

Егор Феклушин подошел поближе и узнал в лежащем человеке своего соседа Федора Богданова, однако на всякий случай спросил:

— Федор, ты, что ль?

— Я, — донесся до Егора Никитича слабый голос. — Напали на меня… Суки!

— Кто напал-то?

— Не знаю… Не местные.

Из двух соседних домов на крик Богданова тоже вышли жители — две женщины, Мария Никишина и Дарья Куманец.

Втроем они кое-как приподняли раненого и понесли его в дом. Уже в сенях Богданов остановил их:

— Не шумите, детей разбудите, в избе они спят, — пояснил он. — Вот здесь на лавку меня уложите.

Богданов нажил четверых детей. Все дочери. Самой старшей из них, Варваре, было двенадцать годков. На ней в последние годы практически держалось все домашнее хозяйство. Остальные три девочки погодки: десять, восемь и семь лет. Их мать — супруга Федора — умерла в сорок первом, незадолго до войны. У нее был туберкулез. И все эти годы после смерти жены Богданову приходилось тянуть детей одному.

Сказать, что это было непросто, — значит совсем ничего не сказать. Выживали, как могли, перебивались с воды на хлеб, ладно бы, взрослые дети были бы, понимающие, а тут мал мала меньше! Однако в жизни невозможное порой случается. И никого особо это не удивляет… Из крапивы варили суп; случалось, что где-то удавалось раздобыть овес; жмыхом перебивались; лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля казались самым лакомым кушаньем. Много всякого было… А в голодном сорок шестом году младшенькая Наталья едва не померла: есть совершенно было нечего. А тут еще перебои с хлебом нередко случались, которого детям полагалось по карточкам всего-то четыреста граммов на день. Если бы Варя с сестрами не ходила на берег Казанки и не собирала бы там моллюсков, отбиваясь при этом от других детей и даже взрослых, помышлявших отобрать у них добычу, то младшенькой в семье Богдановых в том голодном году точно бы не выжить. Уж слишком она была плоха. Ее (и, возможно, других сестер) спасли именно сваренные в кипятке моллюски, отчасти заменявшие мясо.

Словом, Федору пришлось ох как не сладко. Впрочем, сладко в годы войны и в два последующих в слободе не было, вероятно, никому…

Когда Богданова уложили на лавку, одна из женщин решила заглянуть к детям. Вошла в дом и через минуту вышла белее мела.

— Там… там…

Больше она ничего не смогла выговорить, только указывала дрожащим пальцем на дверь.

Следом за ней последовал Егор Никитич. Через полминуты все услышали, как Феклушин дико заорал. Потом вышел — руки трясутся, глаза дикие… Не в силах что-либо произнести, он вытащил дрожащими руками из кармана мельхиоровый портсигар и достал папиросу. Жадно закурил, пытаясь отыскать хоть какое-то успокоение. Между заскорузлыми пальцами трепыхался красный огонек папиросы.

— Надо в милицию сообщить, — сумел он вымолвить.

— Щас сбегаю к нашему участковому, — заявила Дарья Куманец, поглядывая на Никишину, которая никак не могла прийти в себя после посещения дома Богданова. — А что там? — снедаемая любопытством, спросила ее Дарья, понизив голос.

— Ты не ходи туда. Там дети… — с трудом выговорила Мария Никишина, и от ее взгляда повеяло ужасом. — Все… мертвые…

Федор Богданов застонал и, кажется, впал в забытье. То ли он услышал, что сказала Никишина, то ли совсем ослаб от потери крови. Его облик производил тягостное впечатление.

Куманец, охнув, закутала голову и плечи ветхой шалью и выскочила из сеней. Минут через десять-двенадцать она вернулась с участковым, еще не совсем проснувшимся.

— Что у вас тут приключилось? — спросил он сурово, посмотрев на Никишину и Егора Никитича.

— Там… в избе… Вы лучше гляньте, — указала пальцем на дверь Мария Никишина, не могущая больше ничего вымолвить.

Участковый уполномоченный Лимазин пригнулся, чтобы не удариться головой в верхнюю перекладину дверной коробки (он был высок, ростом под два метра), и тяжелым шагом прошел в избу.

То, что он там увидел, потрясло его больше, нежели когда он на заре своей милицейской службы споткнулся в придорожном леске о труп женщины с распоротым животом, из которого вываливался кишечник.

У всех четверых девочек были проломлены черепа, мозг густой кашицей вытек на одеяла и подушки. Кажется, единственной, кто сопротивлялся убийцам до конца, была младшенькая дочь Наталья. Под конец, израненная и избитая, она пыталась спрятаться под одеялом, надеясь, что это как-то спасет ее. Не случилось…

Когда участковый уполномоченный вышел в сени, его от увиденного слегка трясло. Его нижняя челюсть отвисла, отчего лицо сделалось длинным, выглядело несуразным и совершенно не походило на прежнее, каковым было каких-то несколько минут назад. Глаза выкатились, стали невероятно большими, казалось, еще немного, и они вывалятся из орбит и покатятся по грязному полу сеней.

За непродолжительное время, что Лимазин находился в комнатах богдановского дома, женщины кое-как перевязали Федора, остановив кровотечение. Мужчина немного пришел в себя и спросил про детей. Однако участковый ничего не ответил, лишь отошел в сторону. Он велел всем оставаться на местах, а сам заторопился к своему участку, откуда и позвонил в «Скорую помощь». Покуда она ехала, вернувшемуся в дом Лимазину удалось допросить Федора Богданова, и тот поведал ему, что где-то во втором часу ночи он возвращался от Прохора Демьянова, тоже жителя Ягодной слободы, у которого засиделся за разговорами под смородиновую настойку. По пути к дому он никого не встретил, однако, открыв калитку и сделав по направлению к дому два-три шага, он подвергся нападению незнакомого мужчины, нанесшего ему три ножевых ранения: одно в бок, другое — в левую грудь немного выше сердца и третье — в левую же руку. Несмотря на это, Федор Богданов схватил напавшего за горло и принялся душить.

— Я бы с ним справился, — заверял участкового уполномоченного потерпевший, — если бы не получил удар сзади по голове от сообщника порезавшего меня бандита. На какое-то время я потерял сознание… Сколько пролежал — не помню. Но мне показалось, что очень долго. Когда же я пришел в себя, то попытался выйти со двора и позвать на помощь. Когда мне все-таки удалось выйти на улицу, то я упал, и в таком состоянии меня увидел мой сосед Егор Феклушин…

Все протоколы допросов были в деле, когда его получил майор Щелкунов. Несмотря на наличие свидетельских показаний и прочих официальных бумаг, каковым положено иметься в деле, надлежало еще раз допросить потерпевшего Богданова, Прохора Демьянова, с которым Федор Богданов распивал смородиновую настойку и вел беседы за жизнь; участкового уполномоченного Лимазина и соседей, что первыми вошли в дом, где произошло убийство малолетних детей.

Распутывать дело Виталий Викторович начал, естественно, с допроса потерпевшего Федора Богданова. К этому времени он полностью восстановился, раны его оказались неопасными, хотя, по словам врачей, он потерял значительное количество крови.

— Давайте начнем все сначала, Федор Игнатьевич, — произнес Щелкунов, обращаясь к Богданову. — Уголовное дело о нападении на вас… и убийство ваших дочерей в силу особой важности передали мне, в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством, и я бы хотел как можно быстрее изобличить преступника.

Через небольшой стол напротив него сидел худой мужчина немногим за сорок, на его впалых щеках проступала седоватая щетина. В ввалившихся глазах безысходная тоска.

— Я все понимаю, спрашивайте.

— Значит, в тот роковой день вы были у жителя Ягодной слободы Прохора Демьянова?

— Именно так, — глухо ответил Богданов.

— И что вы у него делали?

Федор пожал плечами:

— А что могут делать два мужика? Выпить решили… Нечасто я к нему захожу. Он достал по такому случаю смородиновую настойку, а она у него всегда крепкой получается. Ну и за разговором выпили целую бутылку.

— А о чем вы говорили?

— А о чем еще тут можно говорить? На житье свое невеселое жаловались. Когда война шла, так там все понятно было. Терпеть нужно было. Все думалось, вот разобьем фрицев и тогда заживем по-людски! А тут уже два с половиной года, как война закончилась, а как будто бы только хуже стало, и никакого просвета не видно. Все впроголодь живем! Думали о том, как нам дальше жить. — Хмыкнув, добавил: — А вы думали, что мы о бабах станем трепаться?

— Нет, я так не думал… — сдержанно проговорил Щелкунов. Записав ответ, он задал новый вопрос: — А в котором часу вы пришли домой?

— На часы я не смотрел… Да и нет их у меня! — показал он голое худое запястье. — Ну могу сказать, что где-то второй час ночи был. Как «уговорили» мы за душевной беседой смородиновую настойку, так я и пошел к себе.

— А далеко от вашего дома живет Демьянов?

— Недалеко. Минут десять-пятнадцать идти, если неторопливым шагом. — Помрачнев, добавил: — Разве я стал бы засиживаться, если бы знал… Корю себя за это и понимаю, что уже ничего нельзя изменить.

— Подумайте, это очень важно. Может, вы встретили каких-то незнакомых людей, когда возвращались домой?

— Меня уже спрашивали об этом… Никого я не встретил. Ни чужих, ни знакомых, слобода будто бы вымерла, только керосинки в окнах горят.

— Тогда продолжим дальше, Федор Игнатьевич. Вот вы дошли до своей калитки, приоткрыли ее… И что было потом?

— Этот момент я хорошо помню, — едва заметно кивнул Богданов, еще более посмурнев. — Калитка очень зловеще заскрипела, как будто бы предупреждала меня о чем-то. Днем-то не замечаешь, как она поскрипывает, а тут прямо на всю Ягодную слободу… Конечно же, все это мне только показалось, в действительности скрипнула-то она обыкновенно, как и всегда. Сделал я пару шагов по направлению к дому, а тут сзади меня кто-то сильно толкнул. В тот момент я сразу-то и не понял, в чем там дело, просто почувствовал в боку какой-то холод, а оказывается, он мне ножом в бок саданул! А потом я сообразил, что меня убить хотят. Думаю, если защищать себя не стану, так убьет он меня, гаденыш! Я в одежду его вцепился, хочу на землю повалить, а он мне ножом сверху прямо в грудь ударил. Я руками дотянулся до горла этого бандита и душить его начал, а он мне ножом в левую руку ударил. В горячке-то я и не почувствовал, что ранен. Это потом уже увидел, что кровь из меня хлещет. Я бы, наверное, с ним совладал, уже чувствовал, как он слабеть начал. А потом меня вдруг что-то шандарахнет по башке! Такое впечатление было, как будто бы на меня каменная плита упала. Ну тут сознание я и потерял… Очнулся, когда их уже не было.

— Помните, какого роста был этот преступник?

— Небольшого он был росточка. Может, метр шестьдесят, может, немногим больше.

— А во что он был одет?

— Телогрейка у него такая была поношенная. Великовата ему чуток была, когда я его тряс, так она на нем болталась, как кошачья шкура.

— Во что еще он был одет? — махнув перо в чернильницу, спросил Щелкунов.

— Да обыкновенно, как и все нынче… Шапка на нем армейская была, ушанка. Правда, без звездочки. На шее шарф такой темный, узлом повязанный. В темноте-то не разобрать особенно, да и не до того было. Скорее всего, коричневый. Из-за этого шарфа я до его горла не сразу и дотянулся.

— А второго вы заприметили?

— Откуда?! Он же меня сзади чем-то шарахнул. Может, арматурой какой-то, а может, обрезком водопроводной трубы. Кто ж там поймет… Об этом меня и участковый тоже спрашивал. Пытался отыскать во дворе то, чем меня ударили, но ничего не нашел. Скорее всего, эти бандиты с собой этот прут забрали.

— Возможно, что так оно и было, — сдержанно согласился Виталий Викторович. — У меня вот такой к вам вопрос… Только поймите меня правильно, я должен его вам задать.

— Спрашивайте, чего уж там. Только этих гадов сыщите! — сдерживая слезы, произнес Богданов.

— Почему бандиты убили ваших детей, а вас добивать не стали? Ведь вы же лежали без сознания. Могли в дальнейшем опознать преступника, с которым сцепились.

— Кто ж его знает, что у этих сволочей на уме было? Наверное, они посчитали, что три ножевых ранения, одно из которых пришлось в левую грудь, под самое сердце, достаточно, чтобы я копыта откинул, — угрюмо пояснил Федор Богданов. — А оно вон как получилось… Выжил!

Когда Щелкунов заговорил о детях, лицо Богданова задергалось и он, похоже, едва сдерживался, чтобы не разрыдаться.

«Я бы, наверное, не удержался бы, зарыдал, случись такое с моими детьми, — подумалось вдруг Виталию Викторовичу, и по его спине пробежали мурашки. — Хотя какие тут дети с такой работой! Только и занимаешься тем, что с раннего утра до позднего вечера вылавливаешь разного рода негодяев! Передохну́ть даже некогда».

Щелкунов невольно вспомнил про Зину. Сегодня утром она зашла к нему в кабинет и доложила о своей работе по раскрытию произошедшего за два дня до Нового года ограбления продуктового склада. Под подозрение попал сторож и его племянник, и Зинаида умело собирала доказательную базу. Дело шло к аресту преступников. Девушка держалась так, как если бы не было того новогоднего утра и ее робко сказанных слов, и Щелкунов также ни интонацией, ни словом не выдал своего настроения. А девчонка она славная, возможно, что в тот день следовало бы проявить настойчивость, тогда между ними могло бы сложиться что-то серьезное.

— Вы мне ответьте вот на какой вопрос, Федор Игнатьевич… Почему нападение было совершено именно на ваш дом? Вы человек, прямо скажем, небогатый. Для своих преступных целей убийцы могли выбрать кого-то более зажиточного. Например, даже в вашей Ягодной слободе через два дома от вас живет Григорий Стешин, который заведует коммерческим магазином. Рыба его мороженая нарасхват идет. Может, у вас есть какие-то предположения на этот счет?

— Нет у меня никаких предположений.

— Может, у вас имеются какие-то недоброжелатели, может, вы с кем-то поссорились или чего-то не поделили?

— Делить мне особо нечего… Гол как сокол! В мире стараюсь с людьми жить. А кто мне не нравится, так дружить не навязываюсь, при встрече говорю «здрасте и до свидания» и топаю себе дальше! В слободе всем известно, что у меня воровать нечего, — абсолютно искренне поведал о своем бедственном материальном положении Федор. — Что с нищего можно взять, кроме исподних портков? Да и то штопаных. Может, бандиты не знали об этом. А когда убедились, что поживиться в моем доме нечем, так сорвали свою злость на детях да на мне… А может, перепутали с кем?

Федор Богданов замолчал и горестно опустил голову. Что ж, такое тоже вполне могло произойти, ибо другого объяснения дикому преступлению не находилось.

Первым, кто услышал крик о помощи и обнаружил истекающего кровью Федора Богданова, еле выбравшегося из своего двора, был его сосед Егор Никитич Феклушин, пенсионер еще, верно, с довоенных времен. Его Щелкунов допрашивал вторым. Феклушин говорил охотно и пространно, но Виталий Викторович не перебивал старика и не просил говорить его по существу и покороче: знал по собственному опыту, что если дать собеседнику говорить свободно, то можно выведать больше, нежели, перебивая, задавать интересующие вопросы в надежде поскорее получить нужную информацию. Пенсионеры и прочие старики, кроме никчемной информации, начинающейся еще с доисторических времен, часто выдают мимоходом исключительно ценные сведения, прячущиеся в деталях и вроде бы в незначительных на первый взгляд мелочах. Каковых — и это подтвердит любой ответственный работник Министерства внутренних дел, проводящий следственные действия по уголовным эпизодам, — в расследовании дел не имеется.

Свои первоначальные показания старик Феклушин подтвердил.

— У меня бессонница, — пожаловался он, — раньше трех утра и не засыпаю. А чтобы не лежать напрасно и в потолок глазеть, вот я и хожу по поселку. Иногда делами какими-то занимаюсь, что не успел в течение дня выполнить. Это раньше бывало, по молодости, не успел голову положить на подушку и уже дрыхнешь без задних ног. А сейчас очень постараться нужно… И вот вышел я со двора и слышу какой-то неясный голос, как будто бы откуда-то издалека доносится. Прислушался малость, вроде бы тихо. Думал, показалось, дальше потопал и тут опять слышу, уже более разборчиво, как будто бы кто-то на помощь зовет. Глухой такой голос, протяжный. Я и пошел на него. Вижу, у дома, где Богданов с дочерьми проживает, человек на снегу лежит около калитки. Вроде бы не шевелится. Присмотрелся я к нему, кажись, на Федьку нашего похож. Думаю, неужели перебрал? С ним порой такое случается. Спрашиваю: «Федор, ты, что ли это?» А он мне отвечает: «Я это… Напали на меня, злыдни. По башке стукнули чем-то тяжелым, а кто, не знаю». И тут две женщины еще вышли, они в соседних домах проживали, Мария Никишина и Дарья Куманец. Видно, он их своим криком переполошил, а может, и не спали совсем… Вот втроем мы его подняли, как могли, и в сени потащили. И тут, когда в избу уже занесли, Федор говорит нам: «Вы не шибко-то тут шумите, а то детей разбудите, спят они. Положите меня на лавку, так мне спокойнее будет». Ну мы его на лавку и уложили.

— Выходит, Богданов не знал еще, что детей нет в живых? — с едва заметной вопросительной интонацией произнес Виталий Викторович, скорее для себя, нежели для Феклушина. Однако Егор Никитич принял последнюю фразу майора милиции как обращенную к себе и охотно ответил:

— Конечно, не знал. Он только что в доме оказался…

— Хорошо, вы занесли его в сени, положили на лавку, что было дальше? — продолжил допрос майор Щелкунов.

— А дальше Марья Никишина решила заглянуть в комнаты. Мол, как там дети, что с ними, неужто от всего этого гама и грохота они не проснулись? Вошла она в комнату, а через минуту вышла с перекошенным лицом и слова вымолвить не может. Только рукою на дверь в комнату указывает и рот открывает, а слов-то ее и не слышно. Как рыба, право… Ну, сердце у меня захолонуло от дурного предчувствия, сразу понял, что недоброе произошло. И я решил пойти, глянуть, чего это ее там так напугало? Захожу — через окна свет падает. Не хочу сказать, что светлынь какая-то, но различить, что внутри, вполне возможно. Шаг сделал, другой… — Егор Никитич на время замолчал, вероятно, вновь переживая тяжелые минуты, когда увидел то, что и в страшном сне представить себе невозможно. Потом, от волнения сглотнув несколько раз, глухо продолжил: — Первой я заметил старшенькую из дочерей Федора. Она лежала на постели, и голова у нее вся была раскроена на куски. Ну, это как котелок глиняный, ежели его разбить, то осколки от него такие… крупные и острые. Она ведь у них самая красивенькая была, во всем Федору помогала. Я глазам не верю, иду дальше машинально, будто кто-то меня ведет, а не сам я дорогу выбираю… Только дыхание у меня перехватило. Иду, значит, дальше, а там остальные три дочери Федора тоже… с головами разбитыми лежат и в крови все… Словом, не выдержал я всего того, что увидел, заорал благим матом… Про то мне бабы сказали, когда я в сени вышел. А как я шел обратно — и не помню уж… Да и что ору, сам я не слышал. Вот ведь как оно бывает. Да-а… — Феклушин замолчал и как-то старчески пожевал губами. Впрочем, Егор Никитич, и правда, был человеком пожилым. Из-за природной худобы и того, что держал спину по-юношески прямо, его возраст не сразу бросался в глаза, а со спины при неясном освещении его вполне можно было принять за подростка. — А потом я сказал, что надобно в милицию сообщить. Сбегать за участковым вызвалась Дарья Куманец. Она с жинкой Лимазина дружбу водит и была крестной ее дочери Катюшки. А Никишина Марья покуда Федора перевязывать принялась, поскольку он кровью продолжал истекать. И все стонет, стонет так протяжно. Да-а… — Феклушин снова немного помолчал, явно собираясь с силами, чтобы продолжить тягостное повествование. — А Куманец, она быстро сбегала… Не было ее, может, с четверть часа, а может, и того меньше. Я в себя от увиденного еще все никак не мог прийти, а она уж вернулась с участковым… Он нам какой-то вопрос задал — я так и не понял, какой, поскольку перед глазами моими детки эти несчастные стояли, и я тогда не видел больше ничего и не слышал. Будто помрачение на меня какое нашло… После чего участковый тоже пошел в дом. Пробыл участковый там довольно долго. Бабы успели Федору все раны перевязать, и ему, кажись, слегка полегчало. Он даже про детей спросил, как они там. Только ни Марья, ни Дарья ничего ему не ответили. Ну, и я тоже помалкивал. Нельзя было ему про горе его сообщать. От такого расстройства он и помереть с горя мог… Ну а когда участковый Лимазин в сени-то вышел — белый весь, трясет его всего, — то велел нам покуда на месте оставаться и никуда не уходить, а сам побег в «Скорую помощь» звонить. Когда вернулся, Федора начал расспрашивать, что да как. Только о чем у них разговор там шел, это надо самого Лимазина спрашивать. Я особо-то и не прислушивался, а он вам на все вопросы обстоятельно ответит.

Следующими, кого допрашивал майор Щелкунов, были обе женщины: Дарья Куманец и Мария Никишина. Ничего нового эти свидетельницы Щелкунову не сообщили: ну, услышали крики, вышли на улицу посмотреть, что там стряслось, увидели Феклушина, склонившегося над раненым Богдановым. А потом рассказали все, что уже было известно Виталию Викторовичу от Егора Никитича Феклушина. Так что почерпнуть от них полезной информации у Виталия Викторовича не получилось. Ну и, конечно, никого из посторонних подле дома Федора Богданова они не видели, поскольку спали и разбужены были его криками.

Прохор Демьянов, у которого дома Федор Богданов застрял за разговорами до ночи, попивая смородиновую настойку, подтвердил факт того, что часов с девяти вечера у него находился Богданов, который ушел от него в районе часа ночи.

— А чего он к вам приходил-то? — спросил Щелкунов, на что Прохор, подумав, неопределенно пожал плечами и ответил:

— Да шут его знает. Я его вроде как-то зазывал настоечку мою смородиновую попробовать. Вот, верно, он вспомнил про приглашение и зашел…

— О чем хоть беседовали столько времени? — поинтересовался Виталий Викторович. На что Демьянов, сморщив лоб, ответил:

— Да все как-то о разном. О житье.

— Ну а откуда он к вам пришел, можете сказать? — Вопрос этот как-то сам собой возник у майора Щелкунова. — Из дома или из какого-то другого места? Он вам ничего не сказал?

— Не говорил. Но, кажись, из дома шел, — не сразу ответил Демьянов, после чего, немного подумав, добавил: — Точно не могу сказать.

Когда Виталий Викторович уходил от Прохора Демьянова, ничего особенного у него не узнав, у него вдруг возникло ощущение, что он все же не зря поговорил с этим свидетелем. Имеется среди немногих сказанных им слов некая информация, весьма любопытная для продолжения расследования. И почему-то Богданов зашел к нему отведать смородиновую настойку именно в день покушения на него и убийства его детей, хотя предложение было сделано давно. Как-то эта подробность настораживала.

Последним допрашиваемым был участковый лейтенант Лимазин.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — застыл в дверях Лимазин, едва ли не упираясь головой в потолок.

Невероятно высокий, с длинными руками, он выглядел несколько несуразно в тесном кабинете. На темно-синем кителе висели две медали: одна «За отвагу», другая «За боевые заслуги».

— Проходите лейтенант, садитесь, — доброжелательно произнес Виталий Викторович, указывая на стул.

Поблагодарив, Лимазин сел.

— Расскажите мне о трагедии, случившейся с двадцать первого на двадцать второе декабря, — попросил майор.

Внешне лейтенант выглядел спокойно, не дрогнул даже мускул, но вместе с тем его лицо как-то неуловимо посуровело.

— В ночь с двадцать первого на двадцать второе декабря я лег спать около двенадцати ночи и очень быстро уснул. Даже не ворочался, как это обычно со мной бывает. Мне тогда подумалось, что тяжелый был день, ведь на ногах весь день провел…

— И что было в этот день?

— На окраине поселка муж жену избил, потом пацанов распоясавшихся приструнил, магазин «Сельхозпродукты» ограбили. Разбили стекло в магазине и весь товар вынесли. Поспрашивал у людей, нашел свидетелей, рассказали, что какая-то телега была… Много чего было, — махнул в сердцах рукой Лимазин. — Но в тот день я даже представить не мог, что меня впереди ожидало… В общем, меня разбудил громкий стук в дверь. Я сказал жене, чтобы не поднималась, мало ли чего… А сам пошел прямо в майке и в кальсонах посмотреть, кто там к нам в дверь ломится. К порогу подступил и тут голос Дарьи Куманец услышал: «Иван, открывай быстрее! Это Дарья, беда случилась!» Куманец близкая подруга моей жены, так что я ее хорошо знаю. Дверь я распахнул, а она мне сразу: «Убили там!» Взволнованная вся, вижу, что трясет бабу. Я у нее спрашиваю: «Кого убили? Где?» А она мне отвечает: «В доме Богданова». Я у нее снова спрашиваю: «Объясни ты мне толком, что там произошло». Она объяснить ничего не может, только одно твердит: «Убили, иди быстрее к Богдановым». В общем, каких-либо уточняющих деталей о произошедшем убийстве я от нее добиться так и не сумел. Но быстро собрался и вместе с Куманец заторопился к дому Богданова. Когда пришел, обнаружил самого Федора, раненного, лежащего на лавке, соседку Марию Никишину и Егора Никитича Феклушина, ближайшего соседа Федора Богданова. — Сделав большую паузу, продолжил: — А потом вошел в горницу… Я многого всякого насмотрелся, товарищ майор… Войну прошел, но что я в тот раз увидел, наверное, никогда не сотрется из моей памяти, — сказал участковый подсевшим голосом. — На постели справа от окна лежала старшая дочь Богданова Варвара. Беспорядка никакого ни в комнате, ни рядом с постелью не наблюдалось. Одеяло было откинуто к краю постели, как будто Варвара собиралась встать, и тут на нее напали. Она лежала с поднятыми и наполовину согнутыми руками, как будто пыталась защититься от удара. Наверное, так оно и было. Но… — лейтенант помолчал, — защититься у нее не получилось. Голова ее была разбита в куски, на теле имелись ножевые ранения. Вся подушка была в крови и частицах мозга… — Лейтенант Лимазин опять немного помолчал, потом, сделав над собой усилие, продолжил: — Во второй комнате спали остальные дети. Две средних дочери спали вместе. Их головы также были разбиты каким-то тяжелым предметом, везде была кровь, в том числе и на полу. Младшая дочь Наталья лежала под одеялом в своей кроватке. Верно, она пыталась укрыться под ним, надеясь в этом найти какую-то защиту… — Голос участкового уполномоченного задрожал, и ему снова понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки и продолжить повествование. — В углу стоял самодельный комод. Ящики в нем были вынуты и валялись на полу. Что искали в них преступники, понять не могу! Семья Богдановых была самой бедной во всей слободе, и почему нападение было совершено на их дом, мне и по сей день непонятно.

— Говорят, что вы задержались в доме надолго. Что вы там делали?

Пожав плечами, лейтенант Лимазин спокойно ответил:

— То, что и положено делать участковому уполномоченному, товарищ майор. Осмотрел тщательно место преступления. Определил примерно время наступления смерти. Кровь запеклась давно, значит, убили несколько часов назад. Это уже судмедэксперт может точно сказать, когда именно. Описал положение трупов. Попытался найти орудия убийства… Темновато было. Хотел включить свет, так выключатели у Богдановых не работают, керосинки тоже не нашел… В общем сделал все, как положено.

— Скажите, осмотр места происшествия еще кем-либо производился? — задал очередной вопрос майор Щелкунов.

— Конечно, — ответил участковый. — После того как Федора Богданова «Скорая помощь» увезла в больницу, я пошел в отделение милиции и доложил о случившихся убийствах. И на место происшествия немедленно выехал оперуполномоченный Шибаев. Его отчет об осмотре места преступления должен быть в деле…

Такой отчет имелся. Капитан милиции Шибаев, опытный оперуполномоченный, служивший в органах уже более двадцати лет и повидавший всякого, составил весьма обширный отчет об осмотре места преступления. Он подробно описал расположение трупов детей относительно окон и дверей; местонахождение вещей в комнатах; упомянул о вырванном с корнем дверном крюке, на который запиралась изнутри входная дверь в дом, и даже упомянул о том, что садовая калитка, через которую предположительно преступники проникли на территорию дома Богдановых, была на момент осмотра не заперта. Правда, посторонних следов на протоптанной тропинке обнаружить не удалось, зато им был найден нож, которым, по последующему заключению медиков, и были нанесены ранения старшей из дочерей Богданова Варваре и самому Федору. Правда, отпечатки пальцев на рукояти ножа были смазаны — капитан Шибаев предполагал, что ручку ножа протерли фланелевой тряпкой — и идентифицировать их не удастся. И еще один факт привлек внимание Щелкунова: ножевые ранения Варваре Богдановой, старшей дочери Федора, были нанесены уже после ее смерти, когда тело девочки успело окоченеть, а значит, через несколько часов. Это тоже наводило на кое-какие выводы, которые пока не укладывались в выстроенную версию.

Получить разрешение прокурора республики Надеева на то, чтобы истребовать дело Печорского в собственное производство, не составило для Гринделя никакого труда. Ибрагим Сайфутдинович Надеев всегда поощрял личные инициативы своих заместителей, помощников и следователей и практически никогда не отказывал им в просьбах, которые этих инициатив касались. Естественно, за конечные результаты воплощенных в жизнь инициатив несли ответственность сами подчиненные, но отнюдь не прокурор республики.

Нина Печорская, как подозреваемая в участии в совершении убийства мужа путем насильственного удушения, на время проведения следственных действий была заключена в изолятор временного содержания: старший следователь республиканской прокуратуры Валдис Давидович Гриндель в причастности к убийству гражданина Печорского его супруги практически не сомневался. Оставалось только найти доказательства ее вины или добиться от Нины Александровны признательных показаний — и дело можно было класть на полку. После чего последуют разные преференции, почести, премии и, возможно, вожделенное место заместителя прокурора, которое, по мнению самого Гринделя, ему полагалось по праву.

Валдис Давидович принялся за дело засучив рукава. Перевести подозреваемого в статус обвиняемого, после чего доказать его несомненную виновность считалось старшим следователем прокуратуры Республики лишь делом техники, но отнюдь не справедливости и совести.

Для начала старший следователь прокуратуры изучил все имеющиеся в папке материалы дела, благо их было не столь много, и взял на заметку тот факт, что последнее время супруги Печорские не ладили. Об этом имелись свидетельские показания, да и вообще, обойти такие сведения в деле об убийстве было бы неосмотрительно и непрофессионально. Напрашивался вывод: у Нины Печорской имелся повод отделаться от престарелого супруга, очевидно, надоевшего ей. Ибо если в семье случаются ссоры и царит несогласие — в этом несомненная вина женщины. По крайней мере, в большей степени. К тому же о том, что Печорская вернулась домой где-то около одиннадцати вечера — и это в предновогодний вечер, когда всем членам семей положено быть давно вместе, — известно исключительно только с ее слов. Вполне могло быть и так: сначала она убила супруга, затем покинула квартиру, чтобы организовать себе алиби (а получилось оно весьма шаткое), после чего вернулась, якобы уже к похолодевшему телу мужа, и позвала на помощь, разыграв удивление, страх, беспомощность, словом, все то, что испытывает нормальный гражданин, только что узнав о смерти близкого человека. И по свидетельству соседей, спектакль ей удался в полной мере.

То, что конный милицейский патруль задержал ее глубокой ночью, идущей по направлению от своего дома, — это разве не говорит о том, что она пыталась скрыться? А коли так, не значит ли это, что она — виновата? И как еще можно классифицировать эти ее действия, как не попытку скрыться от правосудия?

И уже настоящим доказательством причастности Нины Печорской к гибели мужа является тот факт, что во время допроса ее капитаном Ереминым она назвалась чужим именем. Следует вполне закономерный вопрос: почему она хотела скрыть свое подлинное имя? Не потому ли, что она причастна к убийству мужа и старательно пыталась скрыть это? Это большая удача, что во время ее допроса Ереминым в комнату вошел участковый, который знал ее как Нину Печорскую.

Надо бы поскорее выяснить, а была ли она тридцать первого января у своей подруги, чьим именем назвалась? Если и здесь Печорская соврала, то ей уже будет никуда не деться. Мышеловка захлопнется, и обратного хода уже не будет. Печорской придется признаться в содеянном злодеянии. А уж он, старший следователь прокуратуры Республики советник юстиции Валдис Гриндель, позаботится о том, чтобы такое признание состоялось…

Когда Нину Печорскую привели в кабинет Гринделя, тот какое-то время с интересом ее рассматривал, не задавая никаких вопросов. Наверное, это должно было ее обеспокоить и озадачить (на что, наверное, и рассчитывал Валдис Давидович), как и то, что он не предложил ей присесть. Молчание длилось с минуту, не меньше, после чего Гриндель все же предложил Нине присесть. Женщина неловко села на краешек стула, готовая в любую минуту вскочить, поскольку нервничала и была напряжена, словно сжатая пружина, готовая распрямиться при малейшем прикосновении к ней.

После формальных вопросов вроде фамилии, имени, отчества, места проживания и семейного положения (отвечая на последний вопрос, Нина Александровна замешкалась и какое-то время подбирала правильный ответ) Гриндель вдруг задал следующий вопрос:

— Все, чем владел ваш покойный муж, достанется вам одной? Ведь больше никаких наследников у него не имеется?

Очевидно, этот вопрос должен был ошеломить допрашиваемую, что, собственно, и случилось.

— Я… я… не знаю… — последовал ответ явно растерявшейся женщины. — Я даже не думала об этом.

— Довожу до вашего сведения, — свел брови к переносице Валдис Давидович, — что вы теперь не подозреваемая, а обвиняемая.

— И в чем же меня обвиняют? — вскинула голову Нина, кажется, пришедшая в себя после вопроса о наследстве.

— В убийстве или пособничестве в убийстве вашего супруга, — жестко ответил Гриндель и, криво усмехнувшись, добавил: — Это — смотря, что вы нам соизволите рассказать…

— Я ни в чем не виновата, — твердо заявила Печорская, приняв наконец удобное для себя положение на стуле. — И к убийству мужа не имею ни малейшего отношения.

— Вот как? Очень неожиданно, — сухо произнес старший следователь прокуратуры. — А я надеюсь доказать обратное. И смею вас заверить, — заглянул в глаза женщины Валдис Давидович, — у меня это получится.

Гриндель немного подождал, что в ответ скажет Печорская. Но ожидаемого ответа не последовало. В ее лице не было даже намека на раскаяние, что, по мнению старшего следователя прокуратуры, говорило о неискренности обвиняемой и ее несомненной виновности.

— Вы говорите, что невиновны. Сможете это доказать? — не сводя взора с Печорской, поинтересовался Валдис Давидович.

— А я ничего не обязана доказывать, — выдержала взгляд следователя Нина. — Это целиком и полностью ваша прерогатива…

«Кажется, с этой мадам мне будет непросто», — подумал Гриндель, что его ничуть не смутило. Ведь победа сладка тогда, когда противник не поднял вверх руки после первого же штурма, а отчаянно и до последнего сопротивлялся. И Валдис Давидович продолжил допрос по плану, уже построенному в его голове.

— Итак: по показаниям свидетелей, в последнее время в вашей семье наблюдались ссоры и скандалы. Вы плохо жили с вашим мужем и считали, что если бы он неожиданно умер, вы бы вздохнули с огромным облегчением, — взял на себя смелость следователь домысливать за допрашиваемую. После чего уже иным тоном добавил: — Поскольку жить с нелюбимым человеком — сущая каторга…

Сказав это, Гриндель вздохнул. Похоже, что последняя его фраза была им лично выстрадана и, произнеся ее, он знал, о чем говорит.

— Если муж с женой, случается, ссорятся — это еще не значит, что они ненавистны друг другу, — воспользовалась короткой паузой в словах следователя Нина, чтобы ему возразить. — И уж тем более не собираются убивать.

— Это смотря как ссориться, — изрек тоном знатока семейных взаимоотношений Валдис Давидович. — В своей следственной практике мне приходилось наблюдать весьма печальные последствия ссор. И потом, скандалы отнюдь не укрепляют ни семью, ни взаимоотношения супругов друг с другом. Сначала они их подтачивают, а потом и разрушают, — промолвил Гриндель таким тоном, что спорить с ним было бесполезно. — Вот потому разлад в ваших отношениях привел к тому, что ваш супруг стал вам в тягость. Вы решили от него избавиться… Любым путем! То есть лучшим выходом из положения для вас была смерть Модеста Печорского. Ну а что: все, что ему принадлежало, достанется по закону исключительно вам, после чего вы станете свободны, будете иметь приличный достаток, каковой сможете приумножить, продав предприятия мужа. После чего вам никто не помешает построить отношения с новым мужчиной, молодым, привлекательным, который придется вам по нраву. А может, таковой у вас уже имеется, и между вами и им стоял лишь ваш супруг, которого следовало устранить, как препятствие к своему счастью. И сделать это надо более или менее грамотно. Скажем, сымитировав его самоубийство. Что, разве не так? — снова уперся строгим взглядом следователь Гриндель в лицо Нины, надеясь увидеть в нем признаки подтверждения своих слов.

Молодая женщина, отвернувшись, промолчала. Было видно, что она собиралась что-то ответить, но в последнюю секунду передумала.

— В общем, причина преступления мне более или менее понятна, — деловито заключил Валдис Давидович. — Теперь перейдем к исполнению вашего замысла? — тоном доброжелательного дядюшки, собирающегося слегка пожурить любимую племянницу за провинности, произнес Гриндель. — Итак, в тот злополучный день вы вышли из дома, по вашим показаниям, около часа дня. Но как вы выходили из дома, вас никто не видел…

Старший следователь прокуратуры замолчал и выжидающе посмотрел на Нину.

— Может, кто-то и обратил на это внимание, но я не знаю, — ответила женщина. — Мне никто не встретился из знакомых людей.

— Конечно, откуда же им взяться? Они же все повымерли! И до одиннадцати вечера вы пробыли у своей подруги Веры Кругловой. Я ничего не путаю? — спросил Гриндель.

— Так, только не до одиннадцати, а где-то до без двадцати одиннадцать, — поправила следователя Печорская.

— И когда вы возвращались домой, вас снова никто не видел, — вернулся к тону доброжелательного дядюшки Валдис Давидович.

— Не видел, — повторила допрашиваемая.

— А подруга ваша, Вера Круглова, сможет подтвердить, что вы находились у нее дома с часу дня почти до одиннадцати вечера? — поинтересовался Гриндель, внимательно наблюдая за реакцией молодой женщины, и заметил, что после последней его фразы она то ли насторожилась, то ли испугалась.

— Думаю, да, — как-то неопределенно ответила Нина.

«Надо как можно скорее допросить эту Веру Круглову», — подумал Валдис Давидович.

— Назовите адрес, где проживает Круглова, — перелистнул исписанную страницу Гриндель.

Печорская назвала адрес.

Выслушав ответ, старший следователь записал его на чистом листке, дважды подчеркнув написанное, а потом принялся перелистывать бумаги дела. Еще через минуту он отодвинул папку и откинулся на спинку стула.

— Еще одним доказательством, уличающим вас в причастности к убийству вашего мужа, является то, как вы повели себя после преступления, — кольнул взглядом допрашиваемую Гриндель. — Как только вы убедились, что самоубийство вашего мужа поставлено под сомнение, и прибывшие на место преступления милиционеры предположили, и небезосновательно, что совершено убийство, вы предприняли попытку скрыться и были задержаны конным милицейским патрулем уже на приличном расстоянии от вашего дома. Вы отказались назваться патрульным милиционерам, а в городском отделении при официальном допросе вы наврали оперуполномоченному Еремину, что вас зовут Вера Круглова, и сообщили ему ложный адрес вашего проживания. Как вы можете все это объяснить?

— Я была подавлена свалившимся на меня горем и не отдавала отчета своим действиям, — не нашлась более ничего ответить Нина. — Я просто не могла находиться дома, где мой муж… — женщина на несколько мгновений задумалась, подбирая правильные слова, — где все это произошло, и практически ничего не соображала.

— А вот у меня на этот счет прямо противоположное мнение… Я полагаю, что вами была предпринята попытка скрыться от советского правосудия, — изрек непререкаемым тоном Валдис Давидович, и взгляд его сделался строгим. — Если бы вас не задержал конный милицейский патруль, у вас бы все получилось. И ищи потом вас, свищи… Так поступают только люди, у которых явно нечиста совесть, — заключил тем же назидательным тоном следователь. — Само преступление было совершено вами довольно грамотно, я бы даже сказал, изящно. Если такое слово применимо к злодеянию… Но ваше поведение после совершения убийства собственного мужа абсолютно не продумано. Отсюда столько ошибок, совершенных вами. И именно поэтому вы здесь…

— Я ни в чем не виновата, — снова заявила молодая женщина и посмотрела прямо в глаза Гринделю. Но понимания в них она не встретила. Напротив, сузившиеся зрачки следователя несли колодезный холод и недоверие. Очевидно, для него все было ясно, и состоявшийся допрос был нужен ему лишь для подтверждения собственной версии: Нина Александровна Печорская виновна в убийстве мужа. Другие варианты просто не рассматривались.

— Факты говорят противоположное, и с этим уже ничего поделать нельзя, — произнес Гриндель и пододвинул к Нине протокол допроса: — Прочитайте и подпишите, где стоит галочка.

Нина подписала в указанном месте и отодвинула протокол.

— Мы еще с вами поговорим, — заверил Печорскую Валдис Давидович. — А вы пока подумайте. Вам лучше во всем сознаться. Чистосердечно раскаяться в содеянном, что, я полагаю, будет учтено судом и смягчит ваше наказание.

Когда Печорскую увели, Гриндель снова откинулся на спинку стула. В том, что она виновна, Валдис Давидович не сомневался, поскольку все действия подозреваемой указывали именно на это. Оставалось заполучить признание — и можно будет считать дело завершенным. Возможно, что убивала не она сама, а ее сообщник. Например, любовник, который при столь значимой разнице в возрасте с мужем у Печорской непременно должен был иметься. Может статься, она убивала вместе с любовником. Это в том случае, если ее алиби не подтвердится… Но это уже детали, которые будут уточняться в ходе уголовного расследования.

Удивительная вещь: чем больше Щелкунов погружался в дело о нападении на дом Богданова и убийстве его детей в Ягодной слободе, тем больше у него появлялось сомнений в правдивости показаний потерпевшего.

Зачем понадобилось преступникам наносить ножевые ранения уже давно мертвой девочке? Больше смахивает на какой-то культовый ритуал.

Зачем преступники протерли рукоять ножа, которым были нанесены раны старшей дочери Федора Богданова Варваре и самому Федору? Они что, не могли положить нож в карман, откуда его перед этим достали? С какой стати они оставили на месте преступления нож — вещественное доказательство и главную улику, — пытаясь уничтожить на нем отпечатки пальцев, а не просто унесли его с собой?

А может, это вовсе не преступники протерли рукоять ножа, пытаясь стереть отпечатки пальцев? Но тогда возникает вопрос: кто это сделал? От пришедшего предположения по коже майора Щелкунова пробежал холодок… Совершить убийства мог лишь один человек: сам Федор Богданов.

Тогда, выходит, никакого нападения на дом Богданова не было? И это сам Федор убил своих родных детей, как бы это дико ни звучало. Но зачем ему это было нужно? Все годы войны мужчина один тянул их на себе, отдавая последнее, недоедал, лишь бы девочки выжили. А тут вдруг взял — и убил? Дикость! Что такого произошло, чтобы совершить то, что он сделал? Кончился запас сил и терпения? Надорвался и попросту порвались жилы? Вероятнее всего, тронулся умом… Другого объяснения нет. Разве подобного не может случиться от столь длительного напряжения сил и всех человеческих возможностей? Очень даже может, и похожие случаи, как это ни прискорбно, встречаются. Правда, без таких ужасных последствий, как убийство собственных детей…

Если это так, то нанесение ножевых ранений уже мертвой дочери вполне можно объяснить. Федор пришел в себя, испугался того, что совершил, и, стараясь как-то замести следы и свалить преступление на несуществующих налетчиков, инсценировал нападение бандитов с ножом на старшую дочь. Будто бы бандитов было минимум двое: один бил по голове чем-то тяжелым, а другой наносил удары ножом. Так якобы произошло и с ним, Федором: один орудовал ножом, другой тяжелым предметом ударил его по голове. Только Богданов не учел, что удары ножом Варваре были нанесены много позже ее смерти. И в выяснении этого факта никаких затруднений у экспертов не имелось. Впрочем, сам Федор мог этого и не знать. Ведь он не патологоанатом, не врач, не лекарь — простой, замордованный тяжким трудом работяга… Кстати: все три удара ножом, пришедшиеся исключительно в левую сторону тела — бок, грудь и руку, — Федор вполне мог нанести себе сам.

Что ж, теперь направление поисков было более или менее определено.

Виталий Викторович вызвал к себе оперуполномоченного Валентина Рожнова и младшего лейтенанта Кац и поставил им следующую задачу: опросить соседей Богданова (ближних и дальних) по поводу личности самого Федора Богданова. Как он прожил военные годы, как относился к детям, какие отношения у него складывались с женой.

— А что конкретно вы узнать-то хотите? — вполне резонно поинтересовался Рожнов, на что Щелкунов ответил:

— Хочу знать все, что касается Федора Богданова. Плохое и хорошее; привычки, взгляды на жизнь, желания, что для него важно, а что — нет; отношения с соседями, женщинами, если таковые имелись у него после смерти жены… Словом — все, после чего я мог бы составить о нем впечатление как о человеке, с которым знаком с детства…

Не давало покоя и дело Печорского. Тут было все наоборот: чем дальше он отходил от этого дела, тем чаще его одолевали сомнения относительно причастности к убийству мужа Нины Печорской. И о ней почему-то частенько думалось, и хотелось ей как-то помочь…

И вправду, было в этом деле что-то глубоко скрытое, о чем покуда не имелось ни малейшего предположения, чтобы начать действовать в нужном направлении. Несмотря на кажущуюся очевидность причастности Печорской к убийству мужа…

Единственное, что не вызывало сомнения у Щелкунова, так это факт убийства Модеста Печорского, — дельца и предпринимателя в настоящем, а в прошлом нэпмана немалой величины. Вопрос состоял в том, кто совершил это злодейство? Что это не дело рук громщиков[1] — было ясно с самого начала. Ведь в квартире Печорских все оставалось на своих местах: в комнатах ни намека на погром; ни выпотрошенных ящиков и платяных шкафов, ни валяющихся на полу пустых шкатулок, где до недавнего времени хранились драгоценности; ни раскрытых настежь сейфов с опустошенными полками. Выходило, что причиной преступления в престижном итээровском доме на улице Грузинской являлся не банальный мокрый гранд, то есть грабеж с убийством, а нечто иное, до чего докопаться было трудно даже при наличии богатого воображения. Этим иным вполне могла оказаться тайная любовь. Потому-то и пало на Нину Печорскую подозрение, что она — в деле. Почему бы и нет? Особа она привлекательная, молодая и вполне могла иметь пылкого возлюбленного, который в сговоре с ней или по собственной инициативе замочил ненавистного мужа своей тайной избранницы, задушив его первым, что попалось под руку, — бельевой веревкой. После совершившегося Нина наследует все состояние супруга. Теперь все, что ей надо для красивой жизни, у нее имеется. В том числе и немалый достаток. Любимый мужчина, готовый ради нее даже на самое гнусное преступление, — тоже имеется. А вот ненавистного мужа — более не существует. Живи да радуйся…

И все же что-то мешало Виталию Викторовичу думать таким образом. Это ускользающее «что-то» не мозолило глаза, однако человеку опытному углядеть его было все же можно.

Во-первых, жены, расправившиеся со своими мужьями, не ведут себя таким образом, как поступила Нина (прямо скажем, глуповато поступила). Если бы она действительно была бы виновна, то она оспаривала бы все подозрения, возникшие у майора Щелкунова и девицы-следователя в том, что это не самоповешение, а убийство. Нина же только признала, что предсмертная записка была написана рукой мужа. И то весьма и весьма неуверенно. Но ведь Нина не специалист-почерковед и вполне могла ошибиться. Возможно, что, как жена, она мало интересовалась документацией мужа и его коммерческими делами, поэтому и не обращала особого внимания на его почерк и подписи… И еще одно важное обстоятельство: молодая вдова точно была растеряна и выбита из колеи жуткой трагедией, случившейся в ее квартире. Произошедшее было для нее полной неожиданностью, что явствовало из ее не совсем обычного поведения. Она была явно не подготовлена к суровым обстоятельствам, выпавшим на ее долю. И про убийство мужа узнала только тогда, когда в районе одиннадцати часов вечера вернулась в свою квартиру.

Во-вторых, этот ночной побег из собственного дома. Вопреки укрепившимся подозрениям в ее причастности к убийству мужа — в чем следователь прокуратуры, который ведет дело Печорского, наверняка был уверен, — уход из дома подозреваемой отнюдь не убеждает и не подтверждает виновность Нины. Напротив, он доказывает, скорее, ее непричастность к случившемуся. Ну как такая хитрая, буквально до мелочей продумавшая преступление женщина, такая изворотливая, коварная дамочка, нашедшая в себе смелость убить собственного мужа и обставившая дело таким образом, что оно очень было похоже на рядовое самоубийство, да еще с предсмертной запиской, решилась сбежать из своей квартиры в такое неподходящее время? То есть скрыться от правосудия именно ночью, совершенно не подготовившись к побегу и ничего с собою не взяв? Ни вещей, ни денег, ни документов? Она разве не могла выбрать иного, более приемлемого для побега времени, более или менее подготовившись к нему? Ведь поначалу вдова совсем не попадала в число подозреваемых, и попыток задержания ее отнюдь не предпринималось. Таким образом, она вполне имела время собраться, продумать свои действия и исчезнуть так, будто ее в городе и не было никогда.

И как такая ловкая и умная женщина столь неосторожно и глупо умудрилась попасться милицейскому патрулю? И почему вела себя так неразумно: отвечала колкостью, не называла своего имени? Для чего? Для того чтобы ее отвели в отделение милиции для установления личности с последующим обстоятельным допросом? И зачем уже в отделении милиции, вместо того чтобы всеми способами постараться отвести от себя подозрения в причастности к чему-либо преступному, она называется чужим именем? Неужели она не понимала, что все ею сказанное не составляет особого труда перепроверить? В ее последующих действиях после ухода из дома милиционеров не имеется абсолютно никакой логики!

Женщина явно растеряна, потому что вокруг нее обрушился привычный ей мир. Она просто не представляла, как ей следовало жить дальше, отсюда все эти нелепости в ее поведении. Вот только как доказать непричастность Нины Печорской к убийству мужа? И нужно ли это ему, майору Щелкунову, когда дело ведет старший следователь прокуратуры Гриндель? С него, собственно, и весь спрос…

Тогда как поступить, если осудят невиновную? Сам-то он — майор милиции, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции — как будет себя чувствовать, зная, что в тюрьму отправлен невинный человек, а настоящий преступник по-прежнему разгуливает на свободе?

Нужно что-то предпринимать, вне всякого сомнения. Может, есть резон покопаться в свободное от службы время в прошлом этого Модеста Печорского? Взять в помощники Валентина Рожнова. Этот опер умеет молчать…

Поход по соседям Федора Богданова принес кое-какие положительные результаты. Вездесущая Дарья Куманец сообщила Зинаиде Кац, что с женою Федор жил отнюдь не душа в душу. Случалось, лаялись так, что полслободы слышали, как он ее поносил.

— Может, она и в могилу сошла раньше времени из-за Федора, — заговорщицки поведала младшему лейтенанту всезнающая Дарья Куманец. — Уж как-то больно быстро она истаяла… И еще скажу тебе по секрету, — понизила голос до шепота Куманец, — когда она помирала, то сказала Федору, чтоб детей не трогал. Мол, «заклинаю тебя: детей не трогай»…

— Что значит — не трогай? — слушая доклад Зинаиды, поинтересовался Виталий Викторович.

— Вот и я такой вопрос ей задала, — ответила Кац.

— И что на это сказала Куманец? — посуровев, спросил Щелкунов.

— «Не знаю, — говорит… Может, чтобы он их не поколачивал». Я ее тогда спросила, как он к детям своим относился… Говорит — хорошо, мол. Любил их и бить — не бил. А еще Куманец сказала, что женщина у него завелась, у Федора этого. Сошелся он с нею где-то через пару месяцев после смерти жены. Зовут ее Марфа. На улице Поперечной проживает…

— Надо бы к ней заглянуть, — деловито изрек Щелкунов, посмотрев на младшего лейтенанта начальническим взором.

— Так уже заглянула, — улыбнулась Зинаида, хитро покосившись на своего начальника. Или он думает, что кроме него никто соображать не может? Так это он зря…

— И что она сказала? — глянул на Кац майор.

— Поначалу ничего не хотела говорить. Все отнекивалась. А потом — рассказала… — Младший лейтенант немного помолчала, то ли испытывая терпение начальника отдела, то ли готовясь наиболее эффектно подать заготовленную для Щелкунова информацию (скорее, последнее). — Замуж он ее не единожды звал.

— Вот даже как… — удивленно протянул Виталий Викторович. Не любивший театральных пауз у своих подчиненных, Щелкунов тем не менее прощал Зинаиде драматические эффекты. — И что же она?

— Отказала она ему. Сказала, что приданое у него слишком большое.

— Это она его детей имела в виду? — сообразил майор.

— Да, — ответила Зинаида. Еще ей очень хотелось ввернуть фразу: «А как это вы догадались?» Однако благоразумие взяло вверх: не самое разумное решение иронизировать над начальником. Конечно, он многое ей прощает, но всякому терпению приходит конец.

— То есть получается, дети мешали Федору жениться на Марфе, — несколько обескураженно произнес Виталий Викторович.

— Выходит, что так, — соглашаясь, кивнула Кац.

— Но ведь это совсем не повод их убивать, — недоуменно промолвил Щелкунов. — Всю войну их тянул, а тут из-за какой-то бабы… — Виталий Викторович не договорил, покосившись на Зинаиду, и, спохватившись, что младший лейтенант Кац тоже ведь баба, виновато добавил: — Прошу прощения.

— Увы, в жизни ведь всякое случается. Если к тому же у этого Богданова еще и ум за разум зашел, — резонно заметила Зинаида.

— Вполне допускаю, — согласился Виталий Викторович.

— Я еще побеседовала с тремя жительницами Ягодной слободы. И все они единодушно показали, что Федор Богданов после смерти жены один тянул своих детей и уж точно не бил их. Одна из них Наталья Каменова, близкая подруга его жены, так и сказала, что не сладко Федору пришлось, когда он овдовел, но детей не трогал. Жена его еще до войны преставилась. Четыре девки остались у него, одна другой меньше. Особенно трудно ему пришлось в голодные сорок четвертый и сорок шестой, когда вся слобода лебеду с голодухи ела и картофельные очистки варила. Зимой им пальтишко перешивал, чтобы теплее было, а еще и поругает, что с открытым горлом ходят.

Доложив, Зинаида некоторое время смотрела на майора, ожидая от него дополнительного вопроса. Виталий Викторович выглядел сумрачным, и трудно было понять, что у него на сердце.

— Иди, Зина, хорошо поработала, — наконец произнес он.

— Товарищ майор, я вам хотела сказать… Тогда, когда мы с вами…

— Не нужно ничего говорить, — неожиданно перебил Щелкунов. — Ты права, ни к чему нам все эти сложности.

Несколько секунд Зинаида стояла в кабинете, словно ожидая продолжения речи майора, а потом проговорила:

— Но я ведь не то хотела сказать.

Резко развернувшись, она вышла за дверь.

Оставшись в одиночестве, Виталий Викторович вытащил из ящика стола пачку папирос. Вытащив папиросу, он несколько секунд разминал пальцами слежавшийся табак, а потом с силой сжал в ладони папиросную гильзу. «Как-то все не так оно получается… А вот нервишки следовало бы поберечь». Майор аккуратно собрал в ладонь табак, просыпавшийся на стол, и выбросил его в корзину для бумаг.

Интересную информацию принес после своих посещений жителей Ягодной слободы Валентин Рожнов. Он имел весьма пространный разговор с одним из самых главных свидетелей по делу Федора Богданова Егором Никитичем Феклушиным. Тот многое рассказал о своем соседе: как у него помирала жена, как он один поднимал в годы войны детей, как за день перед убийством детей у него померла собака.

— За день? — переспросил Рожнов.

— Ну да, — ответил Феклушин. — Утром двадцать первого декабря Найда померла, он ее и закопал. Горевал очень, прямо как по человеку.

— А с чего она померла? — поинтересовался так, на всякий случай, Валентин Рожнов.

— Верно, с голоду, — пожал плечами Егор Никитич. — А с чего бы еще? Вроде бы не старая еще была. Им, стало быть, самим жрать нечего, а тут еще собака…

— А где закопал-то он ее? — задал новый вопрос Рожнов.

— На пустыре за Малой Крыловкой. Сам-то я не видел. А вот Васька Голощекин видел. Он и рассказал мне, где Федор Найду свою схоронил, — пояснил Феклушин. — Горевал очень.

Решив до конца отработать информацию, связанную со смертью собаки, Валентин, узнав, где проживает Василий Голощекин, отправился к нему. И не потому, что привычка доводить начатое дело до конца является хорошей манерой, а для оперативных работников еще и очень полезной. А потому, что информация, на первый взгляд не имеющая ничего общего с ведением следственных действий, может стать весьма полезной при появлении новых версий по делу.

Василий Голощекин, ничуть не удивившись просьбе Рожнова (даже как будто бы ждал такого вопроса), указал ему место, где закопал свою собаку Федор Богданов. Рожнов принял это место себе на заметку и обо всем доложил майору Щелкунову.

Виталий Викторович, внимательно отнесшийся к ситуации с богдановской собакой, заметил:

— Надо бы собачку откопать.

— Если нужно, так откопаем, — ответил Рожнов вполне бодро, после чего спросил: — А зачем, товарищ майор?

— Честно ответить?

— Хотелось бы.

— Сам пока не знаю. Ну, мало ли… Но что-то здесь неладное, — услышал в ответ Рожнов, и эти слова его, кажется, вполне удовлетворили. Так бывает, когда люди вполне понимают друг друга.

Собачку откопали. Оказалось, что голова ее раскроена примерно так же, как были разбиты головы детей. Более того, медики, осматривавшие убитую собаку, пришли к заключению, что удары по голове собаки и головам детей нанесены одним и тем же металлическим орудием. Этих фактов вполне хватало, чтобы допросить Федора Богданова уже с перспективой раскрытия ужасного преступления.

Федора Богданова доставили к майору Щелкунову в пятницу девятого января в половине двенадцатого дня.

— Зачем меня сюда привезли? И так мне не сладко, а вы меня все в милицию таскаете, как будто бы я преступник какой-то, — как показалось Виталию Викторовичу, вполне искренне удивился Богданов. — Я же вам вроде все рассказал, что знал…

— Получается, что не все вы рассказали, — проговорил Щелкунов. — У нас возникли кое-какие вопросы.

— Какие еще такие вопросы? — возмущенно спросил Богданов.

— Например, вы нам совсем ничего не рассказали про свою связь с гражданкой Марфой Савраскиной и о своем намерении жениться на ней.

— А зачем это вам? — опять вроде бы искренне удивился Богданов. — Какое отношение мое намерение жениться может иметь к нападению на мой дом и убийству моих детей? Да и не спрашивал меня про это никто. Вы бы лучше убийц искали! Вот помру, и что я своей покойнице жене на том свете скажу? Не уберег детишек! Да еще и убийц не отыскали!

— Ну вот, а теперь я спрашиваю, — в упор посмотрел на Богданова Виталий Викторович.

— И что вы хотите знать? — выдержав взгляд майора, спросил Богданов. — Ну, встречался я с ней. И что с того? Так это началось после смерти жены.

— И замуж вы ее звали… — в тон допрашиваемому произнес Виталий Викторович.

— С чего вы взяли?! Не звал я ее замуж, — взъерепенился Богданов. — Зачем мне это нужно? Полно сейчас девок. Все их женихи в полях полегли.

— А она говорит, что звали, — удовлетворенный столь необычной реакцией собеседника, промолвил Щелкунов, внимательно наблюдая за Богдановым.

— Ну, она так говорит, а я — эдак. И что с того? — глянул исподлобья Федор на Виталия Викторовича.

— А то, что ваши показания разнятся, — пояснил майор Щелкунов. — А это значит одно: кто-то из вас двоих лжет. А нам надо знать правду. И я намерен полагать, что врете — вы…

— Это почему? — Взгляд Федора Богданова сделался жестким и злым, и это еще более убедило Виталия Викторовича, что он ведет правильную линию допроса. — Зачем мне это нужно?

— Ну, вот смотрите, — вполне доброжелательно продолжал Щелкунов. — Бандитов, что напали на ваш дом, никто из соседей не видел. Все знали, что поживиться у вас нечем, — в чем тогда вообще смысл нападения? Бандиты ошиблись? Они такие остолопы, не ведают, куда и зачем идут? Это нападение на вас и ваш дом — явная выдумка. Полнейшая несуразица. Как нелепица и то, что вашу старшую дочь добивали ножом, ведь она ко времени нанесения ножевых ранений была уже несколько часов мертва, и труп даже успел частично окоченеть. Кстати, — майор перевел разговор в иное русло, — ваша собака Найда, отчего она сдохла?

— Может, от голодухи, кто ж ее знает? — неохотно ответил Богданов. — Нам самим жрать было нечего, а тут еще и собаку кормить надо… А может, от возраста, — добавил он. — Старая она была уже.

— И тут вы говорите неправду, — поймал его на новом факте лжи Виталий Викторович. — Вы ее убили, размозжив голову. А потом точно такими же ударами убили своих детей… Да и не старая была у вас собака, чтобы умирать.

Щелкунов не сводил пытливого взора с Богданова. Что творилось у того в душе, если таковая имелась, было неведомо. Заглядывать в душу чужого человека — пустое занятие. А вот на его лице можно было прочесть многое: растерянность, страх, ненависть, боль. Казалось, что оставалось совсем немного, чтобы дожать убийцу, и тогда он сознается в преступлениях. Но Федор Богданов продолжал сопротивляться, как показалось Щелкунову, из последних сил.

— А меня кто ж тогда, по-вашему, порезал? Я же едва кровью не истек, сознание терял… Едва со двора выполз, — возмутился подозреваемый.

— Так вы сами себя и порезали, — охотно ответил начальник отдела. — Тем самым ножом, которым до этого вы свою мертвую уже старшенькую дочку несколько раз ткнули, будто это бандиты сотворили, якобы ее добивая. То есть один из них вроде бы орудовал чем-то тяжелым, чем бил по голове, а другой будто бы резал жертву ножом. А потом вы свои отпечатки пальцев с рукояти ножа тряпочкой-то стерли. Ну, так вы, по крайней мере, полагали. Однако один отпечаток все же остался. В верхней части рукоятки, что примыкает к лезвию. — Виталий Викторович замолчал, чтобы усилить эффект своих слов, после чего добил детоубийцу следующими фразами: — У вас ведь сейчас сняли отпечатки пальцев?

Богданов со злым выражением лица отвернулся.

— Ну вот… — удовлетворенно сказал майор. — Сейчас наши специалисты как раз занимаются сличением ваших отпечатков с найденным отпечатком пальца на ноже. И я уверен: этот отпечаток принадлежит вам. Так что пока мне не принесли отчет по экспертизе отпечатков, советую вам признаться в преступлении. Суд это учтет… Хотя надо ли это вам.

Следственный прием про отпечаток пальца на ноже возымел действие. Федор Богданов думал с минуту, после чего сник и уныло произнес:

— Ну, я это убил, я… Не хотел я их убивать. Само как-то все получилось, словно это и не я был вовсе. Марфа ведь отказалась выходить за меня замуж из-за детей. Так и сказала: «Если бы не такой багаж — твои дети, — пошла бы за тебя». А так, мол, выходить за тебя равно что зубы на полку класть. Ну и затмение какое-то на меня нашло. Когда в себя пришел, гляжу, а из дочерей уже ни одной живой нету, всех я… порешил. Ну и стал потом следы заметать.

Сказав все это, Богданов замолчал, уронил голову на грудь и беззвучно заплакал.

— А собаку-то зачем убили?

— Марфа сказала, что не любит собак, боится их. Вот я ее и того… порешил! — утирая слезы, ответил Богданов. — В тот день я позвал Найду, и она так охотно засеменила за мной, не зная, что ее ждет. Остановились мы в лесочке, Найда на меня смотрит доверчиво, угощения ждет. У меня в ладони молоток, а вот ударить ее рука не поднимается. Найда даже как будто поняла меня… отвернулась. И в этот момент я ее прямо по самому темечку ударил. Сразу померла, только задними ногами два раза дрыгнула.

— Увести арестованного, — приказал Щелкунов. — Поместите в отдельную камеру. Опасаюсь, что до суда может не дожить, уголовники придушат.

Перед тем как навестить подругу Нины Веру Круглову, Валдис Гриндель решил провести почерковедческую экспертизу предсмертной записки Печорского. Если окажется, что записка — фальшивка, это явится еще одним доказательством причастности Нины к убийству мужа. Ведь она заявила, что записка якобы написана рукою мужа. Равно как и признала его подпись под текстом. Выходит — врала.

«А подержу-ка я ее и дальше в камере, — решил для себя Валдис Давидович. — Одиночество располагает к долгим вдумчивым размышлениям, в том числе здравым, и когда обнаружится, что записка и подпись под ней не принадлежат руке Печорского, ей ничего не останется, как признаться в содеянном преступлении и назвать имя сообщника. Если она, конечно, не полная дура.

— Впрочем, такового впечатления она не производит, — сам себе сказал старший следователь.

Сказать, что Валдис Гриндель обрадовался экспертному заключению относительно предсмертной записки Печорского и подписи под ней, — это ничего не сказать. Более точно будет описать его состояние следующими словами: он возликовал! Удовлетворенно потирая руки, Валдис Давидович дочитал почерковедческое заключение до конца, после чего отложил его и посмотрел вдаль. Его взор был ясен и чист. Теперь-то этой дамочке Печорской никак не отвертеться, и он непременно вырвет у нее признание в совершенном деянии. Даже неважна степень ее участия в убийстве коммерсанта Модеста Печорского: исполнитель она или просто соучастница, а может, не участвующая в насильственном удушении, но как-то опосредованно связанная с ним. Все равно ей кранты!

Нина Александровна стала неприятна Валдису Давидовичу с первого же взгляда, причина такого отношения была ясна: Печорская была прехорошенькой молодой женщиной, нравящейся мужчинам. Гриндель, следует признать, частенько заглядывался на хорошеньких и молоденьких женщин. А вот взаимностью они ему не отвечали — они на него не только не заглядывались, но практически никогда даже не смотрели в его сторону. Ну, разве что во время допросов. Вот здесь он царствовал по-настоящему!

Такое пренебрежение со стороны женского пола болезненно ранило Валдиса Давидовича, оскорбляло его мужское достоинство и порождало неприязнь ко всем симпатичным женщинам без исключения. Как же так, что его, такого умного, видного (как он полагал) и перспективного мужчину, обходят своим вниманием красивые девушки и миловидные женщины? И что такого было в покойном старике Печорском, что эта самая Нина вышла-таки за него замуж? Чего же такого нет в нем, Валдисе Гринделе, с его-то должностью, местом службы и статусом советника юстиции?

Кроме того, старшему следователю хотелось еще раз показать себя деятельным работником прокуратуры, которому по плечу самое запутанное дело. А там как знать, может, и в должности повысят… Взять хотя бы нынешнее непростое дело, которое он сумел распутать в самые кратчайшие сроки. Доказать виновность Нины Печорской было где-то и приятно — Гриндель в ее лице как бы наносил пощечину всем миловидным женщинам, не пожелавшим взглянуть на него — и полезно, поскольку раскрытие непростого преступления в несколько дней вполне могло приблизить его к желаемой цели: сделаться одним из заместителей прокурора республики.

Что такого важного было в заключении почерковедов? А то, что предсмертная записка была написана отнюдь не рукой Модеста Вениаминовича Печорского, а кем-то другим. Равно как и подпись была подделана.

Взяв лист с результатами почерковедческой экспертизы, Гриндель уже в который раз не без удовольствия перечитал:

«Почерк на документах гр-на Модеста Вениаминовича Печорского имеет некоторую схожесть с оставленной предсмертной запиской, что обнаруживается при визуальной оценке, — отмечалось в заключении. — Это указывает на то, что тот, кто писал предсмертную записку и расписался за потерпевшего Печорского, был знаком с его почерком и имел возможность неоднократно практиковаться в его подделке. Установлено: почерк написания предсмертной записки крупнее почерка потерпевшего Печорского. Крупнее и подпись в записке. Динамические особенности движений руки, написавшего предсмертную записку, и руки Модеста Печорского в исследуемых письмах, написанных им, — различны, в чем не имеется никаких сомнений. Разнятся и иные частные особенности нанесения текста на бумагу. Нажим на бумагу пером ручки в предсмертной записке значительно сильнее, чем в документах. Исходя из этих и прочих несоответствий в двух сверяемых почерках, которыми написаны письма потерпевшего Печорского и предсмертная записка, однозначно можно констатировать следующее: записка написана мужчиной, но не рукой Печорского. Подпись под запиской также исполнена не рукой потерпевшего.

Эксперт-почерковед, мл. лейтенант Сазанов Р. С.».

Важнейшим следственным действием в деле убийства предпринимателя Модеста Печорского Валдис Гриндель считал допрос подруги Нины — Веры Кругловой. Он не стал вызывать свидетельницу повесткой в прокуратуру, чтобы Круглова не опасалась разговора и не была бы зажата, что не предполагало бы искренней беседы. Поэтому, выгадав время, когда Круглова уже пришла с работы домой, старший следователь сам заявился к свидетельнице, посчитав, что допрос будет более продуктивным, а может, и задушевным, если допрашиваемая будет находиться на своей территории. И Гриндель не прогадал. Представившись Вере Кругловой, он очень серьезным тоном, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, заявил следующее:

— Я к вам, Вера Николаевна, по неотложному делу. Причина, с которой я к вам пришел, является очень важной и серьезной. И нам с вами необходимо установить истину, от которой, возможно, зависит судьба, а может быть, даже жизнь человека…

Валдис Давидович считал — и в этом он был по большей части прав, — что следователь должен быть в известной степени актером. То есть, оставаясь все время эмоционально стабильным, в нужные моменты надевать на себя личину доброго, злого, прямодушного, искреннего, проницательного и любого иного человека, если это будет полезно для дела, в частности, для продуктивного ведения допроса. И у Гринделя неплохо получалось лицедействовать…

Вера, похоже, прониклась сказанным и уставилась на следователя, как прилежная ученица на строгого учителя.

— У меня к вам практически один-единственный вопрос, — начал Валдис Гриндель. — Нет, пожалуй, два, если вы, конечно, не возражаете, — поправился он. — Первый: заходила ли к вам тридцать первого декабря прошлого года ваша подруга Нина Печорская?

— Заходила, — прозвучал конкретный ответ.

— Во сколько она к вам пришла? — поинтересовался Валдис Давидович.

— Где-то в районе часа дня, — последовал незамедлительный ответ.

— А когда она ушла от вас? — спросил старший следователь, хотя вопрос этот был уже третьим по счету. Впрочем, где два вопроса, то там вполне может быть и четыре…

Круглова на мгновение задумалась.

— Мы пообедали, поздравили друг друга с наступающим Новым годом, поболтали о том о сем… И она ушла, — так ответила Вера Круглова и добавила: — Куда-то спешила.

— Во сколько это было? — быстро спросил Гриндель девушку.

— Часа в три, должно быть, — ответила хозяйка.

— Ясно…

Валдис Давидович улыбнулся и признательно посмотрел на свою собеседницу. Вот что значит верно построенный допрос: алиби у Нины Печорской на момент убийства уже не имеется. Было — и вдруг лопнуло мелкими брызгами, как мыльный пузырь. Впрочем, Валдис Гриндель так и предполагал. Если Нина Печорская лжет во всем остальном, с какой стати она будет говорить правду про свой визит к Вере Кругловой? Печорская вполне могла вернуться от подруги домой. И в районе семи часов вечера, когда произошло убийство супруга, вполне могла находиться в своей квартире — Гриндель был совершенно уверен в этом. Допустим, про предсмертную записку, когда она утверждала, что она написана рукой мужа, Печорская могла и ошибиться. Допустим, капитану Еремину на допросе в отделении милиции она назвалась чужим именем из-за примитивной бабьей вредности. Но в том, что она с часу дня и почти до одиннадцати вечера просидела у своей подруги Веры Кругловой, Нина вне всякого сомнения, врала. Вывод напрашивался сам собой: ежели она соврала и отнюдь не по одному пункту, нет веры ее словам и по всем остальным…

Экскурс в прошлое Модеста Печорского, в общем, ничего особого не принес. Родился будущий коммерсант и предприниматель в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Родители — обыкновенные городские мещане, имевшие в городе доходный дом, который приносил прибыль, достаточную для безбедного проживания и обеспечения единственного сына Модеста всем необходимым.

Обучался Модест Печорский во Второй классической гимназии на Протоке и едва не окончил ее с серебряной медалью — срезался при сдаче экзаменов по латинскому и греческому языкам. Почему-то языки давались Модесту с большим трудом, а проще сказать — вовсе не давались. В университет, как многие выпускники гимназии, он поступать не стал и определился на службу конторщиком в Торговый дом «Наследники Д. И. Вараксина», торговавший водкой, вином, наливками, поставляемыми ко двору великого князя Николая Николаевича, а также иностранными крепкими напитками. Со временем дослужился до должности директора конторы Торгового дома — а это для его возраста было очень и очень неплохо — и едва не сделался компаньоном этих самых наследников купца первой гильдии и потомственного почетного гражданина Дмитрия Ивановича Вараксина. По крайней мере, имел с наследниками соответствующий разговор, и те обещали подумать и дать ответ в самое ближайшее время. Однако сделаться компаньоном купеческого Торгового дома не получилось, поскольку пришедшие революция, а следом за ней Гражданская война расстроили все намеченные планы. Многие горожане в то время не жили, а выживали, и Модест Печорский был в числе таковых. А вот когда в город пришел НЭП, в Печорском сказалась коммерческая жилка, существовавшая в нем, похоже, всегда, ведь именно она повлияла на выбор Модеста — не поступать в университет и продолжать учебу, а устроиться на службу в купеческий Торговый дом.

При новой экономической политике, принятой Страной Советов, Модест Печорский развернулся: стал арендатором двух городских фабрик, кондитерской и швейной, и заполучил несколько продуктовых лавок на центральных улицах города, что в те времена (да и последующие) разрешала — хотя и не особо приветствовала — советская власть. Проживал он после смерти родителей на улице Кирова в одном из бывших купеческих особняков, в отдельной квартире, состоящей из двух жилых комнат, кухни и закутка для прислуги, которая вела его домашнее хозяйство, поскольку жены у него не имелось. Прислугою у него была приезжая из деревни девушка по имени Глафира, с которою, похоже, Модест Вениаминович проживал, как муж с женой. Ну а что? Есть готовит, стирает, прибирается, в постель ложится. Что еще мужчине нужно?

Вообще, судя по отрывочным сведениям, добытым для майора Щелкунова, отношения с женщинами у Печорского складывались трудно. Виною всему была первая и, как это нередко случается, неудачная любовь Модеста к девушке по имени Татьяна. Дело было еще в годы учебы Печорского в гимназии. Они уже несколько раз целовались, и вот-вот должна была состояться первая близость, как вдруг Татьяна стала холодна к Модесту. Он не понимал, в чем дело, метался, страдал, пытался вызвать возлюбленную на откровенность, но та от разговоров всячески уклонялась и избегала с ним встреч. Наконец, через полтора месяца Татьяна уехала с новоиспеченным женихом в город Тирасполь, где у того имелся собственный сахарный заводик. После этого отношения Печорского с женщинами не ладились, скорее всего, оттого, что он не желал более влюбляться и не очень доверял слабому полу, который на поверку оказывался не столь уж и слабым.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году государство не возжелало далее продлевать Печорскому срок аренды швейной и кондитерской фабрик, посчитав, что само справится с содержанием подобных предприятий и, естественно, с получением прибыли. Это было время заката НЭПа, и сданные в аренду частным предпринимателям фабрики и заводы возвращались обратно в лоно государства. Коммерсанты вполголоса роптали, но тягаться с окрепшим государством не имели ни сил, ни желания. Кроме того, наиболее прозорливые из предпринимателей предвидели такой конец их коммерческой карьеры и старались по возможности побольше накопить разных материальных средств в виде денег и ювелирных изделий, чтобы потом, когда у них отнимут отданные в аренду предприятия, им было на что доживать отведенные Всевышним годы.

Печорский был из среды прозорливых и небезосновательно считал, что новая экономическая политика — явление временное и существовать будет недолго. Так оно и случилось. Тем не менее продуктовые лавки остались у него в собственности и так просуществовали вплоть до начала войны и даже немного дольше — до сентября тысяча девятьсот сорок первого года. В войну опять пришлось выживать, и многое из накопленного в годы НЭПа было потрачено на питание и поддержание хотя бы подобия комфорта.

После выхода в свет Особого решения Совета народных комиссаров от тысяча девятьсот сорок четвертого года касательно создания сети коммерческих магазинов и ресторанов Модест Вениаминович одним из первых открыл в сорок шестом году сразу два коммерческих продуктовых магазина и ресторанчик при одной из трех функционирующих в городе гостиниц. В том же сорок шестом году он поселился в доме повышенной комфортности на Грузинской улице, первоначально выстроенном исключительно для работников Наркомата связи. Надо полагать, что Печорский заселился в такой дом благодаря протекции и деньгам, поскольку в последний год весьма преуспевал и имел от своих торговых предприятий немалый доход.

Опять-таки в сорок шестом году, Модест Вениаминович женился и привел в свою квартиру двадцатитрехлетнюю супругу по имени Нина. Самому Печорскому в сорок шестом стукнуло уже пятьдесят семь. Очевидно, молодая женщина выбрала его не только из-за имеющейся к нему симпатии, но и за приличный достаток, каковым готов он был поделиться со своей избранницей. Жили супруги поначалу мирно и даже счастливо, однако в конце сорок седьмого года у них что-то разладилось, начались ссоры и даже скандалы. А потом за несколько часов до нового, тысяча девятьсот сорок восьмого года Печорского убили путем удушения бельевой веревкой. Кто, за что и почему — полное неведение! И если он, майор Щелкунов, не выяснит это, то больше не выяснит никто…

Виталий Викторович шел домой из городского управления милиции в крайне задумчивом состоянии. Его до сих пор занимало это убийство коммерсанта Печорского на Грузинской улице. Впрочем, «до сих пор» — не совсем точное определение. Правильнее выразиться иначе: дело это занимало его все больше и больше. Первопричина его интереса во многом была связана с Ниной Печорской, что не выходила у него из головы с того самого момента, как он увидел ее. В том, что она невиновна в смерти мужа, Виталий Щелкунов был абсолютно уверен! И убежденность его была сродни граниту. Или столь же крепкой, как древняя кладка стен Грузинской церкви, которую как только не ломали в дни всеобщего хаоса, а вот разрушить храм так и не сумели. Пришлось властям пойти на кардинальные меры — взрывать… Так бывает: видишь человека впервые, а кажется, что ты знаком с ним по меньшей мере лет двадцать, все знаешь о нем и, естественно, готов безоговорочно ему верить. И чаще всего эта вера оправдывает себя — этот человек оказывается именно таким, каким ты его себе и рисовал в своем воображении. Непонятно только, откуда берется столь глубокое знание человеческой природы после первого с ним знакомства, когда и слов-то почти еще не сказано…

Так что шел майор Щелкунов, как говорится, топал «на автомате», ничего не замечая вокруг. И когда кто-то шедший навстречу толкнул его плечом и, не извинившись, проследовал дальше, Щелкунов не сразу отреагировал, а оглянувшись, успел только заметить, что это была женщина.

Дома он заварил себе крепкий чай, пошарил на кухне по закромам, но ничего не отыскал, кроме четвертинки ржаного хлеба и пары ссохшихся луковиц. Потом вспомнил: сегодня уже под вечер, когда они собирались пить в его кабинете чай с пряниками, что принесла в бумажном кулечке младший лейтенант Кац, он сунул в карман своей шинельки пряник, потому как его вызвал к себе начальник городского уголовного розыска майор Фризин. Так что попить чаю с Зинаидой и оперуполномоченным Рожновым он не успел, а когда вернулся в кабинет, его помощников там уже не оказалось.

Виталий Викторович прошел в коридор, сунул руку в карман и вытащил вместе с рассыпающимся пряником бумажный лист, сложенный до размеров спичечного коробка. Щелкунов точно помнил, что в его кармане кроме пряника ничего не было. Недоумевая, он развернул листок и прочел:

«Если тебе еще интересно, кто замочил[2] карася[3] на Грузинской, позюкай[4] с фармазоном[5] Калиной. Он живет у своей шмары[6] в Кривом Овраге».

Вот это поворот…

Виталий Викторович отложил записку и посмотрел на пряник. Откусил от него малость и сделал большой глоток чаю. Если записка, ловко подкинутая ему той самой женщиной, что якобы случайно столкнулась с ним, касается дела Печорского — а о чем еще в ней может толковаться, как не об убийстве пожилого коммерсанта, — тогда следует непременно найти этого фармазона Калину и поговорить с ним. Авось, вскроется что-то новенькое, с помощью чего он сможет доказать невиновность Нины Печорской. Конечно, доказывать придется исключительно в свободное от службы время.

На следующий допрос Нина Печорская пришла отнюдь не разбитой и растерянной, какой предполагал увидеть ее Гриндель, но, напротив — готовой к решительному отпору. Это следователь почувствовал сразу, как только ее увидел, и был несколько сбит с толку. Он-то рассчитывал на то, что Печорская, поразмыслив в одиночестве и взвесив все «за» и «против», начнет давать признательные показания, естественно, стараясь выгородить себя и свести к минимуму свое участие в убийстве мужа, сваливая все напасти на незадачливого любовника, которого она, конечно же, по истечении времени все-таки назовет…

«Вот ведь сучка упертая», — в сердцах подумал Валдис Давидович, но все же произнес заранее приготовленные фразы:

— Вынужден предупредить вас, что запираться бесполезно. Мы имеем несомненные доказательства вашей причастности к убийству вашего супруга Печорского Модеста Вениаминовича. Молчание будет расцениваться как усугубляющее действие вашей вины. Настоятельно советую вам чистосердечно рассказать нам все, что произошло в канун Нового года, и тем самым смягчить себе наказание.

— А я и не собиралась молчать, — уверенно и твердо ответила Печорская. — Скажу вам, как есть, — я ни в чем не виновата.

— А я говорю вам, что мы знаем все, — сузил глаза Валдис Давидович, почему-то нервничая, что за ним наблюдалось крайне редко, да и то лишь на заре следовательской деятельности. Уверенность нагловатой дамочки определенно сбила его с толку. — Вот и о ваших ссорах с мужем мы тоже наслышаны, о чем нам поведали ваши ближайшие соседи…

— Да, мы с Модестом Вениаминовичем в последнее время не очень ладили, это правда, — прервала старшего следователя Нина. — Не знаю, что с ним такое случилось, но он стал скуп, придирчив и несносен в общении. Все, что я ни говорила, он принимал в штыки, и я старалась просто не заговаривать с ним, чтобы избежать очередных нападок на себя и конфликтов. Он же и так был не особо разговорчив, а тут либо молчал целыми днями, либо ворчал и привязывался ко мне с придирками по всякому поводу и без такового. Понять, почему он сделался таким несносным, я никак не могла.

— Конечно, сейчас вам ничто не мешает очернить покойника и обвинить в разладе в ваших отношениях его. Ведь он не может ни возразить, ни вообще что-либо ответить, — язвительно произнес Гриндель и тотчас пожалел о своем тоне. Следователь не должен поддаваться эмоциям и уж тем более выказывать их допрашиваемому, исключая моменты, когда ради того, чтобы добиться на допросе нужного результата, вынужден изображать добряка, зануду или человека недалекого и прямолинейного. Впредь придется следить за собой и не давать вырываться эмоциям наружу.

— Я не очерняю покойного, мне это ни к чему, — спокойно парировала выпад старшего следователя Нина. — Я говорю то, что присутствовало в наших отношениях с мужем. И вы не сможете доказать обратного…

— Еще как смогу, — заверил подозреваемую Гриндель. — Пока ваш муж осыпал вас подарками и не жалел ничего для вас — он вам был нужен. Но когда ваши непомерные требования стали все более возрастать, то ваша алчность стала задевать его. Он вынужден был отказывать вам в дорогих и незаслуженных подарках и тотчас сделался вам ненавистным. И вы убили его! — едва не воскликнул Валдис Давидович и снова пожалел о сказанном. Пафос тоже при допросах был излишен.

— Я никого не убивала, — несколько устало произнесла Нина Печорская, что отметил для себя Гриндель и приободрился. Опрашиваемый, который устал от допроса, скорее совершит какую-нибудь ошибку, нежели человек, решительно готовый сопротивляться.

— Не убивали… — повторил за Ниной Валдис Давидович. — Да все ваши показания откровенная ложь.

— Что — ложь? — вскинула голову Печорская.

— Да все! То, что предсмертная записка написана рукою вашего мужа, как вы утверждали, — это ложь. У меня на руках акт почерковедческой экспертизы, где дано заключение, что записка написана не его рукой, то есть предсмертная записка — подделка! Ваш муж ее не писал. Писал кто-то другой. Вам понятно, о чем я говорю? То, что вы тридцать первого декабря вернулись домой около одиннадцати вечера, — еще одна ваша ложь… — Старший следователь постарался на этот раз остаться беспристрастным. — Вы вернулись домой намного раньше и на момент убийства вашего мужа присутствовали в своей квартире. На чем базируется этот мой вывод? — опередил Валдис Давидович готовое сорваться с уст Нины Печорской возражение. — На еще одной вашей лжи. Опять-таки доказанной. Той, что вы с часу дня до почти одиннадцати вечера были у вашей закадычной подруги Веры Кругловой. И вы действительно у нее были! — с интересом глянул на допрашиваемую Валдис Давидович. — Правда, не до десяти или половины одиннадцатого, а всего лишь до трех часов дня. После чего, куда-то торопясь, поспешно удалились. Это показания Кругловой, вашей подруги, — пододвинул ближе к Нине протокол допроса Гриндель. — Можете посмотреть… Что скажете на это?

Отвернувшись в сторону, Нина Печорская угрюмо молчала.

— Вы солгали и, утверждая, что пробыли у своей подруги до позднего вечера, пытались тем самым втянуть и ее в ваши противозаконные делишки. И если бы она показала, что вы были у нее до половины одиннадцатого вечера, она бы стала соучастницей тяжкого преступления и отправилась бы вслед за вами в тюрьму, практически ни в чем не повинная. Вот какая вы… подруга. Сами же вы во время удушения вашего супруга находились в квартире и если и не принимали участия в его убийстве, то видели, как оно осуществляется. Говоря сейчас неправду, вместо того чтобы честно и искренне рассказать о том, что случилось в вашей квартире в районе семи вечера тридцать первого декабря прошлого года, вы, тем самым, становитесь соучастницей убийства. Однако я полагаю, — тут старший следователь уперся строгим взором в лицо Нины, — вы не просто соучастница. Вы организатор жестокого преступления и непосредственный его участник.

— Меня не было дома в то время, о котором вы сейчас говорите, — вымолвила Печорская.

— Вот как? — делано удивился Валдис Давидович. — А где же вы тогда были? Только не говорите, что ваша подруга Круглова ошиблась и вы действительно пробыли у нее почти до одиннадцати вечера.

Установилось тягостное молчание. Было хорошо заметно, что Печорской хочется высказаться, в какой-то момент она даже открыла рот, чтобы что-то произнести, но отвернулась, прикрыв лицо ладонью.

— Ну же, говорите… не молчите! В ваших интересах рассказать мне всю правду. Я хочу вам помочь. Или вы пытаетесь придумать какую-то ложь во спасение? — остро посмотрел на допрашиваемую старший следователь.

— Это будет не ложь, — совсем тихо произнесла Нина Печорская, все еще не решаясь рассказать правду.

— Тогда расскажите правду, — резонно предложил Валдис Давидович и продолжил уже в своей обычной манере вести допрос: — Признайтесь, наконец, что после посещения подруги Веры Кругловой вы вернулись домой. Вы торопились, поскольку к назначенному часу к вам должен был прийти ваш любовник. Он и заявился. Вы приступили к… — Гриндель немного помолчал, подбирая слова, — так сказать, к утехам… И тут вдруг случились какие-то непредвиденные обстоятельства. Смею даже предположить, какие именно… Неожиданно с работы возвращается ваш муж. Он видит жену в объятиях постороннего мужчины и… А что еще ему остается делать! Кидается на вашего любовника с кулаками. Тот, сопротивляясь — тоже как бы вынужденная мера, — душит его случайно попавшейся под руку бельевой веревкой. Молодость побеждает старость, и вот уже ваш муж — мертв! Ваш любовник, может, даже и не хотел убивать его, но так получилось… — Старший следователь вздохнул, как бы переживая ситуацию, понимая ее и где-то даже сочувствуя Нине. — Вы, естественно, в ужасе от произошедшего и решаете скрыть преступление, обставив дело так, будто ваш муж сам решил покончить с жизнью. Почему? Это вас особенно не заботит. Да и мало ли какие обстоятельства могут толкнуть его на такой роковой шаг… Так вот, — Валдис Давидович почти ласково посмотрел на Нину, — для имитации самоубийства вы с вашим… возлюбленным привязываете один конец той же бельевой веревки к ручке двери. Перекидываете другой конец веревки через дверь, делаете петлю, просовываете в нее голову Печорского и вешаете его на двери, будто это он сам взял и удавился. Для пущей убедительности в том, что произошло самоубийство, вы находите письма и документы мужа и пишете якобы его почерком предсмертную записку. Скорее всего, записку написал ваш любовник, поскольку женский почерк имеет свои специфические особенности, а записка, по заключению экспертов-почерковедов, написана именно рукой мужчины. Надо полагать, почерк в записке получился похожим на почерк вашего мужа не сразу, и вашему любовнику пришлось какое-то время потрудиться, чтобы написать ее именно почерком, схожим с почерком Печорского. Потом вы выпроваживаете любовника, после чего, выждав время до одиннадцати, когда вы, по вашей легенде, только что вернулись от подруги, выскакиваете на лестничную площадку, кричите благим матом и зовете соседей на помощь. — Гриндель замолчал, торжествующе посмотрел на Печорскую, после чего добавил уже несколько усталым тоном: — Что вы на это скажете, Нина Александровна? Ведь именно так все и было! А возможно, — нахмурил брови Валдис Давидович, — вы специально пригласили к себе любовника, чтобы вдвоем прикончить ненавистного вам супруга. И инициатором уголовных деяний являетесь именно вы! Осмотр и вскрытие тела Печорского показывают, что он был сначала задушен, после чего повешен на двери. Да что я вам это говорю, — всплеснул руками Гриндель. — Вы же это сами все прекрасно знаете. Зачем же отрицать очевидное? Это бессмысленно и глупо. Поэтому вам лучше сейчас дать признательные показания.

Старший следователь цепким взглядом посмотрел на Нину, надеясь отыскать на лице женщины признаки страха и растерянности. Однако увидел признаки чего-то иного — удивления и внутренней борьбы. «Ну что ж, если она борется с собой — давать или не давать признательные показания, — подумал Валдис Давидович, — надо ей в этом помочь».

— Как видите, я допускаю, что ваше участие в душегубстве мужа минимальное и было, скорее всего, полной для вас неожиданностью, нежели преднамеренным убийством. Предполагаю, что душили совсем не вы, — тоном понимающего, умудренного жизненным опытом педагога, желающего собеседнику исключительно добра, произнес Гриндель. — Я допускаю даже, что вы и не думали об убийстве мужа, принимая у себя любовника. И если бы не случился неожиданный приход его к вам домой, в то время, когда вы… были со своим любовником… в состоянии близости, никакого убийства не произошло бы. Но, — с печальным видом покачал головой Валдис Давидович, — Печорский заявился нежданно, причем в самый неподходящий для вас момент, — Валдис Гриндель искоса взглянул на Нину, пытаясь поймать выражение растерянности на ее лице (чего, увы, не случилось), — и произошло то, что произошло. Тогда это — просто рядовая драка, причем стихийно возникшая. Приведшая, к сожалению, к печальному исходу. Это совсем другая статья Уголовного кодекса, согласно которой вам грозит довольно незначительное наказание по сравнению с тем, которое могло бы грозить за предумышленное убийство. И если бы вы уговорили вашего любовника взять всю вину на себя, то…

Старший следователь неожиданно замолчал, как бы спохватившись, что и так сказал лишнее и теперь сожалеет об этом. После чего посмотрел на Нину и убедился, что обвиняемая поняла все, как нужно.

Расчет Гринделя был прост: Нина Печорская хватается за соломинку, впрочем, не соломинку, а за канат, который Валдис Давидович любезно подал ей, и сознается, что в момент непреднамеренного убийства мужа ее любовником она просто находилась рядом. Таким образом, она признается в наличии любовника и, тем самым, в соучастии в убийстве мужа, которое ей непременно предъявит суд. И пойдет Печорская вместе со своим любовником топтать зону на долгие годы. А все же жаль, что в мае прошлого года отменили смертную казнь. Впрочем, двадцать пять лет исправительно-трудовых лагерей тоже неплохое наказание…

Нина Александровна колебалась. Но не в том, стоит ли последовать ненавязчивому совету старшего следователя прокуратуры, ведь никакого преступления она не совершала. Она сомневалась в том, говорить ли ей об Анатолии, любимом человеке, на которого тоже может пасть подозрение в убийстве, причем в первую очередь. Да и перед следователем ее признание в наличии любовника не выставит ее в лучшем свете, более того, может только существенно навредить. Однако в какой-то момент Нина подумала, что следователь вроде бы как искренне расположен к ней, раз подсказывает, на его взгляд, наиболее приемлемый выход из создавшегося положения, и решила сознаться… Не в совершении уголовного преступления или соучастии в нем, а в том, что у нее, и правда, имеется любимый человек…

— Я, конечно, не должна об этом говорить… — нерешительно начала Нина.

— Это нужно не мне, а в первую очередь вам самой, — деликатно поправил подозреваемую Валдис Давидович и замер в предвкушении долгожданного признания.

— Ну, раз так, — отважилась Нина, — то я расскажу вам все…

— Слушаю вас очень внимательно, — едва обуздывая нетерпение, произнес Гриндель и потер ладонью о ладонь в предвкушении триумфа.

— Но делаю я это единственно с целью доказать свою невиновность в… несчастье, постигшем моего мужа… — все еще не решаясь рассказать об Анатолии, проговорила Печорская.

Старший следователь натурально позеленел — ну, или свет от малахитовой настольной лампы таким образом лег на его лицо, когда он вскочил со своего места — и разочарованно воскликнул:

— Как? Опять?!

— Да. В смерти мужа я невиновна, — стоически произнесла Нина. И добавила сдержанным тоном: — Но то, что у меня есть… любовник, — не сразу сделала она признание, — это правда. И я готова рассказать вам… о всех своих злоключениях, через которые мне пришлось пройти в последние годы…

— Ну, слушаю вас, — без энтузиазма промолвил Валдис Давидович и приготовился слушать.

— Я была эвакуирована из Ленинграда, когда мне не было еще восемнадцати лет, и я только что окончила школу, — начала Печорская свою историю. — Отец мой воевал, мама умерла в самом начале войны, и я жила с бабушкой. Поселили нас в бараке в районе Суконной слободы недалеко от городского кожевенно-обувного комбината «Поляр». Туда я и устроилась работать в шерстомоечный цех — затаривала промытую и обезжиренную шерсть в мешки. Работали по двенадцать часов без выходных, а когда приходила с работы домой — просто заваливалась спать, иногда забыв поужинать. В сорок четвертом году умерла бабушка, и я осталась одна. После Победы на комбинате стали отдыхать в выходные и праздничные дни, и в один из таких дней, уже в сорок шестом году, в конце октября, я познакомилась с Печорским. Случилось это так: я, выходя из кинотеатра на улице Баумана, поскользнулась — были первые заморозки после осенних дождей — и, падая, едва не налетела на мужчину в возрасте, но еще отнюдь не старого. Он поддержал меня под локоть и не позволил упасть, что и послужило поводом для нашего знакомства. Звали мужчину Модестом Вениаминовичем Печорским. Очень старомодное имя, я долго не могла к нему привыкнуть… Мы немного с ним поговорили, а потом он предложил мне вместе с ним пообедать. В его предложении я не нашла ничего предосудительного — к тому же время было обеденное, мне сильно хотелось есть — и согласилась. Печорский был очень предупредителен и галантен, отвез меня в ресторанчик при гостинице, и там нам предоставили лучшие места. Как оказалось позже, владельцем ресторана был он сам. Также ему принадлежали два продуктовых магазина, так что в средствах он стеснен не был. Помню, мы заказали множество разных вкусностей, которые я даже забыла, как выглядят и какой у них вкус, а о некоторых и вовсе никогда не слышала. Например, филе с трюфелями и паровую стерлядь. А тюрбо отварное я вообще ела впервые в жизни. На десерт мы пили настоящий кофе из прожаренных зерен и кушали венское печенье…

Гриндель пока что терпеливо слушал Печорскую и не перебивал. Однако столь пространное повествование обвиняемой в убийстве женщины начинало ему понемногу надоедать. Он ведь рассчитывал получить от Печорской признательные показания, а не слушать про обстоятельства ее знакомства с будущим мужем. Его не интересовали судьбы посторонних людей, к тому же все сказанное не имело никакого отношения к делу.

— Потом мы стали с ним встречаться, — неторопливо продолжала свое повествование Нина Александровна. — Мы ходили в театры, обедали и ужинали в ресторане, говорили на различные темы — он мне казался интересным собеседником и знал, несомненно, больше меня — и как-то в одно прекрасное утро я проснулась в одной с ним постели. Все случилось как-то само собой, к тому же я очень хорошо к нему относилась. В этот же день он предложил мне выйти за него замуж и переехать к нему жить. И я согласилась…

— Но вы же не любили его, — все же не удержался от замечания Валдис Давидович, думая явно о чем-то своем.

— Тогда я полагала, что мой избранник — это именно он. А возраст… Он для меня ни тогда, ни сейчас не имел никакого значения. Теперь я думаю, тогда мне просто казалось, что Модест Вениаминович именно тот человек, с кем я хотела бы жить вместе… — Нина помолчала и продолжила: — Почти год мы прожили безмятежно, если не сказать счастливо. Модест гордился мной, покупал мне разные наряды, часто делал дорогие подарки, о чем я его никогда не просила. Мы ходили в гости к его друзьям и знакомым, чаще, чем мне бы хотелось, и он, как мне кажется, этим самым выставлял меня напоказ. Смотрите, мол, какая у меня молодая и хорошенькая жена. А потом вдруг все разом изменилось. Муж неожиданно охладел ко мне, перестал восхищаться мной, сделался скуп и груб, после чего мое существование рядом с ним из безоблачного превратилось в сущий ад. Мы стали часто ссориться, даже ругаться…

— А не сами ли вы дали ему повод для такого отношения к себе? — пряча усмешку, поинтересовался Гриндель. — Все-таки вы молодая, красивая, вам хотелось большего внимания, обожания.

— С моей стороны не было ничего такого, — с наигранной искренностью (так показалось старшему следователю) произнесла Нина. — Напротив, я всячески пыталась вернуть его расположение ко мне, но все мои попытки оказывались тщетными. Единственной отрадой для меня стали встречи с Анатолием…

— Так, так, — промолвил Валдис Давидович, полагая, что столь пространный рассказ Нины подходит, наконец, к завершению.

— …Я познакомилась с ним в сорок втором. Он был студентом первого курса Авиационного института моторостроительного факультета. В институт принимали тогда без экзаменов, лишь бы имелся аттестат о среднем образовании, и сразу отправляли на какие-либо работы: сельскохозяйственные, строительные, разгрузочные. Анатолий был направлен сначала на Дальнее Устье для разгрузки барж с лесом, а потом его определили разнорабочим на стройку — на территории кожевенно-обувного комбината возводился двухэтажный корпус шерстомойки. Там мы с ним случайно и познакомились. Когда я выходила из комбината через проходную, то застряла в турникете. Что-то с ним случилось, и он перестал вращаться. И я оказалась в таком положении, что невозможно было выйти из него и нельзя было вернуться. А Толя как раз прошел через турникет впереди меня. Он оглянулся и увидел, как я пытаюсь выбраться, но у меня ничего не получается. Анатолий вернулся, взял меня за талию, поднял и перенес через поломанный турникет. Вот так мы познакомились… — Лицо Нины осветила счастливая улыбка, а Валдис Гриндель нахмурился: уж такого в откровениях молодой женщины он не ожидал. — Анатолий пытался ухаживать за мной, получалось это у него неуклюже — ведь ему тогда было только семнадцать лет, и я, похоже, была для него первой девушкой, с которой он хотел… построить отношения. Мне, девятнадцатилетней, он вообще казался еще совсем мальчиком, и особого внимания тогда я на него не обратила, хотя и не отгоняла от себя прочь. Через год он ушел на войну добровольцем. После окончания войны вернулся целым и невредимым — за прошедшие три года войны он получил лишь одно легкое ранение в ногу — и настоящим мужчиной. Встретились мы с ним в сорок шестом, когда я была уже замужем и не работала на комбинате, поскольку после замужества Печорский потребовал, чтобы я ушла с комбината, что я и сделала, став домохозяйкой. И на год наши пути с Анатолием разошлись…

«Ну, конечно, зачем работать, когда муж коммерсант и ворочает немалыми деньгами», — язвительно подумал Валдис Давидович и усмехнулся, чего Нина, увлеченная своим рассказом, не заметила. Не обратила она внимания и на то, что угодила под влияние следователя, говорившего с нею доброжелательно, и рассказала о том, о чем следовало бы умолчать.

— В конце ноября сорок седьмого года мы снова случайно повстречались и оба восприняли эту встречу, как ниспосланную самой судьбой, — продолжала свой рассказ Нина Печорская. — Я была глубоко несчастна из-за испортившихся отношений с мужем, разладившихся непонятно отчего. Анатолий же, как оказалось, так и не смог забыть меня. И так получилось, что мы стали встречаться… — Печорская неожиданно замолчала и в крайнем смущении опустила голову. Оно и понятно: замужней женщине, какие бы ни были у нее отношения с мужем, не положено иметь отношений с другими мужчинами.

— Вот и славно, что вы раскрыли своего любовника, — произнес Гриндель и с легкой улыбкой всезнающего гуру посмотрел на Нину Александровну. — Теперь давайте перейдем к вашим показаниям относительно событий предновогоднего вечера тридцать первого декабря сорок седьмого года, то есть непосредственно к убийству, а точнее, к удушению бельевой веревкой гражданина Печорского Модеста Вениаминовича…

Нина посмотрела на старшего следователя с изумлением.

— Вы меня не поняли, — произнесла она наконец. — В то время, когда убивали моего мужа, я была с Анатолием…

— Вы надеетесь таким признанием спасти себя от суда? — изрек старший следователь. — Намекаете, что у вас имеется алиби? Что ж, — Валдис Давидович внутренне усмехнулся, что никак не отразилось на его лице, — проверим и это ваше показание. Где проживает ваш любовник? Кстати, как его полные фамилия, имя, отчество?

— Односторонка Гривки, дом четыре, — назвала Нина адрес, где проживал Анатолий. — А полное его имя Анатолий Игнатьевич Силин.

— Прекрасно. — Валдис Давидович тут же выписал повестку на его имя и передал своему помощнику Астахову: — Чтобы завтра в девять утра этот Силин сидел у меня в кабинете.

— Вручу! Никуда он не денется, — пообещал помощник.

После этого старший следователь дал расписаться Печорской в протоколе допроса, и ее увели. Состоявшимся допросом Валдис Гриндель был доволен. Ведь Нина Печорская созналась в наличии любовника и назвала его имя. Вне всякого сомнения, что это она вместе с ним удушила собственного мужа бельевой веревкой. Для суда вполне хватало доказательств, чтобы вынести Печорской обвинительный приговор. Портила настроение только одна деталь, но существенная, что он так и не сумел добиться от девицы признательных показаний. А значит, что это еще не окончательная победа. Для настоящего триумфа еще предстоит поработать. И теперь с обнаружением любовника следует добиваться не одного, а двух признаний!

Ни вечером (в день второго допроса Нины Печорской), ни рано поутру на следующий день Анатолий Игнатьевич Силин в доме по улице Односторонка Гривки, что расположена в Кировском районе города, обнаружен не был.

— Так его, кажись, с Нового года не видать, и куда подевался — нам неведомо, — неизменно отвечали соседи с улицы, которых опрашивали служащие республиканской прокуратуры. — Верно, опять куда-нибудь отъехал. Слышь, у него работа такая суетная: время от времени куда-то отъезжать.

— А где он работает-то? — попытались выяснить у соседей помощники старшего следователя.

— А черт его знает, чем он там занимается! Он нам не докладывает, — таков был исчерпывающий ответ соседей.

О том, что Анатолия Силина дома обнаружить не удалось и, в связи с этим, не получилось вручить ему повестку в прокуратуру и препроводить в кабинет Гринделя, сам Валдис Давидович узнал около десяти часов дня.

— Сбежал! — воскликнул в сердцах старший следователь. — Проворонили, мать его. Ищи теперь его, свищи!

Сомнений не оставалось: побег Анатолия Силина служил еще одним неоспоримым доказательством причастности к убийству предпринимателя Печорского его жены Нины Печорской, как, собственно, и ее любовника.

Дело об удушении коммерсанта Печорского в собственной квартире по улице Грузинской становилось предельно ясным…

— Надо узнать про этого Силина все, что возможно! — отдал приказание Валдис Давидович своему помощнику Астахову, раздумывая над тем, вызывать ли на новый допрос Нину Печорскую или покуда повременить. — И найти его как можно скорее!

— Информация об Анатолии Игнатьевиче Силине не столь обширна, сколь хотелось бы, — начал свой доклад Астахов Гринделю. — Собирали буквально по крупицам. Сам он из местных. Двадцать два года. Родителей у него не имеется: отца убили на фронте в самом начале войны — он служил офицером-пограничником, — а мать скончалась ровно через год. В это время Силин только поступил в Авиационный институт. На фронт Силин ушел добровольцем прямо со студенческой скамьи. Воевал сначала на Сталинградском фронте, а после его ликвидации в январе сорок третьего года — уже на Воронежском и Первом Украинском фронтах. Войну закончил в Праге в звании лейтенанта и находился там до середины июня сорок пятого, когда пришел приказ о демобилизации. Имеет следующие награды: медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Праги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Красной Звезды. Вернувшись домой, восстанавливаться Силин в институте не пожелал и устроился на Государственный завод пишущих машин.

— На «Пишмаш»? — переспросил Гриндель.

— Он самый, — подтвердил Астахов. — Работал сначала слесарем в инструментальном цеху, потом был замечен руководством и, поскольку имел полное среднее образование, был переведен на итээровскую должность и стал разъезжать в командировки, выбивая для цехов завода новое оборудование и технику. Комсомолец. Не женат. Характеристики с места работы исключительно положительные. В настоящее время находится в Ленинграде, куда был направлен второго января текущего года для получения и транспортировки в наш город по договору цехового оборудования для производства рычажных конструкций пишущих машин, — закончил Астахов рапорт.

— И когда он должен вернуться? — нахмурившись, поинтересовался Гриндель.

— Завтра, Валдис Давидович, — последовал немедленный ответ.

— Это хорошо, — невесело отреагировал на сообщение Астахова старший следователь. — Узнать, каким поездом он прибывает. Мы его встретим как подобает. С почестями!

Едва Анатолий Силин ступил на перрон, как его прямо на вокзале подхватили под «белы рученьки» четыре человека в штатском и препроводили в изолятор временного содержания. Обвинения ему пока предъявлено не было. «Пусть посидит пока, потомится от неизвестности, а где-нибудь вечерком следующего дня можно будет и допросить», — решил Гриндель. Расчет его строился на том, чтобы свести Нину и Анатолия вместе, то есть устроить им очную ставку и добиться признательных показаний от обоих. Но для начала стоит все же допросить этого Силина…

На следующий день после приезда Анатолия Игнатьевича в город и его последующего заточения в ИВС, уже после обеда, за ним пришли. Вывели его из изолятора, после чего отвезли в некоем подобии автобуса с решетчатыми перегородками внутри, огораживающими пространство для заключенных и охраны, к зданию прокуратуры республики. Затем Силина под конвоем препроводили в один из кабинетов. Там его встретил человек лет сорока с небольшим. Был он среднего роста, коротко стриженный, с глубокими залысинами и острым взглядом темных глаз какого-то неопределенного цвета. Человек внимательно посмотрел на него и равнодушно представился:

— Старший следователь прокуратуры Гриндель Валдис Давидович. Присаживайтесь.

Анатолий присел на стул, стоявший перед столом следователя.

— Вы, наверное, хотите спросить меня, за что вас арестовали? — мягко поинтересовался у Силина Валдис Давидович. — Не трудитесь, я сам вам все сейчас расскажу. Вы арестованы за соучастие в убийстве гражданина Печорского Модеста Вениаминовича, мужа вашей любовницы. Гражданка Печорская, также принимавшая участие в убийстве своего мужа, нами уже арестована и допрошена. Отрицать предъявленное вам обвинение, — внимательно посмотрел на Силина Гриндель, — бесполезно и глупо…

— Печорского убили? — удивился Анатолий. — Когда?

Удивление было вполне правдоподобным. Кого-нибудь другого на месте Гринделя смутила бы искренность вопросов Силина, но только не Валдиса Давидовича. Он был слеплен из иного теста, нежели подавляющее большинство людей. Такими фокусами его не проймешь и на мякине не проведешь. Старший следователь насмешливо глянул на Анатолия и ответил без малейшего намека на сомнение:

— Да, Модеста Вениаминовича убили. И сделали это вы со своей любовницей. Случилось это, и вы прекрасно об этом осведомлены из первых уст, так сказать, — усмехнулся старший следователь, — тридцать первого декабря в районе семи часов вечера, когда Нина Печорская принимала вас у себя.

Заметив некоторое замешательство в глазах Силина, Валдис Давидович продолжил с нажимом (следовало ковать железо, пока горячо!):

— А вы думали, что мы не сможем определить, где убийство, а где самоповешение? Полагали, что нас можно одурачить, обведя вокруг пальца? Так вы просчитались, Анатолий Игнатьевич. Ваше преступление доказано!

— Доказано? — вскинулся Анатолий. — Где доказано? Чем доказано? И как доказано? Ни я, ни Нина никого не убивали. Тридцать первого декабря прошлого года в районе семи вечера мы находились у меня дома.

«И этот туда же», — усмехнувшись, подумал Валдис Давидович, уже сомневаясь, стоит ли проводить между ним и Печорской очную ставку, и не сыграет ли эта очная ставка с ним злую шутку. Парень оказался не прост. С ним еще предстоит поработать. Хочешь поединка? Тогда изволь! Самое время, чтобы привести Силину доказательства причастности его любовницы к убийству своего мужа.

— Чем доказано, спрашиваете вы, — собираясь с мыслями, начал Гриндель, время от времени поглядывая на Анатолия Силина и приготовляясь нанести неотразимый удар. Вернее, несколько сильных ударов, после которых соперник обычно выкидывал белое полотенце и начинал с дрожью в голосе и заискивающим тоном давать признательные показания. Знакомо! Проходил не однажды. — Начну с того, что ваша любовница вся изолгалась. Все ее показания — сплошная ложь! Доказательства, — спросите вы, — повторился Валдис Давидович. — Ну, так я вам отвечу… Нина Александровна признала предсмертную записку своего мужа подлинной, в то время как, по заключению экспертов-почерковедов, эта записка — несомненно явная фальшивка. Равно как и подпись якобы Печорского под ней. Это первое доказательство ее неоспоримой вины… Нина Александровна попыталась сбежать, то есть скрыться от следствия и покинула свою квартиру ночью того же дня, когда был обнаружен труп Печорского. Это второе… Наряду милиции, что ее задержал, она отказалась представиться, а оперуполномоченному, который ее допрашивал, когда ее доставили в отделение милиции, она в очередной раз солгала, назвавшись именем и фамилией своей подруги. Это третье… И это еще не все, — повысил голос Валдис Давидович, видя, что Анатолий Силин попытается что-то возразить. Следовало нанести нокаутирующий удар. — Нина Александровна постаралась создать себе алиби опять-таки ложью, утверждая, что тридцать первого декабря минувшего года где-то примерно с часу дня и до половины одиннадцатого вечера она находилась у своей подруги. Той самой, чьим именем она назвалась при допросе в отделении милиции, — добавил Гриндель ироническим тоном. — Как оказалось, у подруги этой она пробыла всего-то до трех часов дня, а потом вернулась в свою квартиру, поскольку к ней в это время должны были подойти вы. Так что в семь часов вечера, когда был убит предприниматель Печорский, она и вы находились на месте преступления. Нина Александровна, конечно, пыталась создать себе новое алиби, сказав, что находилась у вас дома, когда происходило убийство ее мужа, но какая ей вера после всей той лжи, что она наговорила? — посмотрел Валдис Давидович прямо в светлые очи допрашиваемого.

— Но мы и правда находились у меня дома, — спокойно возразил Силин.

— Я вижу, у вас железное самообладание. Ваши слова кто-то может подтвердить? — быстро спросил следователь.

— Нет. Я живу один, — после недолгой паузы последовал ответ.

— А что, разве у вас соседей никаких нет? — пытаясь казаться беспристрастным, поинтересовался Валдис Давидович.

— Кажется, нас никто не видел, — промолвил Анатолий Силин, пытаясь, вероятно, вспомнить: а вдруг кто-то из соседей видел их вместе. Но, увы… — Признаться, когда Нина… когда Нина Александровна приходила ко мне, она старалась избегать всяческих встреч с кем бы то ни было по известным теперь уже вам причинам. Она была замужем… И не встречаться с кем бы то ни было у нее получалось. Сомневаюсь, видел ли вообще ее кто-нибудь из моих соседей хотя бы раз…

— Значит, алиби ни у нее, ни у вас не имеется, — заключил Гриндель и посмотрел на допрашиваемого. — Что и требовалось доказать, — удовлетворенно добавил он.

Какое-то время Гриндель просто разглядывал Анатолия. Фронтовик, дошел до Праги, окончил военное училище, получил офицерское звание, был ранен, в настоящее время имеет хорошую работу. Вроде бы абсолютно положительный человек. Что же побудило его пойти на преступление, причем весьма тяжкое, такое как убийство? Как тут ни гадай, а получается одно: это она, Нина Печорская, подбила хорошего парня на убийство мужа, что прекрасно понятно даже самому несведущему. Среди женщин нередко встречаются коварные существа. А от таких, как Печорская, и вовсе нужно держаться подальше.

— Теперь меня более всего занимает вот такой вопрос, — возобновил допрос старший следователь. — Это вы написали посмертную записку от лица мужа вашей любовницы? Эксперты сказали, что почерк, которым написана записка, мужской… — Валдис Давидович пристально посмотрел на Силина.

Еще вчера в доме Анатолия Силина на улице Односторонка Гривки был произведен обыск. Ничего достойного внимания сотрудниками обнаружить не удалось, о чем и сообщил Гринделю его помощник Астахов. Известие не очень сильно расстроило Валдиса Давидовича. Глупо было бы ожидать, что Анатолий Игнатьевич раскидает у себя дома письма и документы, написанные рукой Печорского и похищенные из его квартиры, и копировальную бумагу, с помощью которой Силин, надо полагать, тренировался в подделывании почерка покойного ныне Модеста Печорского.

Зато в присутствии понятых было изъято несколько образцов почерка самого Анатолия Силина, чтобы сравнить его почерк с тем, которым была написана пресловутая предсмертная записка. Может, найдутся новые доказательства — скажем, одинаковые темпы написания слов, нажимы и топографические особенности и иные соотношения элементов письма, — что эту записку написал именно Силин.

Негромко постучавшись, в комнату вошел помощник Гринделя Астахов. В руках он держал два листочка.

— Разрешите войди?

— Что у тебя там? — раздраженно спросил Гриндель.

— Результаты экспертизы сравнительного анализа почерков Силина и Печорского.

— Давай сюда.

Астахов подошел к столу и передал старшему следователю два листочка.

— Можешь идти.

Гриндель немедленно углубился в чтение, последние строчки экспертного заключения порадовали особенно: «…имеются некоторые основания полагать, что предсмертная записка написана рукой А. Т. Силина». Улыбнувшись, старший следователь положил заключение на угол стола поверх двух пронумерованных папок, крепко связанных белыми тесемками. Стараясь не выдать своего торжества, изрек:

— Вчера я заказал нашим экспертам сравнить почерк, которым была написана якобы предсмертная записка Печорского, с вашим почерком, образцы которого были изъяты при обыске вашего дома, разумеется, при понятых и участковым уполномоченным. И буквально несколько минут назад мой помощник доложил мне, что эксперты, сравнивающие особенности почерка записки и вашего почерка, пришли к однозначному выводу: «предсмертная записка написана рукою Анатолия Игнатьевича Силина». То есть — вашею, — посмотрел прямо в глаза допрашиваемому старший следователь, ничуть не обеспокоившись тем, что из экспертного заключения он отмел весьма немаловажные слова: «имеются некоторые основания полагать».

— Это полный бред! — возмутился Анатолий Игнатьевич, и в глазах его блеснул опасный огонек.

На всякий случай Гриндель откинулся на спинку стула, увеличив расстояние между собою и допрашиваемым. Он не боялся нападения со стороны Силина, но предпочитал быть настороже. К тому же у него имелся опыт общения с опасными преступниками.

Еще в начале карьеры следователя прокуратуры на Валдиса Давидовича кинулся подследственный Геша Камский, подозреваемый в нападении на чету Шаймардановых с целью ограбления. Поскольку глава семейства работал в Центральном исполнительном комитете, дело было истребовано из органов милиции и попало в ведение прокуратуры. Допросить Гешу Камского было поручено Валдису Гринделю. Как только Камский вошел в допросную, так тотчас кинулся на следователя. Но поскольку руки Геши были крепко связаны, то он намеревался ударить следователя головой. Если бы Валдис Давидович не отпрянул назад, то удар головой пришелся бы точно ему в переносицу. Последствия для здоровья могли быть самые серьезные.

Весной прошлого года, во время допроса одного из членов «банды разведчика», а именно Константина Степановича Жихарева, известного в банде под кличкой Костян, на Гринделя было совершено настоящее нападение. Жихарев был самый молодой из бандитов, совсем мальчишка, поэтому Валдис Давидович допрашивал его без охраны. Поначалу Жихарев вел себя смирно, казался подавленным признанием главаря шайки Жорки Долгого, о чем с удовольствием сообщил ему следователь прокуратуры Гриндель. Но после того как Валдис Давидович предложил Костяну поведать всю правду про преступную деятельность банды («Уж коли главарь ваш дал признательные показания, то вам, Константин, совсем нет никакого резона запираться», — примерно такими словами попытался вразумить преступника Гриндель), тот словно взорвался. Показав следователю неприличный жест, Костян плюнул ему в лицо, после чего с кулаками бросился через стол на Гринделя. От неожиданности Валдис Давидович пропустил сильный удар в лицо. Синяк под глазом не сходил без малого две недели, меняя цвет от ярко-синего до желтого. Самое неприятное в этой истории было то, что ему постоянно приходилось объяснять, где он получил такой качественный синяк. Конечно, Гриндель немедленно позвал дежурившего за дверью конвойного, и тот, ворвавшись в допросную, тотчас утихомирил молодого преступника.

— Выбирайте выражения, гражданин Силин, — начальническим тоном заметил Валдис Давидович. — Вы находитесь в республиканской прокуратуре и не по собственной воле. Вы — подследственный.

— И что с того? — с той же опасной искоркой в глазах возразил Анатолий. — Это дает вам право разную хреновину высказывать? А потом эту хреновину выдавать за правду и подкреплять советскими законами? Ваше право арестовывать ни в чем не повинных людей? Это у вас называется проведением следственных действий? А вы сами не боитесь серьезных последствий из-за своего произвола?

Сказанные Силиным слова были произнесены твердо, безо всякого колебания.

Валдис Давидович едва сдержался, чтобы не разразиться праведным гневом и не поставить зарвавшегося молодого человека на место. Так вести себя с республиканским прокурором мог или конченый идиот, или… тот, кто имеет за собой крепкие тылы.

Валдис Давидович нахмурился: «Слишком много воли в последние годы дали фронтовикам. Ничего не боятся! Нужно дать ему понять, что разговор в прокуратуре — это не танковая атака, в силовых ведомствах так себя не ведут!»

А может, этот Силин и в самом деле контуженый — среди фронтовиков таких немало, — вот и не отдает себе отчет, что говорит.

Прошла долгая минута, прежде чем Валдис Давидович сумел овладеть собой. Следовало вести себя хладнокровнее, не придавать сказанному значения, именно так поступают грамотные и опытные следователи.

— И как мне расценивать ваши слова? Вызовом республиканской прокуратуре?

— А вы свои слова с республиканской прокуратурой не путайте, — столь же уверенно произнес Анатолий Силин. — Или вы думаете, я дрогну под вашим строгим взглядом, прощения просить буду? Я фрицев не боялся, а уж таких, как вы, тем более не стану.

— Я говорю только то, на что имею веские основания, — строгим тоном произнес Валдис Давидович. — В том числе имеются серьезные основания для подозрения вас в убийстве гражданина Печорского.

— Да какой, скажите на милость, у меня был интерес его убивать? — с язвительной интонацией обратился Силин к старшему следователю.

— Вы имеете в виду, какой у вас имелся мотив? — подсказал допрашиваемому Гриндель.

— Да, так вроде это называется, — хмыкнул Силин.

— Пожалуйста, я вам охотно растолкую. Мотив у вас имелся, и весьма весомый, — тоном, не допускающим сомнения, произнес Гриндель. — Вы давно влюблены в молодую женщину, красивую, желанную, — последнее слово Валдис Давидович произнес не без труда. Вспомнив из своей жизни нечто личное, что до сих пор саднило душу. — Эту женщину зовут Нина Печорская. Поначалу она вас попросту не замечала, ведь вы были моложе ее, а девушки обычно не воспринимают серьезно парней, которые моложе их. Вы любили ее на расстоянии, не смея признаться в своих чувствах. Потом грянула война, впереди вас ожидала долгая разлука. И когда вы снова встретились после войны, она — ваша любовь — принадлежала уже другому мужчине, на много лет старше ее. Когда вы стали с ней встречаться, Печорский, вероятно, узнал об этом, несмотря на все меры конспирации, предпринимаемые ею и вами. И его отношение к супруге коренным образом изменилось. Он сделался раздражительным, скупым, без оснований придирался к жене. Однако у него не хватало духа, чтобы вычеркнуть Нину Александровну, которую он продолжал любить, из своей жизни. Он даже не намекал ей на развод. Вскоре вы осознали, что Модест Печорский сделался единственной вашей преградой к обладанию желанной женщиной. И еще имеется одно важное обстоятельство, — со значением промолвил Гриндель, — Печорский являлся отнюдь не мелким коммерсантом. Он имел два продуктовых магазина и приносивший немалую прибыль ресторан при гостинице и получал от своих заведений приличный доход. При устранении Печорского все эти предприятия могли стать собственностью Нины Александровны. А значит, и вашей тоже, ведь вы наверняка были намерены жениться на ней. Вот вам и мотив, — подытожил Гриндель и с интересом посмотрел на Силина. — Эту единственную преграду — Модеста Печорского, — стоящую между вами и Ниной Александровной, вы решили устранить тридцать первого декабря прошлого года. С этой целью Нина Печорская пригласила вас к себе домой, где вечером все и произошло. Вы сначала задушили несчастного Печорского бельевой веревкой, накинувшись на него сзади, а затем на этой же веревке и повесили его на двери, имитируя самоубийство. Для пущей убедительности добровольного ухода из жизни Печорского, — строго свел брови к переносице старший следователь, — вы написали предсмертную записку, имитируя почерк жертвы, после чего покинули квартиру. А Нина Александровна, дождавшись обговоренного вами с ней времени, подняла крик на весь подъезд. Якобы она очень перепугалась, когда, вернувшись домой, обнаружила в квартире труп мужа, уже начавший коченеть. — Валдис Давидович немного помолчал. — С этим эпизодом убийства мне все ясно. Меня волнует другой вопрос… Кто был инициатором состоявшегося убийства, произошедшего тридцать первого декабря примерно в семь часов вечера, — вы или все-таки ваша любовница? Я все более склоняюсь к тому, что это была она…

— Вы большой сказочник… товарищ прокурор. Забыл вашу фамилию. Помню, что какая-то корявая и трудно произносимая. Как же мне надоело слушать ваш бред, вы не могли бы меня занять чем-нибудь другим, а то в камере как-то скучновато, — как-то неуважительно сказал Силин и скривился.

Гриндель задержал на Силине пронзительный взгляд. «Дерзкий… Похоже, что он в самом деле ничего не боится. Таким самое место в тюрьме!»

— Бред, говорите… Ну-ну… Интересно будет послушать вас, когда вы предстанете перед судом, — кольнул допрашиваемого фронтовика взглядом старший следователь. Малость помолчав, добавил: — Только этот так называемый бред подкреплен показаниями свидетелей и находится в материалах уголовного дела… Анатолий Игнатьевич, ради собственной же пользы советую вам быть спокойнее и начать давать признательные показания. Сейчас самое время.

— Хорошо, признаюсь, видно, деваться некуда, — как-то слишком уж смиренно посмотрел на следователя Силин. — Когда я учился в пятом классе, то стырил из школьной столовой пирожок с картошкой. Нет, кажется, все-таки два… Один, помнится, отдал Ленке Потаповой. Она мне сильно нравилась, а один раз даже в щеку на перемене поцеловала, и мне для нее, сами понимаете, — с выразительной интонацией продолжил Анатолий, — ничего не было жалко. Если бы она захотела, так я ей и второй пирожок отдал бы, не задумываясь! Вот такая она штука, любовь… А летом тридцать второго года, когда родители меня отправили на целый месяц в деревню к бабушке, я украл из сада ее соседа дяди Володи почти ведро саниной китайки! Помню, сладкая была… Знаете, наверное, — вполне дружелюбно на сей раз посмотрел Силин на следователя, — это такие небольшие красные яблочки, вытянутые и похожие на крупную сливу. Тогда я их сильно любил и готов был съесть за один присест хоть целое ведро! Больше, — выдержав небольшую паузу, сказал Анатолий, — мне не в чем признаваться… Вот рассказал вам сейчас все свои прегрешения, и как-то на душе значительно полегчало. Сам-то я не религиозный, комсомолец… Но, наверное, именно так верующий чувствует себя после исповеди. Я вам даже очень благодарен за то, что вы вынудили меня во всем признаться. А то даже не знаю, как бы я жил с таким грузом вины дальше.

— Вы совершаете большую глупость, мне даже где-то жаль вас. Все-таки боевой офицер — и закончите столь безрадостно, — выслушав Силина, печально промолвил Валдис Давидович.

Допрашиваемый отнюдь не выглядел напуганным, хотя вменялось ему преднамеренное убийство. Поведение подследственного Силина Гринделя несколько озадачивало и смущало. Виновные в убийствах на его допросах либо дрожали, как осиновый лист на ветру: в волнении переспрашивали вопросы, путались в ответах; либо бравировали своей храбростью, всем своим видом демонстрируя, что им сам черт не брат! В действительности все их поведение было не чем иным, как бравадой. А этот Силин ведет себя совершенно иначе: безмятежен и даже склонен пошутить. Ведь признание про украденные из школьной столовой пирожки и ведро яблок у соседа не что иное, как едкая шутка. Даже ирония над собой. Словно этот Анатолий Силин ни в чем не виновен, — очевидное скоро откроется, после чего он снова будет свободен.

В голову следователя неожиданно пришла мысль: а не послать ли всю эту затею с убийством Печорского и виновностью в нем его супруги Нины и ее любовника Анатолия Силина куда подальше? Ведь самоубийство Печорского могло совершиться по разным причинам. Он вполне мог сильно любить свою жену — верил Нине, как себе, — а она взяла и изменила ему с молодым статным мужчиной. В жизни такое случается. Модест Вениаминович не сумел справиться с тяжелым ударом судьбы и в отчаянии наложил на себя руки. Причиной смерти могли стать его коммерческие предприятия, переставшие приносить прибыль, и Модест Печорский, предвидя скорое разорение, впал в меланхолическое уныние, после чего свел счеты с жизнью. Ведь прямых улик против Нины Печорской и Анатолия Силина действительно не существует. Однако эта мимолетная мысль как явилась, так столь же быстро и улетучилась. А еще через мгновение забылась, как если бы ее не было вовсе.

Валдис Давидович продолжил начатое, ничуть не сомневаясь, что сумеет дожать и Печерскую, и Силина.

— Напрасно вы так, — с укором заметил следователь. — Вы вот все шутите, а если суд признает вас главным виновником убийства, так вы получите максимальный срок наказания. И значительную часть своей жизни просидите в заключении.

Силин посмотрел на Гринделя и промолчал. Однако взгляд бывшего фронтовика говорил сам за себя: лейтенант запаса просто-напросто крутил в карманах фиги.

Оперуполномоченный Валентин Рожнов отличался исключительной исполнительностью. Если бы ему поручили отыскать иголку в стоге сена, он бы непременно ее отыскал. Именно поэтому Щелкунов поручил Валентину в кратчайшие сроки как можно больше собрать информации о человеке по прозвищу Калина. Вскоре на столе майора лежала докладная записка Рожнова, включавшая в себе следующее:

«Калинин Степан Аркадьевич по прозвищу «Калина», местный житель тридцати пяти лет. Его родители: Калинин Аркадий Никанорович, приват-доцент университета, в августе тысяча восемнадцатого года после захвата Казани белочехами и частями Народной армии КОМУЧа вступил в нее добровольцем и через месяц погиб под Симбирском во время наступления отрядов красногвардейцев по всему Восточному фронту.

Мать — Калинина Мария Ильинична, в девичестве Аристова, из потомственных губернских дворян, умерла от чахотки в тысяча девятьсот тридцать втором году, когда Степану Калинину шел двадцать первый год и он являлся вполне успешным студентом второго курса исторического факультета Казанского государственного университета. Тогда же, в тридцать втором году, случилась первая ходка Калины в места не столь отдаленные: за махинации с фальшивыми ювелирными изделиями он получил по суду полтора года лишения свободы.

После отбывания срока Калина вернулся на волю другим человеком: решительным, жестоким и знающим, чего он хочет от жизни и чего он никогда не будет делать. Например, работать или — чего уже нельзя было и предположить — где-либо и кому-либо служить или прислуживать. И продолжил заниматься мошенничеством. Не столь уж и редко ему удавалось разжиться деньгами, и тогда он вел роскошный образ жизни, завтракая, обедая и ужиная в ресторанах и отовариваясь продуктами исключительно в коммерческих магазинах. И, само собой, частенько посещая веселые дома самого высокого пошиба, стоимость услуг обитательниц которого была бы неподъемной для иных работяг и даже итээровских работников. Бывали у Калины и женщины со стороны, на которых он также не скупился: одевал их, делал им всевозможные дорогие подарки, водил по ресторанам и прочим заведениям культурно-развлекательного характера. Среди его пассий имелась дочь ведущего инженера завода «Серп и молот», победителя социалистического соревнования инженерно-технических работников имени Третьей Сталинской Пятилетки. Была еще профессорская дочка, покинувшая отчий дом в семнадцать неполных лет, но не отказавшаяся от родительской помощи в виде советских денежных знаков. И совсем недавно он расстался с внучкой бывшего замнаркома рабоче-крестьянской инспекции Республики, на коленях умолявшей его не бросать ее и обещавшей исполнять любые его желания и прихоти, на что Калина лишь хмыкнул и все же порвал с нею. А все потому, что Степан Аркадьевич Калинин внешность имел незаурядную, буквально источавшую мужество и обаяние, чем в полной мере он и пользовался. Плюс все перечисленные девицы по моральному облику не особо отличались от тех, с кем Калина кутил и приятно проводил время в веселых домах города, зовущихся еще домами свиданий и борделями. Хоть их наличие официально отрицается, они имеются не только на городских окраинах, но и в центральной части города.

Рецидивист. Трижды побывал в местах заключения. Первые два срока были небольшими, на третью ходку Калина отправился уже на четыре года и шесть месяцев. На свободу он вышел летом сорок седьмого года. Сидел «на бобах», был помогальником хипесницы, обирающей своих посетителей. Потом пристроился к молодой вдовушке Галине Селиверстовой, проживающей на Калугиной Горе. А вот после Нового года у него появились серьезные деньги, и он начал вести прежний образ жизни, напропалую гуляя с девками и соря деньгами направо и налево».

Весьма подробное описание, дававшее представление о деятельности Калины. Оставалось встретиться с ним и обстоятельно побеседовать.

В этот же день дежурный лейтенант передал Щелкунову анонимную записку, в которой было написано, что к гибели Модеста Печорского причастны Селиверстова Галина и Степан Калинин, проживающие на Калугиной Горе, в частном доме на стыке улиц Кривого Оврага и Долинной.

Полученную информацию следовало проверить, и Щелкунов вместе с оперуполномоченным Рожновым отправился вечерком на Калугину Гору, в юго-восточной части которой находилась улочка Кривой Овраг.

Поселок Калугина Гора и впрямь располагался на горе. Изрезанная на части глубокими болотистыми оврагами, она представлялась не очень привлекательной для проживания. Однако в конце девятнадцатого или в самом начале двадцатого века здесь стали селиться люди, снявшиеся по тем или иным причинам с прежних мест проживания или не имеющие возможности по разным причинам проживать в городе. Народ этот был в большинстве своеобразный, не отягощенный принципами нравственности и морали и не обладавший хотя бы едва заметными признаками интеллекта на лице. Застройка поселка была поначалу хаотичной, и только через несколько лет в нем наметилось какое-то подобие улиц, получивших разные названия, со временем укоренившиеся среди жителей: Хороводная, Долинная, Сквозная, Кривая, Подгорная, Тихая, Нестеровский Овраг, Мало-Пугачевский Овраг, Кривой Овраг.

Поселок Калуга — так он стал вскорости прозываться — среди пригородных сел и поселений считался одним из самых неблагополучных (а может, и самым неблагополучным) в плане соблюдения законности, правопорядка и нравственности. Веселые дома, притоны, малины — подобными заведениями Калуга изобиловала. Постороннему человеку, незнакомому с нравами обитателей Калугиной Горы, входить на территорию поселка было небезопасно: могли раздеть до нитки, избить до полусмерти, порезать, а то и прикончить, а потом притопить в какой-нибудь мочажине безо всякого сожаления.

Во времена царского режима полиция сюда и носу не совала. Даже если устраивались облавы на беглых и преступников, как только нога полицейского ступала на территорию поселка, так об этом тотчас узнавали от вездесущих пацанов, состоящих на службе у уркаганов и хозяев притонов.

Когда наступили советские времена, избегала посещать поселок и городская милиция, потому что в укладе насельников Калугиной Горы мало что изменилось. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году Калуга была включена в границы города, но тогда уже представители нового поколения лощенков[7] да беспризорников, которых подкармливали блатные, успевали донести кому надо о появлении в черте поселка милиции. И когда милиционеры вваливались в такую вот малину, то заставали там разве что древнюю старуху, ни черта уже не слышавшую и слезавшую с печи лишь по нужде, или заморенную бабу с тремя-четырьмя малолетними детьми, добиться от которой чего-либо путного не представлялось возможным.

Все это хорошо знали майор Щелкунов и оперуполномоченный Рожнов, когда ступали на территорию Калугиной Горы. Оба ведали, какими тропами лучше всего добраться до нужного места незамеченными, ну а коли повстречают кого — как следует вести себя, чтобы сойти за местного или живущего неподалеку. Поэтому до Кривого Оврага Виталий Викторович и Валя Рожнов начали путь от улицы Красная Позиция через перелесок. Потом, опасаясь посторонних глаз, шли поймой параллельно улице Подгорной и вошли в улицу Кривой Овраг на ее стыке с улицей Долинная, где и проживала вдовица Галина Селиверстова.

За непродолжительными зимними сумерками сразу нагрянула темная ночь, отчего невысокие строения Калуги, потеряв очертания, выглядели издалека темными пятнами, подсвеченными блекло-желтым светом от окон. Затишье в природе, выдавшееся на новогодние праздники, сменилось яростной метелью, которая намела во дворах немалые кучи снега. По обочинам нешироких дорог неровной длинной грядой возвышались огромные сугробы, по которым весь день гулял сильный колючий ветер.

В нынешний холодный, пронизывающий до костей январский вечер трудно было поверить, что не далее чем вчера царил погожий день, — ярко, совсем не по-зимнему, светило солнце, каковое бывает разве что на исходе зимы. Приободрились даже пернатые, весело защебетавшие у жилищ; деревья, погруженные в глубокий сон, на фоне искрящегося снега выглядели темными, будто бы почерневшими.

Мальчишки, забравшись на высокий сугроб, самозабвенно толкались, играя в «царя-горы». В права входил обыкновенный вечер, каковых до перелома зимы будет еще немало.

Дом Галины Селиверстовой стоял на отшибе, отгородившись от прочих строений невысокой оградой. Виталий Викторович и Валентин Рожнов вошли во двор Селиверстовой через незапертую калитку и затопали по узкой расчищенной тропке, по обе стороны от которой поднимались высокие стены снега. Деликатно постучали в дверь. Им тотчас отворила женщина, одетая в длинную ночную сорочку с накинутой на плечи шалью; объемная грудь находилась в плену тугой эластичной материи. Было ей годков тридцать или около того. Пышнотелая, пышущая здоровьем, она совсем не походила на вдову, каковых майор Щелкунов за последние несколько лет повидал немало. У тех были совершенно иные лица и выражения глаз были другими, как если бы из них вынули душу, по большей части они были исхудалыми, изнуренными тяжелым трудом. А эта, кажется, была вполне довольна своей жизнью…

Что ж, и такие тоже встречаются.

— Вам кого? — с нотками некоторой суровости поинтересовалась женщина. Жесткая линия губ выдавала твердый характер.

В таких районах, как Калуга, все друг друга знают. Чужаков не привечают. А может, какими-то неведомыми органами чувств хозяйка распознала в гостях сотрудников милиции.

— В дом зайти можно, барышня? — весело поинтересовался Рожнов и, не дожидаясь ответа, оттеснил хозяйку плечом. Достав из кармана пальто пистолет, он по-хозяйски прошел в дом.

Следом вошел Виталий Викторович, держа в руках «ТТ».

— Мы из милиции. Где он? — оглядев комнаты и кухню, спросил начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

— Кто вам нужен? — изобразила на лице удивление хозяйка дома. Получилось недостоверно. Актриса из нее так себе… Но в голосе ни дрожи, ни страха — к визитам милиции вполне привычная.

— Калина где? — повторил вопрос Щелкунов.

— Какая еще такая калина? — недоуменно вскинула белесые брови Галина Селиверстова. — Нет у меня ни калины, ни малины, спросите лучше у соседки, что напротив, она в лесу калину собирает, а потом на рынке продает. В прошлом году едва ли не половину бочки набрала! И пистолеты зачем? Может, и так бы поделилась, если бы по-нормальному попросили.

— Ты тут дурочкой не прикидывайся, будто бы не знаешь, о ком речь идет, — глянул на нее исподлобья Рожнов.

— Где Степан Калинин, твой полюбовничек, с которым ты сейчас проживаешь? — вмешался в разговор Щелкунов. — Молчишь… Ладно, тогда позже поговорим. Нет у меня желания с тобой разглагольствовать дальше. Собирайся давай! Пойдешь с нами.

На лице хозяйки дрогнули мышцы, отчего оно на какое-то мгновение приобрело асимметрию.

— Это куда же? — с неподдельным испугом глянула на Виталия Викторовича хозяйка дома.

— К нам в управление милиции, — жестко ответил Щелкунов. — Посидишь в камере, подумаешь как следует. Может, ума немного наберешься, что-то путное в голову придет. А коли ничего не надумаешь, то из свидетельницы вмиг станешь соучастницей преступления. Вот тогда пойдешь по этапу!

— Какого еще такого преступления? — испуганно проговорила женщина, превратившись из нагловатой, бесцеремонной держательницы притона в обыкновенную глуповатую бабу, озабоченную собственным благополучием.

— Убийства, дорогуша! Убийства! — снова встрял в разговор Рожнов, нагнав еще большей жути на вдовушку.

— Невиноватая я ни в чем, не знаю я ни о каком убийстве, — плаксиво заверила Рожнова Галина и перевела взгляд на Щелкунова. — И чего сразу-то в камеру? — пошла она на попятную. — Нету у меня Калины.

— Где он тогда может быть? — в упор посмотрел на Селиверстову Виталий Викторович.

— А мне почем знать? Он мне не докладывается, — последовал не очень твердый ответ. — У него своя жизнь, а у меня своя. Придет, поест, переночует и опять куда-то уходит.

— Когда должен прийти?.. Молчишь? Ну молчи-молчи… Собирайся давай. Некогда мне тут с тобой валандаться, — снова посмурнел майор, делая вид, что он и впрямь намерен забрать с собой Селиверстову и заточить ее в камеру на неопределенный срок.

— Он завтра обещался зайти, — не сразу и как-то приглушенно промолвила Селиверстова.

— Когда именно? — быстро спросил Щелкунов.

— Конкретно не говорил, просто сказал: вечерком. Собирался остаться на ночь, — ответила Галина.

— Ну, смотри, если соврала… — строго предупредил хозяйку дома Виталий Викторович.

— Я все понимаю, — поспешно сказала Галина.

— А если все понимаешь, скажешь кому-то о нашем разговоре — сильно пожалеешь.

Селиверстова закивала и, немного помолчав, со злостью изрекла:

— Это небось Клавка вам про нас наплела всякое.

Майор напрягся и быстро глянул на Селиверстову.

— Какая еще Клавка?

— Да баба его бывшая. Клавка Полетаева, — пояснила Галина. — Зараза эдакая! Ни кожи, ни рожи, а все туда же! Никак не может смириться, что Степан теперь мой.

— Назовите адрес ее проживания, а уж мы с ней поговорим обстоятельно и объясним, что вымещать свою злость на посторонних людях — это скверное занятие, — с едва заметной улыбкой промолвил майор Щелкунов, не сводя взора с Галины.

— Оно, конечно, так, но, может, она ненарочно, — вдруг стушевалась Селиверстова.

— Что, опять за свое? — повысил голос Щелкунов.

— Я просто спросила, — поспешно отозвалась хозяйка.

— Так где она проживает?

— В Адмиралтейской слободе, — подсказала Селиверстова, верно, и правда не отличавшаяся сообразительностью.

— Номер дома какой?

— Дом… нет, сказать, какой номер, я не смогу. Он такой… двухэтажный, стоит на углу улиц Чистоозерской и Солдатской. Красивый такой. Вы его сразу узнаете.

— Это который с высокими окнами и с резными наличниками?

— Он самый, — поддакнула Селиверстова.

Распахнув дверь, Щелкунов вышел на крыльцо.

Клавдия Полетаева проживала на втором этаже старенького деревянного дома, явно насчитывающего возраст если не сто лет, то около того. Причем такой приметный дом на пересечении улиц Чистоозерской и Солдатской был всего-то один. Позади дома размещался дворик, до того маленький, что позволял разве что вывесить на просушку выстиранное белье. Вход в квартиру Клавдии Полетаевой был отдельный, со двора, так что прихода милиционеров вряд ли заметил кто-либо из посторонних.

Клавдия Олеговна Полетаева была прелюбопытнейшей личностью. С точки зрения служителей закона, разумеется. Она два раза привлекалась к суду за тайное похищение чужого имущества, однако привлечь Клаву по 162-й статье 7-й главы Уголовного кодекса РСФСР и вменить ей хотя бы трехмесячный срок исправительно-трудовых работ не представилось возможным: оба раза она освобождалась из зала суда за недостатком улик. Чем сильно огорчала прокуроров-обвинителей.

Клавка Полетаева не была проституткой в буквальном смысле этого слова. Ее воровской специальностью был хипес. Это было некоей разновидностью воровства при помощи симпатичной женщины, на которую невозможно не обратить внимания. Суть преступления заключалась в следующем. В театрах, ресторанах, коммерческих магазинах и иных общественных местах Клавдия заводила знакомства с карасями[8] и прочими жирными грачами[9] и приводила их к себе домой для продолжения уже более тесного знакомства. Когда миша[10], «познакомившись» с Клавой и изрядно выпив при этом, засыпал, Клава либо сама облегчала его бумажник на несколько купюр, либо на хазу[11] незаметно приходил ее кот[12] и забирал часть денег гостя, после чего так же незаметно покидал квартиру. В случае, если хипесница и ее добыча приходили на хазу днем, процесс воровства был несколько иным. В самый разгар «тесного знакомства» гостя с Клавдией та издавала громкий стон сладострастия, что служило условным знаком для кота. Тот входил, неслышно ступая, находил на стуле снятую гостем одежду — стул непременно должен был стоять в некотором отдалении от кровати либо за ширмой, — забирал из лопатника или карманов часть денег и бесшумно удалялся. Естественно, что человек состоятельный, семейный, публичный (например, артист, писатель, общественный деятель) или гражданин при высокой должности и в чинах — а именно с таковыми предпочитала заводить знакомства Клавдия Полетаева, — возвратившись домой и обнаружив пропажу денег, в милицию обращаться не спешил, поскольку огласка его поведения с последующей потерей репутации стоила бы ему куда дороже утраченных денег. Поэтому Клаве ее занятия преимущественно сходили с рук. За весь период ее деятельности хипесницей потерпевшие граждане подавали заявления в милицию всего-то несколько раз. Да и то очень жадные и не слишком дальновидные заявители, образумившись, либо забирали заявления обратно, либо, если дело все-таки доходило до судебного разбирательства, начинали все рьяно отрицать уже на самом процессе, и Клава Полетаева выходила из зала суда незапачканной, с гордо поднятой головой.

Со Степаном Калининым она познакомилась в коммерческом магазине, когда фармазон просто ходил и смотрел на роскошные витрины, лакомясь выставленными на витринах съестными припасами лишь мысленно. Знакомство свели быстро — Калина умел очаровывать женщин, — и Клава повела его к себе, забыв о своей специальности и чувствуя себя просто женщиной. Когда ее «близкое знакомство» с Калиной достигло наивысшей степени, она стала издавать от удовольствия томные звуки, но вовсе не для того, чтобы подать знак коту, а от невозможности сдержать накатившее блаженство. Кот воспринял стоны Клавы за обычный условный сигнал и вытащил из карманов вора в законе все имевшиеся у него деньги, каковых было немного, поскольку после последней отсидки ему не фартило. Желая расплатиться за полученное удовольствие, как и подобает всякому честному вору, Калина потянулся за брюками, в карманах которых у него лежали деньги, и обнаружил пропажу. Состоялся нелицеприятный разговор с Клавдией, в результате которого она принесла Калине искренние извинения и поняла, что влюбилась в вора в законе по уши и готова была искупить вину, как ему заблагорассудится.

Степан Калинин, недолго думая, предложил Клаве стать ее новым котом, на что Полетаева с радостью согласилась. Прежний кот, узнав, с кем имеет дело, извинившись, немедленно вернул Калине все украденные деньги и более на Клавдию не претендовал.

Какое-то короткое время они на пару обирали доверчивых карасей и прочих пухлых[13] клиентов, однако скоро Калине такое занятие поднадоело: негоже менять воровскую масть, да и денег особых на бабе не заработаешь, следовало что-то помасштабнее придумать.

Проживали они как муж с женой, и Полетаева ревновала его к другим женщинам, аки лютая тигрица, считая Калинина едва ли не своей собственностью. Степану вскоре надоели устраиваемые Клавдией сцены, как, собственно, и ее прелести, и он, не сказав ей ни слова, от нее ушел.

Раздосадованная женщина не находила себе места, даже перестала на некоторое время заниматься хипесом (так ее выбил из колеи уход от нее Калины). Вскоре Полетаева узнала, кто теперь греет постель бывшему возлюбленному: Галка-вдова с Калуги. Не удержавшись, Клавдия даже наведалась к ней в Калугу, чтобы уговорить бывшую подругу оставить Степу Калину. Разговор ни к чему не привел, на прощание Клавка потаскала Галину за волосы и пообещала разобраться с ней более строго.

Вот и засела у Полетаевой крепкая мысль отомстить изменщику и его пассии. И вскоре она надумала, как это сделать…

— А мы к вам. Мы из милиции, — раскрыл перед хозяйкой майор Щелкунов удостоверение. — Надеюсь, не прогоните? — Широко и дружелюбно улыбаясь, он вошел в квартиру и принялся осматривать дорогую импортную мебель (наверняка привезенную из Германии, откуда же еще взяться такому добру?). — Уверен, что вы нам рады… А вы неплохо устроились, Клавдия Олеговна. — Майор Щелкунов прошел к столу и сел на высокий венский стул. — Неплохо, неплохо… Чувствуется шик! Здесь, значит, вы принимаете своих дорогих гостей?

Клавдия Полетаева гостей в этот вечер не ожидала. Особенно таких, как майор Щелкунов и оперуполномоченный Рожнов. Клавка на вопрос «мусора» отвечать не стала и предпочла подождать последующего развития событий.

— А мы к вам по поводу вашей записки, — правильно понял ее молчание Виталий Викторович. — От лица сотрудников милиции я бы хотел поблагодарить вас за ценные сведения о преступниках и задать вам парочку интересующих нас вопросов.

— Какой еще такой записки? — изобразила на лице недоумение Клавдия Полетаева.

— А вот этой самой, анонимки, — показал Виталий Викторович листок с несколькими строчками, написанными простым карандашом. — Что здесь у нас написано?.. Ага… Прочитать? Слушайте… «Товарищи милиционеры, как честный, порядочный человек и большой патриот свой Советской Социалистической родины, не способный мириться со всякого рода безобразиями и злодеяниями, хочу вам сообщить, что под Новый год в нашем городе на улице Грузинской произошло злодейское убийство. Был зверски повешен в своей квартире уважаемый человек, известный коммерсант Модест Печорский, проживавший вместе со своей молодой женой. К этому жестокому преступлению причастны нигде не работающие Степан Калинин и его любовница Галина Селиверстова, проживающие в районе Калугина Гора на улице Кривой Овраг. Товарищи милиционеры, прекратите злодеяния, арестуйте преступников. Пусть в нашем городе восторжествует справедливость, а Советский суд по всей строгости покарает душегубцев!» Как все верно сказано… У вас, Клавдия, определенно писательский дар… Кстати, вы никогда не писали стихи? Может, в детстве пробовали? А то, знаете ли, бывает. Я вот два раза перечитал ваше сообщение. Когда второй раз начал читал, то слезу пробило. А как информационно! Буквально каждое слово в точку! Как нам в милиции не хватает таких сознательных граждан, как вы. Побольше бы их в нашем городе! Признайтесь, это ведь ваш почерк?

— Не мой, — уперлась Полетаева, даже не взглянув на записку.

— А мне кажется, что именно ваш, — прежним дружелюбным тоном промолвил Щелкунов. — Кроме того, нам ничего не стоит добыть ваш образец почерка и сравнить с почерком, каким написана эта анонимка. И когда окажется, что это один и тот же почерк — а именно так и произойдет, — вас можно будет привлечь за дачу заведомо ложных показаний по статье девяносто пятой главы второй Уголовного кодекса РСФСР к исправительно-трудовым работам или лишению свободы на срок три месяца. А поскольку ваши ложные показания находятся в прямой связи с обвинением в тяжком преступлении, то есть убийстве… — Виталий Викторович помолчал для пущего эффекта. — …То можно присесть и на пару лет, — закончил он в том же доброжелательном тоне.

— Как вы обо мне узнали? — после довольно долгого молчания хмуро поинтересовалась Полетаева. — Галка-вдова небось напела?

— Работа у нас такая — узнавать правду, — сказал Щелкунов. — Да и не важно, кто и что напел. Важно другое: ты что-то знаешь об убийстве на Грузинской улице в итээровском доме. Так что — говори.

Полетаева молчала. Было видно по ее напряженному лицу, что внутри нее происходит нешуточная борьба и требуется всего какая-то малость, чтобы подтолкнуть ее к нужному решению…

— Вы, наверное, полагаете, что вас могут ожидать неприятности оттого, что вы сообщите нам, помогая правосудию и нарушая правила воровского мира? — спросил Виталий Викторович. — Так вот, Клавдия Олеговна. Смею вас заверить, что никто и никогда не узнает, что информация о покойном Модесте Печорском поступила непосредственно от вас. Даю слово офицера, — добавил для пущей убедительности майор Щелкунов.

Столь любезный разговор: «вы, наверное, полагаете», «вас могут ожидать», «смею вас заверить», да еще данное «слово офицера» — возымели должное действие. Клавдия сдалась.

— Я написала анонимку в запале… — все-таки пошла на контакт Клава Полетаева. — Была очень зла на Степана за то, что он бросил меня и сошелся с этой… Галиной с Калуги. Вы видели эту жирную бабу? — И, не дождавшись ответа, подытожила: — Ну вот!

— Тут дело вкуса, конечно, — широко улыбнулся Щелкунов. — Конечно, Степан Калинин поступил с вами некрасиво, я бы даже сказал, подло, — ненавязчиво подыграл женщине Виталий Викторович. — Поэтому вас ничто не обязывает вести себя по отношению к нему великодушно и благородно. Напротив, вам предоставляется замечательная возможность наказать вашего обидчика. Разумеется, нашими руками… К тому же из-за него под суд может пойти девушка, совершенно непричастная к преступлению на Грузинской улице. — Майор Щелкунов немного помолчал и серьезным тоном сказал: — Я слышал о вас как о честной и порядочной, конечно, вне своей профессии, девушке, — не моргнув глазом соврал он. — Мне кажется, вы не допустите, чтобы посадили в тюрьму ни в чем не повинного человека. Но если вы будете молчать о преступлении на Грузинской улице, — добавил нравоучительным тоном Виталий Викторович, — вы сами станете преступницей.

— Хорошо, слушайте, ведь не отвяжетесь же, — сдалась наконец Клавдия Полетаева и добавила: — А вы точно не скажете, что это я вам… ну, все это рассказала?

— Я же обещал, — заверил Щелкунов. — Мне что, перекреститься, что ли, нужно?

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула Клава и принялась рассказывать, говоря правду, а иной раз недоговаривая ее. — С Калиной мы познакомились осенью прошлого года. Он только что освободился из дядиного дома[14] и зашел в один из коммерческих магазинов посмотреть, что продают и какие там цены. А я высматривала себе жирненького карася… то есть зашла прикупить себе рыбки на жареху, — быстро поправилась Клавка, искоса глянув на Виталия Викторовича. — Ну, мы заметили друг друга, познакомились, и он предложил мне пойти прогуляться. Погода была хорошая, и я согласилась… Как-то так само собой случилось, что мы пришли к моему дому. Я вижу — он голодный. И я была не прочь перекусить. Зашли, значит, ко мне, я собрала быстро на стол, что из припасов было, бутылочка красного винца нашлась… Выпили, значит, покушали. Темы разные проговорили. А потом… Ну, в общем, он мне сразу понравился и с того времени остался у меня жить. Жалко мне его было, и я его поначалу подкармливала, а потом он кое-что стал домой приносить, а где брал и чем занимался, то мне неведомо, да и не спрашивала я его об этом, потому как мне это ни к чему. Мне было важно, чтобы он был со мной, рядом… — Полетаева перевела дыхание и продолжила: — Так было с месяц, может, немного больше. А потом Степа как-то разом изменился. Стал часто уходить из дома, иногда не приходил ночевать. Однажды я высказала ему по этому поводу свое недовольство, так он меня ударил. С тех пор всегда, как только я начинала ему выговаривать, он меня бил. Но я продолжала любить его и ревновать…

Клавдия вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко и горько. Ее было искренне жаль. Несмотря на прозаичность того, что она рассказывала, это была человеческая трагедия, вызывающая сочувствие у людей, еще не очерствевших душой. К таковым относился Виталий Викторович. Даже оперуполномоченный Рожнов, которого нельзя было заподозрить в сентиментальности, расчувствовался (если можно так сказать) и дважды неловко переступил с ноги на ногу. Когда Клавдия успокоилась, вытерев слезы и пару раз сморкнувшись в батистовый платочек, она продолжила с прежней обидой:

— Однажды в порыве ревности я пошла за ним. И дошла до дома этой жирной… вдовы, будь она трижды проклята! Я ведь когда-то с ней дружила. Все полагали, что она бедная вдова, потерявшая мужа на фронте. Мужа-то она, конечно, потеряла, но была отнюдь не бедной. Особенно с тех пор, как охмурила этого старикашку Печорского…

— Кого? — невольно ахнул Щелкунов, не поверив собственным ушам.

— Печорского, — повторила Полетаева и посмотрела на Виталия Викторовича. — Ну, того самого, кого они потом убили…

Новость, которую сообщили Гринделю накануне коллеги, была не из приятных… Майор Щелкунов, у которого он забрал дело Модеста Печорского по распоряжению вышестоящего начальства, продолжал втихомолку вести собственное расследование в частном порядке. Мало того что его действия противоречат корпоративной этике, так это еще и является откровенным нарушением субординации и закона. Частный сыск какой-то! И самое невероятное — Щелкунов ведет свое расследование с целью обелить обвиняемых в убийстве!

Советник юстиции Гриндель был возмущен. Да кто такой этот милицейский майоришка? Начальник какого-то там отдела в управлении города. И даже не республики! Смеет противостоять республиканской прокуратуре в лице его, Валдиса Давидовича Гринделя! Да он сотрет этого майора в порошок! И начнет этим заниматься прямо сейчас.

Старший следователь прокуратуры поднял трубку телефона, крутанул несколько раз диск аппарата и довольно долго и почтительно разговаривал с абонентом на том конце провода, негодуя и жалуясь одновременно. Когда разговор закончился, Гриндель положил трубку на рычажки аппарата, сел и удовлетворенно подумал: «Этот майор свое получит». Потом вдруг задумался. «А может, не все так просто в этом деле Печорского? Жена задумала замочить ненавистного старого мужа и привлекла с этой целью своего любовника — банальная, по сути, бытовуха. А вот если в этом деле замешан сотрудник милиции, который покрывает преступников… Такое дело примет уже совершенно иной оборот! Какой резонанс может приобрести успешное раскрытие такого преступления: майор милиции в сговоре с двумя убийцами. А если еще подать дело таким образом, что этот майор Щелкунов является руководителем преступной группы, в которой состоят Нина Печорская и ее любовник Силин, то… — Старший следователь в возбуждении вскочил со стула. — А что, если майор Щелкунов и есть настоящий любовник Нины Печорской, а этот Анатолий Силин всего лишь фигура для отвода глаз? И задумка у этого майора очень даже далеко идущая… Ух, какое громкое дело может получиться!»

Гриндель принялся ходить по кабинету, обдумывая появившуюся новую версию. Но мысль — это такая субстанция, которая существует сама по себе и часто является непредсказуемой. Может неожиданно прийти и тотчас улетучиться. Следом за ней может подойти другая, совершенно иная, идущая вразрез с первой. И таковая Гринделю пришла: «Так что же тогда получается, майор Щелкунов навел следствие сам на себя, поскольку именно он заподозрил, что смерть Печорского не суицид, а убийство. И заявил об этом. Так разве бывает? Ведь он мог вполне спокойно и небезосновательно — чему помогла бы предсмертная записка — списать смерть предпринимателя на самоубийство. А когда все утихнет — сделаться сожителем Нины, а может, и мужем, заполучив в собственность все то, что прежде нажил Модест Вениаминович Печорский».

Будет явным перебором, если выставить майора Щелкунова организатором и вдохновителем убийства Печорского. А вот то, что майор неровно дышит к Нине, бесспорный факт. Потому-то он и старается ее обелить, чтобы потом, когда дело закончится в ее пользу, получить от нее в знак благодарности благосклонность и все, что за этим последует. «Что ж, — Гриндель недобро усмехнулся, — посмотрим, как это у тебя получится».

Единственным правильным решением в деле убийства Печорского было одно: форсировать получение признательных показаний от Нины Печорской и Силина и тем самым связать руки майору Щелкунову и упредить его попытки выставить Нину Печорскую невиновной. Кроме того, Валдис Давидович надеялся, что его звонок наверх по поводу самоуправства начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления милиции будет иметь негативные последствия для нарушающего дисциплину и субординацию майора, не совсем представляющего, с кем можно тягаться, а с кем — не стоит.

Первым делом Гриндель вызвал к себе Нину Печорскую, которую считал не очень-то сильной духом. Фронтовик Анатолий Силин, на взгляд Валдиса Давидовича, являлся крепким орешком. Его следователь планировал допросить во вторую очередь и попытаться «взять на пушку», сказав ему, что Нина Печорская образумилась и стала давать признательные показания, где выставляла его в роли организатора и главного исполнителя преступления. То есть человеком, непосредственно задушившим Печорского бельевой веревкой. Нине же, в свою очередь, Валдис Давидович планировал сказать, что ее возлюбленный Анатолий Силин на допросе показал, что это она упросила его убить ненавистного ей мужа (задушить веревкой, после чего повесить его на той же веревке на двери, имитируя самоубийство). Что тот с успехом и выполнил. И что это он, Анатолий Силин, написал предсмертную записку и подделал подпись Печорского именно по просьбе Нины…

Подобная хитрость — оговорить одного подозреваемого (или обвиняемого) перед другим его подельником — не однажды уже практиковалась Гринделем и давала положительные результаты. Так, например, в сорок четвертом году двое налетчиков подломили квартиру профессора университета Финкельмана. Вскрыли они ее, когда в квартире никого не было. Однако едва они нашли, где у профессора хранятся деньги, а у профессорской жены цацки, как услышали, что в дверном замке поворачивается ключ. Затем в помещение вошел профессор. Увидел беспорядок в доме — вывороченные ящики комода, раскрытые дверцы шкафов, вещи, как попало валяющиеся на диване и полу — и тотчас метнулся к телефону, чтобы вызвать милицию. Если бы не Хряк, как звали одного из громщиков, профессор Финкельман точно успел бы дозвониться до милиции. А так, едва схватившись за телефонную трубку, он упал с пробитым черепом, по которому изо всей силы жахнул фомкой Хряк. Пока профессор, агонизируя, умирал на дубовом паркете, домушники продолжали обыскивать комнаты и изымать все самое ценное, после чего покинули обворованную квартиру и прямиком направились к знакомому барыге, чтобы сбросить цацки.

Денег барыга громщикам всех сразу не отдал (сунул для приличия какую-то мелочь, которую те вынуждены были принять за неимением большего) и попросил их подождать два дня, сославшись на то, что хрусты[15] в доме не держит и требуется время, чтобы их собрать. А когда Хряк с подельником заявились в условленное время к барыге, их повязали приданные прокуратуре опера и привели прямиком в изолятор временного содержания, поскольку барыга, будучи у оперуполномоченных на крючке и опасаясь за свою свободу, стуканул курирующему его оперу на Хряка и его подельника, рассказав об украденных ими цацках.

Валдис Давидович промурыжил преступников в камерах недели две, а потом, вызвав к себе подельника Хряка, сказал ему, что его закадычный дружок сдал его со всеми потрохами, дав показания, будто это он, Федот Порфирьевич Гусев по прозвищу «Гусь», замочил профессора.

— Да как же я замочил, когда это он, Хряк, паскуда эдакая, профессора по балде фомкой ухайдакал! Тот даже охнуть не успел! — искренне возмутился Гусь и дал на Хряка показания, выставив его главным действующим лицом в преступлении, что, похоже, так и было.

Записав показания Гуся в протокол, Гриндель отпустил его и попросил привести на допрос Хряка. Тот поначалу запирался, уходил в отказ, но потом, когда Валдис Давидович показал ему протокол с признательными показаниями Гуся, как-то сразу скис, перестал валять ваньку и показал, что инициатива вскрыть профессорскую хазу принадлежит Гусю и что именно он и замочил Финкельмана. А потом Гриндель устроил обоим очную ставку и после бурной перепалки бывших подельников все же установил, кто был инициатором преступления и кто действительно убил университетского профессора…

Когда в кабинет привели Нину Печорскую, Гриндель с некоторым для себя удовольствием отметил, что пребывание в камере дается молодой женщине нелегко, как в моральном, так и в физическом отношении. Тени под ее глазами были столь темными, как если бы она перепачкалась в копоти. На выпуклом лбу образовалась морщина, щеки впали, взгляд сделался тусклым и пустым, как у человека, смирившегося со своей участью. Добиваться нужных показаний всегда проще от сломленного человека, нежели от бодрого и готового к действиям.

— Да вы присаживайтесь, — смерив вошедшую сочувственным взглядом, произнес Гриндель. — Как говорится, в ногах правды нет.

— Спасибо, — негромким голосом поблагодарила Нина, опустившись на свободный стул, стоявший подле стола, и в ожидании вопросов посмотрела на Валдиса Давидовича.

— Как вам в камере? — поинтересовался он.

— Терпимо, — сдержанно ответила Печорская.

— Это хорошо, что вы не унываете, а то ведь разное бывает… Уж поверьте мне, я за время своей службы в прокуратуре насмотрелся всякого. А вы знаете, Анатолий Силин нам уже все про вас рассказал… и в подробностях, — понизив голос, произнес Валдис Давидович.

— И что же он такое мог вам рассказать обо мне? — равнодушно поинтересовалась арестованная.

— Правду. Он рассказал, что именно вы подговорили его убить Модеста Печорского. Посулили ему крупную сумму денег, которая достанется ему после убийства Печорского. Сам Силин был категорически против преступления, но вам каким-то образом удалось его уговорить… И вы даже придумали, как лучше убить вашего мужа. Сначала задушить, а потом подвесить труп на двери таким образом, чтобы потом ни одна судебная медэкспертиза не сумела установить истинную причину его смерти. А когда Анатолий Силин набросился на Печорского сзади и повалил его на пол, так вы помогали ему и держали супруга за ноги, чтобы он не сумел вырваться. Силин даже рассказал одну пикантную подробность… Когда вы вдвоем вешали мертвого Печорского на дверь, так он чуть не упал на пол. Вам как-то удалось удержать его. А ведь это было непросто, зная, какой был вес у Модеста Вениаминовича… Нина Александровна, даже не знаю, как вам помочь в столь сложной ситуации, — раздумывая, проговорил следователь, а потом уверенно продолжил: — Поймите меня правильно, я на вашей стороне. Все-таки вы женщина и женщина весьма привлекательная. Даже не хочется думать о том, что с вами сделается в местах заключения… Но вы все-таки являетесь организатором жестокого уголовного преступления, а это очень серьезно. Хотя есть один верный способ… Вы должны рассказать мне всю правду. Как было дело на самом деле. А уже потом мы будем решать, как нам поступить и что нам…

Договорить Валдис Давидович не успел — Печорская неожиданно громко расхохоталась. А затем, так же неожиданно оборвав смех, жестко произнесла:

— Что за чушь вы несете! Никакого убийства я не совершала! И ни в каких преступлениях никогда не участвовала. Даже если бы я в страшном бреду совершила подобную дикость, то Анатолий никогда меня не сдал бы и не оговорил. Слышите, никогда! И не смейте клеветать на него!

Усмехнувшись, Гриндель отреагировал:

— Ого, как вы заговорили! Похвально… Вижу, что время в тюрьме вы зря не теряли и немало поднабрались от уголовниц, с которыми просидели в камере. Видимо, они готовят вас… к новому и очень непростому эпизоду вашей новой жизни. Так?

Печорская разительно изменилась: от прежней усталости не осталось и следа. Даже тени под глазами пропали, а глаза гневно засверкали.

Лицо старшего следователя посерело и сделалось печальным. Как-то мимоходом подумалось о том, что наверняка он был бы счастлив, если бы его так любила женщина. Почему же судьба обошлась с ним несправедливо и ему не довелось встретить на своем жизненном пути такое сокровище.

Подумалось и забылось.

— Вы заблуждаетесь, поверьте, — ласково проговорил Гриндель, — я очень хочу помочь вам…

— Ах, оставьте, — прервала Валдиса Давидовича Нина. — Ничего не хочу слушать и больше ничего вам не скажу.

Было ясно, что Печорская более не произнесет ни звука. На этом допрос можно было завершать. Что ж, следует признать, что с Ниной Печорской у него покуда ничего не получается. Она оказалась намного крепче, чем представлялось поначалу. Ничего, время у него еще имеется… Тут главное запастись терпением.

Когда Печорскую увели из кабинета, Гриндель, подняв трубку, распорядился:

— Привести ко мне подследственного Силина.

Через час в кабинет следователя ввели Анатолия Силина.

— Подождите пока за дверью, — попросил Валдис Давидович конвойного, сопровождавшего подследственного, а когда тот удалился за дверь, дружески предложил Силину: — Чего же вы у входа топчетесь? Проходите… Присаживайтесь поудобнее.

Анатолий Силин сел на стул и, приподняв руки, стянутые наручниками, поинтересовался:

— А браслеты обязательно нужно было надевать? По-другому нельзя, что ли, поговорить?

Старший следователь скроил сочувствующее лицо и ответил:

— Я бы со всей душой, Анатолий Игнатьевич, но у нас есть правила, которые я не смею нарушать, так что вам придется немного потерпеть. У меня к вам всего-то пара вопросов. Но сначала я бы хотел сказать, что хорошо известная вам Нина Печорская, буквально какой-то час назад, сидя на этом самом месте, где сейчас сидите вы, самым подробнейшим образом рассказала мне о том, как вы на пару с ней убили Печорского. И у меня для вас есть не самая хорошая новость, Нина Александровна утверждает, что именно вы являетесь организатором убийства бедного Печорского. И в связи с этим у меня к вам первый вопрос…

— Не выйдет у вас ничего… гражданин начальник, — перебил Гринделя Анатолий Силин. — Так вас, кажется, следует называть… На пушку меня решили взять? Не могла Нина сказать подобное! Накося выкуси, — подняв руки, он сунул Гринделю фигу едва ли не под нос.

Сегодняшний день определенно не задался.

— Конвой! Увести! — в сердцах прокричал Валдис Давидович, предчувствуя, что это только начало неприятностей. Самые крупные не за горами.

Еще утром Зинаида Кац позвонила в отдел и сообщила майору Щелкунову, что прийти на работу не сможет из-за сильной простуды: неожиданно поднялась температура, чувствовала девушка себя скверно и хотела бы отлежаться день-другой дома. Возражений не последовало: Виталий Викторович пожелал младшему лейтенанту скорейшего выздоровления, а сам занялся текущей работой. Но что бы он ни делал в этот день, получалось как-то кривенько, а то и вовсе не складывалось. И когда он принял решение проведать Зинаиду и узнать, как у нее обстоят дела, так тотчас обрел душевное успокоение.

Заглянув на базар и купив баночку меда (самый необходимый продукт при простуде), Виталий Викторович направился к Зинаиде домой. Решил пройтись пешком, благо, что погода после затянувшихся заморозков подобрела и через белесые облака проглядывало солнце.

Виталий Щелкунов прошел по улице Чернышевского. Вдоль дороги, вытянувшись в ряд, стояли заиндевевшие липы, нахлобучившие на поредевшие кроны мохнатые снежные шапки. С тротуаров, тронутых сильным ветром, вихляющейся змейкой поднимались струйки поземки. Поднявшись по улице Пушкина, Щелкунов увидел небольшую группу военнопленных немцев, мостивших дорогу под присмотром двух автоматчиков в белых тулупах. На военнопленных мало кто из прохожих обращал внимание — в последнее время в Казань их прибыло немало, много было и прежних их союзников. К своему немалому удивлению, среди военнопленных Щелкунов как-то заприметил даже четверых японцев, таскавших на носилках кирпичи на третий этаж строившегося здания. Большая часть военнопленных работала в отдаленных районах города — в Дербышках и в Соцгороде, — немцы строили дома, ремонтировали дороги, заготавливали древесину. В центральной части города трудилась группа из ста пятидесяти человек — военнопленные выкладывали двухэтажное здание, в котором должен был разместиться магазин музыкальных товаров, и возводили театр оперы и балета, обещавший стать красивейшим зданием в городе.

Оперный театр считался в Казани приоритетным объектом, а потому времени на переброску военнопленных из лагеря до строящегося объекта решено было не тратить: рядом с театром поставили бараки для проживания немцев и огородили территорию высоким непросматриваемым забором с колючей проволокой. По углам периметра установили смотровые вышки, с которых военнопленных бдительно стерегли автоматчики. Жизнь военнопленных немцев не носила особого разнообразия — жилой барак и строящийся театр. Вот и вся культурная программа. Правда, иногда по вечерам можно было услышать, как со стороны бараков доносятся звуки губной гармошки.

В прошлом году со стройки бежал немец, который попался на вокзале в Минске. Вряд ли, конечно, беглый военнопленный сумел бы пересечь границу, но своим отсутствием крови попортил многим. Солдат, охранявших строительный объект с немцами, отправили дослуживать в Сибирь, а офицеров понизили в должности. Хотя произошедшее большинство воспринимали как некий казус и о побеге «фрица» рассказывали как занимательный анекдот. Странным было другое — как он, зная по-русски лишь пару матерных слов, сумел преодолеть сотни километров.

Первую небольшую партию военнопленных уже отправили в Германию в прошлое воскресенье. Помнится, новость об их освобождении была неприятной. Много они бед натворили, могли бы поработать в Советском Союзе и подольше, не перетрудились бы!

Щелкунов скорым шагом двинулся в сторону улицы Малой Красной, мимо дощатого забора с колючей проволокой, за которым раздавался назойливый звук двуручной пилы. Смеркалось. Скоро станет совсем темно.

Виталий Викторович остановился у дома Зинаиды и посмотрел в ее окна — из глубины комнаты сочился слабый желтый свет. Потянул на себя шаткую дверцу и вошел в неосвещенный подъезд. Через оконце на втором этаже на деревянные обшарпанные ступени падал тусклый свет от уличного фонаря. Поднялся на второй этаж по скрипучим ступеням и потянул на себя дверь в коридор. В лицо ударил запах жареной картошки и подгорелого подсолнечного масла. Он оказался в десятиметровом нешироком коридоре, с каждой стороны которого размещались по две узенькие двери; в одном углу на обтертом крашеном полу стоял громоздкий кованый сундук и санки со ржавыми полозьями, в другом — помятое ведро и два алюминиевых кумгана[16]. В дореволюционную пору квартира принадлежала профессору естествознания Императорского университета, ныне, поделенная на четыре семьи, превратилась в обыкновенную коммуналку. В дальней комнате неожиданно громко заплакал младенец, но вскоре был успокоен тягучим женским голосом.

Постучавшись в ближайшую дверь, Щелкунов отступил назад. Дверь открылась неожиданно быстро, и он увидел Зинаиду. В коротком застиранном бледно-зеленом халатике, с волосами, собранными на затылке в большой тугой узел, она выглядела очень по-домашнему. Под халатиком хрупкое тельце, на спине плед. Теперь в ней не было ничего от той строгой девушки, каковой она являлась на службу.

— Виталий Викторович? — удивленно протянула Зинаида. — Ой, а я вас совсем не ожидала.

— Может, я не вовремя? — спохватился Щелкунов.

— Ну что вы! Проходите… Чего же вы стоите?

— Я тебе принес лекарство, — протянул майор пол-литровую банку меда. — Оно поможет тебе быстрее справиться с простудой.

— С детства знаю, что все лекарства очень горькие и противные, особенно микстуры от кашля, но мед — единственное лекарство, которое я обожаю.

Щелкунов прошел в небольшую комнату. Типичная девичья светелка с холщовыми занавесками в синий цветочек. К стене придвинута узкая пружинная кровать, постель на которой была застелена синим покрывалом с длинной бахромой. В центре комнаты стоял круглый стол, покрытый белой ажурной скатертью, и четыре стула вокруг него. На столе банка, обернутая фольгой, используемая в качестве вазы, из которой торчал засохший букет ромашек. Здесь же чашка с отбитым ушком. В дальнем углу — высокий торшер в черном цилиндре.

— Виталий Викторович, может, хотите чаю? — предложила Зинаида.

Новая Зинаида, которую Щелкунов открыл для себя несколько минут назад, выглядела душевнее прежней. Даже интонации голоса звучали по-другому, теплее, что ли.

— Мне нужно идти, — произнес Виталий Щелкунов, хотя идти никуда не хотелось, так и просидел бы рядом с Зиной весь день, держа ее за руку. — Через час меня ждет Фризин.

— Ну если так, тогда конечно, — разочарованно произнесла Зинаида. — Обещайте мне, что придете как-нибудь просто так, для того чтобы попить чаю. Он у меня очень вкусный.

— Обещаю, — улыбнулся Шелкунов и вышел за дверь.

В кабинете Фризин находился один. А следовательно, вызван Щелкунов не на оперативное совещание, а для личной обстоятельной беседы, которую обычно проводят, как говорят интеллигентные люди, тет-а-тет.

Майор Щелкунов вопросительно уставился на начальника уголовного розыска города. Ну что еще такого он натворил, чтобы с ним проводить воспитательные беседы? Ведь давно уже не мальчуган, да и Абрам Борисович не похож на воспитателя, пекущегося о благополучии своих подопечных.

— Догадываешься, о чем пойдет разговор? — по-деловому спросил Фризин.

— Не имею понятия.

— Мне тут начальство безо всякой деликатности напомнило, что управление милиции города не является частной лавочкой, в которой сотрудники могут заниматься чем ни попадя, — начал нелицеприятный для обоих разговор майор Фризин. В свое время именно он рекомендовал Виталия Викторовича на должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, поэтому Щелкунов чувствовал моральный долг перед своим начальником. Подводить его не хотелось даже в малом. Что же должно было тогда произойти сейчас, если Абрам Борисович сам на себя не похож.

— Не понимаю.

— Ты это с какого перепугу стал заниматься частным сыском? — вскинул на Виталия Викторовича недовольный взор майор Фризин. — Тебе что, своих дел мало? Так я тебя загружу по полной программе, так, что у тебя времени не будет в сортир сбегать!

— А в чем, собственно, дело-то? — задал вопрос Щелкунов, хотя уже понимал, о чем идет речь. Наверняка кто-то успел сообщить, что он продолжает расследование по делу Печорского.

— Дело Печорского, — в унисон мыслям Щелкунова ответил начальник городского УГРО. — Коммерсанта, которого убили в собственной квартире на Грузинской улице. Ты, как мне указали, продолжаешь по нему копать, имея вполне определенную цель его развалить. Ходит слушок, что неровно дышишь к обвиняемой, вот и стараешься ее обелить. Тебе что, погоны жмут? — процедил сквозь зубы Абрам Борисович.

— Не жмут, — буркнул Виталий Викторович, глядя мимо начальника.

— На меня смотри! — приказал майор Фризин. — Так это правда, что у тебя шуры-муры были с обвиняемой?

— Нет, — остро глянул на своего начальника Щелкунов. — Даже не представляю, кому такое в голову могло взбрести. Хотя понятно кому…

— А по делу этого Печорского все же продолжаешь рыть? — немного смягчившись, но с укором спросил Абрам Борисович.

— Продолжаю, — признался Виталий Викторович. — Но только в свободное от работы время за счет личного отдыха.

— Смотри, Виталий, накличешь ты на себя большую беду, — промолвил уже вполне по-дружески майор Фризин. — Да такую, что прикрыть тебя я уже не смогу при всем моем желании… Объясни мне, а что в том деле не так?

— Да все не так, — ответил Щелкунов. — Прокурорские не тех виноватых нашли, крутят их по полной программе. Боюсь, дойдет до того, что под суд пойдут невиновные.

— И одна из невиновных — та дамочка, жена этого самого Печорского, так я понимаю? — с веселыми искорками в глазах посмотрел на Щелкунова Абрам Борисович.

— Именно так, — ответил Виталий Викторович. — Она и ее… друг, полагаю, в том деле абсолютно не замешаны.

— Так у нее еще и друг имеется, — усмехнулся Фризин и внимательно посмотрел на Щелкунова. — И оба они невиновны…

— Так точно.

— Ну ты и залез в кашу! А настоящих виновных ты уже нашел? — не без иронии спросил Фризин и неожиданно для себя получил вполне конкретный ответ:

— Нашел. Дело за доказательствами. Надеюсь, они скоро будут…

Засада в доме вдовицы Галины Селиверстовой была устроена по всем правилам и инструкциям: оперативники-милиционеры внутри и плотное наружное оцепление — на случай, если преступнику все же удастся вырваться из дома. Конечно, о предстоящей операции пришлось рассказать майору Фризину и получить от него, со скрипом, согласие на ее проведение. Кое-кто мог заподозрить, что Щелкунов с Фризиным в сговоре, раз начальник УГРО помогает начальнику ОББ. В случае неудачи отвечать пришлось бы не только майору Щелкунову, но и начальнику уголовного розыска города. Словом, Абрам Борисович сильно рисковал, выдавая разрешение на проведение операции.

С другой же стороны, если все получится и Калина окажется в руках Щелкунова, после чего станет давать показания (в том, что Галина Селиверстова станет давать признательные показания, майор Щелкунов даже не сомневался), это будет полная победа. А победителей, как известно, не судят.

Галина, если б могла, сообщила бы Степану Калинину о засаде. Да вот не докладывал он ей, куда идет и где пребывает. Потому Галине оставалось только ждать, как дело обернется. Впрочем, не тот был Калина человек, чтобы за просто так, безо всякого сопротивления сдаться в руки милиционеров. Конечно, Степу было жалко, но куда жальче было себя…

Селиверстова то и дело поглядывала на майора, который до этого ее допрашивал. Этот сделает именно то, что обещал. И не расскажи она про Калину — он бы точно забрал ее в свое управление и засадил бы в каталажку. А что будет со Степаном… Может, оно еще как-нибудь и обойдется…

С Галиной Селиверстовой покуда не проводили более допросов, в которых непременно бы встал вопрос о ее возможном соучастии в убийстве Модеста Печорского. А подозрения на ее счет были весьма серьезные. Но то, что она была знакома с коммерсантом и наверняка тянула из него денежки, позволяло предположить, что из свидетельницы она могла стать подозреваемой. Не было ничего невероятного в том, что это она с другим своим любовником, Калиной, провернула это дельце с убийством и ограблением Печорского. Причем очень грамотно. Поскольку даже супруга Печорского Нина не заметила, что из квартиры что-либо пропало. Хотя она могла и не знать о тайниках мужа, ведь отношения у них в последнее время были не самые располагающие к откровениям.

Галиной следует заняться поплотнее. Позже. Когда в руках будет главный исполнитель убийства Печорского — как полагал майор Щелкунов — Степан Аркадьевич Калинин.

Калитка скрипнула в половине восьмого вечера, когда на дворе стало практически темно, — зимний день короток. Затем захрустел под чьими-то ногами недавно выпавший снежок. После чего послышались шаги уже по ступенькам крыльца, после чего без стука настежь распахнулась входная дверь: пришедший явно чувствовал себя в этом доме полным хозяином. Ступив в комнату, он громко произнес:

— Галка, чего не встречаешь? Хавку из закромов выгребай! Жрать хочу!

Затем Калина выставил на стол бутылку водки, сел на стул и закинул ногу на ногу. Когда ему на плечо легла тяжелая длань одного из оперуполномоченных, сбоку встал невесть откуда появившийся Валя Рожнов, а вместо вдовы из кухни неспешно вышел майор Щелкунов собственной персоной, Калина понял, что попался. Бандит не дергался, понимая, что сопротивление может закончиться плачевно, и неподвижно сидел на стуле, лихорадочно соображая, за что его повязали. Все его дела после последней отсидки были чистыми. Недавнее дело на Грузинской улице тоже было сработано гладко, не подкопаться. Где же он мог проколоться? Неужели весь этот сыр-бор из-за сережек с фальшивыми бриллиантами, что он оставил в залог под открытие кредита до востребования. В таком случае придется снова присесть годика на полтора-два за злоупотребление доверием, то бишь мошенничество по статье сто шестьдесят девятой УК РСФСР. Ладно, не впервой, теперь на одну ходку будет больше. В следующий раз поумнее будет.

Покуда оперуполномоченный с крепкими дланями сторожил Калину, в доме учинили обыск. И кое-что нашли. А именно: документ или его черновик, написанный рукою Модеста Печорского. Рядом с этим документом было найдено несколько листов кальки, в том числе и использованной, и остро отточенный карандаш. Сомнений больше не оставалось: это были предметы для декалькирования, то есть для копирования, а иными словами — для подделки почерка Печорского. Суть декалькирования была довольно проста. Калька накладывалась на оригинал документа с подписью. Проступающие через прозрачную бумагу буквы обводились без нажима простым карандашом — желательно медленно и уверенно, — после чего калька накладывалась на чистый лист бумаги. Нанесенные на кальку нужные слова, буквы и подпись обводились уже остро отточенным карандашом, в результате чего на бумаге оставались вполне заметные контуры букв. Затем контуры обводились уже ручкой или опять-таки простым карандашом, и получалась нужного содержания надпись и нужного вида подпись тем самым почерком, которым был написан исходный документ. Это значило, что к преступлению на Грузинской улице Калина готовился. Вместе с Галиной, которая о тренировках сожителя в подделке почерка Печорского не могла не знать. Знала она, выходит, и о содержании записки. То есть являлась непосредственной соучастницей преступления.

После обыска в доме Калину с Галиной повезли в управление.

— А меня-то за что? — попыталась протестовать Селиверстова. — Я же вам помогла. Все рассказала!

— Суд учтет ваши признательные показания, — заверил ее Виталий Викторович.

Щелкунов был доволен, операция прошла на «отлично». Убийцы коммерсанта Печорского взяты под стражу. Теперь все нарекания прокуратуры за незаконную операцию по захвату Степана Калинина и неофициальное ведение расследования по убийству в итээровском доме на Грузинской улице будут сняты. О себе Виталий Викторович не особенно и переживал, главное, что все обойдется без последствий для его непосредственного начальника и друга майора Фризина. Ведь они — победили, а победителей, как известно, не судят.

Первым вытащили на допрос Степана Калинина с погонялом Калина. Держался вор свободно, где-то даже раскованно, что должно было убедить следаков, что никакой вины он за собой не чувствует. Было понятно, что вся эта процедура с допросами ему не впервой и особое значение он ей не придавал.

— Послушай, начальник, да я сам не знал, что цацки с булыгами[17], — предвосхищая вопрос майора Щелкунова, с ходу изрек Калинин, изображая из себя человека, обиженного совершенно незаслуженно. — Да если б я знал, что сверкальцы[18] липовые, нешто я бы понес такое фуфло в залог оставлять? Это ж статья! Мне ли не знать? Чего палить-то на пустом месте! — резонно добавил он и посмотрел на Виталия Викторовича взором честного фартового. — Я что, по-твоему, штымп[19] какой-то, чтобы самого себя под статью подводить? Надо мне это? Я что, у хозяина[20], что ли, не чалился? — вполне резонно задал риторический вопрос Калина и удовлетворенно замолчал.

— Конечно, к чему тебе, такому матерому блатному, зону топтать? — охотно согласился с Калиной майор Щелкунов. — Тогда, может, поговорим начистоту? Идет?

— Отчего же не побазлать? Я всегда за откровенный базар, начальник, — улыбнулся Калина, свернув золотой фиксой.

— Тогда скажите мне, Степан Аркадьевич, зачем вы вместе с Галиной Селиверстовой в квартире дома, расположенного по улице Грузинской, коммерсанта Модеста Печорского под самый Новый год завалили? — прямо в лоб задал вопрос Виталий Викторович. — Неужели без мокрухи нельзя было обойтись? Ты же уважаемый вор, а поступил как мокрушник! Умышленное убийство, статья сто тридцать шестая Уголовного кодекса РСФСР, лишение свободы на десять лет — это вам надо?

Степан Калинин округлил глаза. Невозможно было сразу разобраться, то ли он делано удивился, то ли так отреагировал на неожиданное обвинение. Фармазону не по масти[21] идти на мокрое дело, если того не требовали обстоятельства.

— Конечно, не надо, гражданин начальник, — последовал ответ уверенным тоном, не допускающим никаких сомнений.

— Значит, вы никакого отношения к убийству на улице Грузинской не имеете? — спросил Виталий Викторович.

— Конечно, — казалось, совершенно искренне заверил майора Калина.

Начальник отдела кивнул и какое-то время молчал. Потом как бы мимоходом заметил:

— Однако нам известно, что ваша сожительница Галина Селиверстова являлась любовницей гражданина Печорского, проживающего по улице Грузинской, которого убили в собственной квартире вечером тридцать первого декабря прошлого года.

— Ну, так вот! — воскликнул Калина. — Вот именно по той причине, что Галка была любовницей Печорского, нам и невыгодно было его убивать. Хрустов он на Галку не жалел — на них пятерых лощих[22] можно было содержать, — да еще и подарками разными часто одаривал. Мы на эти его бабки очень даже неплохо с Галкой жили-поживали. Зачем же убивать курицу, несущую золотые яйца…

«Быстро сориентировался», — подумал Виталий Викторович. А вслух сказал следующее:

— Вы правы, Степан Аркадьевич, убивать курицу, несущую золотые яйца, глупо. Но иногда хочется заполучить все и сразу. К тому же вас — и я в этом уверен — посещала мысль, что если этот Печорский столько тратит на Галину в месяц, то сколько же всего денег у него имеется? Наверное, немало, а? Вот бы их все заполучить.

Глаза блатного зло блеснули.

— Ну, вы по себе других-то не судите, гражданин начальник, — сделал выпад в сторону майора Калина, о чем, впрочем, почти тотчас пожалел. На скулах Виталия Викторовича заиграли желваки, глаза сделались колючими… Не будь Щелкунов в форме и при исполнении, он бы непременно съездил за такие слова по уху.

— Будем считать, что я этого не услышал, — хмуро изрек Виталий Викторович. — Однако вы забываете, что при обыске дома Селиверстовой, где вы проживали в последнее время, были найдены документы, написанные рукой Модеста Печорского, и листы кальки, использованной и еще чистой. Кто-то упорно тренировался в подделке его почерка и подписи. Я полагаю, это были вы…

— Вы правильно сказали — «при обыске дома Селиверстовой». — Калина и не собирался сдаваться и уж тем более признаваться в жестоком убийстве, чувствуя, что у человека, сидящего напротив него, с доказательствами не складывалось. А подозрения к делу не пришьешь. Где же найдется дурень, чтобы самому себе ни с того ни с сего навешать червонец сроку? Нет уж, извини-подвинься, пусть доказывают, если смогут. — А откуда вы взяли, гражданин начальник, что это мои бумажки? — глянул в упор на Виталия Викторовича Калина. — Документы, калька какая-то… Не мои это бумажки. Откуда они взялись, я не ведаю. И тренироваться в подделывании почерка какого-то там Печорского мне совершенно без надобности, я его знать не знал! Может, это Галка тренировалась в подделке почерка своего хахаля. И документ с его почерком для этого сперла…

— Может, и она, — спокойно согласился майор Щелкунов, взяв на заметку последние слова Калины и решив непременно их припомнить, когда возникнет к тому надобность. — Так, значит, вы не убивали Печорского?

— И в мыслях не было такого! — последовал немедленный ответ. — Я человек мирный. Украсть могу, признаю… Но вот чтобы убить!.. Ни в жизнь!

— И в его квартире никогда не были?

— Не бывал. Чего мне там делать? Чай, не приятели. Водку вместе не пили.

— И предсмертную записку его почерком не писали, надеясь выдать убийство за суицид?

— А на хрена мне это?

— И кто убил гражданина Печорского, вы ведать не ведаете, — произнес Виталий Викторович, скорее как утверждение, нежели как вопрос.

— Откуда же мне знать?

Степан Калинин весело посмотрел на Щелкунова: «Тебе, мусорок, придется ох как постараться, чтобы чего-то доказать. И это вряд ли у тебя получится. Так что тебе ничего более не останется, как зацепиться за цацки с липовыми сверкальцами. Да и то не факт, что суд примет во внимание имеющиеся якобы факты и доказательства, что я сознательно подсунул эти сережки в качестве залога. Сейчас, после войны, за просто так не сажают. Не те нынче времена… А потом, слеповат я малость, не разобрал, что давал. Мог и проглядеть».

Следующей на допрос привели Галину Селиверстову. Держалась женщина спокойно, можно даже сказать, уверенно, так чувствует себя человек, которого не мучает чувство вины. И спала она, очевидно, тоже прекрасно, не мучаясь ночными кошмарами.

Виталий Викторович задал Селивестровой несколько вопросов, требуемых при составлении официального протокола допроса, после чего, отложив ручку в сторонку и глядя Галине прямо в лицо, поинтересовался:

— А почему вы не рассказали нам о вашем знакомстве с коммерсантом Модестом Печорским?

Виталий Викторович полагал, что подобным вопросом он огорошит подозреваемую Селиверстову, надеялся на некоторый слом в ее душе, после которого ему станет проще вести допрос и добиваться правильных ответов на поставленные вопросы. Но, к своему удивлению, ожидаемого эффекта не увидел. Конечно, вопрос был для Селиверстовой неожиданным, но не настолько, чтобы впадать в панику.

— А вы и не спрашивали, — бесхитростно ответила Галина, уже понимая, что речь пойдет об убийстве Печорского. Она стала лихорадочно соображать, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения. Но не находила его.

— Вот теперь я спрашиваю… Так вы были знакомы?

— Да, были.

— Расскажите, как вы познакомились?

— А чего тут рассказывать? Обыкновенно, как и все другие люди, — пожала плечами Галина. — Встретились, понравились друг другу и познакомились.

— Вы знали, что Модест Печорский женат? — задал новый вопрос майор.

— Поначалу не знала, — чуть помедлив, ответила Селиверстова. — Позже — да, узнала.

— Вас это не смущало?

— А чего это будет меня смущать? — удивилась Селиверстова. — Ему же не пятнадцать лет.

— Вы с его супругой виделись?

— Не доводилось, — фыркнула Галина. — А какая мне была нужда с ней видеться?

— Ну, может, случайно где-то? — заметил Виталий Викторович.

— Я уже сказала, что нет.

— Дома вы у него бывали.

— Приходилось, — не сразу ответила Галина.

— В общем, у вас с гражданином Печорским была любовь, я правильно вас понимаю? — заключил Щелкунов.

— Ну, любовь не любовь, это трудно сказать, но он был щедр со мной. И мне этого было вполне достаточно, — последовал вполне честный и исчерпывающий ответ.

Виталий Викторович удовлетворенно кивнул. «Теперь понятна причина, почему Печорский охладел к Нине, стал придирчив к ней и скуп: появилась другая женщина, на которую он тоже стал расходоваться. Вероятно, тратиться на двух женщин было накладно и не в характере Модеста Вениаминовича».

Щелкунов переложил с места на место бумаги на столе. Пора было начинать проводить в жизнь задуманное. Вернее, то, чему дал направление на предыдущем допросе Калина, сам того не подозревая.

— До вас я допрашивал небезызвестного вам Степана Аркадьевича Калинина, — начал Виталий Викторович. — Так вот: он нам подробнейшим образом рассказал, что это не он, а вы пытались подделать почерк Модеста Печорского.

— Я?! — едва не поперхнулась от негодования Селиверстова.

— Вы, — участливо подтвердил майор. — Для чего и похитили у него из квартиры некоторые документы с образцом его почерка и подписи. Получается, что это вы и есть идейный вдохновитель и организатор убийства гражданина Печорского.

— Что вы такое говорите! — вновь с прежним негодованием произнесла Галина. Особенно ее испугали слова «идейный вдохновитель». Вот ведь каков гад этот Калина!

— Желаете ознакомиться с его показаниями? — придвинул к себе папку с протоколом допроса Калины Виталий Викторович и демонстративно принялся развязывать тесемки.

— Ладно, записывайте, — сдалась Селиверстова, не дождавшись, когда майор развяжет папку и достанет протокол допроса Калины. — Я все вам расскажу.

Селиверстова примолкла, собираясь с мыслями.

— И правильно сделаете! — воспользовавшись паузой и желая подтолкнуть допрашиваемую к признательным показаниям, энергично заверил подозреваемую майор Щелкунов. — Ваши признания помогут вам скостить срок, суд учтет вашу помощь следствию. Сказали «а», говорите и «б». Вы ведь уже начали с нами сотрудничать, когда рассказали нам, когда к вам придет ваш сожитель. Благодаря чему Калинин теперь обезврежен и находится под стражей.

— Значит, так, — наконец собралась с мыслями Селиверстова. — Старик Печорский уже перед самым Новым годом задумал бросить свою женушку. Хотел развестись с ней. Ей он об этом покудова не говорил, а вот со мной своими планами поделился… Я рассказала об этом Калине. Ему эта затея очень не понравилась. Но еще больше ему не понравилось, что Печорский каким-то образом узнал о нем. Старик стал упрекать меня в измене, я, как могла, оправдывалась, но мои оправдания не возымели никакого действия на Модеста. Он мне уже не верил. Конечно, все разговоры о женитьбе на мне сразу прекратились, как и разговоры о его разводе с женой. Печорский даже перестал приглашать меня к себе и приходить на свидания, которые я ему назначала. Все шло к тому, что он вот-вот меня бросит. — Галина перевела дух, посмотрела на майора Щелкунова, надеясь отыскать в нем какой-то намек на понимание и сочувствие, и, не обнаружив ни того ни другого, продолжила тоном удрученного человека: — Я обо всем рассказала Степану. А он мне ответил: «Этого нельзя допустить. Если же он твердо намерен тебя оставить, ты должна заставить его раскошелиться». Я тогда у него спросила: «Как это?» Калина мне объяснил: «Пойдешь к нему и устроишь сцену. Скажешь, что сообщишь обо всем его супруге, а о его моральном облике напишешь донос в органы. Скажешь, что он должен дать тебе столько денег, чтобы их хватило и дальше жить безбедно». Сначала я не соглашалась, — вздохнула Галина Селиверстова, — но Степа настоял. И мы к Печорскому пошли вместе. Нас никто не видел, как мы подошли к его дому и когда вошли в подъезд… — На какое-то время она замолчала, после чего воскликнула: — Если бы не он, ничего бы криминального не было бы. И зачем только я его повстречала!

— Сейчас вы о ком, о Печорском или о Калинине? — задал уточняющий вопрос Щелкунов.

— О Калинине, конечно, — со слезами на глазах посмотрела на Виталия Викторовича допрашиваемая. — Всю жизнь он мне, мерзавец, испоганил…

— Успокойтесь, пожалуйста, — участливо произнес Щелкунов и налил Селиверстовой полстакана воды. — Вот, попейте…

Галина отпила два глоточка, посидела молча, кажется, немного успокоилась и продолжила:

— Когда Печорский отпер мне дверь, то, ни слова не говоря, прошел в глубину комнаты. А Калина незаметно проскочил вслед за мной и остался до поры в коридоре. Я прошла за Печорским в гостиную и стала уговаривать его не бросать меня, и что мои отношения с Калиной — это моя глупая ошибка, которая больше никогда не повторится, в чем я могу даже поклясться. Но Модест только молчал и не верил мне.

— С чего вы так решили?

— Я это видела по его глазам и вообще… по всему. По его поведению и отношению ко мне. Потом Печорский сказал, что между нами все кончено и он хочет, чтобы я ушла. «Я уйду, — ответила я. — Но прежде ты дашь мне денег. Много денег. А ты что думал? Попользовался мной и бросил, как игрушку? Ты сильно ошибаешься. Иначе я расскажу обо всем твоей жене». Однако мои слова не произвели на него никакого впечатления. Он даже глазом не моргнул, когда я ему сказала об этом. Тогда я вспомнила, что говорил мне Калина, и сказала, что донесу на него в милицию. Про его моральный облик и прочее… Кажется, Модест испугался, но старался этого мне не показывать и сделал вид, что якобы прислушался к моим словам. После чего сказал, что частично признает справедливость моих слов, и полез в тайник в стене под ковром, о котором не только я, но и жена его, очевидно, не догадывалась. «Я дам тебе пять тысяч, после чего ты уйдешь», — произнес он, доставая из тайника деньги. «Нет, ты отдашь все!» — услышала я голос Калины за спиной, после чего он велел мне выйти из комнаты, что я и сделала.

— И что было дальше? — поторопил Щелкунов.

— Что было дальше — я не видела. Через какое-то время из комнаты показался Калина. В его руках была бельевая веревка. «Помоги мне!» — крикнул он. Я вошла в комнату и увидела, что Модест лежит на полу и не шевелится. Я с ужасом поняла, что Печорский мертв. «Ты что наделал?!» — закричала я в ужасе, но Калина закрыл мне ладонью рот и прошипел, что если я не хочу тянуть червонец за мокруху, то должна просто молча делать все, что он будет мне говорить… Потом он из одного конца веревки соорудил петлю, подтащил с моей помощью мертвого Печорского к двери и надел петлю ему на шею. Другой конец веревки он перекинул через верх двери и велел мне тянуть. Сам же стал поднимать труп Печорского. Модест был мужчиной тучным, но Калина как-то быстро поднял его — Степа ведь сильный, и даже очень. Когда Печорский повис на двери сантиметров в сорока от пола, Калина велел привязать натянутую веревку к ручке с обратной стороны двери. Я это сделала. Он подошел, посмотрел, насколько крепко я привязала веревку к ручке, и остался доволен. После чего обрезал длинный конец веревки и сунул его в карман. Затем прошел на кухню, принес оттуда табуретку и положил ее набок возле ног мертвого Печорского. Как будто это сам Модест повесился на двери, опрокинув табуретку. Потом Калина подошел к тайнику с распахнутой дверью и выгреб из него все деньги.

— Сколько было денег в тайнике?

— Сколько денег там было — я не знаю. Скажу одно — много…

Селиверстова замолчала. По ее раскрасневшемуся лицу было заметно, что она заново переживает то, что случилось с ней вечером тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года. И ей становилось не по себе…

— Что было потом? — вывел Галину из задумчивости очередной вопрос майора Щелкунова.

— Потом Калина стал обыскивать квартиру.

— Что он искал?

— Искал драгоценности жены Печорского и его самого. Ну, кольца, вещи дорогие… Я сказала ему, что лучше нам уйти, вдруг вернется жена Модеста. «Тем хуже для нее», — так ответил мне Калина, но все же послушал меня, и мы поспешно ушли, не забрав ничего, кроме денег. Когда мы выходили из подъезда, мы увидели пожилого прохожего в армейской шапке-ушанке. Он уже прошел мимо подъезда и шел спиной к нам. Нас он не видел. Так что наш приход и уход остались никем не замеченными.

После еще пары вопросов Виталий Викторович дал Селиверстовой расписаться в протоколе допроса и велел конвойным отвести ее в камеру.

Как только Селиверстову увели, Щелкунов велел привести на допрос Степана Калинина.

— Что ты, начальник, все меня тревожишь? — недовольно проговорил Калина, когда вошел в сопровождении конвойного в кабинет. — На кой ляд мне это нужно? Лучше ищи того, кто это сделал.

— Присаживайтесь, — предложил майор, а когда Калина сел, спросил: — И на квартире у него никогда не были?

— Не бывал. Чего мне там делать? Я даже не знаю, где он живет. Вы ж об этом меня спрашивали, гражданин начальник, — немного удивленно глянул на майора Калина. — О чем-нибудь другом спросили бы. Ну не думаете же вы, что я буду брать на себя мокруху? — Он немного помолчал и добавил с заметной издевкой в голосе: — Да, и цацки с липовыми сверкальцами — про то я тоже не ведал ни сном ни духом.

Виталий Викторович с интересом посмотрел на Калину.

— Сейчас, гражданин Калинин, как-то не до цацок… Как-то неправильно ты себя ведешь. Вроде человек неглупый, воровской масти, в своей среде вполне уважаемый, а ведешь себя как пацан.

— С чего вы это взяли-то, гражданин начальник?

— Пренебрежение свое показываешь. Держишься так, как будто бы тебе сам черт не брат! А всего же ведь ты не знаешь!

— А что я должен знать, начальник, если у вас на меня ничего нет. Нынче я не при делах.

— А свою напарницу хочешь увидеть?

— Это кого же?

— Галину Селиверстову. Как-никак не один месяц вместе сожительствовали. Может, даже чувства какие-то к ней были.

— Мне эта встреча без надобности. И чувств у меня к Галине никаких нет. Сегодня одна баба, завтра — другая. И разницы между ними особой не нахожу.

Мысль о проведении очной ставки между Степаном Калининым и Галиной Селиверстовой пришла Щелкунову на предыдущем допросе Калины, когда тот, развалившись на стуле, откровенно издевался над ним. С него следовало сбить спесь.

Подняв трубку, майор Щелкунов распорядился:

— Приведите Селиверстову.

Когда в кабинет привели Галину, Калина насторожился. На такой поворот событий он явно не рассчитывал. Селиверстова, увидев бывшего сожителя, неприязненно скривила лицо и, когда ее усадили напротив, спросила с укором:

— Вот скажи мне, Степа, зачем ты дал показания против меня? Что же я тебе такого дурного делала?

— О чем ты? Окстись!

— Окстись, говоришь? А разве не ты сказал следователю, что это я тренировалась подделывать почерк Печорского? Ведь это же ты пытался подделывать его почерк. Сколько бумаги на это потратил! Для этого и попросил меня найти в квартире Модеста какой-нибудь документ с подписью, написанный его рукою, и принести тебе.

— Молчи, дура! — вскричал Калина. От прежнего благодушного настроения не осталось и следа.

— Это я-то дура? — вознегодовала Селиверстова. — После того как я поила-кормила тебя, а ты на шее у меня сидел, я стала для тебя еще дурой? А может, я и есть дура, что любила такого паразита, как ты! А ты тогда — убивец!

— Ну, погоди, кошка[23] драная, — вскипел Калина и предпринял попытку подняться со стула, но тотчас был посажен на место конвойным сержантом-милиционером, стоящим за спиной допрашиваемого. — Ты мне еще за все ответишь, кобыла ты старая!

— Я кобыла старая? — выпучила глаза Селиверстова, уязвленная до глубины души. — Да ты посмотри на себя, кобель ты облезлый… Начальник, — обратилась она к Виталию Викторовичу, — это он ту записку писал, чтобы все подумали, будто Модест сам повесился. На самом деле это он его убил. Задушил той самою веревкою…

Калина снова попытался вскочить и снова был остановлен стоявшим рядом конвойным милиционером, который обеими руками с силой надавил ему на плечи.

— Еще раз дернешься, — предупредил сержант, — получишь от меня от всей души!

Щелкунов с осуждением посмотрел на конвойного. Впрочем, осуждал он для виду. После этого майор обратился к Галине:

— Гражданка Селиверстова, расскажите снова и по порядку, как происходило убийство гражданина Печорского.

— Ну, к Печорскому мы пошли вдвоем. Это Калина уговорил меня пойти к нему и просить, чтобы он меня простил. А если Модест не простит, то потребовать денег, и побольше! Припугнуть его тем, что в случае отказа я напишу о нем, куда следует, и потом поглядим, что лучше: раскошелиться или иметь дело с милицией. Блюстители порядка ведь этих коммерсантов… не очень жалуют… Калина тихонечко вошел за мной в квартиру, и когда Печорский хотел откупиться от меня, предлагая пять тысяч рублей из своего тайника, Степан вышел из коридора и потребовал отдать ему все деньги. Меня он выгнал из комнаты и позвал обратно уже тогда, когда все было кончено…

— Что вы имеете в виду, говоря, что «все было кончено»? — задал уточняющий вопрос Виталий Викторович.

— Ну, когда Калина убил Модеста, — пояснила Селиверстова. — То есть задушил его… Печорский на полу лежал и не шевелился.

— Так, ясно, что было потом? — мельком глянул на поникшего Степана Калинина Щелкунов.

— А потом…

И Галина Селиверстова рассказала, что было потом, не забыв упомянуть о предсмертной записке, изготовленной Калиной и положенной якобы Печорским перед смертью на видное место.

— Ну, что вы на это скажете, гражданин Калинин? — посмотрел на Калину Виктор Витальевич.

— А то и скажу, что это она потребовала, чтобы я пошел вместе с ней, и если Печорский не отдаст все деньги — убить его и ограбить. Жадная она баба! Из-за копейки любого задушить может!

Было понятно, что Калина хочет снять с себя часть вины и как-то обелить себя. Щелкунов открыл было рот, чтобы задать ему очередной вопрос, но Виталию Викторовичу не дала говорить Галина Селиверстова. Привстав со стула, она заорала, срывая голос, как, бывает, кричит базарная торговка при конфликте с покупателем:

— Врет! Вот ведь гад какой! — протянула она руки в сторону Щелкунова, будто бы прося у него защиты. — Он же все наговаривает, гад!

— Ничего не вру, — спокойно парировал Калина и, обращаясь к Виталию Викторовичу, сказал: — Я не думал об этом Печорском до того самого момента, когда она не позвала меня идти с ней к Модесту домой. И убивать его не хотел. Так оно сложилось, начальник…

— Убивать он не хотел! — воскликнула Селиверстова. — А не ты ли говорил мне, что возьмем все деньги у него и потом прикончим по-умному. И все будет шито-крыто.

— Не говорил я такой тарабарщины! — отмахнулся Калина. — Даже когда в квартиру его зашли, я не думал, что все так может кончиться.

— Врешь! — снова заорала Галина.

— Гражданка Селиверстова, дайте ему договорить, — приструнил Галину майор. — А вы, гражданин Калинин, можете теперь изложить вашу версию того, что произошло на квартире Модеста Печорского. Я весь внимание.

— Это будет не версия, а то, как оно было все на самом деле. Чего мне еще тут выдумывать… Когда она, то есть гражданка Селиверстова, позвала меня пойти в тот дом на Грузинской улице, — с ненавистью глянул на Галину Калина, — я еще не знал, что придется убивать хозяина квартиры. Она мне лишь сказала, что будет требовать у него деньги. Ну, пошли, мы, значит. Когда она вошла в квартиру, дверь оставила открытой, и я вошел следом за ней незаметно для Печорского. Сам хозяин сразу прошел в комнаты и меня не заметил. Пройдя вслед за Печорским в комнаты, она стала требовать у него денег. А не то, сказала, напишу на тебя бумагу в органы, и тогда ты потеряешь больше. Печорский согласился дать ей пять тысяч и полез за ковер, висевший на стене. За ковром в стене находилась железная дверца с хитрым замочком. За ней была нычка, где он держал деньги. Как только Модест открыл дверцу, Галина подала мне знак.

— Что это был за знак?

— Уговора не было, какой она мне знак подаст… Она просто махнула рукой, но я ее понял, перестал прятаться, вошел в комнату и накинул на хозяина квартиры найденную в коридоре веревку, чтобы тот не дергался, когда она станет чистить его кассу. Старик стал сопротивляться, пытался вырваться, и это у него едва не получилось. Тогда я сдавил его шею сильнее, и он вдруг как-то разом обмяк, и я сразу понял, что все кончено. Я сразу отпустил его, и Печорский мешком брякнулся на пол. Я наклонился над ним и увидел, что он мертвый. Как видите, — Калина заискивающе посмотрел на Щелкунова, — я не хотел его убивать, а просто не рассчитал свои силы. Галина тем временем, — зло глянул на Селиверстову Степан, — выгребла из нычки все деньги, закрыла кассу и вернула ковер на место, как будто здесь никто ничего не трогал. После этого предложила сымитировать самоубийство Печорского. Из найденной веревки, которой я нечаянно задушил старика, я соорудил петлю, второй конец веревки мы перекинули через верх двери. Я приподнял Печорского, а она надела на его шею петлю, стала с той стороны двери и начала натягивать веревку. Я тем временем приподнимал тело. Когда ноги Модеста повисли в полуметре от пола, может, немного меньше, она привязала другой конец веревки к дверной ручке. Получалось, будто Печорский сам повесился на двери. Я еще сходил на кухню и принес табуретку, которую опрокинул и оставил возле ног хозяина квартиры, висевшего в петле. Ну, чтобы было понятно, что этот Печорский перед тем, как повеситься, стоял на этой табуретке. А потом опрокинул ее и повис в петле. Для пущей убедительности самоповешения я на скорую руку написал якобы предсмертную записку от его лица и сунул одним углом под серебряный портсигар, что лежал на комоде. Его мы не взяли нарочно, чтобы никто не подумал, что Печорского ограбили, а значит, возможно, и убили…

— Выходит, вы написали якобы предсмертную записку уже после того, как задушили Печорского? — изрек майор Щелкунов.

— Именно так и было, гражданин начальник, — промолвил фармазон-мокрушник Степан Калинин. — После того как… случился этот несчастный случай, — добавил он. — Да если бы не она, начальник, я бы к этому Печорскому и за версту не подошел бы!

— Вот гад! Вот гад! — снова не сдержалась Галина. — А кто у меня просил добыть какой-нибудь документ, написанный Печорским и подписанный им? Чтобы увидеть почерк Модеста и подделать его. Не ты ли? — воскликнула Галина, испепеляя взглядом Калину. — Да не верьте ему, гражданин начальник, — перевела взор на Виталия Викторовича Селиверстова. — Загодя он эту записку написал. Заранее знал, что убивать идет. Я видела, как он тренировался писать почерком Печорского. И еще видела, — Галина с каким-то пылающим торжеством посмотрела в глаза Калины, — как он эту записку из кармана вытащил и на комод положил, придавив портсигаром…

— Я очень сомневаюсь, что можно вот так, на скорую руку подделать почерк и подпись постороннего человека, — твердо сказал Калине Щелкунов. — У нас имеется использованная калька, которая доказывает, что кто-то прилежно учился подделывать почерк и подпись Модеста Печорского. А поскольку вы сознались, что якобы предсмертную записку написали вы, то напрашивается единственный вывод: это именно вы учились подделывать почерк Модеста Печорского.

— Ну, я, — сдался Калина. С ненавистью глядя на Галину Селиверстову, произнес: — Так это она научила меня, как и что делать. И почерк старика тоже она сказала, чтобы я подделал. При этом говорила, что, мол, не зная броду, не суйся в воду…

Галина Селиверстова вскочила, имея явное намерение вцепиться в Калину и расцарапать его лицо.

— Сидеть! — Второй конвойный, скрутив Селиверстовой руки, усадил ее на прежнее место. После чего защелкнул на ее запястьях наручники.

Картина происшествия была ясна. Очная ставка и протоколы допросов послужили полными и безоговорочными доказательствами причастности Калины и его сожительницы Галины Селиверстовой к преднамеренному убийству коммерсанта Модеста Печорского с улицы Грузинской. И еще эта очная ставка доказала полную непричастность к этому делу Нины Печорской и Анатолия Силина, о чем майором Щелкуновым был составлен соответствующий рапорт (с приложением копий протоколов допросов) и направлен своему непосредственному начальству. Так положено поступать, чтобы не прыгать через головы вышестоящего руководства, что в органах правопорядка не приветствуется.

Когда на стол старшему следователю республиканской прокуратуры советнику юстиции Гринделю для ознакомления лег рапорт майора Щелкунова, Валдис Давидович усмехнулся. Опять этот выскочка-майор лезет поперед батьки в пекло. И что ему неймется-то все? Явно такое упорство не от большого ума. Неужели он не понимает, на какую структуру замахивается? Не пора ли его укоротить? Впрочем, пусть себе строчит рапорты. У него, Валдиса Гринделя, все идет своим чередом: документы по делу об убийстве коммерсанта и предпринимателя Модеста Вениаминовича Печорского подшиты, пронумерованы и готовы для направления в суд.

Однако по мере чтения текста лицо старшего следователя прокуратуры все более мрачнело, лоб покрывался обильной испариной и на пару минут кожа на лице приобрела какой-то покойницкий серовато-зеленоватый оттенок.

Расследование, проведенное майором Щелкуновым, а вместе с ним и его рапорт, поданный на имя вышестоящего начальства, наотмашь били по его репутации опытного следователя. Нечего было и мечтать о том, что в скором времени он займет пост заместителя прокурора Республики. Как бы худо не было! Майор Щелкунов своим рапортом разбивал все доводы старшего следователя прокуратуры, как пудовая кувалда — грецкий орех. Одно мокрое место и труха вместо скорлупок. Все документы, собранные майором, были точны и четки, а аргументация в них не вызывала ни малейшего сомнения в том, что Нина Печорская и Анатолий Силин, которых Валдис Давидович столь настойчиво и безапелляционно обвинял в убийстве Печорского, — стопроцентно невиновны! Предпринимателя Модеста Печорского убили совершенно другие люди, о которых старший следователь прокуратуры Валдис Гриндель даже не подозревал. А ведь он уже доложил начальству, что дело Печорского с улицы Грузинской раскрыто и вина обвиняемых в этом деле доказана. Полнейшее фиаско!

Валдис Давидович отложил прочитанный рапорт и смежил веки. Тело неожиданно потяжелело, он почувствовал, что очень устал. Требовался отдых, причем немедленный.

Начальство Гринделя, знакомое с рапортом майора Щелкунова, думало примерно так же. «Подустал наш неутомимый борец за справедливость Валдис Давидович, поистратил душевные и физические силы. Что ж, надо пойти ему навстречу — дать ему внеурочный отпуск, а на его место назначить следователя Алексея Вершинина. Он хоть и молод, но весьма перспективен. Пусть поработает, наберется опыта».

Следователь прокуратуры республики Вершинин с делом коммерсанта Модеста Печорского, задушенного в собственной квартире итээровского дома по улице Грузинской, справился весьма быстро. И через непродолжительное время Нина Печорская и Анатолий Силин были отпущены. С извинениями за причиненные неудобства.

Из изолятора временного содержания их отпустили почти одновременно.

Первой вышла Нина. Оглядевшись, она оперлась о край заборчика и принялась дожидаться (следователь, что вел ее дело, сообщил, что Анатолий Силин также оправдан и сейчас оформляются документы на освобождение его из-под стражи). Вообще, отпущенные на свободу из ИВС обычно стараются как можно быстрее удалиться подальше от неприятного места. Словно опасаясь, что служащие изолятора спохватятся да и вновь вернут бывших подозреваемых на шконку. Печорская же никуда не уходила. Похоже, она готова была сидеть и ждать выхода из ИВС Анатолия Силина, сколько того потребуется.

Однако долго дожидаться не пришлось. Примерно через четверть часа ворота изолятора открылись, и на заснеженную улицу вышел Силин. Нина сделала несколько шагов навстречу. Они обнялись и долго так стояли, словно не веря, что они вновь на свободе и все обвинения с них уже сняты. А потом пошли, касаясь плечами друг друга, с каждым шагом ускоряя темп. Наверное, они тоже хотели поскорее покинуть зловещее место.

Майор Щелкунов стоял поодаль и наблюдал за их трогательной встречей. «А все-таки что-то такое есть в этой девчонке». Он еще долго смотрел им вслед. Ему бы, наверное, стоило порадоваться за них или хотя бы улыбнуться, но почему-то не получалось… В душе была грусть.

Зинаида уже выздоровела, завтра она должна выйти на работу. Кажется, она обещала напоить его вкусным чаем. Самое время, чтобы напомнить ей об этом. Спасаясь от стылого ветра, Виталий Щелкунов приподнял воротник и зашагал по направлению к ее дому.

Громщик — грабитель; квартирный вор (жарг.).

Замочить — убить (жарг.).

Карась — богатый человек (жарг.).

Зюкать — говорить (жарг.).

Фармазон — мошенник (жарг.).

Шмара — сожительница вора (жарг.).

Лощенок — несовершеннолетний подросток-воришка (жарг.).

Карась — богатый мужик (жарг.).

Грач — состоятельный человек (жарг.).

Миша — жертва хипесницы (жарг.).

Хаза — (здесь) квартира хипесницы (жарг.).

Кот — сообщник хипесницы (жарг.).

Пухлый, жирный — богатый (жарг.).

Дядин дом — тюрьма (жарг.).

Хрусты — деньги (жарг.).

Кумган (куман) — узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой, применявшийся в Азии в основном для умывания и мытья рук, исходя из традиции отправления естественных потребностей на исламском Востоке.

Булыга — фальшивый бриллиант (жарг.).

Сверкальцы — бриллианты (жарг.).

Штымп — дурак (жарг.).

Сидеть у хозяина — сидеть в тюрьме (жарг.).

Масть — воровская специализация; каста (жарг.).

Лощиха — женщина (жарг.).

Кошка — проститутка (жарг.).