– …Нет в мире совершенства, – сказала Астра, а Мирон с какой-то странной тоской подумал, что вот он – образчик совершенства, новый виток эволюции, существо, отобравшее у человека желтую майку лидера, стоит прямо перед ним и иронично усмехается.

– Отрываю от ужина? – вежливо поинтересовался Мирон и крепко сжал осиновый кол.

Расклад нынче был такой, что ужином запросто мог стать он сам, но сдаваться без боя – не в правилах его рода. И убегать от опасности тоже. Такие вот дурацкие правила!

– Уже не отрываешь. – Астра стерла кровь с уголка рта. Наверное, сытость вызывала в ее черной душе некое благодушие, раз она перешла с официального «вы», на интимное «ты». Или у первородных тварей просто не принято церемониться с будущим ужином?

– И кто это был? – Мирон сделал осторожный шаг навстречу упырице. Безумие и отвага… Куда ж от них деваться?

– Тебе не нужно этого знать, Мирон. – Астра тоже сделала шаг ему навстречу. – И лучше выброси свое… – Она на мгновение задумалась, а потом продолжила: – Свое оружие. Поверь, оно не выглядит достаточно убедительным.

– Это с какой стороны посмотреть, – сказал Мирон, но вместо того, чтобы сделать еще один шаг вперед, шагнул в сторону.

Так они и кружили – маленькими приставными шагами, как два пса, примеряющиеся, как бы половчее вцепиться друг другу в глотки. Шансов вцепиться было куда больше у Астры – Мирон не испытывал по этому поводу никаких иллюзий. Но Астра почему-то медлила. Может быть, забавлялась, как забавляется с полудохлой мышью сытая кошка?

– Ах, mon cher, – сказала она и снова улыбнулась, – как же мне импонирует твоя горячность! Молодая кровь…

– Из ваших уст это весьма сомнительный комплимент. – Мирон едва не добавил «мадам», но вовремя одумался. Никакая она не мадам, а самое настоящее исчадие ада. Даже пострашнее Цербера с его пылающим взором. Кстати, поддержка Цербера ему бы сейчас не помешала. Хотя бы моральная.

– И чувство юмора. – Астра замерла и добавила с вполне искренней грустью в голосе: – Очень жаль, Мирон…

– Что вам жаль? – спросил он, шкурой чувствуя приближение развязки, и занес руку с зажатым в ней осиновым колом.

Наверное, слишком медленно занес, потому что Астра вдруг оказалась очень близко. Можно сказать, интимно близко. Длинные ногти – или все-таки когти? – вонзились в шею аккурат над яремными венами. Одно движение – и он истечет кровью. Тут и к бабке не ходи.

– Жаль, что приходится вот так.

От Астры тонко пахло дорогими духами. Духами пахло, а кровью – нет. И не улыбалась она больше, а просто смотрела. Глазищи у нее были огромные. Один сплошной зрачок на всю радужку. И посмотреть, что же там – в глубине этих черных зрачков – хотелось просто невыносимо. Посмотреть хотелось, но Мирон сопротивлялся изо всех сил. Сил только на то и хватало, чтобы сопротивляться. Пальцы, сжимавшие осиновый кол, разжались сами собой. Вот и не осталось у него оружия. Если только кухонный нож…

– Не делай глупостей, mon cher. – Голос Астры был медово-ласковый, и когти, которыми она сжимала Миронову шею, почти не причиняли боль. – Давай покончим с этим быстро.

Ему не хотелось быстро. Не хотелось стать легким перекусом для первородной твари. Или хотелось? По крайней мере, животного страха Мирон точно не испытывал. Как и обуревавшей его до этого момента ярости. Гипноз! Астра пыталась его загипнотизировать!

В солнечном сплетении вспыхнуло и начало стремительно разгораться пламя. Оно не причиняло боли, оно отвлекало от страшного – от тьмы в зрачках Астры.

– Что же, совсем без прелюдий? – прохрипел он, нашаривая в кармане кухонный нож.

– К сожалению, мне некогда, mon cher, – Астра улыбнулась. Улыбка ее была самая обыкновенная, человеческая – никаких устрашающих клыков.

– Ну, как скажете. – Мирон тоже улыбнулся и всадил лезвие в живот Астры.

Она ахнула как-то совершенно по-женски, и в черном ее взгляде появилось обиженное удивление. Всего на мгновение Мирон испугался. Не за собственную жизнь, а за то, что вот прямо сейчас убил не первородную тварь, а обыкновенную женщину, взял грех на душу. А потом то ли ногти, то ли когти не слишком глубоко, но вполне ощутимо царапнули кожу на шее, и все сомнения враз развеялись. Следом за ними развеялся и туман в голове. Астра разжала пальцы, отпуская Мирона на волю. Вторую руку она прижимала к своему животу. На шелковой пижаме расползалось черное пятно. Кровь просачивалась сквозь ткань, марала аристократически длинные пальцы Астры, капала на землю.

– Ну как же так? – спросила она одновременно с раздражением и болью в голосе.

– Ну вот как-то так… – Мирон отступил на шаг, подхватил с земли осиновый кол, готовясь к новому нападению.

Но нападать Астра не стала, сложившись пополам и по-прежнему прижимая руку к животу, она отступила на шаг и тут же растворилась в темноте. Несколько мгновений Мирон слышал едва различимый шорох листьев под ее ногами, а потом все стихло. Может, и не было никакого шороха. Может, это все его богатое воображение. И никуда тварь не делась – зализывает раны где-то поблизости, а потом нападет, вопьется клыками в горло уже без всяких прелюдий.

Почти минуту Мирон оставался на месте, вслушиваясь в каждый шорох, готовясь к неизбежному. Неизбежного не произошло – Астра не вернулась. То ли решила прикончить его в другой раз, то ли рана оказалась не слишком приятной. Мирон сомневался, что банальный кухонный нож мог причинить серьезный вред подобному существу, но надеялся, что дыра в животе все-таки доставит некоторый дискомфорт. И шелковую пижаму он ей точно испортил, а дамочек, пусть бы даже и упыриц, состояние одежды иногда заботит куда сильнее, чем состояние здоровья.

Все эти мысли носились в голове Мирона стаей растревоженных летучих мышей, царапали мозг острыми коготками, бестолково бились изнутри о черепную коробку. Голова раскалывалась от боли. Или не от боли, а от попытки противостоять вампирскому мороку?

В темноте вспыхнули два красных огонька, а через мгновение к Мирону вышел Цербер.

– Ты зачем бросил ее одну? – спросил Мирон одновременно строго и облегченно. Строго, потому что не исключал, что Астра рванет к Лере. А облегченно, потому что отбиваться от упырей в компании призрачного пса было веселее.

Цербер мигнул дважды. Это, очевидно, означало, что претензии Мирона не обоснованы и с Лерой все в порядке. По крайней мере, пока.

– Идем к ней! – Мирон хотел было сунуть осиновый кол за пояс, но передумал. Кто их знает, этих первородных тварей? Вдруг Астра передумает уползать с поля боя и вернется!

Собственно, брести рядом с Мироном Церберу не было никакой необходимости, в пространстве он перемещался весьма ловко. Но, наверное, выглядел Мирон сейчас не самым лучшим образом, поэтому призрачный пес решил поддержать товарища. Да и не брели они, а трусили резвой рысью. Мирон впереди, Цербер прикрывал тылы.

С Лерой все было в порядке. Мирон первым делом проверил все витальные функции и осмотрел ее шею на предмет укусов. Никто Леру не кусал, обошлось!

Он на цыпочках, чтобы не разбудить Семеновну, вышел из флигеля и уселся на лавочку. Цербер тут же материализовался напротив.

– Астра… – процедил Мирон сквозь стиснутые зубы. – Модная писательница, светская львица… Кто бы мог подумать, что она и есть наша тварь! Нежданчик, да?

Цербер ожидаемо не отозвался, даже глазом не моргнул: ни один раз, ни два, ни даже трижды.

– И ведь я ее не прибил, – продолжил Мирон с досадой. – Ни тогда, ни сейчас. Неубиваемая какая-то нам попалась гадина. Как думаешь, теперь, когда она знает, что я знаю, она свалит из Гремучего ручья?

Цербер склонил черепушку на бок. Красный огонь в пустых глазницах горел ровным пламенем.

– Что-то мне подсказывает, что не свалит. Похоже, у них тут что-то вроде родового вампирского гнезда. Этакая малая родина и место силы. Я только одного понять не могу, – Мирон снова посмотрел на Цербера: – Зачем им Лера?

Цербер наклонил черепушку в другую сторону, щелкнул зубами.

Мирон потер виски. Голова по-прежнему раскалывалась, но, чтобы найти обезболивающее, нужно было оставить свой боевой пост, а пойти на это он никак не мог. По крайней мере, до рассвета. Зато можно позвонить Харону. Собственно, самое время звонить Харону. Ночь в разгаре.

Харон ответил на звонок почти мгновенно, наверное, держал мобильник поблизости.

– Что? – спросил он бодрым и ничуть не раздраженным голосом.

– Все, – сказал Мирон так же бодро. – Я ее нашел!

– Кого? – Голос Харона оставался ровным, почти равнодушным.

– Нашу первородную тварь. – Можно было выдержать драматическую паузу, но Мирон не стал – с Хароном такое не прокатывало. – Милочка была права: это женщина.

– Ты ее убил? – спросил Харон таким скучным тоном, что Мирону сделалось обидно.

– Я ее не убил, – сказал он после секундной паузы. – Она не такая, как наш дружок из оврагов.

– А какая она? – И вот, наконец, в голосе Харона проклюнулся интерес.

– Она?.. – Мирон задумался. Первым на ум пришло очевидное: Астра была красивая. Но Мирон сказал другое: – Она умная, Харон. Умная и хитрая. Она, конечно, тварь, но не безмозглая тварь. Если ты понимаешь, о чем я.

– Я понимаю: она умная и хитрая, – повторил Харон задумчиво. – Мне сложно понять другое.

– Что именно? – Разговаривать с Хароном всегда было нелегко, а уж по телефону еще сложнее.

– Почему ты до сих пор жив?

– Я? – На мгновение Мирон растерялся. – В смысле, почему я до сих пор жив?! Может быть потому, что всадил ей в живот кухонный нож? Понимаю, что это не антикварная шпага, но все же. – Ему вдруг сделалось обидно, словно Харон его в чем-то упрекал.

– Я думаю, она не хочет тебя убивать, – сказал Харон после небольшой паузы. Обиды в голосе Мирона он ожидаемо не заметил. – Она нападала на тебя уже дважды…

– И дважды мне приходилось делать ей лапаротомию в походных условиях! – огрызнулся Мирон.

Наблюдавший за ним Цербер мигнул трижды, но это было не насмешливое, а одобрительное подмигивание. По крайней мере, Мирону хотелось так думать.

– Хоть ты меня понимаешь, – сказал он, прикрывая микрофон ладонью.

Цербер мигнул один раз и улегся у его ног.

– Если она первородная… – Харон запнулся, а потом сам себя поправил: – Если она особенная – из породы тех упырей, которые орудовали в лощине во время войны, то она очень сильная. Во всех смыслах: и физическом, и ментальном. Думаю, с ней не справился бы даже я.

– Даже ты? Ну разумеется!

Мирон усмехнулся и чуть было не погладил Цербера по черепушке. Руку он отдернул в последний момент. Все-таки физический контакт с призраком причинял определенный дискомфорт. Шрам на ладони уже предупреждающе пульсировал тупой болью.

– Я не хотел тебя обидеть. – А ведь и в самом деле не хотел. Нет у Харона такой опции. Специально он не обижает никого и никогда. Проблема в том, что и чувство такта – это тоже недоступная для него опция. Тут уж никуда не деться. – Я хотел сказать, что, если бы она хотела тебя убить, она бы тебя убила. Ты ей зачем-то нужен, Мирон.

– Она пыталась меня загипнотизировать, – сказал Мирон задумчиво. – Кажется, пыталась.

– А ты?

– А я не поддался. – Он снова потер виски. – Но голова теперь болит просто невыносимо. Прихвати аспирин, когда приедешь. Ты же приедешь?

– Я приеду.

Вот и положительная сторона личности Харона: он никогда не задает лишних вопросов. Ну, почти не задает…

– Зачем я тебе там нужен, Мирон?

– Нам надо что-то решать с Лерой. Считаю, что оставлять ее в усадьбе опасно. Как думаешь?

– Я буду через час, – вместо ответа сказал Харон.

– Не въезжай через центральный вход. Не стоит поднимать на уши всю усадьбу. Встретимся у потайной калитки. У тебя же есть с собой ключ?

– У меня есть с собой ключ, но это может быть опасно. Та женщина…

– Тварь первородная, – поправил его Мирон.

– Тварь первородная может быть еще где-то поблизости.

– Ты боишься за меня или за себя, Харон? – Все-таки не удержался Мирон от сарказма. Может, это стресс из него так выходил: вместе с колючими, как битое стекло, словами.

– Я не боюсь, я просчитываю варианты. – Сарказм Харона тоже не брал. Пора было бы уже привыкнуть. – Но, если ты в самом деле ее ранил…

– Я ее ранил!

– Если ты ее ранил, – терпеливо повторил Харон, – то ей определенно нужно какое-то время на регенерацию.

– Какое? – тут же поинтересовался Мирон.

– Думаю, это зависит от тяжести повреждений.

– Колотая рана передней брюшной стенки. Это как минимум. Была бы эта тварь живая, кровотечение и перитонит были бы ей обеспечены, а так только поахала.

– Ей было больно? – спросил Харон. В трубке послышались какие-то посторонние звуки. Кажется, разговаривал он уже на ходу.

– Мне показалось, что да.

– Она сразу удалилась?

– Удалилась? – Мирон усмехнулся. – Я бы сказал, уползла.

– Но убить тебя она все еще могла. – Харон не спрашивал, а утверждал.

Мирон вспомнил опасную остроту то ли ногтей, то ли когтей и потер кожу на шее.

– Теоретически, могла. Ей бы хватило на это всего нескольких секунд.

– Но не убила. Ты ей нужен, Мирон.

– Зачем?

– Я пока не знаю. Подумаю над этим в дороге. Жди.

В трубке послышались гудки отбоя. Мирон сунул мобильник в карман.

К тому моменту, как Харон вошел в потайную калитку, новый день уже почти вступил в свои права. Дикая часть парка погрузилась в предрассветный туман, который пронизывали первые лучи восходящего солнца. Мирон пошел встречать Харона один. Цербер остался сторожить Леру. Что ни говори, даже в своей призрачной ипостаси он оставался опасным противником, если уж ему удалось остановить Астру в прошлый раз. Может быть, между упырями и призраками есть какая-то особенная связь? Ведь и те, и другие не принадлежат миру живых. Надо будет как-нибудь на досуге проверить свое предположение, попытаться расспросить Цербера о его взаимоотношениях с вампирами. А пока Мирон стоял, привалившись спиной к старому вязу и легкомысленно поигрывая осиновым колом. Позицию такую он выбрал неслучайно, необхватный ствол дерева надежно защищал его с тыла. Думать о том, что упыри могут лазать по деревьям, аки кошки, он себе запретил. Хватит с него на сегодня стрессов.

Калитка открылась бесшумно, впуская на территорию усадьбы чужака. Харон двигался с той самой звериной грацией, которой с детства завидовали все в спортклубе. Настоящий ниндзя, только долговязый и одетый в строгий костюм.

– Доброе утро! – Вежливо поздоровался он и протянул Мирону руку.

– Да уж, бывало и подобрее. – Мирон переложил кол из правой руки в левую, ответил на крепкое рукопожатие.

– Твой четвероногий друг?.. – Харон сощурился, сканируя пространство в поисках Цербера.

– Остался сторожить Леру. У него это очень хорошо получается, знаешь ли.

– Сторожить?

– Сторожить Леру.

– Тебе не кажется это странным? – Харон аккуратно запер за собой калитку.

– Что призрак дохлой собаки сторожит коматозную девчонку? Мне в происходящем кажется странным вообще все! Меня к такому не готовили, знаешь ли.

– Почему именно ее? – Харон продолжал сканировать пространство внимательным взглядом, но высматривал он теперь не Цербера, а упырей. – Она должна была умереть, но от нее отказались.

– Кто отказался? – спросил Мирон, помимо воли понижая голос до шепота.

– Смерть. От нее отказалась смерть. Постояла рядом и ушла. А вместо себя прислала мертвого пса.

– Как поэтично, – все так же шепотом сказал Мирон.

Он уже давно привык к странностям Харона. Да и кто нынче без странностей? Вот сам он, к примеру, шляется по чужим снам, призраков видит, вампирам противостоит. У него такие таланты, что всякие там супергерои Марвела нервно курят в сторонке.

– У меня есть одно соображение. – Харон его не слышал, Харон думал о своем. – А что, если на том рисунке и в самом деле он?

– Он – это кто? Цербер, гроза подземного царства?

– Он – это Темный пес рода Бартане. Ты же читал геральдическую книгу, которая хранится в музее?

– Ну, читал – это громко сказано. – Мирон пожал плечами. – Просматривал картинки.

– Я тоже просматривал. Однажды.

– И Ба тебе позволила?

Мирон даже замедлил шаг от удивления. Ба и Харон никогда не вступали в открытую конфронтацию, но было очевидно, что они друг другу, мягко говоря, не симпатизируют. Ба считала Харона странным и непредсказуемым типом. А Харон никогда не объяснял причины своих симпатий и антипатий. Этих двоих связывал лишь Мирон. Этого им было достаточно.

Харон помотал лысой головой.

– Она была в отпуске.

Мирон понимающе кивнул.

– Значит, подкупил кого-то из смотрителей.

– В кабинет меня пустили. – В голосе Харона вдруг послышалась досада.

– И чем ты не доволен?

– Я хотел попасть в хранилище.

– Ключ от хранилища есть только у Ба и ее зама.

– Зам оказался неподкупен. Я предлагал ему бесплатное погребение. Он отказался.

– Да ты что? Не может такого быть! Чего это мужик, которому едва исполнилось пятьдесят, отказался от такого заманчивого предложения?!

– И гроб любой модели на выбор.

– Не повелся?!

– Нет.

– Дурак! Он просто не знал, что некоторые из твоих гробов стоят, как хороший автомобиль. Мог бы перепродать.

– Не кощунствуй, – сказал Харон, не глядя в его сторону.

– А зачем тебе в хранилище? – тут же спросил Мирон.

– Я интересуюсь историей этих мест.

– Ну?

– А все самое интересное обычно хранят вдали от любопытных глаз.

– Мог бы просто попросить.

– Кого?! – Харон посмотрел на него с таким искренним недоумением, что Мирон не удержался от улыбки.

– Да, с Ба тебе было бы сложно договориться, согласен. Но на самом деле там нет ничего особенного, кроме… – Мирон осекся.

– Кроме чего? – спросил Харон, не просто замедляя шаг, а заступая Мирону дорогу. Теперь он нависал над ним, смотрел сверху вниз пристально и требовательно. – Что показалось тебе интересным? Скажи!

А ведь и в самом деле в хранилище было кое-что интересное! Кое-что, что Ба предпочитала запирать в сейфе, а не держать на виду. Не музейная ценность, но семейная реликвия, отданная Ба на хранение хрен знает кем, хрен знает когда.

– Что ты там видел?

Харон тронул его за плечо. Небывалое дело. Харон всегда и везде старался избегать лишних физических контактов с живыми объектами. Мертвые не в счет – со смертью у него имелся какой-то загадочный договор.

– Ошейник. В сейфе у Ба хранится серебряный ошейник!

– Точно серебряный? Ты уверен? – Кажется, никогда раньше Мирон не видел товарища в таком возбуждении.

– Ну, отличить серебро от нержавейки я худо-бедно могу. – Мирон потер шрам. Харон проследил за его жестом, нахмурился. – Здоровенный ошейник, который перешибет хребет любой собаке. Еще и колючий зараза… – Мирон снова потер шрам. – Я об него порезался и… – Он так и замер с открытым ртом.

– Ты порезался о серебряный ошейник и что? – Теперь Харон едва не тряс его за плечи. Вот это было уже не удивительно, а дико.

– И отключился. А когда пришел в себя, увидел его.

– Кого?

– Цербера. – Все остальное Мирон додумал сам, без тряски за плечи и наводящих вопросов. – Он появился после того, как я взял в руки ошейник.

– После того, как ты порезался об ошейник, – терпеливо поправил его Харон.

– Типа, кровавая жертва, да?

Харон кивнул.

– И этот ошейник не потянула бы на себе ни одна живая собачка. Живая не потянула бы, а мертвая и крепенькая, как годовалый бычок, запросто. Ладно, похоже, это и в самом деле ошейник Цербера. Не того, мифического, а нашего. И знаешь что? Я видел Цербера в своих снах глазами того урода, который пытался убить Леру.

– Где ты его видел?

– На заброшенной дороге. На обочине возле… – Мирон замолчал. – Возле того места, где она лежала.

– Правильнее сказать, возле того места, где пролилась ее кровь. Сначала он почуял ее, потом ты пришел в хранилище, взял в руки ошейник, поцарапался.

– И меня он тоже почуял. Какой-то слишком чуткий призрак получается. Тебе не кажется? Почему мы? Нет, почему я? Я обычный. Верх моих притязаний – это должность завотделением в заштатной больничке. Почему я?

– Она его нарисовала. – Харон словно бы и не слышал его вопросов. – Или где-то нашла рисунок.

– Цербера?

– На рисунке был не Цербер, а Темный пес. Вспомни герб, Мирон. Вспомни ошейник.

– Что-то не вяжется. – Мирон покачал головой. – На гербе собачка о трех головах, а у Цербера всего одна, да и та – черепушка.

– Но ты почему-то назвал его Цербером, трехголовым…

– Так получилось. Сработали какие-то ассоциации, наверное. Перечитал бабушкиных геральдических книг. Каким боком наш песик к тому, что на гербе?

– Это он. – Сказал Харон твердо. – Теперь я уверен, что это именно он и есть!

– Темный пес рода Бартане?

Харон молча кивнул.

– Тогда простой вопрос. Можно? Куда подевались еще две головы?! Да и на рисунке он какой-то дефективный получается.

– Не знаю. – Харон в задумчивости потер лоб. – Но не бывает таких совпадений, согласись?

За разговорами они не заметили, как вышли к утопающему в тумане флигелю. Зато заметили пару красных огней. По крайней мере, Мирон заметил, а Харон что-то почувствовал.

– Он здесь? – спросил, замедляя шаг.

– Собственной персоной. Стоит, семафорит красным глазом.

Мирон подмигнул Церберу, тот трижды мигнул в ответ.

– Хорошо. – По лишенному эмоций лицу Харона прошла легкая рябь – верный признак острой заинтересованности. – Мы можем все выяснить у него самого.

– Что выяснить?

– Кто он на самом деле. – Харон смотрел на Мирона как на неразумное дитя. Будь его воля, будь у него возможность вот так запросто общаться с порождениями иного мира, он бы уже давно все выяснил, а Мирон вот тормозит.

– Разумно. – Сказал Мирон и сделал шаг навстречу призрачному псу. – Слышишь, Цербер, разговор есть. Можно у тебя кое-что спросить?

Цербер утвердительно мигнул, с явным энтузиазмом щелкнул челюстями. Похоже, он, как и Харон, считал, что Мирон тормоз.

– Что? – спросил Харон, всматриваясь в туман.

– Он готов к интервью.

– Тогда спрашивай!

– Спрашиваю. – Мирон хотел было присесть перед Цербером на корточки, как перед живой собакой, а потом подумал, что выглядеть это будет по-идиотски и просто подошел поближе. – У нас тут возникли кое-какие предположения на твой счет…

Харон многозначительно засопел. Цербер мигнул утвердительно, мол, давай уже спрашивай, тормоз!

– Ты имеешь какое-то отношение к роду Бартане?

Цербер мигнул один раз и даже кивнул черепушкой.

– Какое?

Цербер мигнул трижды, а Харон застонал.

– Понял. Уточняю, ты Темный пес?

Цербер мигнул утвердительно.

– Это он. – Мирон искоса глянул на Харона, тот удовлетворенно кивнул.

– И на родовом гербе Бартане тоже твой портер?

Мирон снова посмотрел на Цербера, тот мигнул один раз.

– А почему у тебя там три головы?

Это был вопрос, который предполагал развернутый ответ. Наверное, поэтому Цербер мигнул трижды. Мирон взъерошил чуть влажные от тумана волосы, подумал немого и снова спросил:

– Раньше у тебя было три головы, так?

Цербер не стал мигать, просто кивнул.

– А потом две головы того… – Мирон задумался, подбирая правильные слова. – Отрубили, что ли? Как Змею Горынычу?

Цербер снова кивнул. В его пустых глазницах радостно заплясали красные огоньки, а длинный хвост дернулся из стороны в сторону, словно он был самой обыкновенной собакой.

– Порубили головушки-то. – Мирон посмотрел на Харона. Тот прискорбно покивал в ответ.

– А новые отрастить можешь? Ну, теоретически?

Цербер долго не отвечал, наверное, размышлял над вопросом, а потом мигнул один раз.

– Класс! – Мирон и в самом деле обрадовался. – Слышишь, Харон, головушки могут отрасти заново!

– Это очень хорошо, – сказал Харон вежливо.

– А что для этого нужно? – Мирон снова перевел взгляд на Цербера.

Цербер вопрос проигнорировал.

– Уточняю: есть какой-то способ вернуть тебе прежние формы?

Цербер мигнул утвердительно и даже несколько раз энергично кивнул.

– Способ есть, – перевел Мирон для Харона. – Вот только как понять, что это за способ?

– Спроси его… – Харон мотнул головой, – Нет, я сам. – Он смотрел в ту сторону, где стоял Цербер. – Этот способ как-то связан с ошейником?

Цербер не просто ответил, Цербер подошел к Харону и ткнулся башкой ему в бок. Харон пошатнулся, сделал глубокий вдох, с изумлением посмотрел на Мирона, спросил восторженным шепотом:

– Он меня сейчас коснулся?

– Он тебя сейчас боднул. Как самочувствие?

– Хорошо. – Харон выглядел почти счастливым.

– Хорошо? Обычно от его прикосновений как раз делается нехорошо. – Мирон поскреб начавший зудеть шрам.

– Все нормально. Ощущения, конечно, странные. – Харон вытянул вперед руку, ладонью вниз, и Цербер поднырнул черепушкой под протянутую ладонь. – Вот опять. Я же прав?

Мирон кивнул, сказал с легкой завистью:

– У вас с ним, похоже, полное взаимопонимание.

Цербер вынырнул из-под ладони Харона, трижды мигнул, но не зло, а задиристо.

Харон растерянно посмотрел на свою руку, а потом спросил:

– Валерия как-то связана с тобой?

Цербер ткнул его башкой в бедро один раз. Похоже, у этих двоих только что выработался свой собственный способ коммуникации.

– Это означает «да», – пояснил Мирон. – Если дотронется дважды, это будет означать «нет». Если толкнет трижды, это «сам дурак».

– Думаю, мы остановимся на двух первых вариантах, – сказал Харон очень серьезным тоном.

– Ох, не зарекайся. – Мирон покачал головой, а потом спросил: – Цербер, Лера твоя хозяйка?

Цербер мигнул утвердительно. Собственно, ничего неожиданного, но все равно очень интересно.

– Значит, она из рода Бартане?

Цербер кивнул.

– Выходит, дворянских кровей наша Лера, – сказал Мирон задумчиво и тут же спросил: – Может я тоже из каких-нибудь венгерских князей?

Цербер мигнул трижды, а Харон саркастически усмехнулся, словно понял, каким был ответ.

– Ясно, куда уж нам!

Мирон не обиделся, он обдумывал следующий вопрос. Цербер и Харон терпеливо ждали.

– Ей можно как-то помочь? – спросил он.

Цербер мигнул утвердительно, и дышать вдруг сразу стало легко. Мирон и не думал, что до этого было тяжело, что грудь придавливала невидимая, но увесистая плита.

– Можно вывести ее из комы?

Цербер мигнул, но уже после неуверенной, полной раздумий паузы.

– А… как? – Мирон знал, что вопрос дурацкий, что призрачный пес не сумеет на него ответить, но не знал, как сформулировать то, что волновало его сейчас больше всего.

Цербер ничего не ответил, даже не мигнул. Он улегся на дорожке, положил черепушку на передние лапы. А может, просто он и сам не знал, как это сделать.

– Хорошо, – Мирон вздохнул. – Тогда другой вопрос. Ты ведь знаешь о существовании вампиров?

Вместо ответа Цербер выразительно клацнул челюстями.

– Они могут тебя видеть?

Утвердительное мигание в ответ.

– Ты можешь причинить им вред?

Ответом ему стала сначала одна красная вспышка, потом почти сразу же еще две.

– Это ни да, ни нет? То есть, навредить можешь, но не сильно?

Цербер кивнул.

– Потому что ты призрак?

Еще один кивок.

– А если бы ты был в полной комплектации, смог бы?

Цербер снова кивнул, нервно дернул хвостом.

– Но для этого тебе нужен ошейник?

Еще один кивок в ответ.

– Ему нужен ошейник. – Мирон посмотрел на Харона.

– Ошейник в хранилище, – сказал тот.

– Я достану!

На самом деле, прикасаться к серебряному ошейнику совсем не хотелось, но если это нужно для дела, то деваться некуда. И Ба ошейник просто так не отдаст, учинит допрос с пристрастием. А что он ей может сказать? Знаешь, Ба, я тут познакомился с милым призраком дохлой собачки, и ему очень нужен его ошейник? Ба – женщина прогрессивная, но не до такой же степени! Значит, придется действовать без спроса. Нехорошо, конечно, но что делать? И с Лерой нужно что-то решать…

– Леру нужно забирать из этого заповедника, – сказал он вслух.

– Это не так просто сделать. – Харон покачал головой. – Я приложил столько усилий, чтобы она оказалась здесь, что могут возникнуть вопросы. Опять же, юридические моменты… Мы не являемся ни ее законными представителями, ни ее опекунами. Перевод осуществлялся с ведома и с посредничеством администрации больницы.

– То есть, ты хочешь сказать, что мы не сможем забрать ее обратно?

– Обратно – это куда? В больницу?

– В больницу ее не пустит Горовой. Это тот еще упырь, уж прости за сравнение. В лучшем случае, переправит ее в Веселовку. А Веселовка – это филиал ада на земле, если ты не знал.

– В больнице тоже небезопасно. – Харон думал о чем-то своем, отвечал механически.

– А здесь? – спросил Мирон с досадой. – Здесь, между прочим, шастает первородная тварь Астра. Кто помешает ей перегрызть Лере горло в перерывах между СПА-процедурами и массажем?

Лежавший на земле Цербер вдруг поднялся на лапы, встал перед Мироном. Красное пламя в его глазницах полыхало решительно и ярко.

– Что? – спросил Мирон. – Ты можешь ее защитить?

Пламя угасло, а потом вспыхнуло одиночной вспышкой.

– Уверен?

Еще одна вспышка.

– И Астра не сможет ей навредить?

Цербер кивнул.

– Он говорит, что может обеспечить Лере надежную защиту, – перевел Мирон для Харона.

– Он уже делал это раньше. – Голос Харона звучал ровно, но в словах его Мирону почудилась тень едва ли не благоговения. Цербер согласно мигнул. – Астра была здесь все эти дни, но не смогла навредить твоей… подруге.

Цербер снова согласно кивнул, а потом для надежности еще и боднул Харона в бок.

– Видишь, он подтверждает мои слова. – Тонких губ Харона коснулась едва заметная улыбка. – Он охраняет женщин рода на протяжении многих веков.

– Как минимум одна из этих женщин плохо кончила, – сказал Мирон мрачно. – Ты же у нас силен в истории. Помнишь, что стало с первой хозяйкой этой чудесной усадьбы? Вот именно! Ее убили!

Цербер, до этого спокойно стоявший между ним и Хароном, вдруг ощерился. Шкура на его загривке пошла волной и ощетинилась черными иглами, а в глазницах полыхнуло самое настоящее адское пламя. Что это было: злость или горечь? Мирону подумалось, что и то, и другое сразу.

– Прости, – сказал он примирительно и даже протянул вперед руку, мысленно готовясь к легкому разряду тока. Или не легкому, если судить по состоянию Цербера. – Я не хотел делать тебе больно. Прости, дружище!

Черные иглы сложились вдоль хребта, длинных хвост еще несколько раз нервно дернулся и обвился вокруг задних лап Цербера, адское пламя не угасло, но сделалось чуть тише. А потом Цербер мигнул, принимая извинения.

– Тогда ты спас кого-то другого. – Харон смотрел в ту сторону, где стоял призрачный пес. – Это был ребенок. Девочка, да? Если бы не было девочки, не было сейчас всего этого. – Он махнул тростью, рассекая клочья тумана. – Твоя прежняя хозяйка пожертвовала своей жизнью ради спасения своего ребенка. Я ведь прав?

Цербер медленно подошел к Харону, встал на задние лапы, а передние положил ему на плечи. Харон улыбнулся.

– Я прав. И ты сделаешь все, чтобы защитить Леру.

Цербер опустился на задние лапы и просто боднул Харона в грудь.

– Переформулирую вопрос, – сказал Мирон с мрачной решимостью. – Я знаю, что ты сделаешь все, чтобы ее защитить. Скажи, ты сможешь защитить ее от Астры?

Он ожидал очередной вспышки гнева, но Цербер просто однократно мигнул в ответ. И кто он вообще такой, чтобы сомневаться в возможностях мифической твари, которая, наверное, и создана-то была исключительно для защиты девочек Бартане? Проблема лишь в том, что одна из этих девочек Мирону небезразлична настолько, что он готов сомневаться и задавать неудобные вопросы.

– Он защищал их веками, – сказал Харон тихо, но весьма убедительно. – Он знает, что делает. Ты должен ему довериться, Мирон.

– Да, вот только комплектация у него тогда была покруче, – проворчал он в ответ и тут же добавил, обращаясь уже к Церберу: – Прости, старик, говорю, как есть.

Цербер мигнул трижды, и от сердца окончательно отлегло. Отношения выяснены, призрачная зверюшка не держит на него обиды.

– Нам нужен ошейник, – резюмировал Харон. – Попробуем улучшить комплектацию нашего призрачного друга.

Цербер трижды ткнул его лапой в плечо. Харон удивленно и, кажется, чуть обиженно глянул на Мирона. Тот пожал плечами и не без злорадства улыбнулся.

Утро началось с громкого птичьего ора. Это на старой вишне орудовала банда воробьев. Раньше Милу бесили эти птичьи разборки. Она даже подумывала спилить вишню к чертовой матери, но к завтраку обычно успокаивалась, прощала и воробьиную банду, и ни в чем не повинную вишню. Так было раньше, до того, как она познакомилась с Хароном, до того, как влезла в эту странную, страшную и одновременно увлекательную историю с вампирами. С тех пор жизнь ее засияла новыми красками, наполнилась новыми смыслами, и воробьиный ор совершенно перестал ее раздражать. Наоборот, было что-то по-домашнему уютное в этой утренней побудке, что-то правильное и естественное. Для полного счастья Миле не хватало только одного. Не открывая глаз, она потянулась, провела ладонью по простыне рядом с собой. Ей не хватало Харона. Она понятия не имела, как у них все будет, но ни секунды не сомневалась, что все будет, нужно только немного подождать. Харон не тот мужчина, которого можно взять нахрапом. Да и не хотелось ей нахрапом. Если уж на то пошло, ей бы хотелось, чтобы брали и добивались ее, чтобы Харон брал и добивался. Остальные мужики ее больше не интересовали. Такие дела.

Мила открыла глаза и села. Окно спальни было распахнуто, и один из воробьев, самый нахальный и самый смелый, скакал по подоконнику.

– Кыш!

Мила махнула рукой, прогоняя самозванца, а потом подумала, что, наверное, не стоит оставлять окна на ночь открытыми. Харон бы не одобрил. Следом она подумала, что Харон мог бы озаботиться ее безопасностью и, например, забрать к себе. Наверное, он бы так и сделал, если бы она хотя бы намеком дала понять, что ей страшно. Но, во-первых, ей не было страшно. А во-вторых, он должен принять решение сам, безо всяких там намеков.

Часы на прикроватной тумбочке показывали половину восьмого утра. Половина восьмого утра чудесного выходного дня! И это значит, что на работу ей сегодня не надо и можно посвятить день исключительно себе. Мила посмотрела на лежащий рядом с часами сертификат. Этот день она проведет с пользой и с удовольствием в райском уголке на дне Гремучей лощины. Не пропадать же добру! Тем более, вчера она проявила предусмотрительность и записалась на процедуры. Времени у нее достаточно, чтобы неспешно позавтракать, выкурить сигарету, а потом не спеша собраться и рвануть навстречу красоте и молодости.

Усадьба встретила ее запертыми воротами. Впрочем, ничего неожиданного. Строгие правила и информационный детокс. Мила помахала сертификатом перед носом одного из охранников, но тот оказался на удивление дотошным: ловко выхватил сертификат из ее рук, принялся его изучать.

– Интересуетесь СПА-процедурами? – не без ехидства поинтересовалась она. – Могу поделиться.

Охранник бросил на нее до обидного равнодушный взгляд и вернул сертификат.

– Добро пожаловать в Гремучий ручей, рай на земле, – сказал он механическим голосом и нажал на кнопку пульта, открывающего ворота.

– Не особо ты похож на апостола Петра, – проворчала Мила, заводя мотор.

Охранник, похоже, аллюзию не просек, так и остался стоять с каменным лицом.

Раздражение длилось недолго. Стоило только оказаться на территории усадьбы, как Милу охватило радостное возбуждение. Какими бы сложными и непредвиденными не были жизненные обстоятельства, радовать и баловать себя – прямая обязанность всякой нормальной женщины. А она очень обязательный человек!

Первым делом Мила заглянула во флигель, в котором пока еще не жила, а всего лишь существовала девочка Лера. За девочкой Лерой присматривала добродушная медсестра, представившаяся по-простому Семеновной. Мила тоже решила отринуть условности и наплевать на субординацию, поэтому милостиво сказала:

– Можете называть меня Людмилой. – И тут же спросила: – Ну, как наша пациентка?

Семеновна, воспринявшая светский вопрос слишком буквально, принялась прилежно перечислять все процедуры и все обследования, которые проходит девочка Лера. Терпеливо выслушивая отчет медсестры, Мила подошла к кровати, осторожно погладила Леру по голове. За то время, что они не виделись, девочка изменилась. Теперь она больше не выглядела изможденной и готовой в любой момент отдать богу душу, на скулах ее обозначился легкий румянец, а волосы отросли до вполне стильного и креативного «ежика». Девочка была самой обычной, но, как ни крути, что-то необычное в ней имелось. Во-первых, потому, что кому-то срочно потребовалось ее убить, а во-вторых, потому, что ею заинтересовался Харон. У Милы не было иллюзий по поводу причин его интереса. Очевидно, что девочка Лера была не в его вкусе. Она скорее подходила Мирону, который по молодости и простодушию еще не утратил надежду спасти мир и всех, кто подвернется ему под руку. Вот подвернулась девочка Лера – весьма симпатичная и даже загадочная. А чем она зацепила Харона? Уж ни этой ли своей загадочностью? Или Харон на самом деле такой же добрый, как и его бестолковый дружок, просто очень удачно маскируется под мизантропа? Ответов у Милы пока не было, а забивать голову философскими вопросами перед СПА-процедурами она не любила.

– Ну, давай уже выздоравливай! – Она в последний раз провела ладонью по Лериной голове, кивнула Семеновне и вышла из флигеля.

На ресепшене ее встретила юная нимфа в стильном медицинском костюмчике. Выглядела и улыбалась нимфа так, словно ждала исключительно Милу. Она заглянула в протянутый сертификат, сверилась с записью в лежащем на стойке блокноте и сказала медовым голосом:

– Людмила, добро пожаловать в рай!

И таки не соврала! Рай начинался сразу за дверью из матового стекла, где Мила облачилась в белоснежный банный халат и сунула уставшие от постоянного балансирования на каблуках ноги в удобные пушистые тапки.

Дальше было всякое! От весьма приятного до ощутимо болезненного, но неминуемо эффективного, если не прямо сейчас, то через недельку. Мила готова была наслаждаться приятным и мужественно переносить болезненное, потому что с детства выучила аксиому про требующую жертв красоту. К тому же, переносить тяготы иногда похожих на пытку процедур помогало осознание стоимости этих самых процедур и того факта, что ей они достались совершенно бесплатно, за красивые глаза.

И тем приятнее был финал всего мероприятия, когда Мила с чувством глубокого удовлетворения и выполненного долга упала в расположенный под широким тентом шезлонг с сигаретой в одной руке и стаканом какого-то суперполезного смузи в другой. Смузи оказался отвратительным на вкус, но она выпила его залпом. Не пропадать же витаминам! Лицо чуть пощипывало от процедур, расслабившийся организм норовил уснуть. Мила с блаженной улыбкой прикрыла глаза, отдаваясь на волю накатывающим дремотным волнам.

Уплыть далеко не получилось…

– Новенькая? – послышался рядом тихий голос.

– Уже не особо новенькая, – сказала Мила, не открывая глаз, – с пробегом.

– Гостям курить на территории центра категорически запрещено. – Голос сделался еще тише, плавно переходя в заговорщицкий шепот.

– Так я уже отгостилась, имею право.

Все-таки Мила открыла глаза, чтобы посмотреть, что за моралистка такая не дает ей сполна насладиться этим чудесным деньком в раю.

Дамочка лежала на соседнем шезлонге. И когда только успела подкрасться?! На ней был точно такой же банный халат, как и на самой Миле. Лохматые тапки небрежно валялись под шезлонгом. В руке дамочка держала стакан с чем-то красным и густым. Наверное, с каким-то особенным видом смузи. У Милы он был из зеленолиственных, а у этой мадамы, видать, из краснолиственных. Или вообще из какой-нибудь свеклы! Выглядела дамочка прекрасно! Обзавидоваться, как хорошо она выглядела. Тонкокостная блондинка с породистым, лишенным даже намека на возраст лицом и кожей, пожалуй, слишком бледной, но идеально гладкой.

– Тоже жертва СПА-процедур? – спросила Мила с вежливой улыбкой, за которой старательно прятала легкую зависть.

– Ну почему же жертва? – усмехнулась дамочка, обнажая белоснежные, идеально ровные зубы, а Мила тут же подумала, что ей самой давно стоило посетить стоматолога, зуб мудрости иногда поднывал и намекал на собственное несовершенство. – Я предпочитаю считать себя активным участником процесса, а не жертвой. Кстати, я Астра.

Она приветливо взмахнула рукой. На удивление, ногти ее были прекрасной миндалевидной формы, но безо всякого маникюра.

– Я Мила! – Язык не повернулся представляться официально, по имени и отчеству. Отчего-то подумалось, что в тех краях, из которых явилась эта… Астра, отчествами вообще не пользуются.

Чтобы хоть как-то загасить нарастающее раздражение от собственного внезапного несовершенства, Мила глубоко затянулась.

– Не угостишь сигареткой? – спросила Астра таким тоном, словно они уже стали лучшими подругами.

– А изгнания из рая не боишься? – Мила вытащила из кармана халата пачку сигарет и зажигалку, потянула Астре. – Расписания, правила и все такое…

Астра прикурила и по-кошачьи зажмурилась.

– Правила существуют для того, чтобы их нарушать, – сказала, не открывая глаз, а потом спросила: – Ты ведь тоже так живешь?

– Я по-всякому живу, – сказала Мила, разглядывая идеально ровное колечко дыма. В Астре все было идеальное, даже вот такая мелочь. – Бывает, что и нарушаю.

– Нарушаешь! – Астра открыла глаза. – Но знание расписания как раз играет нам на руку. В ближайшие четверть часа сюда никто не придет. Кури на здоровье.

– Какое-то сомнительное пожелание, – усмехнулась Милочка.

– Все в этой жизни следует делать с удовольствием. – Астра пожала плечами, отхлебнула из своего стакана.

– Из чего смузи? – поинтересовалась Мила, кивая на стакан.

– Смузи? – Астра удивленно приподняла бровь, а потом понимающе улыбнулась: – Это не смузи, это вишневый ликер.

– Нормально вы тут живете в этом своем раю: сигареты, вишневый ликер. А мне рассказывали про жесточайший детокс. – Мила поерзала на шезлонге, поудобнее пристраивая свое расслабленное после массажа тело.

– Это для тех, кто живет по правилам. – Астра отсалютовала ей стаканом, – а такие, как мы с тобой, вольны сами выбирать правила, по которым следует жить. Кстати, ты у нас надолго?

– Я у вас проездом. По подарочному сертификату. На мой взгляд, целого дня в этом раю нормальной женщине хватит за глаза.

– Жаль, – сказала Астра. – Нормальных женщин тут до обидного мало. Не с кем даже поговорить. Я уже молчу про вот это. – Она взмахнула рукой с почти догоревшей сигаретой, а потом спросила, снова понизив голос – Ты на машине?

– По-другому до рая хрен доберешься. – Мила села на шезлонге, свесив ноги на землю. Пора выходить из нирваны и возвращаться в привычную жизнь. – Есть хочу, – сказала она, косясь на стакан с вишневым ликером. – Волчий голод после всех этих процедур.

– Понимаю. – Астра усмехнулась. – Можешь нарушить еще одно правило? Так сказать, напоследок?

Мила даже спрашивать не стала, что нужно делать. Прекрасно проведенный день требовал яркого завершения. Сначала Мила планировала пригласить на ужин Харона. Была у нее такая мысль, когда она сдавала мобильный телефон со своими личными вещами в камеру хранения. Но потом она увидела свое лицо после процедур. Заверения косметолога, что к завтрашнему дню все пройдет, ее не устроили. Ей было нужно, чтобы все прошло к сегодняшнему вечеру, потому что представать перед Хароном в таком виде она не желала. Представать не желала, а приключений очень даже.

– Мне нужно в город, – сказала Астра, одним махом допивая ликер. – А нас не пускают. Мы подписали договор с центром.

– Психологический детокс, понимаю. – На самом деле Мила не понимала, как можно быть настолько бесхребетной, чтобы вверить несколько недель своей жизни в руки совершенно посторонних людей, добровольно сесть в тюрьму. Пусть даже это очень комфортная тюрьма. – Тебя подвезти до города?

Астра кивнула, а потом сказала:

– Мои процедуры на сегодня закончены, до завтрашнего утра я совершенно свободна. Вывезешь меня в багажнике своей машины. Надеюсь, в твоей машине есть багажник?

– Багажник-то есть, – сказала Мила задумчиво. – Проблема в другом. У меня билет в один конец. Боюсь, обратно в усадьбу меня больше не пустят.

– Ничего. – Астра легкомысленно махнула рукой. – Обратно я как-нибудь сама. Доеду до Видово, а там напрямую через лощину. На самом деле тут недалеко.

– А на территорию ты как попадешь? – Милу увлекла эта почти шпионская история. Увлекла до такой степени, что ей вдруг захотелось составить Астре компанию.

– Так же, как выберусь. Попрошусь в багажник к кому-нибудь из персонала. Досматривать авто они тут пока не додумались. – Она поморщилась, давая понять, как относится к действующим в Гремучем ручье правилам.

Ответить Мила не успела, потому что в их сторону направлялся официант. В руках он нес поднос с фруктами и разлитой по стаканам минералкой. Благо, к этому времени они с Астрой уже избавились от улик и представляли собой парочку мило беседующих бездельниц. Официант вежливо кивнул, поставил поднос на столик между шезлонгами и удалился. Мила взяла с подноса ветку винограда, Астра впилась зубами в персик.

– Лучше бы бутербродов принес, – сказала Мила, обрывая виноград.

– Не кощунствуй! – Астра доела персик, запила его минералкой, а потом спросила: – Ну, сколько у нас времени на сборы?

Из усадьбы Мирон выехал через главные ворота, в отличие от Харона, который предпочел воспользоваться черным ходом. Новый день уже полностью вступил в свои права. И если в Гремучей лощине права эти были ограниченны особенностями ландшафта и микроклимата, то наверху, в мире простых смертных, солнце смолило нещадно.

Перед тем, как приступить к задуманному, Мирон навестил Ба, испил у нее кофею, поболтал о пустяках. Рассказывать Ба о своей подработке, Мирон не стал. Почему-то ему казалось, что она не одобрит такое решение. Ба вообще недолюбливала Гремучий ручей. Истории, с ним связанные, любила, а вот саму усадьбу как-то не очень. И подливать масла в огонь Мирон не хотел. Между первой и второй чашкой кофе он узнал, что Ба в ближайшее время планирует посетить маникюршу и городскую библиотеку. Музей в ее планы не входил, и это было хорошо. Совершать налет на хранилище лучше без свидетелей.

План Мирона был одновременно прост и коварен. В музее он с малых лет был завсегдатаем. Его знали все сотрудники, у него были ключи от кабинета Ба. Правда, пришлось соврать дежурному смотрителю, что явился он по поручению Ба, якобы та забыла важные бумаги и отправила его посыльным. Разумеется, ему поверили. А с чего бы им не поверить такому чудесному молодому человеку? Остальное было делом техники. Мирон порылся в ящиках письменного стола Ба, нашел связку ключей. На его взгляд, было крайне неосмотрительно оставлять ключи вот так – почти на виду. Надо будет при случае указать Ба на такую оплошность. А пока все оплошности ему на руку.

В хранилище Мирон проскользнул никем не замеченный, подавляя поднявшиеся со дна души неприятные воспоминания, подошел к сейфу, набрал код. Чтобы взять в руки ящик с ошейником, ему потребовалось некоторое мужество. Он больше не боялся, что прикосновение к этой штуке призовет в хранилище Цербера, но ощущения, которыми сопровождалось их первое близкое знакомство, были до сих пор свежи. Поэтому ошейник из ящика Мирон вытаскивал с максимальной осторожностью.

Ничего страшного не случилось. Земля не ушла у Мирона из-под ног. Даже волна дурноты не накатила. Ошейник был тяжеленный и здоровенный. Мирону подумалось, что даже Церберу он будет изрядно велик. Да и как нацепить реальный ошейник на шею призрачного пса? У Мирона не было никаких идей, но он очень рассчитывал на светлый ум Харона.

Мирон сунул ошейник в рюкзак и уже собирался поставить опустевший ящик обратно, когда на дне сейфа заметил еще кое-что. Это был конверт из плотной бумаги. К счастью, незапечатанный, потому что вскрыть конверт, точно предназначенный не ему, у Мирона не поднялась бы рука. Или поднялась, но потом пришлось бы до конца дней своих испытывать муки совести, вне зависимости от того, что обнаружилось бы внутри конверта. А так оставалась хотя бы иллюзия, что он не делает ничего предосудительного. Ну, почти ничего.

В конверте хранилось несколько писем. Или, вернее сказать, одно письмо и один официальный документ. Официальный документ был сделан на немецком языке, которого Мирон знать не знал. Его лингвистические познания ограничивались крепким английским и самую малость французским. О том, что документ именно официальный, свидетельствовала печать и дата. Отправлен он был полтора года назад, но почему-то оказался не в папке «Входящие», а в хранилище на самом дне сейфа. Мирон старательно сфотографировал документ, на всякий случай перевернул, чтобы убедиться, что с обратной стороны нет ничего важного, и сунул обратно в конверт. Фото нужно будет непременно показать Харону, пусть на досуге переведет.

Письмо же было написано по-русски, размашистым и, словно бы неуверенным почерком. Так обычно пишут люди, отвыкшие от ручки, или с какими-то проблемами в нервно-мышечном аппарате. А может быть, человек, отправивший это письмо Ба, просто торопился. Или русский для него был неродным языком. Да мало ли что могло быть! Вполне возможно, что Мирон просто придирается.

Письмо было понятнее и куда занимательнее бюрократической немецкой писанины. Написал его человек, приславший Ба ошейник. Некий мистер Сандпайпер, представившийся председателем исторического общества города Вены, просил Ба оказать ему честь и принять на хранение семейную реликвию некогда великого, а ныне почти забытого венгерского рода Бартане. Вот откуда, оказывается, взялась геральдическая книга! Очень интересно!

Мистер Сандпайпер в своем письме особо настаивал, чтобы ошейник не вносился в каталог музея и ни при каких обстоятельствах не становился частью музейной экспозиции, но по возможности хранился в достаточно надежном месте. Этот странный подарок предназначался лично госпоже Софье Куликовой или, в случае ее ухода из жизни, ее наследникам. А геральдической книгой госпожа Софья вольна распоряжаться так, как посчитает нужным.

Помимо прочего, из письма загадочного мистера Сандпайпера следовало, что в ближайшее время музей под управлением госпожи Софьи получит некий грант на развитие, а сама она – вознаграждение за неоценимый вклад в сохранение культурного наследия родного края в целом и усадьбы «Гремучий ручей» в частности. Вознаграждение будет передано ей вместе с ошейником и геральдической книгой. Распоряжаться им, как и книгой, она вольна по собственному разумению.

На невысказанный Мироном вопрос о причинах столь небывалой щедрости в письме имелся пространный, но весьма туманный ответ. Мистер Сандпайпер называл себя потомком человека, который много лет назад побывал в усадьбе «Гремучий ручей» и имел счастье быть другом отца госпожи Софьи.

По всему выходило, что предок Сандпайпера дружил с прадедом Мирона, дедом Митей. И если дело происходило в Гремучем ручье, то можно было предположить, что этот самый предок тоже был активным участником сопротивления. Может партизаном, а может и подпольщиком. И, вероятно, что-то знал и про упырей, и про Цербера. Может быть даже встречался с ним лично. Интересно, тогда Цербер был во плоти, или таким же, как сейчас?

А еще интересно, почему ошейник Темного пса рода Бартане оказался у какого-то постороннего дядьки. А еще интереснее, почему посторонний дядька вдруг решил его вернуть. И вернул не настоящей хозяйке, которой, как они с Хароном сегодня выяснили, была Лера, а Мироновой бабушке да еще с такими туманными формулировками. Выходило, не подарил, а оставил на хранение. Для чего? Для кого Ба должна была его сохранить?

Вопросов было много, ответов пока не было вовсе, но Мирон не терял надежды. Лиха беда начало! Как-нибудь разберутся! А теперь ему нужно убираться из музея, пока кто-нибудь из сотрудников не застукал его на месте преступления!

Мирон сфотографировал письмо Сандпайпера, а потом сунул его обратно в конверт с документом на немецком языке. Конверт положил в сейф, поставил сверху опустевший ящик. Он был почти уверен, что Ба не станет проверять содержимое ящика. Это значит, что у них с Хароном есть время на решение проблемы.

Выйдя из хранилища, Мирон заскочил в кабинет Ба, вернул ключи на место, сфотографировал те страницы геральдической книги, на которых рассказывалось о роде Бартане, сфотографировал герб с Темным псом, увеличил в телефоне фото, чтобы внимательнее изучить ошейник. Ошейник был тот самый! В этом не было никаких сомнений, а это значит, они на верном пути. Куда заведет их этот путь, пока не ясно, но отступать никто не собирается. Леру нужно вытаскивать из комы. Но сначала нужно как-то воплотить Цербера.

Звонить Харону Мирон не стал, просто отправил сообщение и фотографии. Харон, по его прикидкам, сейчас должен был спать. Такой уж у него был график. Мирону и самому спать хотелось почти невыносимо. Ночные бдения давали о себе знать. Вообще, со всей этой историей он, как и Харон, перешел в ночной режим. Что ж делать, если упыри активничают исключительно при свете луны!

Чтобы совсем не выпасть из жизни, перед тем, как улечься спать, Мирон завел будильник. На сон он себе отвел ровно два часа. Глядишь, успеет и передохнуть, и перекинуться парой слов с Лерой. Сказать по правде, увидеться с Лерой ему хотелось так же сильно, как воплотить Цербера. Да и ей, наверное, будет любопытно узнать, что творится во внешнем мире, пока она прохлаждается в этой своей коме.

Цербер явился в тот самый момент, когда Мирон рухнул на кровать. Явился просто так, доложить, что все идет по плану, Лера жива и невредима, враги расползлись по гробам и норам. Разумеется, ничего такого Цербер не сказал, но уже само его присутствие в квартире Мирона говорило о главном: в Гремучем ручье все под контролем, благородный рыцарь может спать спокойно.

– А я достал твою сбрую. – Мирон потянулся за рюкзаком, вытащил ошейник. Тот с тихим треньканьем улегся поверх банной простыни, по случаю жары служившей Мирону одеялом. – Это ж твоя?

Цербер утвердительно кивнул.

– Так может ты ее того… примеришь?

Цербер мигнул дважды.

– Не можешь?

Ответом ему стал кивок черепушкой.

– А как же нам тогда тебя воплотить? – Мирон взъерошил волосы. Уставший организм молил о хотя бы кратковременном отдыхе, но мозг продолжал лихорадочно, хоть и не слишком результативно искать варианты решения проблемы. – Если есть ошейник, должна быть и шея, на которую он надевается. Так?

Цербер снова кивнул.

– И шея эта должна быть, как минимум, материальная. Так?

Еще один кивок в ответ. Цербер нетерпеливо переступил с лапы на лапу, в красном пламени, полыхающем в его глазницах, Мирону чудилась надежда. Вот только в гудящую от усталости Миронову голову не приходило ни одной светлой мысли. Лезла всякая ерунда.

– Останки твои нам, что ли, нужно откопать? – спросил он и широко зевнул.

Цербер вскочил на ноги, положил передние лапы на кровать в опасной близости от Мироновых коленок, мигнул, а потом еще и кивнул для пущей надежности.

– Реально откопать? – переспросил Мирон потрясенно. – Сначала откопать, а потом на твои бренные останки нацепить ошейник?

Чувствовалось в поведении Цербера некоторое колебание. То ли колебание, то ли неуверенность. То ли Мирон, по своей привычке, снова неправильно сформулировал вопрос.

– А где могилка твоя? – спросил он, потирая виски.

Вместо ответа Цербер зло ткнул его лапой в колено. Зло, потому что через все Мироново тело словно бы прошел разряд электрического тока. Это Харону общение с потусторонним только в радость, а вот Мирону приходится тяжеловато.

– Попрошу без лап! – Мирон отодвинулся подальше от Цербера. – Не видишь, я думаю!

Если бы Цербер мог говорить, то, наверняка, сказал бы, что думает Мирон плохо. Но единственным средством коммуникации у них были красные огоньки в мертвых глазницах мертвого пса, поэтому Цербер просто трижды мигнул.

– И без оскорблений, – проворчал Мирон, а потом сказал умоляюще: – Слушай, друг, голова болит, котелок не варит. Это тебе все нипочем, а мне нужно хотя бы пару часов сна. Обещаю, я что-нибудь придумаю. Найдем мы твое тело. Ну, то, что от него осталось.

Цербер угрожающе занес лапу над вторым его коленом, Мирон зажмурился, готовясь к очередному разряду. Но разряда так и не случилось. Пару мгновений он посидел зажмурившись, а когда открыл глаза, Цербера уже не было в комнате. То ли обиделся, то ли понял, что с Мироном сейчас каши не сваришь.

– Я подумаю об этом завтра, – сказал Мирон и рухнул сначала на кровать, а потом почти сразу же в сон.

Это был ее сон. Мирон понял это, когда больно приложился затылком о каменные плиты пола. Голова отозвалась болью, а Мирон с отстраненной деловитостью подумал, что его бедное тело притащило в сон все свои физические проблемы. Раз болела голова в реальном мире, так получи по ней и в мире призрачном. Он чертыхнулся, сел и осмотрелся. Место было знакомое. Сюда Мирон попадал всякий раз, когда собирался встретиться с Лерой. На сей раз анфилада комнат, которую ему предстояло преодолеть, выглядела светлее и наряднее. Наверное, Лериной фантазии и домовитости хватало уже на то, чтобы обустроить не только каминный зал, но и весь этот замок. О его появлении она тоже догадалась, потому что, стоило только Мирону встать на ноги, как в воздухе послышался мелодичный и призывный перезвон колокольчиков.

По чисто выметенным, а может даже и вымытым плитам Мирон уверенным шагом двинулся на звук колокольчиков. Предварительно он убедился, что выглядит вполне прилично – никаких тебе набедренных повязок и семейных трусов. На сей раз Лера вырядила его в льняные штаны и белоснежную рубаху. Обуви к этому расслабленному прикиду не полагалось. Хорошо хоть, что полы вымытые и теплые.

В каминном зале жарко горел огонь. Розы благоухали не только на широких подоконниках, но и на низеньких столиках, которых раньше в зале не наблюдалось. Как не наблюдалось в нем раньше и ярко-розового коврика для йоги. На коврике стояла Лера. Не на ногах стояла, а на голове, заплетя ноги в какую-то замысловатую асану. Мирон как-то сразу понял, что и коврик для йоги, и ноги заплетены не просто так, а со смыслом.

– Привет! – сказала Лера, не меняя позы. Лицо ее, вопреки законам тяготения, оставалось бледным, взгляд был сосредоточенный и лишь самую малость обиженный.

– Привет! – Мирон уселся напротив. Собственные ноги он, как умел, сложил в позу лотоса. – Решила попрактиковаться? – спросил вежливо. – В доме прибралась, спортом занялась.

– А что мне тут еще делать? – Обиды в Лерином взгляде стало чуть больше. – Это у вас там жизнь бьет ключом…

– Избушка-избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом, а то как-то неудобно общаться, – сказал Мирон, склоняя голову на бок, чтобы лучше разглядеть выражение Лериного лица.

Из асаны Лера вышла с кошачьей грацией, уселась на коврике напротив Мирона.

– О чем будем общаться, Иван-царевич? – спросила не без ехидства.

– Ну, например, я сегодня почти убил настоящую вампиршу.

– Почти? – Лера приподняла одну бровь.

– Живучая оказалась тварь. – Обижаться на сарказм Мирон не стал, понимал, что Лере тут не сладко.

– Весело у вас там. – Она вздохнула.

– Обхохочешься. Но ты под присмотром.

– Мое тело.

– Если тебе так будет удобнее. Цербер приходил?

Разговор не клеился. Лера была на него обижена и, кажется, немного смущена.

– Наведывается. – Она провела обеими ладонями по ежику серебристо-белых волос.

– Он тебя там охраняет.

– Есть от кого?

– В мире полно негодяев. – Мирон пожал плечами, а потом сказал: – А мы ищем способ, как воплотить Цербера.

– В каком смысле воплотить? – От удивления Лера даже злиться перестала.

– В прямом, вернуть из мира мертвых в мир живых во плоти.

– Сказки какие-то, – прошептала она.

– Сказки ты еще не слышала. Хочешь расскажу?

Она кивнула, склонила голову на бок. В этом движении было что-то роднящее ее с Цербером. Наверное, не зря говорят, что домашние питомцы со временем становятся похожи на своих хозяев. Но комплемент получался сомнительным, поэтому Мирон сказал другое:

– Ты в курсе, что у тебя не красная кровь?

– А какая? – спросила Лера с таким искренним удивлением, что ему стало смешно.

– Голубая. Голубых кровей ты девица, Лерочка! Можно сказать, ты последняя из потомков древнего венгерского рода Бартане. Графского рода, между прочим.

– Я?! – Она больше не удивлялась. Губы ее снова кривились в саркастической усмешке. – Мироша, что ты принял для того, чтобы уснуть?

– Не веришь? – Он не стал обижаться на «Мирошу», хотя соблазн был велик. – Понимаю, я бы сам не поверил. На графиню ты не тянешь, но против фактов не попрешь! – Он похлопал себя по карманам штанов, посмотрел на Леру: – Ты можешь материализовать мою мобилу?

– Не знаю, не пробовала.

– Так попробуй. Там доказательства твоего вельможного происхождения, миледи.

– Со всем содержимым? – Лера зажмурилась, сосредоточилась.

– Интимные фото можешь не материализовывать.

– А они есть? – Она приоткрыла один глаз.

Мирон усмехнулся.

– Шучу. Не отвлекайся! – Такая сосредоточенная она нравилась ему особенно. – Вот прямо сюда его клади!

Он протянул руку ладонью вверх. Через пару мгновений на ладони появился его мобильник.

– Он? – спросила Лера удивленно, словно сама до конца не верила в то, на что способна.

– Сейчас проверим! – Мирон ввел пароль, открыл галерею. – Он! Вот любуйся!

Любовалась Лера долго. Сначала разглядывала фото из геральдической книги, потом письмо.

– Что это? – спросила, наконец, и постучала ноготком по гербу.

– Это твой фамильный герб, а на нем наш четвероногий друг Цербер. По вашему, графскому, Темный пес – защитник рода Бартане.

– Очень увлекательно, а я здесь при чем? – Лера снова нахмурилась.

– При том, что Цербер охраняет именно тебя.

– И?..

– И это значит, что ты одна из Бартане. Вероятно, самая последняя в роду.

– Бред! – Лера покачала головой. – Мирон, где я, а где Венгрия?! Я обыкновенная!

– Так уж и обыкновенная? – Мирон выразительно посмотрел на свой мобильник. – Тогда расскажи, как у тебя все это получается?

– Что – это?

– Да все! Замок, камин, вот этот коврик, мой телефон! Кстати, рубашка мне маловата, у меня развитая грудная мускулатура, детка.

Про мускулатуру Лера пропустила мимо ушей, все ее мысли были заняты осознанием вскрывшейся проблемы. Или открывшихся перспектив. Это уж с какой стороны посмотреть.

– Дамочки из рода Бартане были весьма своеобразными. – Мирон не стал ее больше мучить. – В давние времена их бы посчитали ведьмами, а в наш просвещенный век – экстрасенсами.

Лера скептически фыркнула.

– Обычным девицам полагаются болонки или йорки, на худой конец. А тебе в качестве домашней зверюшки выдали целого Темного пса. Не находишь это странным?

– Нахожу. – Держать удар эта девчонка умела. – Но все равно не понимаю. Не было в моей жизни ничего такого…

– А что ты вообще помнишь о своей жизни? Или вспомнила? – спросил Мирон с надеждой.

Она покачала головой.

– Ничего, еще вспомнишь. – Он осторожно погладил ее по волосам. – Но ты особенная, и спорить с этим нет смысла. Даже то, что ты не умерла – уже чудо.

– Я застряла! – Лера мотнула головой, стряхивая его руку. – Я застряла в этом чертовом месте! По-твоему, это жизнь?!

Можно было сказать, что он обязательно что-нибудь придумает, что вытащит ее из мира теней на солнечный свет, но Мирон промолчал. Много ли он знает про мир теней? Он в этой истории такой же слепой котенок, как и Лера. Разве что чуть более живой.

– Обещай мне, – сказала Лера после долгой паузы. – Обещай, что, если у тебя там наверху ничего не получится, ты меня…

– Что я тебя?..

– Ты отключишь меня от аппарата, – сказала она с отчаянной решимостью. – Как только я решу, что с меня достаточно, ты все сделаешь.

По позвоночнику пробежал холодок, в солнечное сплетение словно впился раскаленный крюк, на мгновение стало так больно, что Мирон зажмурился.

– Лера, ты не подключена к аппарату, – сказал он тихо и твердо.

– Значит, ты что-нибудь придумаешь. – В ее голосе тоже была боль, но не было решительности.

– Как? – спросил Мирон. – Предлагаешь придушить тебя подушкой?

– А можно?

– Ты дура, да?! – рявкнул он в сердцах.

Она ничего не ответила, она смотрела на него, а во взгляде ее водили хоровод надежда и отчаяние. Надежды было чуть больше, отчаяния чуть меньше. И Мирон сделал то, чего не собирался делать ни за что и никогда.

– Мы со всем разберемся, – пообещал он.

– Как? – спросила Лера, и надежды в ее взгляде стало еще больше.

– Как сможем, так и разберемся. Ты – здесь, а я там.

– Звучит как план. – Она улыбнулась.

– Ты ведьма – Лера.

– Спасибо…

– Я о том, что ты сильнее, чем кажешься. Ты учишься управляться с этой своей… силой. И с каждым разом у тебя получается все лучше и лучше.

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих?

– В некотором роде. Но ты не одна, за тебя там знаешь, какие люди сражаются?!

– Какие? – Лера улыбнулась. – Расскажи!

И Мирон рассказал! И про Харона рассказал, и про Милочку. И про то, какие они классные, хоть и с придурью. Но кто нынче без придури?

Лере понравился его рассказ. Харон и Милочка ей тоже понравились. И то, что там, в мире живых, за ее телом ухаживает медсестра Семеновна, которая не только ответственная, но еще и добрая, Лере тоже понравилось. Когда по анфиладам замка разнеслась раздражающая трель будильника, уходил Мирон почти с легким сердцем. Про Леру он понял еще одну очень важную вещь: чтобы развернуться в полную силу, ей нужно на кого-то опереться и от кого-то оттолкнуться перед взлетом. Мирону очень хотелось, чтобы этим «кем-то» для нее стал именно он.

Астра ждала Милу возле автомобильной стоянки. Держалась так, чтобы не светиться и не привлекать лишнего внимания. Одета она была в брючный костюм, который весьма эффектно подчеркивал ее фигуру. Мила снова успела позавидовать, пока шла к своей машине.

– Мой багажник – не самое чистое место на земле. – Она с сомнением осмотрела наряд Астры.

– Ничего, я специально оделась попроще. – Та легкомысленно махнула рукой.

– Ничего себе – попроще, – пробормотала Мила, поднимая крышку багажника. – Прошу!

В багажник Астра забралась с удивительной сноровкой и даже позу умудрилась принять не дурацкую, а вполне себе изящную. Умеют же некоторые бабы…

– В конце подъездной аллеи есть развилка, – сказала Астра. – Остановись – я пересяду в салон.

– Главное не забыть. – С памятью у Милы было все в порядке, просто почему-то захотелось поддеть Астру.

– Я напомню. – Астра улыбнулась ей из темноты багажника. Улыбка получилась хищная. Мила захлопнула крышку, уселась за руль. Примерещится же…

Из усадьбы Милу выпустили без лишних слов и досмотра. Попробовали бы они ее досмотреть! На быстром наборе в ее мобиле имелся телефон весьма известного в области адвоката. Когда-то у Милы с адвокатом случился бурный, но скоротечный роман. Роман закончился, а полезные связи и готовность помочь друг другу в трудную минуту остались. Так вот попробовали бы ее досмотреть!

Нужную развилку Мила, разумеется, не проскочила, остановила машину, открыла багажник. Астра сощурилась, прикрыла лицо от бьющих сквозь листву солнечных лучей.

– Дело сделано. – Мила отступила на шаг, давая Астре возможность выбраться из багажника.

Оказавшись на воле, Астра стряхнула с по-прежнему идеального костюма невидимые соринки, притопнула туфелькой. Туфельки у нее были загляденье: кроваво-красные, на высоченных шпильках. Наверное, старик Фрейд много чего смог бы рассказать про эти туфли, а Мила просто тихо позавидовала.

В машине Астра уселась на пассажирском сидении, поерзала, устраиваясь поудобнее и вытягивая свои длинные ноги, а потом откинула голову на подголовник и сказала с явным удовольствием:

– Как же хорошо!

Мила с ней согласилась. День, начавшийся так замечательно, плавно перетекал в не менее замечательный вечер.

– Куда тебя? – спросила она, заводя мотор.

– В магазин, – сказала Астра.

– Продуктовый?

– Промтоварный!

Они переглянулись и рассмеялись.

– Хочу прогуляться по городу, прикупить себе чего-нибудь из местного колоритного. Есть у вас тут что-нибудь колоритное? – Астра посмотрела на Милу.

– Я так понимаю, магнитики с видами города не предлагать?

Астра отрицательно покачала головой.

– Хрусталь у нас тут есть.

– Не довезу.

– Кошёлки из лозы. Очень миленькие.

– Кошёлки! – Астра расхохоталась.

– На этом все. – Мила смотрела на дорогу и тоже улыбалась. – Если хочешь, давай просто поужинаем, – предложила она. – Вот ресторан у нас тут есть очень хороший.

– А почему бы и нет! – Идея с рестораном Астре явно понравилась. – Надоело это диетическое меню, хочется нормальной еды!

Она снова улыбнулась, и снова белоснежная ее улыбка показалась Миле хищной. Всего на долю секунды, недостаточную, чтобы насторожиться или хотя бы задуматься над собственными ощущениями.

До города они домчали с ветерком. Мчали по той самой заброшенной дороге под бодрое завывание какого-то импортного рок-музыканта, рассекая бампером резвой Милиной машинки лиловые сумерки. Мила слов не понимала, а Астра даже пыталась рок-музыканту подпевать. Голос у нее был красивый, завораживающий. Как у мифической сирены.

Вот только в ресторане их ждала засада: по случаю субботнего вечера в зале не было ни одного свободного столика. Оказывается, записываться нужно было сильно заранее, оказывается, место уж больно популярное. Так с чуть виноватой, но все равно дежурной улыбкой сообщил им метрдотель. Мила сначала расстроилась, а потом разозлилась, принялась листать записную книжку в своем телефоне, искать полезные контакты, способные решить эту маленькую, но такую досадную проблему. Очевидно, первым делом позвонить стоило Харону, в прошлый раз ей показалось, что в ресторане Харон считается завсегдатаем. Но этот звонок был равносилен признанию собственной беспомощности, а меньше всего Миле хотелось выглядеть беспомощной.

– Я сейчас все порешаю, – сказала она, разглядывающей зал Астре. – Если потребуется, до мэра доберусь.

Добираться до мэра не пришлось, этот чудесный день явил очередное чудо! Из темных глубин зала к ним спешил юркий, одетый в ладный костюм-тройку старичок. Кажется, старичка этого Мила видела в свой прошлый визит, кажется, он о чем-то разговаривал с Хароном, когда она удалялась в дамскую комнату попудрить носик. Наверное, старичок этот имел в ресторане какой-то вес. Наверное, Харон тоже имел вес, потому что на сей раз встречу Миле оказали не в пример более радушную, чем пару минут назад. Старичок представился управляющим заведением Семеном Михайловичем Елистратовым, давним приятелем господина Харона, страстным ценителем искусства, которое тот привнес в этот бренный мир своими восхитительными работами.

– Какими работами? – спросила Астра с вежливой улыбкой.

– Посмертными масками, – сказала Мила небрежным тоном, словно между прочим. – У Харона похоронный бизнес, он вообще большой оригинал!

Отчего-то ей захотелось, чтобы и ее, Милу, связывали с Хароном, великим и ужасным.

– Какое изящное увлечение, – сказала Астра с нескрываемым восторгом, тем самым добавив себе еще несколько очков в Милиных глазах.

– Правда ваша! – Семен Михайлович приложился к узкой ладони Астры галантным поцелуем и почти сразу же выпустил ее руку. В его выцветших глазах мелькнуло, но тут же исчезло изумление. Дальше с восторженного тона он перешел на деловой, сообщив, что для друзей господина Харона в их заведении всегда зарезервирован столик, и, если в дальнейшем Миле вздумается посетить ресторан, она должна первым же делом требовать управляющего! Это было лестно, это было приятно и очень вовремя. Потому что Мила сомневалась, что хоть кто-нибудь из списка ее полезных контактов смог бы ей в этом помочь.

Столик, к которому их с Астрой провел Семен Михайлович, оказался тем самым, за которым они ужинали с Хароном. Хороший столик, удобный. Официант материализовался перед ним сразу же, как удалился управляющий. Что ни говори, а сервис тут был на высшем уровне. В такое место и столичную штучку Астру привести не стыдно. И это они еще не приступили к ужину!

Ужин удался! От спиртного Мила решительно отказалась. Ей бы хотелось заказать себе кальвадоса, поинтересничать перед Астрой, внести в атмосферу чего-то от Ремарка. Но Мила никогда не садилась за руль, выпив алкоголя. Астра остановилась на водке. Самой обыкновенной, сорокоградусной. Тоже интересничала? А, пожалуй, и нет! Пила она с какой-то мужской обстоятельностью и сноровкой. При этом почти не закусывала и совсем не хмелела. Наверное, именно это она и имела в виду, когда говорила про надоевший режим.

Несмотря на этот непритязательный и в чем-то даже плебейский выбор алкоголя, внимание присутствующих в зале мужчин Астра к себе привлекала. Пару раз особо смелые даже пытались пригласить ее на танцпол. От танцев Астра решительно отказывалась. Кажется, во всей этой человеческой круговерти ее интересовала одна только Мила: ее жизнь, ее работа, этот ее «загадочный Харон». Подобный интерес был Миле приятен. Наверное, продлись их с Астрой общение дольше, они могли бы стать подругами. У Милы никогда не было подруг: ни в детстве, ни в юности, ни в расцвете сил и красоты. Она считала себя умной, красивой и самодостаточной женщиной. Ей вполне хватало внимания и дружбы мужчин. Но с Астрой все было иначе. С Астрой ей было интересно! К тому же, Астра оказалась самой настоящей писательницей! Во время одного из их совместных перекуров Мила специально украдкой погуглила, чтобы убедиться, что Астра ей не врет.

Астра не врала! Она в самом деле написала книгу. А еще, как гласила бегло просмотренная статья, она была экспертом по стилю и этикету. Теперь понятно, почему она так чертовски хороша. Почему даже лежа в багажнике выглядела не кавказской пленницей, а Шамаханской царицей. И советы по стилю Астра раздавала щедро, но без этих вот столичных понтов. Нормальная оказалась баба, пусть во взгляде ее и проглядывало иногда что-то опасно яркое и острое, как вспышка молнии в майскую ночь. Впрочем, женщина и должна быть непредсказуемой и чуть опасной, чтобы мужчина, которого она выберет, не расслаблялся и не скучал в ее обществе.

Из ресторана они вышли в начале одиннадцатого, постояли на крылечке, вдыхая сладкий вечерний воздух, а потом Астра сказала:

– Ну, мне пора! Как тут у вас с такси? – Она полезла в сумочку за своим мобильным.

– Какое такси?! Я специально не пила, чтобы вернуть тебя в этот твой рай. Поехали! – Мила щелкнула брелоком сигнализации, и ее машинка приветственно мигнула фарами. – Я только не совсем понимаю, как ты планируешь попасть на территорию. – Мила уселась за руль, посмотрела на Астру. – Поздно уже. Предлагаю переночевать у меня, а завтра утром я тебя отвезу.

– Пересменка в Гремучем ручье начинается в начале двенадцатого. – Астра легкомысленно пожала плечами. – Высади меня на въезде в лощину, дальше я сама. Поймаю кого-нибудь из персонала по пути.

Мила представила, как Астра на этих своих высоченных каблуках бредет в темноте по лесному бездорожью, а за ней, такой стильной, такой изящной, в темноте крадется какой-нибудь упырь, и покачала головой.

– Довезу до развилки, а дальше лови, кого хочешь, – сказала она решительно и включила зажигание.

Машинка тихо рыкнула и резво покатилась прочь от ресторана, который Семен Михайлович называл «заведением». Если бы Мила глянула в зеркальце заднего вида, то непременно увидела бы того самого Семена Михайловича, выбежавшего на крыльцо и энергично размахивающего зажатым в руке мобильником. Милиным забытым в «заведении» мобильником. Но Мила почти никогда не смотрела назад, взгляд ее был устремлен вперед и только вперед. Такой уж она уродилась.

Они на всех парах промчались через весь город, который, как и все провинциальные города, укладывался спать с заходом солнца. Если в центре жизнь еще как-то себя проявляла, то, чем ближе к окраине, тем тише и темнее становились улицы, а в частном секторе, кажется, уже воцарилась ночь. Свет горел лишь в окнах домов, а тишину нарушал тревожный вой собак. Именно вой, а не лай. Раньше Мила такого не замечала, хотя и сама жила в частном секторе. Но ее частный сектор был куда веселее, наряднее и привлекательнее проносящихся за окном окраин. Ее частный сектор по местным меркам считался элитным. В дальних, но все же соседях у нее числилась Миронова бабуля, а Миронова бабуля в трущобах жить не станет. Это Мила знала точно. Они встречались пару раз на официальных городских мероприятиях. И всякий раз Миле казалось, что этой стильной, умной и малость надменной мадам самое место где-нибудь в Париже, а не в их богом забытом городке. Наверное, и Мирона Мила долгое время игнорировала именно из-за его сиятельной родственницы. Отчего-то ей думалось, что Мирон избалованный мажор, получивший заведование благодаря связям и влиянию своей бабки. Случай с девочкой Лерой коренным образом изменил ее мнение. Избалованный мажор ни за что не стал бы просить за какую-то незнакомую девчонку с минимальными шансами на выживание. Избалованный мажор не метался бы между пострадавшими, привезенными с той чудовищной аварии, в попытке помочь всем и сразу. У избалованного мажора никогда не оказался бы в друзьях такой человек, как Харон. Получается, внешность обманчива, а сама Мила не особо хорошо разбирается в людях. Получается, недостаточно для глубокого и качественного анализа парочки прочитанных книг по психологии.

Спустя четверть часа сонные городские окраины остались далеко позади, тишина, воцарившаяся в машине и вне ее, начинала напрягать. Мила покрутила ручку настройки радио, поймала местную радиоволну и сразу же попала на криминальные новости.

Да в их городке имелась и собственная радиостанция, и даже собственные криминальные новости, которые назывались по-идиотски пафосно «На крыльях ночи» и которые вел бессменный и бесталанный Карпуша Черный. Обычно на крыльях ночи прилетала инфа о мелких происшествиях: кражах, пожарах и семейных скандалах, но сегодня речь шла об исчезновении. Или, как осторожно и загадочно выразился Карпуша, о вероятности исчезновения. Над дикцией Карпуше стоило бы поработать с хорошим логопедом: он глотал окончания и пришепетывал, наверное, поэтому голос его звучал одновременно комично и зловеще.

– …Компания из четырех молодых людей отправилась в двухдневный поход четыре дня назад, – бубнил он, и от голоса его у Милы сводило скулы, а придремавшая было Астра приоткрыла глаза.

– Это что? – спросила она с ленивым интересом.

Ответить Мила не успела, за нее ответил Карпуша:

– Родственники пропавших сообщили, что молодые люди перестали выходить на связь два дня назад. Невероятное дело! Их мобильные телефоны отключены!

– Батареи сели. Тоже мне, невероятное дело! – сказала Мила с саркастической улыбкой. Карпуша Черный был ее одноклассником, а еще редкостным идиотом с манией величия. Он искренне мнил себя звездой и помимо вечерних новостей вел еще и собственный канал на Ютубе. В подписчиках у Карпуши было аж пять тысяч человек. Мила подозревала, что подписчики фейковые, как и вся Карпушина фальшивая суть.

– Родственники утверждают, что, как минимум, у двоих из пропавших при себе имелись пауэрбанки. – Карпуша словно вел с Милой словесный бой. – В полиции отказываются принимать заявления…

– Ну, три дня с момента пропажи ж еще не прошло, да? – спросила Мила, всматриваясь в темноту перед машиной. – А ребятки, наверное, совершеннолетние. А ребятки, наверное, решили оторваться по полной.

– Наша редакция решила проявить гражданскую озабоченность…

– Редакция! – фыркнула Мила. – Видела я ту редакцию, три калеки да вот этот шепелявый.

– Просим всех неравнодушных горожан внимательно выслушать приметы пропавших молодых людей. Если у вас имеется хоть какая-нибудь информация, – Карпуша выкрутил драматизм в голосе до максимума, – пожалуйста, звоните в нашу редакцию по номеру… – Дальше было неразборчиво из-за дефекта дикции. Мила не сумела разобрать сразу две цифры. Ну и смысл в такой гражданской озабоченности?!

Зато особые приметы он перечислил почти без запинок и пришепетываний, наверное, зачитывал с бумажки. Два молодых парня восемнадцати и девятнадцати лет, оба среднего телосложения, оба шатены. На одном штаны цвета хаки и такого же цвета футболка. Второй был одет в красную майку и синие джинсы, при себе имел гитару. Ну правильно! Если в поход, то непременно с гитарой! Мила усмехнулась. Девушки восемнадцати лет приметы имели побогаче. Одна – длинноволосая блондинка с убранными в хвост волосами, одетая в черную майку, серую ветровку и серые джинсы. Вторая – коротко стриженная брюнетка с татуировкой ворона на левом предплечье. Одетая в белую майку, белую олимпийку и синие спортивные штаны. Молодые люди планировали провести две ночи в лесу, при себе у них имелись походные рюкзаки и четырехместная палатка. Дальше следовало описание рюкзаков и палатки, которое Мила пропустила мимо ушей.

– И часто у вас тут так? – спросила Астра.

– Что?

– Пропадают люди.

– Да кто сказал, что они вообще пропали? – усмехнулась Мила. – Я сама знаешь, сколько раз вот так по молодости «пропадала»? И никто не переживал, по радио поиски не объявлял! Это Карпуша хайпует, рейтинги свои повышает. Лучше бы к логопеду сходил.

– На этом все! – сообщил Карпуша, а потом вдруг добавил заговорщицким шепотом: – Но лично у меня для вас есть эксклюзивная информация! – Дальше шла музыкальная заставка из «Оно». Наверное, она должна была придать дополнительный вес предстоящему сообщению. – Загадочное происшествие в городском морге. – Голос Карпуши упал до зловещего шепота, а потом сорвался почти на визг: – Подробности на моем Ютуб-канале «На крыльях ночи» сразу после полуночи! – И снова зловещая музыка. Как же без нее?! Но вот это «загадочное происшествие в городском морге» Милу насторожило. Что такое загадочное мог раскопать Карпуша? Уж не то ли, загадочное, которое они с Хароном и Мироном так старательно пытались скрыть?

– Пропавшие туристы, загадочное происшествие в морге, – усмехнулась Астра. – Весело вы тут живете.

– Да уж повеселее, чем вы в своем стерильном раю.

За вечерними байками Карпуши Мила не заметила, как они въехали в Видово. Вот тут, в отличие от города, жизнь била ключом: слышался смех и звуки музыки, горели фонари и подсвеченные разноцветными гирляндами террасы, вкусно пахло жареным мясом. От сердца как-то сразу отлегло, после Карпушиных рассказов хотелось именно вот такого привычного и заурядного. И даже, когда Видово осталось позади, какое-то время до них еще доносились обрывки какой-то застольной песни.

Настоящая тишина накрыла их уже в лощине. И тишина, и темнота. Было в них что-то мрачно-первобытное, что-то такое, от чего постоянно хотелось оглядываться и прислушиваться к каждому шороху. Очень хорошо, что они на машине! На машине проскочить эти невесть откуда взявшиеся джунгли им будет раз плюнуть.

А вот не вышло… Похоже, все чудеса, отмеренные на этот день, уже закончились, и началась подлянка. Подлянка маскировалась под березу, лежащую поперек дороги. Как она туда попала, Мила не знала и знать не хотела. Может ветром повалило, может какой-нибудь придурок из видовских дачников спилил. Прецедент уже имелся. Прошлым летом парочку таких вот охотников за бесплатными дровишками для шашлыка уже штрафовали и даже подвергали публичной порке. Наверное, поэтому на дело они стали выходить по ночам. Выйти-то вышли, а вот мозгов рассчитать, с какой стороны дерево рубить, чтобы правильно завалить, не хватило. Завалили, как умели – прямо на дорогу.

– Здрасьте – приехали! – сказала Мила с досадой и принялась выбираться из салона.

Наверное, долго выбиралась, потому что как-то так оказалось, что Астра уже ждет ее снаружи. Она стояла посреди дороги, носки ее дорогущих туфелек едва не касались распластанных по земле березовых ветвей.

– Это у нас тут что? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Это у нас тут какой-то козлина решил веников навязать! – сказала Мила и поморщилась.

– Посреди ночи? – Астра смотрела на нее с задумчивым интересом.

Отвечать Мила не стала, вместо этого прошла вдоль березового ствола к основанию. Дерево и в самом деле было срублено, причем, небрежно и бестолково. Наверное, козлина сильно спешил. Вполне вероятно, что они спугнули его светом фар.

– Эй! – заорала Мила во все горло! – Есть кто живой? Выходи, гад такой!

Разумеется, ей никто не ответил, и никто не вышел из темноты. Как говорила Милина бабушка, нет дурных! Береза выглядела старой и внушительной, но Мила все равно попыталась сдвинуть ее с места. Просто так, для очистки совести, хотя уже прекрасно понимала, что ни ей одной, ни им обеим эту махину с дороги не убрать. В багажнике машины имелся транспортировочный трос, но Мила не была мастерицей по части вязания узлов. К тому же, береза, как назло, оказалась разлапистая, упиралась ветвями в землю, не желала сдвигаться с места.

– Приплыли! – сказала Мила и с досадой пнула ствол ногой.

– Все нормально. – В отличие от нее, Астра казалась невозмутимой. – Мы почти на месте. Тут до усадьбы десять минут ходьбы. Можешь мне поверить, я здесь уже бывала. – На Милу она смотрела спокойным и внимательным взглядом, в свете выкатившейся из-за тучи луны радужка ее отсвечивала серебром.

– Ты планируешь прогуляться ножками? – спросила Мила. – Ножками по оврагам и буеракам?

– Планирую. – Астра, кажется, не видела в случившемся никакой трагедии. – За одно и голову проветрю.

Она планировала прогуляться одна по темной лощине! Лощине, которая, возможно, кишит упырями и прочей нечистью. Про упырей и нечисть подумалось так некстати, что Милу бросило в холодный пот.

– Давай объедем, – предложила она.

– Большой крюк. – Астра покачала головой. – Я могу не успеть к пересменке. Да что тут идти, Мила?! Я не понимаю.

Выглядела она и в самом деле недоуменной. А еще опасно наивной. Но не из-за природной наивности, а из-за неведения. Она ж не в курсе всей той фигни, которая у них тут творится в последнее время! Вот Мила в курсе, а потому ни за какие коврижки не попрется в эту чертову лощину. И плевать, сколько там осталось до усадьбы. Хоть десять минут, хоть десять секунд! Это только в фильмах ужасов наивные идиотки добровольно суются прямо в логово к монстру, а она не идиотка и давно не наивная.

– Давай вернемся в город. Переночуешь у меня, – предложила она, уже заранее предвидя, каким будет ответ.

– Всего десять минут – и я на месте. – Астра легкомысленно пожала плечами, снова внимательно посмотрела на Милу. Может, надеялась, что она решит составить ей компанию? Нет дурных! Все, что в ее силах, Мила сделала, все возможные варианты решения проблемы перечислила и предложила.

– Ты езжай. Я дальше сама. – Астра уже перебросила длинную ногу через березовый ствол. Опять с поразительной ловкостью и изяществом перебросила.

– Звери! – выпалила Мила. Это был самый последний аргумент. Про упырей же не расскажешь вот так, без подготовки, а про зверей запросто.

– Что? – Астра уже балансировала на березовом стволе, раскинув в стороны руки. Выглядела она при этом, как крупная птица. Наверное, хищная. Уж точно, не беспомощная голубица.

– Я говорю, у нас тут дикие звери, – сказала Мила вдруг осипшим голосом. – Завелись недавно. Мне пациент рассказывал.

– Какие звери? – Астра опустила руки вдоль туловища, застыла, словно готовилась взмыть в ночное небо.

– Волки. – Мила врала на ходу. – Говорят, бешеные. Если куснут, сорок уколов в живот. – Она несла такую ахинею, что самой было стыдно, но Астра слушала очень внимательно.

– Уже были жертвы? – спросила она, глядя на Милу сверху вниз этим своим серебристым взглядом. – Кого-то убили?

На память тут же пришла сцена из приемного покоя, когда в больницу заносили пострадавших в аварии. Тут и врать не нужно.

– Кого-то покусали! Про аварию на старой дороге слышала?

Астра ничего не ответила, склонила голову на бок, словно бы к чему-то прислушивалась.

– У нас информационный детокс, – сказала, наконец. – Никаких новостей!

– Так я тебе рассказываю! Какой-то зверь перекусал в той аварии кучу народа.

– На старой дороге?

– На старой дороге.

– Мила, – Астра улыбнулась, блеснув в темноте белозубой улыбкой, – старая дорога далеко, а Гремучий ручей близко. К тому же, – ее улыбка сделалась шире, а зубы еще белее, – иная женщина будет поопаснее бешеного волка. Езжай домой! – Она прощально взмахнула рукой.

Ну что ты сделаешь, если иные женщины бывают не только смелыми, но еще и сумасшедшими? Она сделала все, что могла.

– Десять минут, говоришь? – уточнила Мила, вытаскивая из сумочки пачку сигарет.

Астра молча кивнула.

– И по прямой?

– Все время по прямой.

– Тогда иди, а я тут постою, покурю.

– Зачем? – спросила Астра с искренним недоумением.

– Как доберешься до усадьбы, наберешь меня. – Мила порылась в сумочке и чертыхнулась. – Мобильник оставила в ресторане. Ворона… – Она сердито щелкнула зажигалкой, прикурила, сказала решительно: – Тогда просто кричи.

– Зачем? – Недоумения в голосе Астры стало еще больше.

– Если вдруг что-то пойдет не так, кричи! Тут тихо, слышно далеко.

– Что тут может пойти не так?

Мила чуть не сказала, что тут могут пойти упыри, но прикусила язык.

– Если хулиганы или еще что, – сказала она вместо этого.

– Хулиганы… – Астра усмехнулась, а потом сказала: – Мила, у нас же информационный детокс! У меня нет с собой мобильника. Все будет хорошо. Было очень приятно с тобой познакомиться! Надеюсь, еще встретимся.

Ответить Мила не успела, Астра взмахнула руками и исчезла. Наверное, просто отступила в темноту, но выглядело это жутковато.

– Ага, приходи в гости, – пробормотала Мила, глубоко затягиваясь сигаретой.

– Обязательно приду, раз приглашаешь, – отозвалась темнота совсем близко, и Мила подпрыгнула на месте от неожиданности. Или от страха?

Она даже толком не могла понять, за кого или кого боится. Наверное, причиной всему была вот эта кромешная тьма, у которой луне удавалось отвоевать совсем немного пространства. В этой темноте даже яркий свет фар Милиной машинки казался тусклым и неуверенным.

Если бы Мила была нормальной и здравомыслящей, она бы бросила все к чертовой матери, села за руль и втопила в пол педаль газа. Но она обещала, что будет ждать десять минут. Ну и что, что Астре не нужно ее обещание – ей самой важно держать данное слово.

– Значит, десять минут! – Мила взглянула на наручные часы, вернулась к своей машинке, оперлась поясницей на капот. – Время пошло.

Пока время шло, она успела выкурить три сигареты. Никогда раньше себе такого не позволяла – как могла, берегла здоровье. Но тут либо здоровье, либо нервы!

Третья сигарета как раз подходила к концу, когда тишину лощины в клочья порвал истошный, с ума сводящий крик…

Из усадьбы Харон выбрался никем не замеченный, вышел так же, как и вошел – через черный ход. Уходил не сразу, какое-то время понаблюдал за территорией, помониторил обстановку. Обстановка была спокойная. Обитатели усадьбы просыпались. По крайней мере, ее обслуживающий персонал. Присутствия Темного пса Харон больше не чувствовал, а это значило, что верный страж вернулся к своей хозяйке и в обиду ее никому не даст.

Можно было уходить. До брошенного на обочине лесной дороги катафалка Харон добрался за двадцать минут. Добрался бы и быстрее, если бы надел удобную обувь, а не дорогие английские туфли. Но звонок Мирона застал его на работе, а на работу Харон являлся исключительно в деловой одежде. Никаких тебе джинсов, никаких кроссовок и нелепых футболок, которые так любит Мирон.

Ночь выдалась хлопотная, в конторе ожидали погребения сразу три клиента, работы у Харона было много. А потом позвонил Мирон, и вместо того, чтобы отправиться домой, пришлось ехать за город, помогать мальчишке разбираться с вампирами. Харон диву давался, с какой легкостью принял факт существования нежити. Про себя он первое время старался называть вампиров представителями особой формы жизни, но получалось слишком длинно и не особо научно, поэтому, скрепя сердце, он остановился на предложенной Людмилой терминологии. Подумав про Людмилу, Харон замедлил шаг. О ней стоило не только думать, ей стоило бы позвонить. Нет, он не собирался втягивать хрупкую женщину в мужские дела, но подозревал, что Людмила разозлится, если узнает, что у них с Мироном есть от нее какие-то тайны. Собственно, не было никаких тайн, кроме того, что они выяснили, кто на самом деле творит непотребства в Гремучей лощине. И здесь Людмила оказалась права. Женщина! Особая форма жизни, высший вид…

Харон уселся за руль, включил зажигание. Сейчас он поедет домой, примет душ, сделает себе традиционный омлет с беконом, выпьет чашку зеленого чая и ляжет спать. Эту традицию он не нарушал уже много лет и не планировал нарушать впредь. Друзьям он будет полезен свежим и выспавшимся, с отдохнувшим мозгом и здоровыми рефлексами. Если Мирону хочется тратить заряд своих природных батареек, пусть тратит, а он, Харон, сторонник умеренности и перестраивать свою жизнь из-за каких-то там вампиров не намерен.

С такими мыслями он и уснул, чтобы проснуться ровно в три после полудня. Для этого Харону не требовались никакие будильники, вполне хватало собственных тонко настроенных биоритмов. Время после пробуждения было рассчитано и распланировано. После традиционных отжиманий и подтягиваний работа с документами и разбор рабочей корреспонденции. Потом обед. Три дня в неделю Харон готовил для себя сам, четыре оставшиеся – заказывал еду в собственном ресторане. Мог бы заказывать ежедневно – шеф-повар в его заведении был кулинарным гением, но Харон и сам многое умел, потому и занимался готовкой, чтобы не растерять сноровку и мастерство. Сегодня готовить самому не было нужды: ровно в 17.00 позвонил курьер. Харону осталось лишь накрыть стол и разложить доставленную еду по тарелкам. Обычно, высвободившееся время он посвящал просмотру новостей в сети и самообразованию, но сегодня сделал исключение.

На экране мобильного мигало сообщение от Мирона. В обычный день Харон бы сначала закончил запланированные дела, а уже потом открыл сообщение. Но сегодняшний день несколько выбивался из череды стабильных однообразных дней, и Харон снова изменил собственным принципам.

Мирон перебросил ему фотографии писем. Одного – официального, написанного на немецком, второго чуть менее официального – на русском. Из комментариев к фотографиям следовало, что письма Мирон нашел в сейфе своей бабушки вместе с ошейником Темного пса. Ошейник он забрал себе, а письма сфотографировал и переправил Харону для ознакомления. Харон ознакомился. Письма служили еще одним доказательством исключительной важности не только самого ошейника, но и семьи Мирона, выбранной неким господином Сандпайпером в качестве хранителей реликвии.

С семьей Мирона все было более или менее понятно: мальчишка происходил от Дмитрия Куликова, того самого юного партизана, участвовавшего в зачистке Гремучего ручья от вампиров во время войны. С родословной Людмилы тоже все ясно. Девочка… Девочка у них вообще уникальная, из тех самых Бартане, след которых, казалось, затерялся в веках. Про себя Харон мог сказать лишь то, что в некотором смысле он тоже уникален, хоть и не имеет родословной, достойной того, чтобы ей посвятили страницу в геральдической книге. Оставалось понять, какая сила собрала их всех в Гремучей лощине. И для чего собрала.

Если довериться интуиции и добытым Мироном письмам, сила имела вполне конкретное имя – Сандпайпер. Именно его рукой водила судьба, когда писала те самые письма. Стал ли этот загадочный человек причиной появления в Гремучей лощине Леры, Харон не знал, но чувствовал, что вампиры появились в усадьбе неспроста. Как и Темный пес. История выходит на новый виток. Может так статься, что очень кровавый и очень интересный виток. И он, Харон, непременно хочет оказаться в самом центре того торнадо, в которое закручиваются их судьбы.

Мирон позвонил ближе к вечеру. Голос его был бодр, сам он был полон решимости творить добро и глупости.

– Читал? – спросил он, не тратя время на приветствия.

– Читал.

– И что скажешь?

– Твою семью выбрали хранителями древнего артефакта.

– Ошейника?

– По всей вероятности.

– И что мне с этими новостями прикажешь делать? – Мирон не спрашивал, Мирон по своей старой привычке рассуждал вслух. Харон не мешал, молча слушал. – Я все понимаю: я реаниматолог, но как мне реанимировать мертвую собаку?

– Темного пса, поправил Харон. Все в его мире обязано иметь правильное определение. – Ты должен реанимировать Темного пса.

– А в том письме, которое на немецком, случайно не написано, как это сделать? – В голосе Мирона послышалась надежда.

– В том письме, насколько я понимаю, одна лишь юридическая рутина.

– И никаких инструкций?

– Никаких.

– Ладно. – Чувствовалось, что особого инсайта от него Мирон не ждал, а потому не особо расстроился. – Буду думать. Может быть, еще разок попытаюсь поговорить с нашим дружком из преисподней.

– С Темным псом, – терпеливо поправил его Харон. – Мне кажется, для начала нам нужно попытаться узнать, где покоится его тело.

– По покойникам у нас ты спец, я только по реанимационным мероприятиям. Ты куда сейчас, на работу?

Это был глупый вопрос. Вся жизнь Харона была подчиненна не только строгому порядку, но и работе, которую он смело мог считать любимой.

– Да, – сказал он после небольшой неодобрительной паузы.

– А я в усадьбу. Буду присматривать за Лерой, пока не придумаю, как реанимировать…

– …Темного пса. – Харон не дал ему договорить, предвосхитил, так сказать. – Я буду на связи, Мирон. Ты можешь звонить мне в любое время.

– Спасибо за разрешение. – Харон был почти уверен, что Мирон отвесил ему шутовской поклон. Угораздило же его в свое время связаться с таким несерьезным человеком.

– Пожалуйста, Мирон, – ответил он и отключился.

По пути в контору Харон несколько раз порывался позвонить Людмиле, но всякий раз откладывал мобильник в сторону. Наверняка, Людмила уже в курсе всего случившегося, позвонила Мирону, выяснила подробности. Почему не позвонила ему самому? Наверное, потому, что понимала, насколько он занятой человек, не хотела отвлекать от дел. Это было правильно и разумно, но Харона тревожило какое-то смутное, доселе неведомое ему чувство. Он не мог дать этому чувству верное определение, но, наверное, у обычных людей это называлось обидой. Ему было обидно, что ради выяснения подробностей Людмила позвонила не ему, а Мирону.

В конторе было спокойно. Волна живых клиентов схлынула сразу после полудня, а мертвые отличались завидным долготерпением. За то Харон их и уважал. Да и не было сейчас в конторе никого, кто требовал бы немедленного внимания. Подходящий к своему завершению день выдался бесплодным для тех, кто находится в услужении у самой смерти. Редкий, надо сказать, день! Самое время заняться любимым делом, поработать над масками.

Работа не шла. Пальцы не чувствовали рельеф и фактуру, гипс застывал то слишком рано, то слишком поздно, сосредоточиться никак не получалось. Наверно, поэтому Харон почти обрадовался, когда зазвонил телефон. Если это Мирон со своими глупостями, он примет любое приглашение, поддержит любую дурацкую инициативу. Лишь бы избавиться от этого неприятного чувства собственной никчемности. Если это Людмила, он… Харон на мгновение задумался, а потом мотнул головой. Если это Людмила, он пригласит ее в ресторан. У него даже есть повод. Взгляд Харона скользнул с мобильного на стоящую на рабочем столе картонную коробку. В коробке были купленные онлайн туфли. Перед заказом Харон пытался консультироваться с продавцами, которые давали совершенно противоречивые рекомендации по выбору. В итоге Харон решил положиться на собственный вкус и ценник. Ценник был высокий, а вкусу своему он доверял куда больше, чем сомнительным рекомендациям незнакомых людей.

Звонил Семен Михайлович, управляющий рестораном. И это было удивительно, потому что сей почтенный муж никогда не беспокоил Харона во время работы. Он и сейчас, прежде чем перейти к сути, долго и витиевато извинялся. Он извинялся, а в душе Харона росла тревога.

– Что случилось? – спросил он, возможно, излишне резко, потому что в трубке на какое-то время воцарилась растерянная тишина. – Семен Михайлович, чем я могу вам помочь? – добавил он уже мягче.

– Полагаю, помощь нужна не мне. – Кажется, управляющий воспрял и ободрился. – Наше заведение, – голос его преисполнился гордостью, – посетила ваша знакомая. С ней была подруга. Я провел дам к вашему персональному столику, их обслужили по высшему разряду, я…

– Стоп, – сказал Харон, – обрывая поток велеречивости. – Какая знакомая? С какой подругой?

– Та знакомая, ради которой вы велели достать «Шато Фонтёниль» 1990 года. – В голосе Семена Михайловича теперь слышалось неодобрение пополам с благоговением.

Значит, приглашать Людмилу в ресторан не придется, она уже там. И не с ним, а с какой-то подругой. То чувство, которое Харон идентифицировал как обиду, снова дало о себе знать.

– А подругу я видел впервые, – продолжил Семен Михайлович. – Но, вероятно, вы узнаете ее по описанию. Роскошная блондинка, такая, знаете ли, породистая. Одета дорого, но манеры… – управляющий перешел на шепот. – Она заказала водку. Пила ее, не закусывая, и, что удивительно, совершенно не пьянея! Я еще подумал, что репутация той усадьбы сильно переоценена, если у них такие постояльцы.

– Какой усадьбы? – Когда Харон в какой-нибудь книге читал, как у героя остановилось сердце, то расценивал этот оборот речи как до крайности неудачный и не соответствующий действительности, но внезапно его собственное сердце перестало биться.

– Гремучий ручей. Я не хотел подслушивать, понял это из их беседы. Дама отдыхает в том странном заведении, что открылось в Гремучей лощине.

– Они еще в ресторане? – Харон посмотрел сначала на наручные часы, а потом в окно. За окном сгущалась тьма.

– Совсем недавно уехали.

– Не сказали, куда?

– Я не уверен… Не могу знать. Тут возникла проблема… – Семен Михайлович сделал драматическую паузу, и сердце Харона снова остановилось.

– Какая проблема? – спросил, вставая из-за стола.

– Она, ваша знакомая, забыла в нашем заведении свой телефон. Я слишком поздно его заметил, хотел вернуть, но дамы уже отбыли.

Значит, дамы отбыли, а Людмила забыла телефон.

– Дамы уехали на такси? – спросил он, отпирая замок.

– Нет, на машине.

– Цвет?

– Желтый. Кажется, желтый, но я не уверен. Смеркалось.

Смеркалось… А Людмила уехала на своей желтой машине с какой-то женщиной из Гремучей лощины. И описание, данное Семеном Михайловичем, совпадает с описанием Мирона. Астра, первородная тварь, не смогла добраться до Леры и Мирона, поэтому переключилась на Людмилу. А он, Харон, допустил непростительную оплошность: оставил Людмилу одну, без присмотра. Куда они могли уехать? Варианта было всего два. Первый – квартира Людмилы. Второй – Гремучая лощина. Будь Харон азартным человеком, он бы поставил на второй вариант. Но он был не азартным, а рациональным, потому решил начать с квартиры. Уже садясь за руль катафалка, он набрал Мирону, спросил, знает ли тот, по какому адресу живет Людмила. Наверное, что-то такое было в его голосе, потому что Мирон тут же насторожился и по давней своей привычке принялся задавать вопросы.

– Что-то случилось?

– Пока не знаю. – Харон включил зажигание. – Людмилу видели в моем ресторане в компании женщины, по описанию очень похожей на Астру.

– Черт… Где они сейчас?

– Уехали в неизвестном направлении на машине Людмилы. Продиктуй мне ее адрес, я проверю.

Адрес Мирон продиктовал быстро, наверное, знал его наизусть. Впрочем, ничего удивительного: Людмила жила в пригороде рядом с бабушкой Мирона. Хорошо, не придется кружить по городу, сворачивать с намеченного пути. К Людмиле можно заехать по пути в Гремучий ручей.

– Их там не будет, – сказал Мирон с какой-то обреченной уверенностью. – Эта тварь заманивает Милочку в лощину. Она обаятельная и чертовски умная, Харон. Она предпочитает охотиться на своей территории.

– Людмила не жертва и не дичь. – Харон уже выезжал на дорогу.

– Проблема в том, что Астра так не считает. Давай поступим так! – Судя по голосу, Мирон тоже куда-то стремительно двигался, может быть, даже бежал. – Ты проверь ее дом, а я прогуляюсь по окрестностям. Ты пробовал ей звонить? Если позвонить и как-нибудь осторожно намекнуть…

– Она забыла мобильный в ресторане, – оборвал его Харон. – Будем на связи. Если появятся новости, звони.

– Обязательно. Все будет хорошо, – сказал Мирон, перед тем, как отключиться.

До дома Людмилы Харон доехал в рекордно короткие сроки. Дом стоял темный и запертый, но Харон все равно его осмотрел. Замок в двери был хлипкий и ненадежный. Надо будет обязательно его сменить, когда Людмила найдется. Этот никуда не годится.

В доме никого не было. Значит, остается второй вариант. Харон погладил набалдашник своей трости и скрежетнул зубами. Только бы успеть до того, как станет совсем поздно. Только бы опередить эту хитрую и коварную первородную тварь, играющую с ними в какую-то странную, лишь ей одной понятную игру.

Зазвонил мобильный – это был Мирон.

– Ну что? – В голосе его была надежда.

– Ничего. Дома ее нет. – Харон снова сел за руль, завел мотор. Катафалк рванул с места с грозным рыком, который явно не понравится местным жителями, но иногда не до церемоний. – Я еду в усадьбу.

– Езжай через Видово, там есть прямая дорога через лощину. Так будет быстрее.

– Где ты? – спросил Харон, выжимая из двигателя возможный максимум.

– Я у запасной калитки.

– У тебя нет ключа.

– Я умею без ключей. Давай, до связи! – В трубке послышались гудки отбоя. Когда того требовали обстоятельства, Мирон становился немногословным и собранным.

Харон выехал сначала на шоссе, а потом на заброшенную дорогу и сразу же включил дальний свет. Никому не станет легче, если в темноте он собьет выбежавшее под колеса катафалка животное. Или человека. Или не-человека. Людмиле не станет легче, если в попытке ей помочь он сам на полной скорости слетит в овраг.

Харон сбавил скорость и переключился на ближний свет, только въехав в дачный поселок. В поселке еще не спали, в окнах горел свет, и чувство неминуемой беды немного отступило, давая Харону вздохнуть полной грудью.

Полной грудью дышалось недолго, ровно до той поры, пока его катафалк не замер рядом с одиноко стоящей на дороге машиной Людмилы. Фары в машине были включены, дверца со стороны водителя открыта, в салоне – никого. Ни живых, ни мертвых…

Мила бежала вперед, не разбирая дороги. Бежала на этот отчаянный, полный муки и ярости крик. Человеческий ли? Она не могла быть в этом уверена. Она даже не была уверена, что двигается в правильном направлении. Особенно, когда крик оборвался и наступила тишина. Убийственная, пугающая тишина.

Мила остановилась, уперлась руками в колени, задышала медленно и глубоко, восстанавливая сбившееся от бега дыхание. Отдышавшись и придя в себя, она достала единственное имеющееся при ней оружие – газовый баллончик. Баллончик она купила на следующий день после нападения упыря, заказала в Интернете. Наверное, это было глупо, наверное, газовый баллончик – такое себе оружие против нежити, но Миле с ним было как-то спокойнее. Будь у нее при себе нож и какие-никакие ботанические познания, она, наверное, соорудила бы себе еще и осиновый кол, а так приходилось довольствоваться тем, что есть. А еще было бы нелишним убедиться, что с Астрой все в порядке.

Именно поэтому Мила сделала то, что советовала сделать Астре в случае форс-мажора – заорала во все горло. Заорала громко и грозно, чтобы ни дачные дровосеки, ни потенциальные маньяки, ни упыри не подумали, что ей страшно. А ей было страшно! До дрожи в коленках, до нервной икоты и истерического смеха.

– Астра! Астра, ты где?! – Кричала она, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и внимательно всматриваясь в подступающую со всех сторон темноту. – Эй, есть тут кто?!

Наверное, было бы разумнее не орать, а затаиться. А еще разумнее дать деру, сесть за руль своей машинки и свалить отсюда к чертовой матери! Почему она вообще решила, что кричит человек?! Она была так же не сильна в зоологии, как и в ботанике. Может быть, кричал какой-нибудь зверь или ночная птица? Что она знает о ночных птицах? Только лишь то, что они ночные…

Кричать во второй раз Мила не стала, вняла голосу разума и здравого смысла. Если бы Астра или дачные дровосеки были поблизости, то уж точно отозвались бы. Хоть кто-нибудь из них. Вероятнее всего, Астра уже давно на территории усадьбы, потягивает смузи, покуривает сигаретку. Вероятнее всего, она уже и думать забыла о своей случайной знакомой Миле, у которой не хватило мозга не искать приключений на свою задницу. А дровосеки попрятались в страхе, или тоже уже давно потягивают пивко под шашлычок.

– Дура ты дура, Людмила Васильевна, – сказала Мила злым и одновременно ободряющим шепотом. – Пойдем-ка, детка, домой.

Она уже сделала несколько шагов в том направлении, где рассчитывала найти свою машинку, когда услышала то ли шорох, то ли треск веток.

– Кто здесь? – спросила она все тем же шепотом, но уже испуганным и выбросила вперед руку с зажатым в ней баллончиком.

Треск повторился. Кто-то приближался к ней в темноте. Именно к ней, потому что звук становился все громче, все отчетливее. Наверное, Мила проявила бы, наконец, благоразумие и бросилась бежать, если бы не луна. Луна выкатилась из-за тучи, залила мутным светом лесную дорогу, которая уже и не дорога вовсе, а обыкновенная тропа. Луна высветила то, что пряталось в темноте. Того, кто прятался… Или не прятался, а так же, как и сама Мила, искал защиты и спасения.

Белая тень на черном фоне одичалого парка. Хрупкая фигура, коротко-стриженный затылок, белая куртка, синие штаны. Мила сначала подумала, что это парнишка пятится спиной к тропинке, а потом поняла – не парнишка, а девчонка. Та самая, из вечернего эфира Карпуши. Одна из четверых пропавших. Карпуша ошибся: никто не пропал. А если и пропал, то вот уже и нашелся. Может быть, девчонка заблудилась, отбилась от компании? Что у них в головах в таком возрасте? Да что угодно, кроме здравого смысла! Может быть перепила, может быть уснула где-нибудь, а отряд не заметил потери бойца? Да мало ли что могло случиться! Главное, что девчонка самая обычная, пусть и бестолковая. Кто ж ходит по лесу задом? Так и шею свернуть недолго.

Мила хотела было девчонку окликнуть, но в самый последний момент передумала. Чего доброго, еще испугается, наделает глупостей. Если так орала именно она, то с головой у нее точно не все в порядке. Хорошо, если алкоголь, но исключать наркоту тоже не стоит. Лучше подождать, пока девице надоест пятиться, и она сама обернется. А там уж можно и улыбнуться, и ручкой приветственно помахать. Так сказать, предвосхитить истерику.

Девица обернулась. Так странно обернулась, что Мила, еще не до конца понимая, что происходит, вместо того чтобы улыбаться и махать руками, попятилась. Сработали какие-то древние инстинкты. Те, что безусловные. Или новые успели выработаться. Те, что условные. Девица обернулась одной лишь головой. Только что Мила видела ее стриженый затылок и спину, и бац – спина так и осталась на месте, а вместо затылка уже лицо. Бледное, даже в мутном лунном свете бледное. Глазищи черные. Губы тоже черные. Улыбка широкая. Такая широкая, что видны все зубы: крепенькие, остренькие, упыриные…

– Здрасссьте…

Звуки из-за этого острого частокола вырывались по-змеиному шипящие. Говорливая. Прежний упырь и двух слов связать не мог… И гибкая. Развернулась, словно на шарнирах, к лесу задом, к Миле передом. А перед весь в крови. Вот это черное, от ворота до подола – это кровь и есть. Только не понять, чья: девицы или кого другого.

– Привет. – Мила сделала шаг назад, приготовилась бежать. Безоружной против этой твари делать нечего. Если только отвлекать, забалтывать. Может, она уже сытая. Может, ей просто хочется поболтать – по-бабьи, так сказать.

– Закурррить не найдется? – Девица-упырица пока не нападала и не двигалась. Голову она склонила к одному плечу, словно к чему-то прислушиваясь. – Холодно… – Частокол из зубов громко щелкнул. Девица зябко поежилась.

Миле тоже было холодно, несмотря на жару. А еще любопытно. Не так чтобы сильно – самую малость.

– Бросссили меня пррридурки. – Девица дернулась, и голова, словно мяч, перекатилась от одного плеча к другому. – Бухххнули… уссснула… просснулась… – С каждым сказанным словом голова склонялась от плеча к плечу, словно в шее у девицы не осталось ни одного целого позвонка. А может и не осталось… – А никого нет. Курррить, сссука, хочется… Дашшшь?

Не отрывая взгляда от девицы, Мила переложила баллончик в левую руку, правую сунула в карман, нащупала пачку сигарет. Вдруг эта… это существо курить сейчас хочет больше, чем жрать? Вдруг удовлетворится никотином?

– Держи! – Она швырнула пачку под ноги девице. Расчет был на то, что та не словит, наклонится за сигаретами, и Мила выгадает для себя еще пару секунд форы.

Девица словила. Каким-то ломано-дерганным движением поймала налету, оскалилась, принялась выковыривать сигареты из пачки. Выковыряла, сунула сразу три в рот, принялась жевать.

Дальше Мила смотреть не стала. Хватить с нее! Пока упырица жевала сигареты, она рванула с места в карьер. Может быть еще и получится с форой!

Не получилось… Что-то сильное и ловкое прыгнуло на нее сзади, впилось когтями в плечи, повалило на землю, одним рывком перевернуло на спину. Из угла раззявленной пасти упырицы свисала недожеванная сигарета, застрявшая между острыми зубами.

– Курррить не хошшшу, – прошипела тварь, принюхиваясь. – Жрать хошшшу…

Мила пнула тварь в живот в тот самый момент, когда из пасти ее вывалился черный язык. Пнула изо всех своих подкрепленных лошадиной дозой адреналина сил, отшвырнула от себя в придорожные кусты, обратно в темноту. А сама с неведомым ранее проворством вскочила на ноги, ухватилась рукой за растущую у тропинки хворостину, врезала по ней ногой, перешибая с самурайской легкостью и ловкостью. Осина – не осина, но теперь у нее есть кол, теперь она эту гадину к себе не подпустит. Только бы отдышаться, только бы дух перевести!

Она и отдышалась, и дух перевела, а тварь все не появлялась. В темноте за пределами тропинки и видимости что-то чавкало, хрустело и булькало. Мила ждала, крепко сжимала хворостину, готовилась к нападению, молилась. И даже когда все стихло, не поверила в свою счастливую звезду, так и стояла, не решаясь сдвинуться с места, напряженно всматриваясь и вслушиваясь, готовясь к самому худшему.

Сколько она так простояла? Может мгновени, а может целую вечность, но, когда в темноте снова послышались легкие шаги, все тело ее затекло и отказывалось воевать.

– Жрать хочешь? – спросила Мила у темноты грозным шепотом. – А зубы обломать не боишься, кровохлебка поганая?

– Людмила, – отозвалась темнота знакомым голосом, а потом исторгла из себя высокую мужскую фигуру с обнаженной шпагой в руке. – Людмила, это я. Не делай, пожалуйста, глупостей!

– Харон… – Тело, которое держалось до последнего, вдруг предательски обмякло, руки задрожали, а ноги подкосились.

Мила непременно свалилась бы на землю, не упала изящной пушинкой, а рухнула бы кулем с мукой. Но Харон не дал, Харон обхватил ее сразу и за плечи, и за талию, прижал к себе так крепко, что рукоять его винтажной шпаги больно уперлась ей в поясницу.

– Ты только не теряй сознание, – сказал Харон почти ласково, а потом уже точно ласково, хоть и торопливо, поцеловал ее в висок холодными, чуть шершавыми губами. – Цела? – спросил, прижимая ее к себе еще сильнее, хотя у нее и так уж от счастья и гипоксии в глазах темно.

– Цела… – сказала она, цепляясь руками за его пиджак. Словно бы в этой дополнительно поддержке была хоть какая-то необходимость, словно бы он не держал ее крепко-крепко. – А где конь? – спросила, прижимаясь щекой к его груди, прислушиваясь к редкому, подозрительно редкому биению его сердца. Надо будет затащить его на кардиограмму, когда все закончится.

– Какой конь? – В голосе Харона больше не было того волнения, которое почудилось ей в самые первые мгновения. В голосе Харона было безмерное облегчение пополам с удивлением.

– Белый конь. Ты же рыцарь на белом коне в сияющих доспехах. – Она хотела было добавить «мой рыцарь», но передумала. Получалось слишком уж пафосно и витиевато.

– У меня нет коня. – Харон ослабил хватку. Теперь он, кажется, всматривался в темноту поверх ее головы. – И доспехов.

– Шпага есть, мне этого достаточно. – Над чувством юмора им еще придется поработать, но это потом, после кардиограммы, а сейчас нужно убираться. – Если бы не ты, эта тварь порвала бы меня в клочья.

Он отстранялся, а она наоборот прижималась. Надо же как-то закреплять полученный результат. Куй железо, пока горячо!

– Какая тварь? – спросил Харон, и Мила перестала прижиматься, наоборот, вывернулась из его объятий.

– Значит, не ты. Тогда она до сих пор где-то поблизости, – сказала шепотом, но уже не испуганным. Рядом с Хароном она как-то забывала бояться.

– Астра? – снова спросил он.

– Почему Астра? – Мила посмотрела на него снизу вверх. – Откуда ты вообще знаешь про Астру?

– Людмила, кто на тебя напал? – спросил он, вместо того чтобы отвечать на ее вопросы.

– Упырица… Девушка-туристка… была когда-то девушкой и туристкой… Туристический отряд, четыре человек: два парня и две девушки. Ты слушаешь наши местные новости? Карпушу Черного когда-нибудь слушал?

Харон молча кивнул. Надо же, такой серьезный человек и слушает такую ерунду! Хотя, что ему еще слушать по ночам?

– Они пропали, эти туристы, не вышли на связь с родственниками два дня назад. Ну вот, одна нашлась и чуть меня не покусала…

– Тише, – вдруг велел Харон и больно сжал ее руку. – Кто-то идет.

Тот, кто шел, не особо таился. Шума от него было, как от гризли. Упыри так не ходят. Если только в Гремучей лощине не завелся еще и гризли.

– Все хорошо, – сказал Харон, опуская руку со шпагой, но не выпуская Милиной руки. – Это Мирон.

Никакого Мирона она не видела, но Харону верила безоговорочно. Мирон всяко лучше, чем упырь!

Оставлять Леру без присмотра было страшно, но Цербер не проявлял признаков беспокойства. Астра, первородная тварь, обломав об Мирона зубы, похоже, решила заняться Милочкой. А спасать следует того, кому сейчас нужнее. Милочке, получается, нужнее. Опять же, если Астра рядом с Милочкой, то Лере ничего не угрожает.

Мирон посмотрел на лежащего на земле Цербера, спросил:

– Слышал, что сказал Харон?

Цербер утвердительно мигнул.

– Тогда ты на хозяйстве, а я побежал!

Дожидаться ответа Мирон не стал, как обещал, так и сделал – побежал. С потайной калиткой он справился в два счета, а дальше рванул по периметру вдоль забора, потом через невысокий подлесок к дороге, на которой Харон оставлял свой катафалк. Что делать дальше, как искать Милочку и, уж тем более, как ее спасать из лап Астры, он пока не знал.

Лощина жила своей особой, невидимой постороннему взгляду ночной жизнью. В темноте кто-то пощелкивал, попискивал и покрикивал, но звуки эти были нестрашные. Стараясь идти как можно быстрее, но при этом не напороться в темноте на сук, не зацепиться за корень, Мирон сто раз пожалел, что не озаботился проверить уровень заряда в мобильном. Заряда пока хватало на звонки, но его точно не хватит на фонарик. Поэтому приходилось идти почти на ощупь, убыстряя шаг только тогда, когда из-за туч выглядывала луна. Выглядывала она не так часто, как хотелось бы. Не было для нее в лощине ничего нового и интересного.

Интересное началось, когда Мирон уже стал подозревать, что сбился с пути и вообще, наверное, кружит на месте. В темноте послышался крик такой отчаянный и такой истошный, что хрен поймешь, кто кричит: человек или животное. Той участи, которая постигла кричавшего, Мирон не пожелал бы ни человеку, ни животному, ни даже врагу. Кричать так можно только от ужаса или от нестерпимой боли, что одинаково плохо.

Думать, что кричать могла Милочка, Мирон не стал, вместо этого он подумал, что у него наконец появился ориентир. Он несся по лощине во весь опор, больше не переживая ни о ветках, ни о корнях. В голове крутилась лишь одна единственная мысль: «Только бы успеть!»

Успел! Хоть и не в первых рядах. Вылетел на лесную дорожку, на которой, романтично подсвеченные луной, стояли в обнимку Харон и Милочка. Оба живые, оба невредимые! От сердца отлегло. Сначала отлегло, а потом накатило. Все-таки, бегать Мирон был не мастак. Теперь сердце трепыхалось где-то в горле, мешало дышать и говорить.

– Нашлась пропажа… – прохрипел он радостно и тут же спросил: – Все в порядке?

– Нормально все! – отозвалась Милочка. В объятьях Харона чувствовала она себя вполне уверенно и комфортно. Харон же стоял с каменным, ничего не выражающим лицом. Левой рукой он прижимал к себе Милочку, а правой сжимал шпагу.

– Людмила Васильевна, это вы так орали? – спросил Мирон вежливо.

– Не я. – Милочка не обиделась. Кажется, она даже была рада его появлению. Не так рада, как Харону, но все же. – Может быть это была она?

– Астра? – спросил Мирон с сомнением.

– Да что вы все про Астру?! – Милочка посмотрела сначала на Харона, потом на него.

– Она не в курсе? – Мирон тоже посмотрел на Харона. Тот в ответ едва заметно пожал плечами.

– В курсе чего? – спросила Милочка требовательно.

– В курсе того, что Астра и есть наша первородная тварь, – сказал Мирон.

– Ты была права – это женщина, – добавил Харон.

– Астра – вампирша? – Если что-то и могло выбить Милочку из колеи, то вот такая новость. – С чего вы взяли?!

– С того, что она едва не загрызла меня вчера в Гремучем ручье. – Мирон, наконец, отдышался и даже начал соображать более-менее быстро. – Но я отбился, – добавил он со скромной гордостью. – Всадил осиновый кол ей в живот. Вы, случайно, не видели у нее дырки в животе, Людмила Васильевна?

– Не было у нее никакой дырки. Что ты несешь, Мироша?.. Вы меня разыгрываете, да?

– Я не несу, – сказал Мирон.

– Мы не разыгрываем, – поддакнул Харон, а потом добавил: – Все так и есть, мы нашли того… ту, кто все это устроил.

– И это, по-вашему, Астра?

– А давайте мы переместимся из эпицентра в какое-нибудь более безопасное место! – предложил Мирон. – На самом деле он не думал, что в округе осталось хоть одно по-настоящему безопасное место, но на этой лесной тропинке в окружении вековых деревьев было как-то особенно неуютно. – Кто-то ведь кричал. Если это были не вы и уж точно не Астра…

– Это была та девчонка-туристка. – Милочка не смотрела на Мирона, она смотрела только на Харона. Ну еще бы!

– Я что-то пропустил? – Мирон тоже посмотрел на Харона.

– По дороге поговорим, – сказал Харон и тут же велел: – Уходим, пока они не сбились в стаю.

– У них уже и стая есть? – спросил Мирон и покрепче сжал осиновый кол. Милочка тоже подняла с земли какую-то палку. – Это не осина, – сказал он тоном эксперта.

– На безрыбье… – Милочка пожала плечами, а потом скомандовала: – Мальчики, за мной!

Шли быстро, почти бежали. Обсудить что-нибудь в такой обстановке было невозможно, поэтому военный совет держали, уже оказавшись возле брошенных у поваленной березы машин. Береза сразу же показалась Мирону подозрительной. Он глянул на Харона, тот понимающе кивнул. Милочка могла сколько угодно рассказывать про дачных лесорубов-браконьеров, но ситуация сильно смахивала на диверсию. В лесорубов они с Хароном не поверили. Впрочем, как и Милочка не поверила в то, что Астра первородная тварь.

– Я видела, как она ела! – сказала Милочка, когда Мирон закончил свой рассказ. – В ресторане!

– В ресторане она не ела, а пила, – поправил ее Харон.

Милочка посмотрела на него полным подозрения взглядом.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказал управляющий.

– А с чего бы управляющему докладывать тебе о том, что происходит в ресторане? – Милочка сощурилась, а потом ткнула указательным пальцем ему в грудь: – Это твой ресторан, да?

Харон смущенно пожал плечами, как будто в том, что ему принадлежит не только контора, но еще и лучший в городе ресторан, было что-то неприличное.

– Она не ела, – повторил Харон с мрачной решимостью. – Она только пила. Наверное, они могут питаться и человеческой пищей, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

– Она пила что-то красное, когда мы с ней встретились в первый раз, – сказала Милочка задумчиво. – Сказала, что это вишневый ликер.

– Но было похоже на кровь? – уточнил Мирон.

– Да не знаю я, на что это было похоже! Красное и красное, я не присматривалась. А вообще, что-то не складывается. Если Астра вампир…

– Астра вампир! – сказали они с Хароном в один голос.

– Если Астра вампир, – упрямо повторила Милочка, – то почему она не закусила мной сразу? Поверьте, у нее для этого была масса возможностей.

– Может быть, вы не вкусная? – предположил Мирон и тут же пожалел о сказанном – Милочка одарила его недобрым взглядом. – Или у вас группа крови не та? – попытался он исправить положение. – Какая у вас группа крови, Людмила Васильевна?

– Четвертая, резус отрицательный. Считай, эксклюзив! – Милочка зловеще усмехнулась.

– Тогда, может быть, она была не голодна? – Харон всматривался в темноту, хмурился.

– Я пырнул ее осиновым колом. Ей нужно было восстановить силы. – Мирон тоже всматривался и тоже хмурился.

– Могла восстановиться за счет кого-то другого. – Теперь Милочка хотя бы не отрицала тот факт, что Астра упырь. – А со мной ей захотелось просто пообщаться, по-женски.

– О чем? – тут же спросил Харон.

Милочка задумалась, потом тоже нахмурилась.

– Не о чем, а о ком, – сказала мрачно.

– Все ясно! – Мирон с досадой покачал головой.

– Что тебе ясно?

– Болтун – находка для шпиона, – сказал он и снова пожалел о сказанном. Милочка не разозлилась, Милочка вдруг поникла. Похоже, совершенно нечаянно он ударил по самому больному.

– Астра расспрашивала о тебе. О твоем бизнесе, о масках… – Милочка виновато посмотрела на Харона, а потом перевела взгляд на Мирона: – А про тебя я ей сама рассказала. Сказала, что ты идиот!

На «идиота» Мирон не обиделся, его сейчас больше интересовало другое:

– А про Леру вы ей что-нибудь рассказывали?

– Нет. – Милочка помотала головой, а потом сокрушенно сказала: – Вроде ж нормальная с виду баба! Писательница! Кто бы мог подумать, что она вот такая… Это получается, она ко мне в Гремучем ручье не случайно подсела…

– Сто пудов – не случайно! Вынюхивала гадина первородная, втиралась в доверие! – Мирон с сочувствием посмотрел на Милочку, а потом добавил: – Да вы не убивайтесь так, Людмила Васильевна, меня она тоже того…

– Чего – того? – спросила Милочка.

– Пыталась загипнотизировать.

– Меня никто не гипнотизировал.

– Откуда такая уверенность? Могла дать установку, чтобы вы все забыли.

– Никто мне никаких установок не давал и не гипнотизировал! Это я, дура такая, сама ей все рассказала!

– Людмила, – Харон осторожно положил свою лапищу ей на плечо, – ты не рассказала ей ничего такого, чего нельзя было узнать у посторонних людей. Не нужно так расстраиваться. Меня волнует другое: ты говорила про пропавших туристов, про то, что одна из тех четверых попыталась на тебя напасть. Где остальные?

– Вот, значит, вы про какую стаю! – Мирон сунул осиновый кол под мышку, взъерошил волосы. – Наша первородная тварь Астрочка продолжает плодить упырей.

– Это весьма вероятно. – Харон кивнул.

– И это означает, что скоро Гремучую лощину заполнят толпы восставших мертвецов, а мы узрим апокалипсис районного масштаба, – продолжил его мысль Мирон.

– А почему апокалипсис уже не начался? – вдруг спросила Милочка. – Если она плодит упырей направо и налево, почему до сих пор никто кроме нас с ними не столкнулся?

– Первый пришел в контору по нашему следу, – сказал Харон. – А на эту туристку ты нарвалась случайно.

– Добропорядочные обыватели не стали бы ночью шляться по Гремучей лощине. А эти твари, похоже, выходят на охоту исключительно после захода солнца. – Поддержал товарища Мирон.

– Туристы шлялись. – Милочка думала о чем-то своем.

– За что и поплатились.

– Поплатились и обротились. – Милочка обвела Мирона с Хароном решительным взглядом и сказала: – Их нужно найти!

– Упырей? – спросил Харон деловито.

– Сегодня ночью? – спросил Мирон негодующе. – Извините, но я не чувствую в себе задатков Ван Хельсинга! Мне бы с Лерой разобраться! – Поверх Милочкиной макушки он посмотрел на Харона, сказал: – Ее нужно забирать отсюда сегодня же! Эта гадина не успокоится!

Харон молча кивнул. Теперь, после того, как Милочка лишь чудом осталась жива, у него закончились аргументы.

– Я поговорю со своими юристами, – сказал он. – Возможно, получится оформить над ней опеку. Тебе, – он с сомнением посмотрел на Мирона, – они опеку не доверят. Буду оформлять на себя.

– Спасибо! – сказал Мирон. – Значит, ты пока оформляй, а я буду ее сторожить.

Беспокойство снова накрыло его с головой. Астра может быть где угодно, а Лера в Гремучем ручье одна. Из Семеновны защитница та еще. Остается надежда только на Цербера.

– С туристами тоже нужно что-то делать, – не унималась Милочка.

– Людмила Васильевна, давайте решать проблемы по мере их поступления. Сначала Лера, потом туристы. И вообще, мне пора в обратный путь. – Мирон взвесил в руке осиновый кол. Внезапно тот показался ему слишком легким и слишком ненадежным. А дорога предстояла темная и полная скрытых опасностей.

– Мы тебя отвезем, – сказала Милочка решительно и даже ухватила Мирона за рукав, чтобы он точно не смог сбежать. – Нечего шляться по лощине ночью! Хватит с нас сегодня приключений.

– А как я попаду в усадьбу? – спросил Мирон. Идея Милочки нравилась ему все больше и больше.

– Через центральный вход попадешь. У тебя же есть пропуск.

– Это будет выглядеть странно. Не находите?

– Ты видел тех амбалов на воротах? Странно, что их вообще взяли на работу. Они не думают, Мироша – им нечем думать! Не переживай!

– А можно как-нибудь без Мироши? – спросил он строго.

– Можно! Если будешь послушным мальчиком! – Милочка больше не собиралась пререкаться, она уже направилась к своей машине. – Поедешь со мной! – скомандовала она, уже садясь за руль.

Мирон обменялся с Хароном многозначительными взглядами и уселся в машину на пассажирское сидение. Милочка терпеливо ждала, пока Харон сдаст назад, сманеврирует на своем неповоротливом катафалке, а потом втопила педаль газа в пол.

Всю дорогу до Гремучего ручья ехали молча. Милочка о чем-то сосредоточенно думала, а Мирон прикидывал, как устроить Леру с максимальным комфортом. Наверное, придется переманивать Семеновну.

Милочка заговорила уже на подъезде к усадьбе:

– Ты там аккуратнее. – В голосе ее было обычное человеческое волнение.

– У меня есть вот это. – Мирон посмотрел на лежащий на коленях осиновый кол. Как-нибудь отобьюсь.

Она молча кивнула, потом сказала:

– Высажу тебя на развилке, это в нескольких минутах ходьбы от ворот, дальше сам. Если вдруг станут расспрашивать, скажешь, что ездил в город по делам. Подвозила до города тебя я. Когда я вечером выезжала из усадьбы, эти дуболомы машину не досматривали. Они даже не смотрели в мою сторону. Так что ври смело! Ясно тебе?

Мирон благодарно кивнул.

– А обратно вернулся с оказией – подвезли до Видово, а дальше ножками. Проверять никто не будет.

– Ясно тебе?

– Ясно. – Он снова кивнул, а потом спросил: – Как вы себя чувствуете?

– Как? – Милочка усмехнулась. – Зашибись я себя чувствую! Как истребительница вампиров!

И ведь не преувеличивала! Похоже, весь этот упыриный трэш ей очень даже нравился. Вот кто истинный наследник Ван Хельсинга!

Подъезжать к усадьбе Людмила не стала, высадила Мирона неподалеку, помахала рукой, а потом, кажется, украдкой перекрестила в спину. Харон наблюдал за этим со стороны, не глуша мотор и не выходя из катафалка. Он подождал, когда Людмила вернется за руль и лихо развернется на пустынной дороге. Когда ее машина поравнялась с катафалком, Харон опустил стекло со своей стороны, посмотрел вопросительно. Людмила тоже опустила и тоже посмотрела. Во взгляде ее Харону почудился какой-то отчаянный азарт. Это плохо! Азарт еще никого не доводил до добра. Во всем должен быть план и здравый расчет.

– Что дальше? – спросила Людмила.

– Едем в ресторан, – предложил он.

– Я не голодна, – она едва заметно поморщилась.

– Заберем твой мобильный.

– Разумно. – В голосе ее было разочарование. Или ему просто померещилось?

– Езжай вперед, а я за тобой.

– Будешь прикрывать тылы?

– Буду за тобой присматривать.

Людмила больше ничего не сказала, молча подняла стекло, тронула машину с места.

Водила она лихо. На взгляд Харона, чересчур лихо. Наверное, стоит ей об этом сказать, как-то образумить. Вот только сначала ее придется догнать.

Гнаться за Людмилой пришлось до самого ресторана. Харону показалось, что она нарочно не дает себя обогнать – назло! Она за что-то на него обиделась. Он пока не мог понять, что сделал не так, но обиду ее чувствовал отчетливо. Почти так же отчетливо, как свою недавнюю тревогу. Рядом с Людмилой все его чувства делались острее и ярче. Некоторые из них даже причиняли неудобства. Харон к такому не привык.

В ресторане еще было полно посетителей, из распахнутых по случаю ночной прохлады окон лились звуки джазовой музыки. Сразу после открытия заведения клиенты требовали шансон и попсу, но Харон был непреклонен – только классика и джаз. А кому хочется шансона, тот может отправляться в ближайшую шашлычную.

Людмила выбралась из машины так быстро, что Харон не успел ей помочь.

– Что дальше? – задала она все тот же вопрос, на который он, как ни старался, все никак не мог дать правильный ответ.

– Давай выпьем. – Предложил он, жестом подзывая официанта.

– Мы за рулем. – Людмила посмотрела на него с изумлением, неужели думала, что он сядет пьяным за руль.

– Пить будешь только ты, – сказал Харон, осторожно беря ее под локоток и увлекая к дальнему столику на веранде. – Тебе нужно снять стресс.

– А ты? – Людмила не то чтобы упиралась, но шла с явной неохотой.

– А я буду минералку, – сказал Харон, помогая ей сесть за стол.

Вслед за официантом прибежал Семен Михайлович с телефоном Людмилы в одной руке и меню в другой. Харон отдал телефон Людмиле, сам сделал заказ. О том, что стоило бы поинтересоваться у дамы, чего она хочет, он подумал лишь тогда, когда Семен Михайлович удалился.

– Надеюсь, ты доверяешь моему вкусу? – спросил он.

– Я доверяю тебе, – сказала Людмила.

Ответ получился какой-то неоднозначный. Харон задумался. С доверием к миру у него были определенные трудности. Сам он давно привык обходиться без доверия и прочих социальных обязательств и никогда не требовал ничего подобного от других. С Людмилой все было несколько иначе. Харон еще не решил, плохо это или хорошо.

– Я купил тебе туфли, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Какие туфли? – Людмила подняла на него удивленный взгляд.

– Взамен испорченных. Красивые. Надеюсь, ты доверяешь…

– Я доверяю, – не дала она ему договорить, – главное, чтобы размер подошел.

– Подойдет, – сказал Харон.

– Откуда такая уверенность?

– У меня хороший глазомер, а у тебя идеальная форма ступней.

– Идеальная? – впервые за все это время Людмила улыбнулась. – Это комплимент?

– Это констатация факта.

Вернулся Семен Михайлович с подносом в руках, решил, наверное, лично обслужить дорогих гостей. Работал он споро и четко, за что Харон его и ценил. Ровно через минуту они с Людмилой снова остались наедине.

– Оказывается, я голодная, – сказала Людмила. – Думала, после сегодняшнего на еду вообще смотреть не смогу. Крепкие у меня нервы, Харон. Что скажешь?

– Очень крепкие, – подтвердил он, наливая Людмиле вино. – Ты поразительно смелая женщина.

– Это констатация факта? – спросила она.

– Это комплимент, – сказал он.

Никогда и никому, ни одной женщине он не говорил комплементов. Он даже не знал, как их правильно говорить. С Людмилой получилось как-то само собой.

Какое-то время ели молча. Людмила углубилась в свои мысли. Харон не хотел ей мешать. Она немного расслабилась лишь на третьем бокале вина, взгляд ее сделался мягче и, кажется, игривее. Наверное, это было хорошо. Плохо было другое: расслабившись, Людмила захотела танцевать. Вот прямо тут – на уже почти опустевшей веранде, вот прямо под эту легкомысленную джазовую музыку, которую приятно слушать, но под которую невозможно двигаться.

Харон задумчиво посмотрел на Людмилу, не говоря ни слова, встал из-за стола.

– Ты куда? – спросила она чуть обиженно.

– Я сейчас, – сказал он. – Скоро вернусь.

Весь музыкальный репертуар ресторана он знал наизусть, он сам его подбирал и одобрял, поэтому нужную композицию искал недолго. Это было «Зимнее танго» Оскара Строка, одновременно прохладное и страстное, лед и пламя, как сказал бы Мирон.

Людмила сидела за столиком, подперев кулаком щеку. Харон остановился напротив, склонил голову, протянул руку.

– Что? – спросила она недоуменно.

– Ты хотела танцевать.

– Танго?..

– Чем плохо танго?

– Ой, Харон… – Ее щеки вдруг запылали. – Ты рискуешь.

– Я ничем не рискую, я люблю танго. – Он уже завладел ее рукой, помог встать из-за стола. – Тебе не нравится? – спросил запоздало.

– Мне нравится. Просто, я не умею танцевать танго. – Ее рука была горячая, пальцы нервно подрагивали в его ладони.

– Я поведу. Ты просто доверься мне.

– Я доверяю тебе. – Она улыбнулась, и он увлек ее на открытое пространство веранды под теплый свет уличных гирлянд.

…Она не умела танцевать танго, несколько раз она даже наступила ему на ногу.

– Просто доверься и слушай музыку, – шепнул он, и она доверилась.

Они кружились в волнах музыки. Сначала осторожно и чуть неловко, потом все смелее и смелее. Нет, не они кружились, а он, Харон, кружил Людмилу в танце, одновременно сдержанном и страстном, направлял и увлекал, раскручивал, точно юлу, и подхватывал, когда она была готова упасть. Ему нравилось это танго. Им обоим оно нравилось. И, кажется, не только им, потому что, когда стихли последние аккорды, раздались восторженные аплодисменты. Хлопали и гости, и высыпавший на веранду персонал. Семен Михайлович, умиленно улыбаясь, снимал их танго на телефон. Надо будет непременно попросить, чтобы он удалил запись. Харону не хотелось становиться звездой Ютуба. А пока он поступил так, как того требовала ситуация: поцеловал руку Людмиле, поклонился зрителям, и шепотом, чтобы слышала только она одна, сказал:

– Пора уезжать.

Людмила не сопротивлялась, когда Харон увлек ее не к столику, а к своему автомобилю. Кажется, ему удалось ее удивить. Не то чтобы он планировал нечто подобное. С Людмилой вообще все шло не по плану. Харону казалось, что ей и самой не захочется оставаться в ресторане, не захочется того внимания, которое привлек их танец. Харону вот не хотелось. Он никогда не жалел о сделанном и всегда тонко чувствовал ту тонкую грань, за которой волшебство превращается в рутину. Заканчивать нужно на пике волшебства.

Ехали молча. Харон следил за дорогой, Людмила о чем-то сосредоточенно думала. Она заговорила лишь тогда, когда принятое им решение стало очевидным:

– Куда мы едем, Харон?

– Ко мне. – Наверное, стоило бы посмотреть на нее, как-то по-особенному заглянуть в глаза, но он не привык отвлекаться во время движения. Да и зачем смотреть, если решение уже принято?

– К тебе. – Она не спрашивала, она принимала его решение. В голосе ее слышалась улыбка, и Харону все-таки захотелось на нее посмотреть.

Он сбавил скорость, съехал почти на обочину, повернул голову, а потом спросил:

– Ты мне доверяешь?

– Это зависит от того, что ты планируешь сделать. – Она смотрела на него внимательно и немного требовательно.

– Я планирую изменить свою жизнь, – сказал он очень серьезно.

– А мою? – спросила она.

– Если ты позволишь.

Больше он на нее не смотрел. И не потому, что ему было так уж необходимо следить за дорогой. Он не смотрел на Людмилу, потому что боялся услышать ответ. Общение с непредсказуемой женщиной могло привести к непредсказуемым последствиям. А он привык к порядку и предсказуемости.

– Всегда хотела посмотреть, как ты живешь, – сказала Людмила и положила ладонь ему на колено. – Всегда хотела посмотреть, какой ты.

– Надеюсь, я тебя не разочарую, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я в этом просто уверена! – Острые коготки впились в его бедро, не больно, но многообещающе. Харон вздохнул и еще немного сбавил скорость. Просто на всякий случай, от греха подальше.

Мирону удалось попасть на территорию усадьбы незамеченным. И не потому, что он был таким уж ловким и изворотливым, а потому, что на воротах не оказалось охранника. Охранника не оказалось, а калитка рядом с воротами была приоткрыта. Какая непростительная халатность! Похоже, Милочка была права.

О том, что у подобного головотяпства может быть уважительная причина, Мирон догадался, как только оказался на территории усадьбы, как только увидел лужу крови на мощеной цветной плиткой дорожке. Дальше он действовал уже на привычном автопилоте, который включался почти одновременно с тем самым неприятным чувством в солнечном сплетении. Пока он прогуливался по лощине, беда приключилась в Гремучем ручье.

В окнах первого этажа главного здания горел свет. Дурной признак. Мирон зашвырнул осиновый кол в ближайший куст сирени и перешел с быстрого шага на бег в тот самый момент, когда на крыльцо выбежала перепуганная молоденькая медсестричка. Фирменный костюм ее был перепачкан кровью. Увидев Мирона, она замахала руками, в голосе ее одновременно слышались и истерика, и облегчение.

– Доктор, как хорошо, что вы уже здесь! А меня отправили за вами. – Она ухватила Мирона за руку с неожиданной для ее комплекции силой. – Это просто чудо, что все здесь!

– Кто все и что случилось? Вы ранены? – Мирон потащил медсестричку поближе к свету.

– Это не моя кровь. – Она замотала головой. – Это Акима, нашего сторожа.

Сторожа Акима. Уж не того ли Акима, который устроил им с Ба не самый теплый прием много лет назад?

– Что с ним?

– Вы сейчас увидите! – Теперь уже медсестричка тянула его за собой в распахнутую настежь дверь. – Это какой-то ужас! Все в шоке!

Шок и ужас в контексте бэкграуна Мирона – это плохо, это очень плохо! Следом за медсестричкой он несся по гулкому коридору в сторону перевязочной. На расспросы не оставалось времени. Скоро он все увидит сам.

В перевязочной горел яркий свет, толпились люди. Из присутствующих Мирон узнал только Марту, Розалию Францевну, постовую медсестру и бросившего боевой пост охранника. Марту и Розалию, очевидно, подняли из постелей. Одеты они были по-домашнему: Марта стояла в спортивном костюме, наверное, усела переодеться, а Розалия Францевна – в накинутом поверх ночной сорочки бархатном халате, на голове ее было что-то вроде шелкового тюрбана, накрученного так плотно, что Мирону вдруг подумалось, что под этим тюрбаном не остается места волосам. Старуха бросила на него раздраженный взгляд, под которым он тут же почувствовал себя нашкодившим школьником.

– Где вы были, молодой человек? – процедила она.

– У себя. Спал.

Мирон обогнул Розалию Францевну, устремился к перевязочному столу, над которым склонились постовая медсестра и дежурный хирург – крепкий дядька из приезжих, имя которого Мирон пока не успел запомнить.

На столе лежал человек. Лежал спокойно, неподвижно. В какой-то момент Мирон даже успел испугаться, что человек уже мертв. Тот самый ли это Аким, он в первый момент не понял – взгляд его был прикован к окровавленной, словно ножом изрезанной рубашке, прилипшей к груди и животу. Из-за рубашки было невозможно оценить тяжесть ран. Хирург и постовая как раз занимались тем, что пытались снять с пострадавшего одежду. Мирон бросился на помощь, на ходу натягивая стерильные перчатки. Хирург глянул в его сторону, удовлетворенно кивнул, сказал:

– Большая кровопотеря. Он без сознания. «Скорую» уже вызвали. Впрягайтесь, коллега!

И Мирон впрягся. Пока хирург с постовой стаскивали с мужчины окровавленную одежду, он измерил давление, выслушал сердце.

– Ну что там? – спросил хирург, не отрываясь от своего занятия.

– АД 80/60, ЧСС 118, – сказал Мирон, вытаскивая из ушей фонендоскоп, а потом велел медсестре: – Готовьте систему для внутривенных инфузий и физраствор. Пока нет «Скорой», будем капать, что есть.

Пока медсестричка заряжала капельницу, а хирург с постовой заканчивали снимать с пострадавшего остатки одежды, Мирон установил подключичный катетер. Через пару секунд капельница с физраствором была подключена. Им бы сейчас не помешала плазма, но кто ж в раю думает о таких вот форс-мажорах?! Есть физраствор, и на том спасибо!

Теперь, когда основное было сделано, можно было осмотреть раны. Раны были глубокие, но, на первый взгляд, несмертельные. Выглядели они так, словно какой-то крупный зверь рвал человека когтями, пытаясь добраться до сердца. Кое-где в месиве крови и грудных мышц были видны ребра. Живот прочерчивала вертикальная, уже переставшая кровоточить рана. Внутренние органы, на первый взгляд, не задеты, а вот предплечья были исполосованы, из чего Мирон сделал вывод, что пострадавший сопротивлялся, не давал неведомому зверю – или не зверю – дотянуться до шеи. Подбородок и шею старика – а это точно был старик – покрывала густая, некогда седая, а сейчас бурая от крови борода.

– Что там с шеей? – спросил хирург. Сам он проводил ревизию раны передней брюшной стенки, вид имел сосредоточенный и немного ошалелый.

– Ничего серьезного, только царапины, – сказал Мирон. – Деда спасла борода.

А ведь и в самом деле борода спасла, не позволила той твари впиться в кожу когтями на всю длину. Борода и, наверное, природная сила. Дед, несмотря на возраст, выглядел крепким и жилистым, было видно, что он сопротивлялся и отбивался.

– Хорошо. Давай-ка его на бок! На раз, два, три!

Вдвоем с хирургом они осторожно перевернули деда на бок, отклеили от спины окровавленный лоскут, некогда бывший рубашкой. Спина тоже была исполосована до ребер. Наверное, на него сначала напали сзади: прыгнули на спину, впились когтями и, кажется, зубами… На правом плече, над выцветшей татуировкой штурвала был отчетливо виден след от укуса, отсутствовал фрагмент плоти. Мирон с хирургом переглянулись, а постовая медсестра, все это время державшаяся молодцом, вдруг не выдержала и запричитала.

– Павловна, ты только в обморок не упади, – не глядя на нее, буркнул хирург. – Нам тут и без тебя хватает. Как думаешь, кто его так? – Он вопросительно посмотрел на Мирона.

Мирон не думал, Мирон знал наверняка, и от знания этого к горлу подкатывала тошнота.

– Что с этим человеком? – механическим голосом спросила Розалия Францевна. – Надеюсь, он выживет?

– Кровопотеря большая, но раны несмертельные. Коллега, продолжаем? Павловна, давай инструменты!

Дальше работали быстро и слаженно: в обморок никто не падал, над душой не стоял, переговаривались вполголоса, обсуждали случившееся.

– Интересное кино, – бормотал хирург, не отвлекаясь от работы ни на секунду. – В самом деле, кто его?

– Тварь какая-то, – сказал Мирон мрачно и чуть не добавил: – первородная.

Впрочем, он не думал, что Астра сработала бы так грязно, а вот кто-нибудь из упырей рангом пониже запросто. Уж не тот ли это был упырь, который напал на Милочку? Тогда, конечно, странная картинка получается: Милочка отделалась легким испугом, а крепкого дядьку нашинковали как капусту.

– Кто его нашел? – Хирург обернулся, обвел присутствующих внимательным взглядом.

– Я. – Охранник поднял руку. – Только не нашел, он сам пришел, своими ногами. Упал, уже когда я открыл калитку. – Охранник растерянно посмотрел на свои руки со следами запекшейся крови.

– Кто на воротах? – спросила Розалия Францевна так резко, что все присутствующие вздрогнули. – Дикий зверь бродит по округе, а вы оставили вход без присмотра!

– Я запер калитку, – сказал охранник. Соврал и глазом не моргнул. Права была Милочка.

– Почему вы до сих пор здесь? – процедила Розалия. – Сейчас приедет «Скорая» и поднимет шум перед запертыми воротами, перебудит нам тут всех гостей!

Охранник нерешительно попятился к выходу.

– Поторопитесь, голубчик, – сказала Розалия Францевна таким тоном, что даже у Мирона по спине пробежал холодок. Охранник ретировался.

– Он из местных? – снова спросил хирург.

– Из Видово, – ответила окончательно пришедшая в себя постовая медсестра. – Работал сторожем в усадьбе еще до всего этого. – Она неопределенно взмахнула рукой.

– Интересно, как добирался? – Хирург нахмурился.

– Местные добираются, кто как. Кто пешком через лощину, кто попутками. Аким ходил пешком, насколько я знаю. Господи, кто ж его так? Ужас-то какой…

– Хватит причитать! – оборвала ее Розалия.

– Это очень плохо, – заговорила молчавшая все это время Марта.

– Да уж, хорошего мало. – Розалия обняла ее за плечи. – Если гости узнают… – Она обвела присутствующих строгим взглядом, а потом сказала: – Гости ничего не узнаю об этом… инциденте! Я ведь права?

Ответом ей стало молчание.

– Я права! – заключила Розалия. – Неприятности никому не нужны: ни нашему центру, ни его сотрудникам, ни, уж тем более, гостям. Инцидент случился за пределами усадьбы. Все это в компетенции местных властей. Пусть разбираются с этим… животным. А наша задача – обеспечить покой и безопасность гостям. – Она посмотрела на Марту, сказала уже мягче: – Нужно усилить охрану.

Марта молча кивнула. В отличие от деятельной Розалии, выглядела она растерянной.

– У него есть родственники? – Розалия кивком указала на Акима, обращалась она при этом к постовой медсестре, как к самой осведомленной.

– Он не слишком общительный. – Та покачала головой. – Но я могу узнать.

– Узнайте. Надо будет подумать о компенсации. Работать у нас этот человек больше не сможет.

– Я завтра же свяжусь с нашими юристами, – сказала Марта. – Они все решат. Думаю, можно будет организовать ему сначала лечение, а потом реабилитацию.

– И как можно дальше от Гремучего ручья. – Розалия кивнула, провела узловатыми пальцами по своему шелковому тюрбану, словно проверяя, на месте ли он. – Слухи нам ни к чему.

Она хотела еще что-то сказать, но не успела: из коридора послышались торопливые шаги, а спустя несколько мгновений в перевязочную вслед за молоденькой медсестричкой вошел врач «Скорой», за ним просочились фельдшер и водитель с носилками. Все трое были Мирону знакомы, поэтому докладывать обстановку доверили именно ему. Доложил он кратко и быстро, без лишних подробностей. Так же быстро деда погрузили на носилки. Пока грузили, фельдшер все бубнил про «хрень какую-то». Оказалось, что именно эта бригада работала на той аварии на старой дороге. Вот там тоже была «точно такая же хрень». Мирон не сказал бы, что точно такая, но, определенно, похожая. Впрочем, он вообще ничего не сказал. Как только стало ясно, что жизни пациента ничто не угрожает, мысли Мирона сразу же вернулись к тому, ради чего он так спешил в Гремучий ручей, – к Лере. Но уйти сразу не получилось. Розалия решила провести всем участникам спасательной операции краткий инструктаж, перемежающийся плохо замаскированными угрозами. Суть ее спича сводилась к одному: все должны молчать о случившемся. И если хоть кто-нибудь, хоть единая живая душа в усадьбе узнает…

– Пострадавшего отправили в больницу. – Мирон оборвал старуху на полуслове, за что та одарила его раздраженным взглядом. – Его раны видели не только мы, но и бригада «Скорой помощи». О какой секретности может идти речь? Скоро весь город будет знать, что в лощине завелась какая-то тварь.

Он так и сказал «тварь», не сумел удержаться.

– В городе могут говорить что угодно, – процедила Розалия. – Наша задача – не допустить паники в центре.

– У нас информационный детокс, – сказала Марта с извиняющейся улыбкой. – Если никто из присутствующих не проговорится, гости ничего не узнают.

Наивности Марты можно было только позавидовать. Как минимум у одной гостьи имелся мобильный и связь с внешним миром. Кто знает, что спрятано под матрасами у других постояльцев? Может быть рация!

– Шила в мешке не утаишь, Марта Генриховна, – поддержал Мирона хирург. – Все равно, рано или поздно, слухи извне просочатся.

– Пока слухи просочатся, – процедила Розалия, – это животное нейтрализуют, и нашим постояльцам нечего будет бояться. – Она строго и многозначительно посмотрела на Марту, та кивнула в ответ.

– Я завтра же поговорю с мэром, – сказала она, – попрошу, чтобы в лощину прислали кого-нибудь из службы отлова животных.

– Сегодня, – поправила ее Розалия. – Звонить нужно сегодня. – Она посмотрела в окно, за которым уже клубился предрассветный туман. А Мирон посмотрел на ее профиль. Профиль был хищный, с выступающей вперед челюстью, со скошенным затылком. Розалия Францевна запросто могла бы возглавить упыриную банду с этакой внешностью и этакой мизантропией, но Мирон не заметил с ее стороны никакого интереса к крови. А крови в перевязочной было хоть залейся, в воздухе все еще стоял ее густой дух. Сумел бы вампир удержаться? Мирон не знал, но искренне полагал, что, если Розалия – вампир, то исключительно энергетический.

Из главного корпуса он вышел, когда Марта и Розалия ушли к себе, медсестры остались наводить порядок в перевязочной, а хирург пристроился на лавочке с сигаретой в зубах. Он явно не горел желанием обсуждать случившееся, и Мирон был ему за это весьма признателен.

Теперь, когда врачебный долг был исполнен, самое время исполнить долг человеческий: проверить, как там Лера. Мирон подобрал свой осиновый кол, сунул его за пояс джинсов. Несмотря не приближающийся рассвет, усадьба еще спала. Свет теперь горел только в нескольких окнах главного корпуса и в сторожке получившего нагоняй охранника. Мирон двинулся в сторону флигеля, по колено бредя в густом тумане и внимательно оглядываясь по сторонам. От первородной твари Астры можно было ждать любой подлянки.

Вопреки ожиданиям, Цербер не появился ни просто так, ни на тихий Миронов свист. Мирон не знал, уместно ли подзывать призрачных псов банальным свистом, просто действовал по наитию. Казалось странным, что за всю ночь Цербер ни разу не объявился, не проверил, как там его закадычный дружок Мирон Куликов. Не водилось раньше за ним такого равнодушия.

Отсутствие Цербера было первым звоночком. Второй не заставил себя долго ждать: дверь флигеля была приоткрыта. Мирон чертыхнулся, вытащил из-за пояса осиновый кол, взбежал на крыльцо, протиснулся в дверь. По коридору он шел на цыпочках, хоть и чуял, что осторожность уже излишня. Во флигеле что-то случилось.

Дверь, ведущая в комнату Семеновны, была открыта, из комнаты доносился богатырский храп. От сердца немного отлегло, ровно до тех пор, пока Мирон не переступил порог Лериной палаты.

Супернавороченная, суперфункциональная больничная койка была пуста… Мирон прижался спиной к дверному косяку, зажмурился, приходя в себя. Это была совершенно детская реакция. Словно все может измениться, стоит ему только открыть глаза.

Не изменилось. Больничная койка была пуста. Мирон оттолкнулся от дверного косяка, набрал полные легкие воздуха, шагнул к койке. Под ногами что-то хрустнуло. В мутном предрассветном сумраке он не сразу понял, на что наступил, а когда понял, к горлу подкатила тошнота. Пол Лериной палаты толстым ковром устилали мертвые летучие мыши. Окоченевшие трупики лежали на подоконнике настежь распахнутого окна. Тут же, на подоконнике, в белой керамической вазе стояли обуглившиеся палки. Мирону понадобилось время, чтобы понять, что когда-то эти палки были розами, еще всего пару часов назад были. Что случилось с розами, Мирон не знал, но подозревал, что то же, что и с летучими мышами.

Он отвернулся от окна, осторожно, стараясь больше ни на кого не наступать, подошел к больничной койке. Внимательно осмотрел простыню и подушку. Что искал? Чего боялся? Боялся, что увидит следы крови – явное доказательство того, что он опоздал, и случилось непоправимое. Но никаких следов не было.

– Лера, – позвал Мирон шепотом, словно бы она все еще могла быть где-то в комнате. Он даже заглянул в шкаф. В шкафу не нашлось ничего интересного, на полках аккуратными стопками лежало постельное белье и кое-какая одежда. – Цербер?.. – снова позвал он.

Вся надежда оставалась на призрачного пса, на то, что тот объявится, помигает красными глазюками и разъяснит ситуацию.

Никто не объявился и не помигал, зато в солнечном сплетении разгоралось одновременно жаркое и колючее пламя, словно прямо сейчас невидимый упырь полосовал Мирона невидимыми когтями. Пока он сначала мчался на подмогу к Милочке, а потом исполнял врачебный долг, спасая незнакомого старика, он упустил самое главное – он потерял Леру! Пламя в солнечном сплетении полыхало так сильно, что Мирон сполз по стеночке, прижал ладони к животу, попытался дышать и думать.

Из плохого: Лера пропала.

Из хорошего: если бы на нее напал упырь, остались бы следы крови. После упырей всегда остается кровь. Кровь и растерзанное тело. Не было ни того, ни другого. И Цербера тоже не было! А это давало надежду, что он где-то рядом с Лерой, помогает и сторожит. Эх, хреновые они с Цербером оказались сторожевые псы! Не уберегли…

Мирон пока не знал, что будет делать, но пожар в солнечном сплетении уже почти улегся, а дышать и думать стало легче. Первое, что он может сделать, это отыскать Астру, побеседовать с этой первородной тварью по душам! Если она причастна к исчезновению Леры, он вытрясет из нее правду, чего бы ему это не стоило. Значит, нужно выяснить, где живет Астра!

На ресепшене ожидаемо никого не было, соваться в компьютер Мирон не стал, потому что был уверен – вход запаролен. Вместо этого он нашел ту самую молодую медсестричку, которая, судя по всему, только закончила прибираться в перевязочной. Девушка переоделась в чистую униформу и выглядела лишь самую малость спокойнее, чем час назад. Наверное, она все еще не пришла в себя или после случившегося держала Мирона за своего, потому что информацию о том, в каком номере остановилась Астра, предоставила без лишних вопросов.

Астра обитала не в главном здании, а в одном из небольших кирпичных домиков, стоящих наособицу в глубине парка. Домики эти были весьма удачно стилизованным под архитектуру усадьбы «новоделом». Всего их было шесть. Наверное, предназначались они для гостей, особо ценивших свою приватность. Астра была из таких. А чего еще ждать от упыря?

На самом деле ждать от упыря можно было всякого, поэтому Мирон держал ухо востро, в дополнение к осиновому колу прихватил из ординаторской еще и нож. В оружии своем он был не особо уверен, но оставить все, как есть, просто не мог. Чтобы погасить пожар в солнечном сплетении, ему нужно было хоть что-нибудь делать. И первое, что он мог сделать, – это взять Астру за горло. Если получится…

Ничего у него не получилось. Дверь домика Астры была приоткрыта. Точно так же, как дверь флигеля. Еще один дурной знак… Мирон вошел внутрь. Уже переступив порог, он понял, что в домике никого нет, своим ноющим нутром почуял.

Домик состоял из гостиной, спальни и небольшой кухни. Везде царил идеальный порядок: широкая двуспальная постель аккуратно застелена, платяной шкаф пуст. В воздухе тонко пахло духами Астры. Вот и все, что от нее осталось. Астра исчезла так же, как и Лера. Может быть, вместе с Лерой. Может быть, вслед за ней.

Мирон считал себя крепким парнем. Крепким и стрессоустойчивым. В его профессии без этого было никак. Но сейчас он стоял посреди маленькой гостиной и боролся с отчаянием. Пока получалось плохо. Он потерял Леру и потерял ту тонкую ниточку, которая могла к ней привести. Возможно, Лера уже мертва…

От этой мысли сделалось совсем уж тошно. Так тошно, что Мирон едва удержался от острого и совершенно ему несвойственного желания разнести в домике все на куски. Вместо этого он вышел на свежий воздух, уперся ладонями в колени, подышал глубоко и часто, как бегун после длительной пробежки. Оставалось еще одно место, которое он должен проверить, а потом можно звонить Харону, собирать военный совет.

Дверь водонапорной башни была заперта, пришлось воспользоваться отмычкой. Внутри царило уже знакомое запустение и непривычная тишина. Похоже, все летучие мыши полегли смертью храбрых в Лериной палате. Батарейка в его мобильном тоже была на последнем издыхании. Мирону оставалось надеяться, что фонарик не сожрет остатки заряда, и он успеет сделать задуманное.

Люк был закрыт. Мирон не помнил, в каком состоянии оставил его в прошлый раз, но точно помнил, какие чувства испытал, когда его открывал. Дважды открывал… Сейчас он был готов ко всему. Почти ко всему.

Мертвые призрачные девочки. Убитый, скрученный в бараний рог мужик. Что угодно, кто угодно, только не Лера! Но он должен убедиться, должен посмотреть.

Люк Мирон открыл рывком. Дернул на себя, отступил на шаг, направляя луч фонарика в черное жерло котла. Сначала ему показалось, что в котле никого нет, а потом он увидел спину. Узкую, женскую спину, обтянутую белой не то пижамой, не то рубашкой. А может и не белой, но точно светлой. Понять цвет было невозможно из-за бурых потеков крови. Когда-то это были потеки, а теперь кровь запеклась коркой вокруг зияющей раны под левой лопаткой. Мирон глубоко, со свистом вздохнул, борясь с желанием вырваться из башни на свежий воздух и никогда больше сюда не возвращаться, он сделал шаг вперед, присел перед распахнутым люком на корточки. Если это Лера, он должен знать. Пока этого достаточно. Пока ему нужно лишь развернуть тело так, чтобы увидеть лицо. По спине и одежде ведь ничего не понять. Он изо всех сил старался, но не мог вспомнить, в какой пижаме была Лера, когда он видел ее в последний раз. А раз не помнит, нужно увидеть лицо.

Котел был большой, но места для маневров в нем было мало. Мирон положил руку на плечо мертвой женщины, почувствовал под пальцами холод и хрупкость костей, сделал еще один глубокий вдох, развернул тело.

Это была не пижама, это была медицинская роба. В таких робах в Гремучем ручье ходил почти весь медицинский персонал. Это была не Лера, это была незнакомая Мирону женщина. Худощавая, коротко стриженная, с дырой в груди. Ее убили чем-то достаточно острым и достаточно крепким. Мирон посмотрел на свой осиновый кол. Чем-то похожим, но значительно меньшим в диаметре. Чем-то вроде острой спицы. Ударили в сердце с такой силой, что спица пробила и в клочья разорвала фирменный бейдж, прошила тело насквозь, чиркнула по ребру и вышла под левой лопаткой. Когда это случилось, Мирон определить не мог. Однозначно, уже после того, как он нашел в этом чертовом котле скрученного в бараний рог мужика. Мужика из котла тогда убрали, но свято место пусто не бывает. Одно тело заменили другим. И если мужик точно был не из Гремучего ручья, то женщина здесь работала. Фамилии на залитом кровью бейдже не разобрать, но может быть остался пропуск? Мирон пошарил в карманах робы, вытащил белый пластиковый прямоугольник, точно такой же, как выдали ему самому в первый день работы. Сомнений больше не осталось. Астра не сдержалась и перешла на обитателей усадьбы. Пока только на персонал. Кстати, что-то такое он уже слышал по поводу персонала. Что-то, что влетело ему в одно ухо, а вылетело в другое, потому что на том этапе информация показалась Мирону нестоящей. Что это было? И когда?

В памяти всплыло посиневшее от асфиксии лицо косметички Машеньки. После приключившегося с ней отека Квинке Машеньке предлагали отлежаться дома, а она что-то говорила про свою сменщицу… Все верно! Сменщица косметички Машеньки внезапно занемогла и не вышла на работу. А если вышла, но не дошла? Напоролась по пути на вечно голодную тварь Астру?

Мирону не хотелось смотреть в мертвые глаза мертвой женщины. Для этого ему самому нужно было бы едва ли не по пояс просунуться в люк. Да и что он поймет, когда увидит лицо? Он никогда раньше не был знаком с несчастной. Нужно уходить. Личность убитой можно определить и по пропуску, а с него довольно.

Он уже почти решился, когда взгляд и свет фонарика упали на скрюченную руку покойницы. Кисть была широкая, с узловатыми суставами и крепкими пальцами. Такие натруженные, привыкшие к постоянной нагрузке руки могут быть у массажистов и, наверное, у косметичек. Вот только, могут ли у косметичек быть вот такие длинные и черные когти?..

Дышать вдруг стало совсем тяжело, а фонарик в телефоне предупреждающе моргнул, намекая на заканчивающийся заряд. Черные когти, дыра в сердце, а если бы он нашел в себе смелость изучить челюсть…

У Мирона не было ни смелости, ни желания, ни достаточного заряда в телефоне. Даже здравого смысла у него почти не осталось. Здравого смысла хватило лишь на то, чтобы тщательно стереть отпечатки своих пальцев с пластикового пропуска и зашвырнуть его обратно в котел. Что с того, что он узнает, кем была эта женщина? На тот момент, когда в ее груди образовалась дыра, она была уже не человеком…

Лера жила между мирами. Даже не жила, а всего лишь находилась. Нельзя было назвать ее нынешнее существование жизнью. Даже с очень большой натяжкой. Даже при очень большом оптимизме.

Если бы не Цербер и Мирон, она бы, наверное, сошла с ума. Иногда ей казалось, что на самом деле она уже сошла с ума, что вот это ее межмирье – не что иное, как порождение ее больного разума. Здесь, в холодных и гулких стенах каменного замка, который стал ей не домом, а тюрьмой, Лера развлекалась, как могла. А могла она с каждым разом все больше и больше. Здесь ее тело было послушным, а ум пытливым. Здесь у нее была бездна времени. Его можно было потратить на приступы паники и истерику. Лера прошла и через первое, и через второе, но времени все равно оставалось еще очень много, и тогда она начала действовать. В меру своих сил и представлений о своем нынешнем положении.

Мирон сказал, что она ведьма. Ну, не совсем так он сказал, но смысл Лера уловила. По словам Мирона, она принадлежала к какому-то древнему роду. И род этот был не только древний, но еще и уникальный. Настолько уникальный, что каждой девочке полагался в защитники Темный пес о трех головах. У ее Цербера не было трех голов, и выглядел он милой, хоть и очень крупной собакой, но Мирон был уверен, что все это какая-то системная ошибка, и как только он найдется способ ее исправить, все изменится. Еще Мирон рассказывал о вампирах. Из его уст эти рассказы казались страшными сказками на ночь. Наверное, Лера бы их так и воспринимала, если бы не то острое, ранее незнакомое ей чувство грядущей неминуемой опасности. Она почувствовала эту опасность в ту самую секунду, как вылетела из седла своего байка на лесной дороге, а очнулась на стылых плитах заброшенного замка. Она почувствовала эту опасность вымерзшими до хрустального звона костями И только потом почувствовала силу.

Это была какая-то особенная сила. Настолько особенная, что принять ее, находясь в здравом уме, никак не получалось. Тогда Лере пришлось признать: она не в здравом уме, она свихнулась и, как девочка Алиса, попала в зазеркалье – сумасшедшую альтернативную реальность, живущую по своим правилам.

После истерик, криков и панических атак Лера начала, наконец, принимать и саму эту реальность, и себя в ней. А потом появился Цербер, и жить стало не так страшно. А потом появился Мирон и принес в ее жизнь хоть какой-то смысл. Лере нравились их ночные посиделки. То есть, это для Мирона они были ночными, а сама Лера в своем новом мире вообще не спала, и факт этот высвобождал уйму времени, которое можно было потратить на тренировки.

Тренировки – именно так она называла свое обучение. Зажечь камин силой мысли, материализовать на Мироне набедренную повязку из шкур, а потом для него же крутое геймерское кресло. Создать для собственного удовольствия «живые» обои, уставить каминный зал букетами роз. Лера развлекалась и тренировалась одновременно. И известие о том, что она, вероятно, ведьма, нисколько ее не расстроило, а наоборот ободрило. Теперь у нее хотя бы появилось обоснование происходящей с ней чертовщины. Не слишком логичное, но другого у нее пока не было. А еще у нее появилась твердая решимость вырваться из этого межмирья в нормальный человеческий мир.

В нормальном человеческом мире она недвижима и беспомощна. В нормальном человеческом мире она валяется в коме после трепанации черепа. Такая себе новость, совсем не ободряющая, но все равно мотивирующая. Лера не помнила свою нормальную жизнь. Не помнила, кто она и откуда родом. Словно бы новый мир отсекал эту информацию как ненужную, делал все возможное, чтобы она не отвлекалась от главного – от своих тренировок.

И Лера тренировалась, делая всякие забавные мелочи, чтобы удивить Мирона, чтобы скрасить свое существование в этом зазеркалье. Но основная ее работа была скрыта от посторонних глаз. Даже от Мирона! Лера пыталась управлять не только этим миром, но и тем.

Это случилось после ухода Мирона. Точнее Лера сказать не могла. В ее мире за окнами всегда было темно. Вечная ночь, подсвеченная пламенем камина и робким светом канделябров. В ее мире в черных стеклах окон не отражалась ни она сама, ни Мирон. Но розы… розы, которые она то ли когда-то видела, то ли придумала сама, отражались! В отражении они были немного другими – не такими яркими, не с таким изящным сложением лепестков. В отражении они были самыми обычными. В отражении они стояли не в роскошной хрустальной вазе, а в скромной керамической. В отражении они казались куда более живыми, чем в новом Лерином мире. И Лера подумала, что окно – это на самом деле не окно, а дверь в другой мир. Вот такая необычная, хорошо замаскированная дверь. Она сначала подумала, а потом попыталась увидеть то, что творилось на той стороне…

Смотреть было больно. В зазеркалье не было ни боли, ни привычных чувств. Лера не спала, не пила и не ела, не чувствовала запахов. Наверное, именно поэтому внезапно возникшая головная боль ее не напугала, а обрадовала. Боль была приветом из другого, нормального мира. Как и отражение ее выдуманных роз. Превозмогая боль, Лера всматривалась в темноту с той стороны. Розы в отражении вдруг поникли: пожухли листочки, а лепестки прямо на глазах потеряли цвет и осыпались на подоконник. И в тот самый миг, когда розы из настоящего мира переживали момент умирания, а розы из ее мира набирали цвета, яркости и, кажется, аромата, Лера увидела в отражении пожилую женщину. Простоватое, добродушное лицо, аккуратно уложенные волосы, белый медицинский халат. За спиной у женщины стояла высокая кровать, а на кровати лежала девушка. Лере потребовалось время, чтобы понять, что девушка на кровати – это она и есть. Изможденная, с короткими, как у мальчишки, волосами, беспомощная…

Головная боль усилилась, сделалась почти невыносимой. Женщина с той стороны растерянно разглядывала осыпавшиеся лепестки роз, а потом подняла глаза. Их с Лерой взгляды встретились, и в этот момент сладко и дурманно заблагоухали розы, а женщина поморщилась и схватилась за голову.

Ах, какой это был кайф! Смотреть и чувствовать, как жизненная сила перетекает с той стороны на эту! Чувствовать себя почти живой! Тянуть, пить чужую жизнь жадными глотками, высасывать…

Ах, как тяжело было остановиться, не пересечь черту, после которой ей уже никогда не быть прежней!

Хрустальная ваза была тяжелой, а вода в ней ледяной. Собрав остатки воли, Лера швырнула вазу в окно. Стекло пошло трещинами, за мелкой паутиной осколков лицо женщины сначала сделалось нечетким, а потом и вовсе исчезло. С той стороны воцарилась темнота. А с этой – бушевала и билась в истерике Лера. Она сама, своими собственными руками громила так старательно созданный ею мир.

Зашипел и погас огонь в камине, застыли и превратились в бездушные фрески ее «живые» обои, хрустальная ваза разбилась на мелкие осколки, а розы, до этого яркие и благоухающие, превратились в дешевую пластмассовую подделку. Они лежали у Лериных босых ног на каменном полу, словно на надгробной плите, на которой забыли выбить дату смерти.

– Хватит! – закричала Лера, и мир вокруг нее послушно погас, погрузился в темноту.

Она не знала, сколько пробыла в этой темноте, рыдая и раскачиваясь из стороны в сторону. Может быть несколько мгновений, а может и целую вечность. Она могла бы застрять в этом черном мире навсегда, если бы не услышала металлическое звяканье, если бы не увидела два красных огня.

Цербер всегда приходил из ниоткуда – вот из этой непроглядной темноты приходил. Он ложился у Лериных ног, по-кошачьи жмурился, ждал ласки. Сейчас он не лег, а успокаивающе ткнулся лбом ей в плечо, тихонько заворчал.

– У меня две новости, – сказала Лера, зарываясь лицом в его густую шерсть. – Хорошая и плохая. С какой начать?

Цербер снова заворчал.

– Начну с хорошей! Я знаю, как мне стать чуть более живой, чем сейчас. А может быть, вообще живой. Круто, да?

Цербер вздохнул, лизнул ее щеку шершавым языком.

– Плохая новость! Чтобы я стала чуть более живой, кому-то на той стороне нужно стать чуть более не живым. Или вообще мертвым. Понимаешь? Я едва не убила человека… – Лера отстранилась, заглянула в пылающие огнем глаза Цербера. – Женщину, которая за мной присматривает на той стороне. За моим телом присматривает. Я потянула из нее силы. Сообщающиеся сосуды, слыхал про такое? – Цербер снова вздохнул, и Лера продолжила: – А началось все с роз! Чтобы мои были как настоящие, я забрала жизненную энергию у настоящих. Мне тоже перепало, но этого мало. Я всего лишь почувствовала, как они пахнут. Чтобы выбраться отсюда, мне нужно другое, понимаешь? Цветочками тут не откупишься. Или откупишься?

Лера с надеждой посмотрела на Цербера, тот склонил голову на бок, прикрыл глаза, и снова стало темно. Она щелкнула пальцами – вспыхнул огонь в камине, по каменным стенам поползли живые лозы, сплетаясь в диковинный узор. В черноте за окном запорхали мотыльки. Сизые, невзрачные ночные бабочки. Они бились о стекло, словно о зажженный фонарь. Наверное, Лера и была для них тем светом, к которому они рвались. Она встала с пола, подошла к окну, прижала ладони к стеклу, сказала:

– Этого все равно не хватит.

А мотыльки все летели, все бились и бились, стараясь присесть на ее раскрытые ладони. Их света было мало, но куда больше, чем от цветов, их света хватило, чтобы Лера снова увидела мир с той стороны.

…Она была одна. Медсестра куда-то ушла. Наверное, за таблетками от головной боли. Или писать заявление на увольнение. Роз больше не было, а в раскрытое окно залетали ночные бабочки.

Подошел Цербер, положил передние лапы на каменный подоконник. От его шерсти пахло костром и немного хвоей. Лера улыбнулась, мотыльков хватило на вот такое маленькое чудо: теперь она знает, как пахнет ее пёс. В следующий момент она узнала о Цербере еще кое-что: она услышала, как он воет.

Это был грозный и утробный звук, от которого закладывало уши. У него не было ничего общего с обычным собачьим воем. Наверное, именно так звучала Иерихонская труба.

– Что случилось? – Лера обхватила Цербера за мощную шею, зарылась лицом в пахнущую костром и хвоей шерсть. – Что-то случилось, да?

По мускулистому, словно из стальных арматур сплетенному телу пробежала то ли дрожь, то ли вибрация, и Лера услышала совсем другой звук. Это был шепот, тихий успокаивающий шепот. Она не могла разобрать слов, но точно знала, что так отзывается внешний мир, настоящий, невыдуманный. Отзывается не только на вой Цербера, но и на ее собственный призыв.

Тьма с той стороны сделалась чуть прозрачнее, обрела очертания и фактуру. Тьма с той стороны беспокоилась и клубилась, а потом рассыпалась сотней летучих мышей. Летучие мыши явились вслед за ночными мотыльками. Их было много, они были силой. Пусть бездумной, но организованной. И сила эта билась хрупкими тельцами в окно между мирами, царапала стекло коготками, умирала ради того, чтобы Лера стала чуть более настоящей.

Она не успела отойти от окна, когда треснуло стекло, и крылатая армада ворвалась в ее мир. Она лишь успела закрыть лицо руками и закричать. А потом реальный и зазеркальный миры схлопнулись. Наступила кромешная тьма. И в этой тьме слышался тихий шепот, напевающий колыбельную. Не человеческий – куда более древний.

– Очнись! – велела темнота, и Лера открыла глаза.

Она лежала на больничной койке, заваленная тушками мертвых летучих мышей. В открытое окно вползал подсвеченный лунным светом туман. Пахло свежескошенной травой, дымом и можжевельником. Лера набрала полные легкие воздуха. Тело еще не знало, хочет оно вдохнуть полной грудью или заорать. Заорать не получилось – в горле было сухо, голова шумела и кружилась. Лера стряхнула с себя одеяло вместе с лежащими поверх него дохлыми летучими мышами, села. Голова закружилась еще сильнее, койка закачалась из стороны в сторону. Пришлось уцепиться за нее руками и зажмуриться, пережидая волну тошноты. Ждать пришлось долго. Тело, такое ловкое и такое послушное в том мире, в этом казалось совершенно беспомощным, словно чужим. Не открывая глаз, Лера провела руками по волосам. В этом мире она была почти лысой. Лысой, больной и никчемной! Хотелось воды и зареветь в голос. Лера открыла глаза, попыталась сфокусировать взгляд на прикроватной тумбочке. На тумбочке стоял пластиковый поильник, в поильнике плескалась вода. Поильник только с виду казался пластиковым, но весил столько, что дрожали руки. Лера пила жадными глотками, вода стекала по пересохшему горлу, причиняя одновременно и боль, и облегчение.

Поставив опустевший поильник обратно на тумбочку, Лера попыталась встать. Встать не получилось, получилось упасть. Ноги отказывались слушаться, позвоночник отказывался держать вес ее тела. Лежа на полу в окружении мертвых летучих мышей, Лера тихонечко заскулила. Тех сил, что она вытянула из этого крылатого полчища, хватило, чтобы вернуться в мир живых, но их явно не хватало, чтобы чувствовать себя в нем нормальным человеком.

Она лежала на спине, размазывая по лицу горячие слезы, и собиралась с духом, чтобы повторить попытку. Она не знала, в чем ее проблема. Может в голове, а может в позвоночнике. А может и в голове, и в позвоночнике. Может она вообще глубокий инвалид! Никому на хрен не нужный инвалид…

Лера лежала на полу, а в гудящей, плохо соображающей голове, крутилось что-то очень важное, но все время ускользающее. Она кому-то была нужна, но забыла кому. А может быть, просто придумала себе этого кого-то, чтобы было веселее лежать в коме. Она ведь была в коме? Или что с ней случилось? Что она вообще делает в этой совсем не похожей на больничную палату комнате? Кто ее сюда поместил? Кто платит за ее лечение? Где та женщина, которую она видела в своем видении? Есть ли она на самом деле?

– Эй, – прохрипела Лера. – Эй, помогите мне, пожалуйста! Кто-нибудь! Ау!

Никто не явился на ее зов, а это значит, придется самой. Как-нибудь… Потихонечку… Только бы хребет был цел…

Помогая себе руками, Лера сначала села, а потом, кряхтя и постанывая по-стариковски, встала на колени. Значит, цел хребет! Если бы был сломан, ничего бы у нее не вышло! Дальше пошло веселее, цепляясь за край кровати, она встала-таки на ноги, постояла, пережидая головокружение и шум в ушах, продолжая придерживаться за кровать, сделала несколько аккуратных шажков и только потом отпустила руки.

В голове пульсировала острая боль, перед глазами плавали радужные круги, но Лера могла стоять на ногах и могла передвигаться. Вот это главное! Нет, главное – это разобраться с чувством тревоги, которое грызло ее изнутри, заставляло действовать, гнало прочь из этой усыпанной дохлыми летучими мышами комнаты. Господи, откуда вообще они взялись? Почему их так много? Какая мерзость…

Или не это настоящая мерзость? Лера осмотрела себя. Из одежды на ней была какая-то идиотская ночнушка в горошек и памперс… Мама дорогая, памперс!!!

Пожалуй, памперс шокировал ее даже сильнее летучих мышей. Шокировал и неожиданно придал сил. От этой мерзости, от доказательства ее никчемности и беспомощности, нужно было срочно избавляться. И валить! Валить, куда глаза глядят!

Стараясь не наступать на дохлых летучих мышей, Лера подошла к шкафу. Выбор одежды в шкафу был небогат: набор простого хлопкового белья, белая футболка и синие штаны. Штаны, похоже, были пижамные, но выглядели прилично. Уж точно приличнее памперса!

Заграбастав с полки одежду, Лера на цыпочках, придерживаясь рукой за стену, вышла из палаты и оказалась в небольшом коридоре. В коридоре горел маленький светодиодный ночник, обозначающий вход в санузел, и слышался богатырский храп. Храп доносился из еще одной выходящей в коридор комнаты. Все так же, на цыпочках, Лера переступила порог этой комнаты, всмотрелась в темноту.

На кровати, натянув одеяло до самого подбородка, спала какая-то немолодая тетенька. На стуле, стоящем рядом с кроватью, была аккуратно сложена одежда, под стулом стояли белые кожаные тапки, а на вешалке висел медицинский халат. Спящая тетенька была то ли медсестрой, то ли сиделкой и, по всей вероятности, должна была присматривать за ней, за Лерой.

Лера выглянула в раскрытое по случаю жары окошко. Ее палата находилась на первом этаже небольшого здания. А здание, если судить по подсвеченным луной деревьям, находилось то ли в лесу, то ли в парке. И самое главное – на окнах не было решеток! Это очень хорошо! Это вселяет оптимизм!

Лериной оперативной памяти пока не хватало на то, чтобы понять, как и почему она здесь очутилась, но кое-что из своего боевого прошлого она все-таки помнила. В том прошлом были почти такие же аккуратные палаты в почти таких же аккуратных домиках, но на окнах были решетки – изящные, с завитушками, чтобы не вызывать у гостей дурных ассоциаций…

У Леры вызывали: и решетки с завитушками, и обрывки воспоминаний. Уж не оттуда ли взялось это острое чувство тревоги и не менее острое желание валить как можно быстрее?! Сначала валить, а уже потом разбираться, как она здесь оказалась, и что ей здесь лечат.

Сиделка, похоже, имела крепкие нервы и богатырский сон, если не проснулась, когда свалившаяся с кровати Лера звала ее на помощь. Это хорошо, потому что перед тем, как валить, нужно подготовиться.

Первым делом Лера осмотрелась. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой и лежал шоколадный батончик, а внутри на полке она нашла старенький дерматиновый кошелек. Вообще-то, Лера надеялась найти мобильный телефон, но обыск комнаты ничего не дал. Мобильника не было. Пришлось довольствоваться шоколадкой и кошельком. Кредитные карточки Лера не тронула, забрала лишь наличку. Получилось не слишком много, всего три с половиной тысячи, но на первое время этого должно хватить. Поскольку собственной обуви у нее не было, она прихватила боты сиделки. Благо, выглядели они почти новыми и подходили ей по размеру.

Оставалось сделать еще кое-что. Лера вышла в коридор и проскользнула в санузел. Свет она включила, лишь когда плотно прикрыла за собой дверь. Лучше бы не включала. Из зеркала на нее таращилась уродина: худющая, коротко стриженная, с синими кругами под глазами, в дурацкой ночнушке и в унижающем человеческое достоинство памперсе!

Наверное, нужно было спешить и не обращать внимание на такие мелочи, как личная гигиена, но униженное человеческое достоинство требовало реванша. Лера разделась так быстро, как только могла, сунула снятое барахло в мусорку, чтобы не шуметь, включила воду на минимум, приняла душ, вымыла голову, выдавила на палец зубную пасту, пошуровала во рту, надела чистую одежду, сунула босые ноги в белые тапки, снова посмотрела на свое отражение. Краше она не стала, но, определенно, стала чище. Рассовав по карманам штанов украденную шоколадку и деньги, она вышла в коридор, прокралась к входной двери. Дверь была закрыта изнутри на английский замок. Лера справилась с ним в два счета и уже через пару секунд оказалась на воле.

Снаружи было свежо, туманно и привольно. Впрочем, насчет третьего Лера сильно сомневалась. Жизненный опыт подсказывал, что там, где есть больничная палата с личной сиделкой, должна быть и охрана. И то, что на окнах ее палаты не было решеток, могло свидетельствовать лишь о том, что за нормального человека ее никто не держал, и прогнозы ее дальнейшего существования были весьма пессимистичными. Зачем коматознице решетки на окнах, если ее собственное тело – самая надежная темница? А Лера не сомневалась, что какое-то время провела в коме. Слабость и дрожь в потерявших сноровку мышцах намекали, что обездвижена она была явно не один день. Да и почти зажившая, скрытая молодой порослью волос рана на голове говорила о том, что Лере сделали какую-то операцию на мозге. Явно не вчера сделали, если рана уже успела затянуться.

Это все, что Лера знала о своем нынешнем состоянии. Этого и прошлого опыта хватало для того, чтобы сначала бежать, а потом уже рассуждать над причинами. В какую сторону бежать, она пока не знала, но на ее стороне была темнота. По ощущениям, на дворе была глубокая ночь. Если ей повезет, охрана в такое время вообще будет дрыхнуть без задних лап.

Лера кралась по ухоженным парковым дорожкам, сознательно не выходя под рыжий свет фонарей. По пути ей не попалось ни одной живой души. Если повезет, она уйдет из этого то ли санатория, то ли лечебницы незамеченной. Она уже почти расслабилась, когда увидела идущего навстречу человека. Нет, не идущего, а крадущегося, так же, как и она сама. Времени и остатков реакции хватило, чтобы спрятаться за ближайший куст и затаиться.

В этом царстве красоты и аккуратно подстриженных газонов никто не должен красться, особенно ночью. Ни тот, кого лечат, ни уж тем более тот, кто лечит. Человек явно стремился остаться незамеченным. Света выглянувшей из-за тучи луны хватило, чтобы разглядеть его повнимательнее. Это был парень. Высокий, взъерошенный, довольно симпатичный. Одет он был в синие джинсы и темную футболку, значит, не был сотрудником этой богадельни. Или был, но работал не медиком, а кем-то из обслуги: может сторожем, а может охранником. Вероятнее всего, охранником, потому что в руке он держал длинную штуковину, похожую то ли на палку, то ли на дубинку.

Штуковина и в самом деле оказалась палкой. Лера убедилась в этом довольно быстро, потому что парень швырнул штуковину в кусты и рванул к зданию, первый этаж которого был подсвечен электрическим светом. Палка едва не угодила Лере в голову. Вот было бы веселье: выжить после комы, чтобы получить по лбу какой-то дубиной! Впрочем, палка больше напоминала кол, чем дубину, потому что один из ее концов был заострен. Скорее всего, странный персонаж, который уже скрылся из виду, был не охранником, а садовником. Шел подвязывать в ночи деревце и передумал…

Лера на четвереньках выползла из-за куста, осмотрелась. Теперь она ясно видела путь отступления. Или побега. Это уж как посмотреть. Подсвеченная луной дорожка вела прямиком к кованым воротам. Ворота были заперты, а вот калитка рядом – нет. Наверное, именно через эту калитку и вошел тот парень. Войти вошел, а запереть за собой забыл. И это очень хорошо, это ей только на руку!

К приоткрытой калитке Лера кралась, как ниндзя, прижимаясь взмокшей от напряжения и усталости спиной к шершавой каменной стене. Рядом с воротами стояла будка охранника, в прямоугольнике окна горел свет, но видно никого не было. Лера сделала глубокий вдох и нырнула сначала в калитку, а потом в придорожный кустарник. До кустарника пришлось бежать. На этот марш-бросок ушел остаток всех Лериных сил. Оказавшись в относительной безопасности, она рухнула на землю, спиной на мягкую, чуть влажную от росы траву, лицом к темному небу. Дыхание сбивалось, в висках ухала кровь, сердце колотилось с такой силой, что Лере пришлось прижать ладони к груди, удерживая его на месте. Она была слаба и одинока, но у нее при себе были деньги, но она была свободна. Эта мысль одновременно и успокоила ее, и взбодрила. Некогда разлеживаться, пора действовать!

Какое-то время Лера шла не по дороге, а вдоль нее, внимательно вглядываясь в темноту и старательно вслушиваясь в тишину. Предусмотрительность эта оказалась оправданной, потому что очень скоро она сначала услышала рев мотора, а потом увидела лихорадочное мигание синих маячков. Через пару мгновений мимо промчалась «Скорая». Значит, никакой это был не санаторий, а больничка. Только не простая, а элитная, одна из тех, в которых Лере уже доводилось оказываться раньше.

Лера рискнул выйти на дорогу, когда «Скорая» скрылась за поворотом. Теперь, когда больничка была уже достаточно далеко, можно не прятаться, можно представить, что она обыкновенная девчонка. Ну, такая… девчонка-неформалка, заблудившаяся в лесу, отставшая от своей компании. Сейчас главное – поймать попутку или найти остановку и дождаться какого-нибудь рейсового автобуса. Интересно, в этой глухомани вообще водится общественный транспорт? Ведь, если есть автобусная остановка, должен быть и автобус.

Остановка, кирпичная будка с поломанной скамейкой, выплыла из темноты. На покосившемся столбе виднелась жестяная табличка с расписанием, если верить которому, ждать автобуса придется до восьми утра. Лера застонала, рухнула на скамейку. Она явно переоценила свои силы! Сил этих точно не хватит на прогулку вдоль ночной автострады, значит, вся надежда – на удачу. Удача в ее нынешнем положении ассоциировалась с попуткой. О том, что в этой глуши попутка может оказаться таким же редким зверем, как и общественный транспорт, Лера старалась не думать. Вместо этого она развернула шоколадный батончик. Батончик был очень вкусный, Лера съела его весь. Мозгу и мышцам нужна глюкоза, а ей самой нужен и мозг, и мышцы.

Звук мотора она услышала задолго до того, как увидела старую, готовую развалиться на ходу «Яву». Собственно, именно по звуку она и поняла, что это «Ява»… Может быть, помог шоколадный батончик, а может быть, в голове просто прояснилось, потому что с ревом мотора в Лерин мозг ворвались воспоминания…

…Заброшенная, ухабистая дорога местами была прямая, как стрела, а местами петляла по-змеиному. Это было здорово! Непредсказуемость и неизведанность новой трассы разгоняли по венам адреналин. Или адреналин разгоняло что-то другое? Лера не помнила, не была уверенна. Пока воспоминания ограничивались ревом ее собственного байка, запахом разогретого до состояния пластилина асфальта, и яростью. Точно – яростью! Вперед по неизведанной трассе ее гнала ярость. Именно ярость вскипала в мозгу мириадами колючих пузырьков, застилала глаза, мешала обзору. Именно из-за ярости она вовремя не заметила тот джип, не успела сориентироваться и уклониться. Из-за ярости и, наверное, особенностей этой чертовой заброшенной дороги. Вслед за воспоминаниями пришла боль, взорвалась в черепной коробке, сшибла Лерин мир с привычной орбиты, сшибла байк с заброшенной дороги. Вот так и выглядел ее прыжок в кому: он сопровождался ревом мотора, толчком и невыносимой болью.

Наверное, воспоминания вырубили ее, на какое-то время отключили от мира, потому что, когда Лера пришла в себя, старая «Ява» уже стояла в нескольких метрах от остановки. В седле сидел бритоголовый детина. Одет он был совсем не так, как должен быть одет мотоциклист. На нем не было даже защитного шлема. Лысая башка его отсвечивала в лунном свете, по бычьей шее змеилась какая-то татуировка. Детина разглядывал Леру и по-идиотски лыбился. Местный. Нет, не байкер, а так… деревенский дурачок на «Яве». Вроде того, что бегал по территории больнички с палкой наперевес. Только тот был хотя бы симпатичный, а на лице этого отчетливо читались следы деградации. Едкий запах пота и перегара, от него исходящий, Лера слышала даже на расстоянии.

– Эй, пацан! – позвал детина сиплым басом, а потом вытянул шею, присмотрелся и осклабился: – Да ты не пацан, а баба!

Лера ничего не ответила, попятилась. Взгляд у детины был мутный, а в оскале не доставало одного зуба. И самое ужасное – ей некуда деваться! Все ее силы закончились, осталась только воля к победе, но на одной только воле далеко не убежишь.

– Точно баба! Откуда такая взялась?

Детина пока не приближался, оценивал Леру на расстоянии. Она очень надеялась, что увиденное его не заинтересует. Зря надеялась, оценивающая ухмылка сделалась похабной. Поигрывая бицепсами и желваками, детина направился к ней.

– Из Гремучего ручья? Ты из этих, что ли?

– Из каких – этих? – Собственный сиплый голос показался Лере незнакомым.

– Не, не из этих! – Детина разговаривал сам с собой. Сам спросил, сам ответил. – Те все богатенькие, гладенькие, пешком по ночам не ходиют. – От этого «ходиют» Леру передернуло. – Те ездиют. Я видел, какие там тачки. А ты пешком, ночью, общипанная. – Он склонил голову на бок, сощурился, а потом сплюнул себе под ноги, констатировал: – Обслуга! Со смены топаешь?

Лера молча кивнула. Обслуга, так обслуга. Только бы он оставил ее в покое.

Не оставил. С первого момента ведь было понятно, что не оставит. Чего ж не поглумиться-то над общипанной?..

– В город?

Она снова кивнула и снова попятилась.

– Так давай, подруга, прокачу! Вот сейчас расплатишься за поездку, и помчимся с ветерком! – Он гыгыкнул и ринулся к Лере.

Лера тоже ринулась, но далеко не убежала, зацепилась ногой за урну, свалилась на землю. Облегчила, так сказать, жизнь насильнику. На то, чтобы встать, времени и сил больше не было. Наверное, можно было попробовать заорать, но кто ж ее услышит в этой глухомани?!

А детина от неожиданности сначала затормозил, а потом и вовсе остановился. Да и куда ему было спешить, когда жертва сама упала к его ногам? Упасть, может, и упала, но сдаваться не собиралась. Лера пошарила рукой по земле, нащупала камень, приготовилась к бою, который, вероятнее всего, мог стать для нее последним.

Нечто странное случилось в тот самый момент, когда детина снова двинулся в ее сторону. Нечто странное было похоже на темный силуэт. Если бы Лера верила в призраков, то сказала бы, что на пустынной дороге ей примерещился призрак огромного зверя. Но Лера не верила в призраков, зато помнила про недавнюю кому. К детине крадучись приближался плод ее больного воображения – черный пес с черепом вместо головы и с горящими красным огнем глазами. А может и не к детинушке он приближался, а к ней. Кто ж знает, как ведут себя глюки?

Может быть оттого, что Лера была почти уверена, что огнеглазая тварь – никакой не призрак, а всего лишь ее персональный глюк, она его почти не испугалась. Детину она боялась куда сильнее. А детина вдруг остановился, испуганно завертел бритой башкой. В тот самый момент, когда огнеглазая тварь, порождение Лериного больного мозга, встала на задние лапы и положила передние ему на плечи, он вдруг тоненько, по-бабьи заорал, а потом замахал руками, словно отбиваясь от пчелиного роя, и ринулся к своему мотоциклу. Лере только и оставалось, что потрясенно наблюдать, как с ревом и вонью выхлопных газов уносится прочь старая «Ява». А огнеглазая тварь так и осталась сидеть на обочине, не предпринимая попыток подойти поближе.

– Хорошая собачка…

Не выпуская камень из руки, Лера попыталась встать. Получилось со второй попытки. Если бы огнеглазая тварь не наблюдала за ней с таким вниманием, получилось бы, наверное, лучше. А так страх быть изнасилованной деревенским идиотом сменил другой – не менее отвратительный. Не было ничего оптимистичного в перспективе стать ужином для призрачного монстра. И не нужно успокаивать себя, что псина с черепом вместо головы – это всего лишь ее персональный глюк. Персональным глюком невозможно напугать другого человека, а детина испугался не на шутку.

– Ты иди-иди… нечего тут стоять. – Камень скользил во взмокшей ладони, и Лера перехватила его обеими руками. – Вон пошла! – Она замахнулась камнем на призрачную тварь.

Тварь отступила на шаг, склонила черепушку на бок, огонь в пустых глазницах мигнул трижды. А потом предрассветную тишину леса нарушило мягкое урчание мотора. Именно урчание, а не рев. Такие звуки издают лишь очень дорогие автомобили. Так урчал «Мерседес» Лериного отца.

Огнеглазая тварь крутнулась на месте, всмотрелась в темноту, а потом истаяла, словно ее и не было. А может, и не было? Может, все-таки глюк?..

Лера осталась стоять в нерешительности, не зная, как поступить дальше: то ли прятаться, чтобы водитель ее не заметил, то ли выбежать на дорогу, чтобы заметил и помог. Наверное, соображала она слишком медленно или после комы стала не слишком расторопной, потому что водитель приближающегося автомобиля заметил ее еще до того, как она успела принять решение.

Это и в самом деле оказался «Мерседес» – вызывающе красный и вызывающе дорогой. За рулем сидел мужчина, лица которого Лера не могла рассмотреть в темноте.

– Эй, парень, какие-то проблемы? – Голос у мужчины был низкий, с легкой хрипотцой. Этот голос хорошо сочетался с мягким урчанием его авто. В этом голосе не было ничего опасного.

– Я не парень, – сказала Лера и отшвырнула камень.

– Пардон, мадемуазель! Не разобрал в темноте! – В голосе незнакомца послышалось веселье. – Но я повторю свой вопрос. У вас все в порядке? Может быть нужна помощь?

Бойтесь данайцев, дары приносящих… Но, с другой стороны, ей ведь на самом деле нужна помощь. И если для деревенского идиота на «Яве» она могла представлять хоть какой-то интерес, то для вот этого доброго самаритянина на крутом «Мерине» вряд ли.

– Зачем вам камень? – Добрый самаритянин не глушил мотор, но и не уезжал. Наверное, это хороший знак.

– Защищаться от диких зверей, – сказала Лера. И ведь почти не соврала, лишь умолчала о некоторых жутких подробностях. – Очень я боюсь всяких диких зверей.

– Понимаю вас. – Добрый самаритянин перегнулся через пассажирское сидение, распахнул дверцу. – Дикие звери – это большая проблема. Особенно сейчас. Особенно в Гремучей лощине.

Лера чуть было не спросила, что за лощина такая, но вовремя прикусила язык. Если она решила играть свою роль до конца, то должна знать, о чем идет речь, поэтому она спросила другое:

– Вы можете подбросить меня до города? – И снова чуть не сказала «до ближайшего города». Хреновый из нее конспиратор.

– Без проблем! Прошу вас, мадемуазель!

Точно маньяк! Приятный, галантный, на дорогой тачке! Кто ж подумает на такого, что он маньяк? Никто не подумает! Вместо того чтобы сделать шаг вперед, Лера сделала шаг назад, обернулась. Огнеглазая тварь сидела в нескольких метрах позади нее. И когда только успела обойти с тыла?..

– Ну что? – спросил добрый самаритянин. В голосе его послышалось нетерпение.

– Бегу! – просипела Лера и в самом деле побежала. Ну, как могла, так и побежала.

Хотелось оглянуться. Или не оглянуться, а заорать в голос, предупредить этого добренького и богатенького, чтобы не рассиживал, а давил на газ, потому что прямо сейчас за ней гонится монстр. А добренький и богатенький сидел себе в расслабленной позе, выстукивал пальцами на руле какую-то мелодию, ждал. Не боялся монстров? Или не видел?

Лера плюхнулась на пассажирское сидение, захлопнула дверцу. Словно бы дверца в кабриолете могла быть хоть какой-то значимой преградой для монстра.

– Поехали! – прохрипела она и только потом посмотрела в сторону остановки.

В лесу никого не было. Никто не мигал красными глазами и не клацал огромными челюстями. Призрак исчез. Или не призрак, а глюк.

– Как вы стремительны, мадемуазель! – усмехнулся мужчина и мягко тронул машину с места.

– Простите, – буркнула Лера. – Очень боюсь всяких лесных тварей. Дурочка я, да?

– Ну почему же сразу дурочка? Вы просто очень осмотрительная особа.

Если бы она была осмотрительной особой, то не шлялась бы посреди ночи по лесу и не садилась в машину к незнакомцу. Но говорить об этом Лера не стала, просто искоса глянула на своего спасителя.

Мужчина был так же хорош и породист, как и его автомобиль. Он был одет в синие джинсы и белую льняную рубашку. От него пахло дорогим парфюмом и дорогим табаком. Лера не могла сходу определить, сколько ему лет, но выглядел он еще вполне бодрым, несмотря на седину в темных, чуть вьющихся волосах.

– Вы из Гремучего ручья? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

– Угу. Технический персонал. Посудомойка. – Лера кивнула. Не станешь же рассказывать этому денди о том, что она не посудомойка, а пациентка. Да и кто поверит? Как говорил деревенский идиот, в Гремучем ручье обитаю крутые фифы, которые не ходиют, а ездиют. – А вы? – Она позволила себе, наконец, посмотреть в его сторону прямо, а не украдкой.

– А я дачник. – Мужчина пожал плечами. – Снимаю дачу тут неподалеку.

Дачник. И что ж ему не спится-то по ночам, этому дачнику?

Наверное, за время комы с лицом своим Лера управлять разучилась, наверное, на нем были написаны все ее мысли, потому что мужчина усмехнулся, нашарил в бардачке пачку сигарет, сунул одну в рот, закурил:

– Вы же не против. – Он не спрашивал, он утверждал. Его машина – его правила. Все по-честному.

– Я «за», – сказала Лера, откидываясь на спинку кресла. Спинка была удобная, ортопедическая. Красота!

– Обычно я не езжу этой дорогой, – он выпустил тонкую струйку дыма. Дым был не вонючий, как это обычно бывает от сигарет, а какой-то даже вкусный. – Есть другая, более короткая, но сегодня кто-то перегородил ее березой.

– Березой? – Лера приподняла одну бровь.

– Да, дерево упало прямо на дорогу: ни пройти, ни проехать.

Его голос звучал успокаивающе. И мотор урчал успокаивающе. И дым от сигарет был расслабляюще-вишневый. Лера на мгновение закрыла глаза, но тут же снова их открыла. Не время расслабляться! Она не в безопасности! Она даже не знает, что для нее может считаться безопасностью. У нее то ли глюки, то ли призраки, еще и дырка в голове. У нее такой набор, что врагу не пожелаешь. И вместо того, чтобы спать, лучше смотреть в оба. Потому что то ли призрак, то ли глюк запросто может мчаться по их следу. Мало ли что там в его черепушке!

И Лера смотрела в оба. Наверное, потому и увидела то, что видеть никак не могла. За кабриолетом на самом деле кто-то гнался, но только не черепастая псина, а человек. Если, конечно, человек вообще способен двигаться со скоростью автомобиля. Да, они ехали медленно, на спидометре было от силы километров тридцать, но все же… Вдоль дороги, то появляясь, то исчезая в придорожных зарослях, мчался человек. Или не совсем человек, потому что иногда Лере казалось, что бежит он на четырех ногах. Или это тоже последствия комы?

– Вы это видите? – спросила Лера сдавленным от ужаса голосом.

– Что именно? – Мужчина глянул на нее удивленно и еще больше сбавил скорость.

– Не останавливайтесь! – взвизгнула она и вцепилась ему в запястье. – Там кто-то есть! Кто-то гонится за нашей… за вашей машиной!

– Где? – В его голосе не было ни раздражения, ни удивления. И даже на Лерину руку на своем запястье он никак не отреагировал. – Вам что-то показалось?

Ей показалось, что в ночи за ними гонится тварь, маскирующаяся под человека, но как о таком сказать вот этому добренькому, богатенькому, беспечному дядьке? Лера уже хотела привычно соврать, что ей показалось, но перед тем, как соврать, зачем-то глянула в зеркало заднего вида. Глянула и завизжала.

То ли призрак, то ли глюк сидел на заднем сидении, пялился на нее красными глазюками.

– Да что ж такое-то! – Даже доброго самаритянина можно выбить из колеи вот такими вывертами. Особенно, когда девица, которая всего пару минут назад рвалась в твою машину, теперь рвется из нее, готовая сигануть на дорогу прямо на ходу. – Тише! – Одной рукой он по-прежнему держался за руль, а второй, ухватил верещащую Леру за шкирку, потянул на себя. – Выключай сирену, а то я сейчас оглохну.

Он больше не был галантным, добреньким, богатеньким, но в голосе его было чуть больше человеческого участия, чем раньше. И Лера перестала визжать и отбиваться.

– Умница, – похвалил ее мужчина.

Лера дышала часто, с присвистом, ловила открытым ртом воздух, прижимала обе ладони к груди. В зеркальце заднего вида больше не отражалось никаких монстров, за машиной больше никто не гнался. Можно побыть смелой. Можно побыть умницей.

– Что это было? – спросил мужчина. Вежливо спросил и немного озабоченно.

– Паническая атака. Простите. – Лера посмотрела на него виновато и испуганно одновременно. Если он решит, что с него довольно взбрыков чокнутой девицы и высадит ее посреди леса, ей конец. – Простите, – повторила она. – Я больше так не буду.

– Да, пожалуй, больше не надо. – Он сунул в зубы новую сигарету, щелкнул зажигалкой. – У меня нервы, знаешь ли, уже не те.

Вообще-то, несмотря на все ее визги и выкрутасы, вел он себя по-спартански спокойно. Даже сейчас, когда по ее вине его дорогая тачка чуть не слетела в кювет.

– Так что ты там увидела за бортом? – Наверное, ее более чем странное поведение дало ему право обращаться к ней на «ты». Лера не возражала. Лишь бы не высадил посреди леса. Лишь бы довез до города.

– Ничего. – Она помотала головой, и в глазах тут же потемнело. – Мне показалось. У меня так бывает… Нет, вы не подумайте, я нормальная…

– Я не думаю.

– Просто место тут какое-то странное…

– Не то слово, – он согласно кивнул, а потом спросил: – Мы можем ехать дальше?

– Да, было бы прекрасно. – Лера на мгновение закрыла лицо руками. Все, она в домике, нет никаких монстров. Никто не гонится за ней по лесу. Все самое страшное позади.

Разговаривать ей совсем не хотелось, наверное, мужчина почувствовал это ее нежелание, потому что расспросами не докучал, вместо этого включил радио. Радио пощелкало пару секунд, настраиваясь на нужную волну, а потом заговорило экспрессивным и шепелявым мужским голосом. Судя по всему, они попали на местную радиостанцию, на какую-то передачу для полуночников, потому шепелявый рассказывал страсти. «Страстями» Лерин отец называл все, что считал чушью. Местные страсти касались загадочного исчезновения четырех молодых людей, отправившихся в поход в Гремучую лощину. И снова Гремучая лощина! Бермудский треугольник какой-то… Шепелявый призывал всех неравнодушных горожан присоединиться к поискам пропавших, а потом пообещал поделиться «эксклюзивной инфой», но уже на своем личном канале.

– Ужас какой, – сказал мужчина задумчиво.

Лера согласно кивнула. Последние несколько часов ее не покидало ощущение, что она не вышла из комы, а плавно переместилась из одной страшной сказки в другую, еще более страшную. Воспоминания возвращались к ней разрозненными ошметками, далекое прошлое путалось с недавним, не давая прийти в себя и собраться с мыслями. Украдкой, с замиранием сердца, Лера снова посмотрела в зеркальце заднего вида. Слава богу, в салоне автомобиля они сейчас были только вдвоем.

А дорога тем временем сделалась ухабистой и щербатой, местами к ней вплотную приближались высокие деревья и заросли кустарников. Было что-то знакомое и в этой ухабистости, и в этой щербатости. И виражи, которые эта дорога закладывала, тоже казались Лере знакомыми. Ей вдруг сделалось не просто зябко, а по-настоящему холодно.

– Что это за дорога? – спросила она шепотом.

– Эта? – Мужчина бросил на нее быстрый взгляд. – Это старая дорога. Ей почти не пользуются.

– А мы зачем?..

– А мы, потому что знаем о ее существовании. – Он усмехнулся. – И потому, что это кратчайший путь до города. Ты дрожишь. Тебе холодно?

Старая дорога, которой почти никто не пользуется… Нормальное такое заявление, как раз в духе ужастиков. Но трясло Леру не от этого, а от того, что ее снова накрыло…

…Именно на этой дороге черный внедорожник зацепил ее байк. Сначала зацепил, а потом и вовсе сшиб. Перед глазами закружилось-завертелось, Лера завертелась следом, обхватив обеими руками голову, потому что совсем скоро после этой круговерти случится удар, потому что совсем скоро случится кома…

– Эй, – на плечо успокаивающе легла ладонь. – Снова паническая атака? Может остановиться?

– Не надо. – Лера убрала руки от висков. Не случилось никакого удара, просто кто-то успокаивающе мурлыкал у нее в голове. – Все хорошо.

– Воды?

Он был молодец – этот незнакомый добренький и богатенький дядька. Он не спрашивал лишнего и задавал только безопасные вопросы. Например, о том, хочет ли она пить. А она хотела. Внезапно поняла, что горло и нутро терзает чудовищная жажда.

– Не откажусь, спасибо!

– Минералка на заднем сидении. Возьми сама.

Чтобы взять минералку с заднего сидения, нужно было обернуться, а это была та еще проблема. Но Лера себя пересилила. Минералка была не холодная, но в меру прохладная, а самое главное – бутылка была не начата. Мало ли что может случиться с беспомощной, одурманенной девицей на заброшенной дороге! Впрочем, самое плохое на этой дороге с ней уже случилось, а снаряд в одну воронку дважды не падает. Поэтому пила Лера без опаски и с большим удовольствием. Вот бы ей еще и перекусить предложили, потому что вслед за жаждой пришел голод. Лера решила, что это хороший знак: организм восстанавливается и требует энергии. Ничего, еду она сможет купить в городе.

Город уже маячил впереди, высовывал из тумана крыши одноэтажных домов, увенчанные тарелками спутникового телевидения. Выходит, есть цивилизация и в этих диких краях. Мысли о цивилизации плавно привели Леру к главному – к возможности связаться с родными. Для этого нужно было сделать сразу две вещи: вспомнить номера телефонов родителей и попросить мобильник у доброго самаритянина.

Лера закрыла глаза, сосредотачиваясь и вспоминая. Все нормально, ее долгосрочная память, кажется, была в полном порядке, она помнила номера телефонов и отца, и мамы.

– Можно мне позвонить с вашего мобильника? – спросила она. – Я свой… забыла, а мне очень нужно.

Он не стал спрашивать, кому она собирается звонить посреди ночи, просто молча протянул свой телефон. Первым делом Лера набрала номер мамы. Решать проблемы было легче именно с ней. Отец подключался лишь тогда, когда проблемы становились серьезными, почти неразрешимыми. Лера не знала, насколько серьезна ее нынешняя проблема, но очень надеялась, что мама сможет помочь ей без участия отца. Вопрос, как она попала в Гремучий ручей, до сих пор оставался открытым. Больничка явно была дорогая, пребывание в ней стоило немалых денег, но почему ее упрятали в эту глухомать? Ведь в коме нет ничего стыдного! Стыдное было раньше, и тогда Леру отправляли в элитные заведения, которые гордо именовались центрами реабилитации, а на самом деле мало чем отличались от тюрьмы.

Номер мамы не отвечал. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Вот что сообщил Лере равнодушный механический голос. Мама никогда не выключала телефон на ночь. Может быть, просто забыла зарядить? Как бы то ни было, у Леры оставалась еще одна попытка…

– Еще одни звонок. Можно? – спросила она, до боли в глазах всматриваясь в наползающий на дорогу туман.

– Пожалуйста. – Мужчина тоже всматривался в туман, во взгляде его Лере почудилась настороженность.

Собравшись с духом, она набрала номер отца и снова нарвалась на механический голос, сообщающий, что аппарат абонента выключен. Это было странно. Нет, это пугало! Потому что отец всегда внимательно следил за зарядом в своем мобильном. И если мама держала телефон включенным для Леры, то отец – для бизнес-партнёров. В еще одной отчаянной попытке Лера снова набрала мамин номер. Все так же безуспешно. Оставалась крошечная надежда, что она просто перепутала цифры. Амнезия, склероз и все такое… Но интуиция криком кричала, что ни склероз, ни амнезия тут не при чем, что нужно ехать домой. И Лера непременно поедет! Сразу, как только узнает, в какой части земли находится этот чертов город!

Борясь с отчаянным желанием сделать еще несколько звонков, Лера вернула мобильник хозяину. Ничего, не получилось в этот раз, получится в следующий! А пока пусть все идет своим чередом.

– Где тебя высадить?

Задумавшись, Лера не заметила, что кабриолет уже катится по узким улочкам то ли пригорода, то ли городской окраины. Начало светать, и туман красиво подсвечивался золотом.

– Где-нибудь в центре, – сказала она после секундной заминки.

Знакомство с новым городом всегда проще начинать с центра. Все самые важные объекты обычно находятся именно там, и коммунальные службы начинают свою работу, как правило, именно с центра. Вот у какого-нибудь дворника она и спросит, где тут вокзал. Дальше будет проще. На вокзале есть расписание. Главное, чтобы ее дом находился не за тысячи километров от этого захолустья, и чтобы прихваченных из кошелька сиделки денег хватило на билет. По поводу расстояния у Леры имелся определенный оптимизм. Вряд ли мама согласилась бы отправить ее за тридевять земель от дома. Все предыдущие больницы располагались в радиусе нескольких сотен километров, чтобы не было проблем с визитами. В тех случаях, когда визиты разрешались, разумеется. Опять же, и сама Лера никогда не уезжала на байке далеко от дома. Все те же несколько сотен километров были ее личным максимумом. Значит, у нее есть надежда.

«Мерседес» тем временем пересек городскую площадь и остановился возле автобусной остановки, аккурат напротив памятника Ленину и маячащим за ним четырехэтажным зданием администрации.

– Все, – сказал мужчина и вопросительно посмотрел на Леру.

При свете зарождающегося дня он выглядел все так же стильно и лишь самую малость устало. И, что просто замечательно, он оказался нормальным мужиком, а не маньяком.

– Спасибо! – сказала Лера. – Выручили!

Ей не стало совсем уж легко, но в душе зародилась надежда, что это ночное приключение закончится хорошо. Должно же ей, наконец, повезти! Вот найдет она вокзал, и сразу начнется полоса везения!

– Пожалуйста. – Мужчина сунул в рот очередную сигарету, закурил. – Рад был помочь.

Обычно никто особо не радуется, помогая другим людям. Истинные альтруисты и меценаты почти повывелись, но этот человек не бросил ее одну посреди леса, довез до цивилизации, и уже за одно это Лера была ему благодарна.

– Воду можешь оставить себе. – Он кивнул на полупустую бутылку с минералкой. – День обещает быть жарким.

– Вы очень добры! – Лера одной рукой прижала бутылку к сердцу, второй нашарила ручку дверцы. Из кабриолета она выбиралась не слишком грациозно: мышцы все еще слушались плохо, а в голове гудело.

Как только она оказалась на тротуаре, автомобиль тронулся с места. Водитель, не оборачиваясь, поднял руку в прощальном жесте. Такой милый добрый самаритянин…

Дорогу к вокзалу Лере показала тетенька-дворник, которая бодро шоркала метлой по и без того чистой дорожке. Идти до вокзала пришлось минут тридцать. В обычной докоматозной жизни Лера прошла бы этот путь за четверть чала, а сейчас ей даже пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух и глотнуть подаренной добрым самаритянином минералки. Зато на вокзале Леру ждала радость! Радость подмигивала ей с табло расписания пригородных поездов, утешало знакомыми названиями. Городишко оказался не таким уж и захолустным, коль уж располагался рядом с крупным железнодорожным узлом. Городишко оказался не таким уж незнакомым. Как выяснилось, Лера даже бывала здесь раньше, но при более приятных обстоятельствах. И самое главное: из него можно было уехать на электричке! Всего два с половиной часа – и Лера окажется дома.

Несмотря на ранний час, в электричке было многолюдно: нагруженный корзинами, сумками, спиннингами и велосипедами народ ехал на дачи. Ловко лавируя между двумя дородными тетками и одним одышливым, пахнущим перегаром мужичком, Лера прошмыгнула к месту у окна. На это ушли остатки ее и без того скудных сил. Она одним жадным глотком допила подаренную добрым самаритянином минералку и закрыла глаза.

Наверное, несмотря на царящие вокруг суету и шум, Лера задремала, потому что, когда она снова открыла глаза, вагон электрички был уже наполовину пуст. Основная волна дачников схлынула на ближайших к городу станциях. Мерное покачивание и воцарившаяся, наконец, тишина успокаивали и убаюкивали, но Лера больше не смыкала глаз, вглядывалась в проплывающие за окнами вагона пасторальные пейзажи.

Еще на вокзале она решила, что сначала поедет к себе, а уже потом к родителям, которые с ранней весны до поздней осени жили за городом. Причина такого решения была проста и банальна: ее дом был ближе, чем родительский. К тому же, Лере очень не хотелось предстать перед отцом в своем нынешнем жалком виде. Для начала стоило привести себя в порядок. Хоть как-нибудь.

На нужной станции вместе с Лерой из вагона вышло всего пару человек. Остальные пассажиры, вероятнее всего, ехали до конечной. Оказавшись на перроне пустынной пригородной станции, Лера первым делом осмотрелась. Сколько лет она не пользовалась электричками? Да, пожалуй, очень давно, с раннего детства. Сначала ее возили на машине родители, потом она научилась водить и ездила сама. И вот сейчас, стоя в одиночестве на перроне, она на мгновение растерялась. Понадобилось время, чтобы понять, как кратчайшим путем добраться от станции до дома. Маршрут получился витиеватый и довольно долгий, но Лера не унывала. Она уже почти дома, остался последний рывок. Теперь уже точно самый последний!

Лерин дом находился в конце тихой, засаженной кустами сирени и жасмина улочки. Она любила и эту улочку, и свой дом. В отличие от родительского, ее дом был совсем крошечный: один этаж, три комнаты, не считая кухни. Он был ее крепостью и ее тихой заводью. Дом Лера купила всего пару лет назад. Денег хватило только на минимальный ремонт и не хватило на обустройство доставшихся в довесок пяти соток земли. Но Леру вполне устраивали и две старые яблони, и высоченный куст ирги, и какие-то неведомые, оставшиеся еще от прежних хозяев цветочки. Было в окружающей первозданности и дикости что-то успокаивающее, то, чего ей всегда так не хватало в родительском загородном доме.

Калитка и ворота были заперты. И в этом не было ничего удивительного: Лера сама же их и заперла. Когда-то давно… В прошлой, докоматозной жизни… Но в ее крепости имелась брешь. Дыру в заборе весьма удачно маскировал старый куст жасмина, Лера собиралась заменить пролет, но все как-то не доходили руки. А теперь вот дыра пригодилась!

Во дворе чувствовалось длительное отсутствие хозяйки и некоторое запустение. Весьма условный газон, для которого Лера даже купила газонокосилку, перерос и грозил переродиться в мавританский. На подъездной дорожке лежали обломанные ветки и сорванные с яблони еще зеленые яблоки. Наверное, не так давно здесь прошла гроза или просто сильный ветер. Запасной ключ Лера нашла там, где и рассчитывала его найти: под поросшим мхом старым камнем. Вот теперь точно все – она дома!

В отличие от двора, в доме царил порядок. О долгом отсутствии хозяйки говорил лишь слой пыли на полу и мебели. Прежде, чем отправиться в ванную, Лера распахнула окна и включила робот-пылесос.

Она мылась долго и тщательно, куда более тщательно, чем минувшей ночью. Скребла посеревшую кожу мочалкой, вылила на голову половину флакона шампуня. Переключала воду с обжигающе горячей на ледяную. Пыталась хоть так почувствовать себя и свое ставшее непослушным тело, вернуть себе уже забытое чувство комфорта.

Ее начало отпускать, наверное, только спустя полчаса, но, как бы то ни было, а из ванной комнаты она вышла уже почти нормальным человеком. Кутаясь в банный халат, и вытирая голову полотенцем, Лера под деловитое жужжание пылесоса прошла на кухню, распахнула холодильник, осмотрела его содержимое одновременно нетерпеливым и внимательным взглядом, вздохнула с облегчением.

Она была не из тех дамочек, у которых в холодильнике хранился лишь пук вялой редиски и бутыль минералки. Она была из дамочек запасливых. В ее холодильнике было все, что нужно, чтобы продержаться неделю-другую без походов по магазинам. От увиденного разнообразия закружилась голова, а в животе громко заурчало. Лера выудила из недр морозильной камеры пачку пельменей. На кулинарные изыски не было ни сил, ни времени – есть хотелось просто невыносимо.

Пока варились пельмени, она включила свой ноутбук, проверила почту. Несколько писем от клиентов, ворох спама – и больше ничего. Для этого мира Лера оказалась настолько малозначимой, что ее долгое отсутствие осталось практически незамеченным. В соцсетях ситуация обстояла чуть веселее, в том смысле, что несколько ее виртуальных и несколько реальных знакомых даже спрашивали, куда она опять пропала. Про «опять» Лере было все более или менее понятно. Пропадала она довольно часто. Иногда по собственной воле, но чаще по воле родителей.

Родители! Пусть у нее нет мобильника, но есть возможность связаться с мамой через соцсети. Или хотя бы узнать, чем родители занимались во время ее отсутствия. Чем мама занималась, потому что присутствие отца в Интернете было сведено к минимуму – его не было даже на фотографиях, которые регулярно выкладывала на своей странице мама. Впрочем, Леры тоже не было на маминых фотографиях. Лера не вписывалась в концепцию и идею. Нет, это не означало, что мама ее не любила. Конечно же, любила! Но, если быть честной, Лера не давала особых поводов для родительской гордости. Как однажды выразилась мама: она была особенным ребенком. И словосочетание «особенный ребенок» носило негативный, хоть и старательно маскируемый подтекст.

Поставив перед ноутбуком тарелку с пельменями, Лера открыла мамину страничку и вздохнула с облегчением. Если судить по красочным фото с тегам «Индия_любовь_моя», мама была на очередном ретрите по йоге и духовному просветлению. В этом не было ничего удивительного. Обычно мамины практики духовного просветления совпадали с курсами Лериного физического и ментального очищения. Маме так было проще. Мама так пополняла свою ци и улучшала свою карму. Лера ее не осуждала, потому что зачастую именно она была причиной падения маминой ци и ухудшения кармы. «Особенный ребенок»… Что ж тут поделать?..

Под последним маминым постом с фото живого моста Мегхалая стояла дата трехдневной давности. Больше постов не было, а это могло означать одно из двух: либо родители недавно вернулись на родину, либо как раз в пути. Выключенные телефону указывали как раз на второй вариант. Информационный детокс перед возвращением из рая в этот суетливый и бездумный мир. Мама такое практиковала. Ее детоксы длились недолго, максимум несколько дней. Но отец… Отцу было плевать на такую ерунду! Даже в джунглях Индии ему была необходима устойчивая и надежная связь с внешним миром. И куда подевалась эта связь?

Был еще Игорек, папин младший брат и Лерин единственный дядюшка. Наверное, еще там, в дебрях Гремучей лощины, нужно было первым делом позвонить именно ему, а уже потом родителям! Игорек всегда был на связи, прилетал по первому Лериному зову, прикрывал ее задницу, вытаскивал из таких передряг, о которых не расскажешь родителям. Именно Игорек долгое время был единственным хранителем страшной Лериной тайны и единственным ее утешителем. Но шило в мешке не утаишь… Однажды это шило вспороло-таки тонкую и такую беззащитную ткань Лериной реальности, а по ходу дела насквозь проткнуло сердца обоим ее родителям. Это шило, а вернее, раны, которые оно оставило, и положило начало Лериным вояжам по очень элитным и очень закрытым оздоровительным центрам.

У Игорька не было страницы в соцсетях. В этом он был полностью солидарен со своим старшим братом. Личная жизнь напоказ – это удел безмозглых малолеток и скучающих домохозяек, а суровые мужики вершат настоящие дела в тишине рабочих кабинетов и загородных клубов. Лерин отец был настоящим суровым мужчиной, акулой и мастодонтом, а Игорек очень старался быть на него похожим. Ему мешала сущая мелочь – почти двадцатилетняя разница в возрасте. Отец никогда не смотрел на младшего брата как на равного. Он даже называл его этой обидной кличкой – Младший. Лере казалось, что Игорька это несерьезное отношение обижало. Лера понимала Игорька куда лучше, чем ее отец. У них с Игорьком разница в возрасте была как раз совсем небольшая – всего каких-то семь лет. Дядюшка был для нее перекидным мостиком между юностью и миром взрослых. Так почему же она не позвонила Игорьку первому?

Все ж таки кома что-то сотворила с ее бедным мозгом, порушила какие-то важные нейронные связи, захлопнула часть ячеек, отвечавших за память. Как бы то ни было, а пытаться связаться с Игорьком сейчас – бессмысленно. Сейчас нужно набраться сил и решимости, чтобы предстать перед родителями. От мыслей о предстоящей встрече заломило в висках. Никто не погладит ее по головке за побег из Гремучего ручья, чем бы он ни являлся. А кстати, что это за клиника? Самое время выяснить!

На выяснение ушло четверть часа. Вся необходимая информация размещалась на красочном и весьма стильном сайте. Собственно, Лера не ошиблась, когда предположила, что родители поместили ее в медицинский центр, весьма дорогой и весьма элитный. Наверняка, выбирала мама, а оплачивал отец. Так уж было заведено в их семье. Леру смущало другое: Гремучий ручей презентовался как фешенебельный спа-курорт: оздоровление, омоложение, все виды детокса. Нигде ни слова не было сказано про реабилитацию коматозников. Или за деньги, вернее, за очень большие деньги они предоставляют и подобного рода услуги? Но куда более странными, если не сказать страшными, были собственные Лерины впечатления. С чего бы только-только выйдя из комы, она вдруг решила делать ноги?

Бывали в ее прошлой жизни темные деньки, которые мало чем отличались от комы. Бывало, ей хотелось громить и крушить все вокруг себя. Однажды она даже совершила побег. К слову, безуспешный. Ее поймали спустя час, подхватили под белы рученьки, упаковали в чудесную, похожую на гостиничный номер комнату с искусно выкованными решетками на окнах. Но даже в те темные деньки Лера сначала думала, а уже потом действовала. В этот раз все вышло иначе. В этот раз ее гнало вперед какое-то первобытное, доселе неизведанное чувство. Это была гремучая смесь страха, злости и предчувствия чего-то непоправимого. Ну и черепастую псину не стоит сбрасывать со счетов. Чего уж там!

Конечно, было бы разумнее и безопаснее предположить, что псина – это порождение некоторых весьма действенных препаратов, от которых Леру с такой решительностью и тщетностью пытались отучить родители. Но что в плане детокса может быть мощнее и надежнее, чем кома?! Если в Лериной крови что-то такое и было, то уже давным-давно вывелось. Она чиста как слеза младенца! Чиста, но при этом видит то, что нормальный человек видеть не может… А этот факт приводит ее к другому, еще более страшному заключению: вернулась вся ее «шиза». Да не просто вернулась, а увеличилась многократно, выросла до размеров огромной черепастой и огнеглазой твари…

«Шиза» началась лет в тринадцать. Сначала это были просто яркие сны. Снилось Лере разное. Иногда это были чудесные виды затерянного в горах замка. Она гуляла по его гулким залам, прислушивалась к звукам эха от собственных шагов, разглядывала разноцветные блики проходящих сквозь высокие витражные окна солнечных лучей, любовалась лежащей на бархатной подушке серебряной штуковиной. Штуковина была похожа на собачий ошейник. Вот только размер собаки, способной нести на своей шее этакую мощь, представить было тяжело. В этих снах у Леры было чудесное шелковое платье в оборках и непослушные золотые кудри. В этих снах ее звали Габи.

Были и другие сны. Уже не такие увлекательные и светлые. В этих снах дул пронизывающий ветер, истошно лаяли собаки, а она смотрела в стылое мартовское небо и видела раскачивающиеся на висельнице тела. В этих снах ее звали Ольгой, и она была старой. Настолько старой, что собственные узловатые, покрытые морщинами руки казались пугающе отвратительными. В этих снах она слышала шепот прямо в своей голове, но, как ни старалась, не могла понять, что ей хотят сказать.

Но самая-самая «шиза» случилась позже, наверное, лет в пятнадцать-шестнадцать. Сны сделались настолько реалистичными, что Лере становилось все труднее отличить их от яви. В этих снах ее звали Танюшкой, и в них к ней приходили настоящие чудовища. Чудовища были похожи на людей, но лишь до тех пор, пока их длинные, словно лишенные костей, тела скрывали клочья тумана. А когда туман рассеивался, рассеивались и глупые надежды на то, что все обойдется. Не обойдется, потому что от чудовищ не спастись ни во сне, ни наяву. Не спастись от голодных взглядов черных, лишенных искры жизни глаз. Не спастись от острых, с запекшейся кровью клыков. Не увернуться от длинных когтей. От чудовищ не убежать. Победить их можно, только приняв бой. А она не могла. Она лежала в стеклянном гробу, ни живая, ни мертвая, не в силах пошевелить даже пальцем. И одних чудовищ сменяли другие – в белых халатах, небрежно наброшенных поверх военной немецкой формы. У этих вместо когтей и клыков были иглы. Эти тоже хотели ее крови, мучили, но не позволяли умереть…

Лера просыпалась с криком, в пижаме, прилипшей к спине от пота. Просыпалась сама, будила родителей. Отказывалась выбираться из-под одеяла, не позволяла маме открыть окно. Потому что там, за окном, могли прятаться монстры. Лера была почти уверена, что так оно и есть. За окном, в гардеробной и под кроватью… Где же еще им быть?

Сначала, пока кошмары были редкими, а беспокойство, которое Лера причиняла родным, незначительным, ее жалели. Но кошмары приходили все чаще, становились все реалистичнее. Лера уже сама не была уверена, где сон, а где явь. Мир сновидений так глубоко проник в мир реальный, что Лера могла с легкостью и малейшими подробностями описать убранство того, другого дома. Дома, который строился как подарок для нее, а превратился в ее темницу.

Темницу она тоже могла описать. Комната в подземелье, созданная с максимальной заботой о комфорте. Дорогая мебель, персидский ковер на полу, теплый свет ночника, книги и модные журналы на столе. И все бы хорошо, если бы не ошейник на стальной цепи, вмурованной в каменную стену. Если бы не она сама, посаженная на эту гремящую, тяжелую цепь. Если бы не чудовищный, невыносимый голод, который она испытывала. И вот этот нечеловеческий голод был, пожалуй, куда страшнее монстров. Потому что голод говорил о том, что она и есть самый страшный, самый опасный монстр. Она – чудовище, которому самое место на цепи. Она – дьявольское отродье и порождение тьмы.

Во сне Лера кричала, визжала так, что закладывало уши, и разлетался на мелкие осколки стоящий на столе хрустальный графин с водой. Лера кричала во сне, а стекла от ее крика разбивались наяву. Иногда их разбивали снаружи рвущиеся в ее комнату летучие мыши. Иногда они трескались изнутри. И не было никакой возможности убедить отца, что она, Лера, ничего не делала. Отец не верил. Или боялся поверить, что у него уродилась вот такая бесполезная и ненормальная дочь.

…Когда стекла разбились в шестой раз, а осколками разлетевшейся настольной лампы Лере исполосовало руки, родители отвезли ее на прием к очень известному и очень дорогому психиатру, а спустя два месяца безрезультативных еженедельных сеансов отправили в реабилитационный центр.

Мобильник зазвонил на рассвете, в ту темно-туманную пору, когда нет никаких сил открыть глаза, когда мир грез куда реальнее мира реального. Мила решила не просыпаться. Позвонят и перестанут, а она всю ночь без сна…

Сладкие воспоминания прокрались в ее сон с ловкостью ниндзя, растревожили, разогнали дрему. Она не дома. Она у Харона. Эту ночь они провели вместе. Он обещал, что ей будет хорошо, и не обманул. Ей было очень хорошо! Так хорошо, как не было никогда и ни с кем. Она и не догадывалась, что так вообще бывает, что мужчина может быть таким…

Рядом заворочался и тихо вздохнул Харон, а Мила разозлилась на того, кто звонит так не вовремя. Для полного кайфа, для закрепления достигнутого результата, они с Хароном должны были проснуться одновременно. И не под вопли мобильника, а под птичьи трели. Нельзя портить всякой ерундой такое прекрасное утро. Или что там сейчас на дворе?

Мила приоткрыла один глаз. Харон уже не спал. Он сидел на краю своей огромной кровати, в одной руке у него был орущий мобильник, а вторую он успокаивающе положил Миле на плечо. Стало хорошо. Хорошо и спокойно. Этим простым жестом Харон давал понять: случившееся между ними не закончилось с первыми лучами солнца. Карета не превратилась в тыкву. Он с ней и он заботится о ее спокойствии.

– Кто это? – спросила Мила сиплым со сна голосом и, закутавшись в простыню, села в кровати.

– Мирон. – В голосе Харона ей послышалась тревога. Кажется, она научилась разбираться в нюансах его только на первый взгляд ровного настроения. – Я слушаю, – сказал Харон в трубку. – Что случилось?

А ведь именно случилось! Мила посмотрела на стоящие на прикроватной тумбочке часы. Половина пятого утра – время воров и самоубийц. А теперь еще и Мирона. Никто не звонит просто так в половине пятого утра…

– Включи на громкую, – попросила она шепотом, и Харон послушно, хоть и после небольшой заминки, переключил телефон.

– Лера пропала. – В голосе Мирона тоже была тревога. Не такая, как в голосе Харона, а на грани паники, если не сказать, истерики. – Харон, ее нет во флигеле!

– Астра? – спросил Харон и легонько сжал пальцами Милино плечо.

– Астры тоже нет. Я обыскал ее номер. Ни ее, ни вещей.

– Следы?

– Если ты про следы крови, то ничего такого. Семеновна жива, палата чистая… – Мирон на мгновение запнулся, а потом продолжил: – Относительно чистая. Пол палаты усеян трупами летучих мышей. Их там десятки. Нет, сотни.

– А откуда они?.. – начала было Мила, но тут же зажала себе рот рукой. Поздно. Мирон ее услышал.

– Вы там вдвоем? – спросил он бесцветным, равнодушным тоном. Тот Мирон, которого она знала, не преминул бы сказать что-нибудь этакое, не обидное, но колкое. Но этому Мирону было явно не до того, с кем спит Харон.

– Да, Мила со мной, – сказал Харон, и Мила отчетливо услышала нотки смущения в его голосе. – Я решил, что так будет спокойнее.

– Правильно решил. А я вот… не досмотрел.

– Так, ну-ка давайте без паники! – Мила прижалась к Харону, в который раз дивясь, какое крепкое, какое тренированное у него тело. – Ты сейчас где?

– Я сейчас тут, – сказал Мирон мрачно. – И очень скоро тут начнется настоящий Армагеддон. Ночью на сторожа напал упырь. Мужик выжил, но порвали его знатно. Хорошо, что в усадьбе дежурил хирург.

– И ты, – сказала Мила ободряюще.

– И я. – Мирон не стал спорить. Думал он сейчас, вероятнее всего, о чем-то своем и в поощрениях от старших товарищей не нуждался. – Но из-за этого я опоздал к Лере.

– Летучие мыши – это не страшно, – сказал вдруг Харон. – Не думаю, что они могли причинить ей вред. Они выполняли какую-то миссию.

Мила округлила глаза. Какая миссия может быть у летучих мышей?

– Я видел их, когда нашел Леру на старой дороге. Собственно, именно из-за летучих мышей я ее и нашел. Они кружили над телом, – продолжил Харон.

– И что это значит? – спросил Мирон все еще растерянно, но уже с надеждой в голосе. – Лера из рода Бартане, а не графа Дракулы, на ее фамильном гербе нет никаких летучих мышей, там только…

– Кстати, о нашем призрачном друге, – мягко перебил его Харон. – Где Цербер?

– Я не знаю. Я его звал, но он не пришел.

Мила снова округлила глаза, посмотрела на Харона. Да, она знала о Цербере, этой ночью ей, наконец, открыли факт существования еще и призрачного пса. Мало с нее было вампиров! Но ей все равно было чертовски любопытно. Вот бы посмотреть на него хоть одним глазком!

– Еще одна хорошая новость. – Харон по-хозяйски притянул Милу к себе. – Раз он не приходит на зов, значит, он с ней, и она жива.

– Да? – В голосе Мирона слышались сомнение пополам с надеждой. – Тогда вот вам еще одна плохая новость. Я нашел тело в водонапорной башне. Судя по одежде и бейджу, это сотрудница центра. Судя по маникюру, она упырь. Была упырем, когда ее упокоили во второй раз.

– Как именно ее упокоили? – деловито поинтересовался Харон.

– Ударом в сердце. Вероятно, острым колющим предметом.

– Осиновым колом? – сунулась к телефону Мила.

– Нет, чем-то вроде шпаги, шампура или длинной шпильки. Харон, ты никого не закалывал в ближайшее время?

– В ближайшее время никого, – сказал Харон. – Это кто-то другой.

– Кто-то кроме нас троих? – уточнил Мирон. – Кто-то еще охотится на вампиров?

– Мы не охотимся. – Харон покачал головой. – Нас вынуждают обстоятельства. Но твое предположение следует обдумать.

Мирон, наверное, хотел что-то сказать, но не успел, в трубке послышался приглушенный, но отчаянный женский крик.

– Что это? – спросила Мила шепотом, а потом уже громче: – Мирон, кто там кричит?

– Семеновна. Лерина сиделка, – отозвался тот. – Наверное, проснулась и обнаружила отсутствие подопечной.

– Ты сейчас где? – уточнил Харон.

– Возле флигеля. Наблюдаю. Сейчас начнется. – В голосе Мирона слышалась какая-то отчаянная злость. – Что у них тут вообще творится в этом Берендеевом царстве?

– Гремучем ручье, – поправил его Харон.

– Да, плевать! У них тут упыри шастают при свете дня, а нормальные люди пропадают. Где мне ее искать, а? – спросил он уже другим, потерянным голосом. – Кто ее забрал?

– Мирон, – Мила снова сунулась поближе к трубке, – ты не паникуй! Она ж не иголка в стоге сена! Как вообще можно незаметно вывезти человека с территории?

– Да легко! В багажнике, например. Так же, как вы вывезли эту гадюку первородную.

Крыть было нечем, и Мила лишь покачала головой.

– Нужно поговорить с охранником на воротах, выяснить, какие машины выезжали. – Харон мягко отстранился от Милы, принялся одеваться.

– Дохлый номер! – отозвался Мирон. – Пока мы спасали сторожа, охранник болтался поблизости. Не было никого на воротах, ребята!

– Ты думаешь, ее похитила Астра? – спросил Харон, настежь распахивая окно и впуская в спальню прохладный, пахнущий росой и лесом воздух.

– Я думаю, это вполне вероятно, раз Астры тоже нет в усадьбе.

В трубке снова повторился женский крик. На сей раз он был громче и, как показалось Миле, требовательнее. Сиделка Семеновна звала на помощь.

– Ладно, я пойду, – сказал Мирон мрачно. – Успокою. Заодно выясню, когда она видела Леру в последний раз. Может быть, ее кто-то навещал. Может, эта гадина первородная…

– Я скоро приеду, – сказал Харон и задумчиво посмотрел на сидящую на кровати Милу.

– Мы скоро приедем, – поправила она его и вздернула подбородок.

– Номинально я числюсь опекуном девушки, меня обязаны поставить в известность. Мила, сейчас тебе нечего делать в усадьбе. Возможно, твоя помощь понадобится позже.

Умом Мила понимала, что Харон прав, и ее столь ранее появление в Гремучем ручье может вызвать подозрение, но как же ей не хотелось оставлять его одного! Нет, не одного, а с Мироном, но так даже хуже. За мальчишкой сейчас за самим нужен присмотр, чтобы не наделал сгоряча глупостей.

– И что делать мне?

Мила повела плечом, сбрасывая с себя простыню. В холодном взгляде Харона промелькнуло что-то едва уловимое, но такое очевидное, что она едва удержалась от победной улыбки. Да, карета не превратилась в тыкву. Определенно, все самое интересное у них еще впереди. Жаль только, что времени проверить карету на прочность у них сейчас совсем нет.

– Я оставлю тебе ключ от дома, – сказал Харон после долгой паузы. – Если хочешь, дождись моего возвращения здесь. Или, если меня не будет долго, езжай к себе. Я приеду к тебе сразу, как только освобожусь.

«Ключ от дома» звучало почти так же, как «ключ от сердца», и Мила улыбнулась. Конечно, она будет ждать Харона здесь! У нее выходной, и дома ей делать совершенно нечего. То есть, конечно, у нее полно работы, но как можно заниматься домашним хозяйством, когда творится такое!

– Я тебя дождусь, – пообещала Мила, встала с кровати, подошла к Харону и обвила руками его крепкую шею.

Он поцеловал ее сам. Не так крепко и не так страстно, как делал это ночью, но все же сам! Ее Харон был ночным зверем, а днем прятал всю страсть своей души за скучными костюмами и наносной сдержанностью. Что ж, это его право. Она приспособится. Ночных страстей ей вполне достаточно.

– Не волнуйся, – сказала она ласково. – Ни одна живая душа не узнает о нашей порочной связи.

– Почему порочной? – спросил Харон, и Мила рассмеялась. Что ни говори, а над его чувством юмора ей еще предстоит поработать.

Являться в Гремучий ручей в такую рань было неосмотрительно. Куда разумнее было бы дождаться звонка от Марты Литте или от этой до крайности неприятной дамы Розалии Францевны, но Харон не хотел оставлять Мирона в усадьбе одного. Не то чтобы он очень переживал за самого Мирона. Скорее, он переживал из-за того, что Мирон в отчаянии может натворить.

Выход подсказала Мила. Что ни говори, а ему досталась выдающаяся женщина. Она не только чертовски красива, но еще и невероятно умна.

– Скажешь, что тебе позвонил сам Мирон, – предложила Мила. – Мирон же сегодня ночью был в усадьбе. Администрации это прекрасно известно, коль уж ему пришлось поучаствовать в операции по спасению сторожа. Ну вот, Мирон узнал о пропаже Леры от сиделки и первым делом позвонил тебе, как законному представителю Леры, а ты явился, чтобы разобраться в случившемся. – Она ласково провела пальчиком по его щеке, улыбнулась. – Хорошая идея?

– Хорошая. – Харон легонько сжал ее запястье, но тут же отпустил. – Обещай мне, что будешь осторожна, – потребовал строго.

– Да что со мной станет?! – Мила легкомысленно пожала плечами. – Я даже первородной твари Астре оказалась не по зубам. – В голосе ее послышались нотки хорошо скрываемой горечи.

– Если бы она хотела тебя убить, ты была бы уже мертва.

– А чего тогда она хотела? – спросила Мила. – Потрепаться за жизнь?

– Может быть и так.

– Но трепалась только я. – Мила запнулась, а потом сказала с мрачной досадой: – Болтун – находка для шпиона!

– Ты рассказала ей какие-то страшные тайны? – спросил Харон, надевая пиджак.

– Я рассказала ей про тебя. – Мила мрачнела на глазах.

– У меня нет никаких тайн. – Харон бросил на нее быстрый взгляд.

– А ей было очень интересно. Про меня, про тебя, про Мирона. Про Леру я ей, слава богу, ничего не рассказывала. Не настолько я была пьяна. Она слушала меня с таким внимательным… участием.

– Она тебя не убила, и это главное! Все, Мила, мне нужно ехать!

Она хотела было что-то возразить, но передумала. Когда он говорил правильные вещи, она никогда не возражала. Почти никогда.

Прежде, чем усесться за руль катафалка, Харон посмотрел вверх, где в окне второго этажа маячила одинокая женская фигура. Наверное, это была ошибка – предложить Миле остаться. Наверное, она может неправильно истолковать его предложение. Женщины склонны излишне романтизировать вещи, которые мужчины считают простыми и естественными. Харон не был готов ни к романтике, ни к серьезным отношениям. Разумеется, произошедшее минувшей ночью, понравилось им обоим, но он не любил спешки ни в чем, особенно в таких важных делах, как межличностные отношения и преодоление границ. Его жизнь была подчинена множеству правил и условностей, в ней были свои границы и свои тайны… Определенно, он поспешил, но сделанного не воротишь, а с проблемами нужно разбираться по мере их поступления. Сейчас самая главная проблема – это исчезновение Леры. Остальное может подождать.

За руль Харон усаживался уже с совершенно ясной и холодной головой. В ней не было места ни приятным воспоминаниям, ни мыслям о Миле. Ему предстояло решить задачу, и он был намерен ее решить, как можно более качественно.

…Ворота усадьбы были заперты, Харону пришлось несколько раз нажать на клаксон, прежде чем сонный и помятый охранник вышел из будки, чтобы проверить его пропуск. Дальше началась рутина. Началась она с разговора с Мироном. Первым делом парень увлек Харона к водонапорной башне.

– Это уже становится какой-то дурной традицией. Не находишь? – спросил Мирон с мрачной иронией.

– То, что всякий раз мы находим здесь тело? – Предварительно надев латексные перчатки, Харон открыл люк, заглянул внутрь, с особой тщательностью изучил рану в груди покойницы, сказал: – Не шпага и не шампур. Нечто более короткое и тонкое.

– Шпилька? – предположил Мирон. – Наподобие такой длинной спицы, как у гейш? Я видел такую в прическе Астры.

– Вполне вероятно. – Харон аккуратно закрыл люк. – Мне только не понятно, зачем Астре убивать себе подобных.

– Может быть, затем, что она бездушная тварь, и ей плевать на то, кого и как убивать?

– Милу она не убила. – Этот факт Харона одновременно радовал и смущал. В действиях любого существа, будь то даже вампир, должна быть логика и последовательность. В действиях Астры он ни того, ни другого пока не находил.

– Нельзя оставлять ее тут. – Мирон посмотрел на люк. – Это как-то… не по-человечески.

– Она уже не человек. – Вопросы этики волновали Харона сейчас меньше всего. – Предлагаю просто уйти.

– Просто уйти? – переспросил Мирон.

Выглядел он взъерошенным, злым и потерянным. Отчасти, причиной тому была бессонная ночь, но Харон знал – парень переживает из-за исчезновения Леры. Сейчас, когда в его собственной жизни появилась Мила, Харон даже мог представить, что именно чувствует Мирон.

– Мы ей уже ничем не поможем, – сказал он мягко. – Лучше давай осмотрим флигель. Сиделка на месте?

– Да, пытается осмыслить произошедшее.

– Администрацию оповестили?

– Пока нет. Семеновна отказывается выходить из своей комнаты. Знаешь, у нее, оказывается, фобия: она боится грызунов. Как думаешь, можно считать летучих мышей грызунами?

– Ни в коем случае. – Харон посмотрел на Мирона с осуждением. – Летучие мыши относятся к отряду рукокрылых.

– Плохо, что Семеновна этого не знает, – сказал Мирон с нескрываемым сарказмом.

– Мы ей все объясним. – Харон легонько подтолкнул его вперед, прочь от водонапорной башни.

Дверь флигеля была закрыта, но не заперта. Прежде, чем войти, Мирон деликатно постучался, а потом сказал:

– Семеновна, это мы. Осмотримся тут. Вы не возражаете?

Ответом ему стало что-то невнятное, но, как показалось Харону, утвердительное. Из комнаты сиделки едко пахло «Корвалолом». Харон поморщился, прошел сразу же в палату Леры. Летучих мышей здесь и в самом деле было очень много, количество их приближалось к сотне. В мертвых тушках была некая странность: летучие мыши были не просто мертвы, они были практически мумифицированы, словно пролежали на полу палаты не несколько часов, а несколько месяцев. С розами, стоявшими в вазе, тоже случилось непоправимое: они высохли и обуглились. Выглядело все так, словно и из летучих мышей, и из цветов высосали все соки и всю жизненную силу.

Харон тщательнейшим образом осмотрел больничную койку, не нашел ничего интересного и переместился к встроенному шкафу. На полках царил не то чтобы хаос, но некоторый беспорядок. Как будто кто-то второпях искал в шкафу одежду.

Следующим на очереди был санузел. Именно там их ждало открытие. Харон сказал бы, приятное открытие. Во-первых, если судить по валяющемуся на кафеле мокрому полотенцу и еще влажным стенкам душевой кабины, душем совсем недавно кто-то пользовался. Во-вторых, здесь кто-то переодевался. В корзине для грязного белья лежала смятая сорочка. Судя по размеру на ярлычке, принадлежала она кому-то достаточно субтильному, уж точно не сиделке.

– Это Лерина сорочка, – послышался за спиной Харона голос Мирона. – Зачем кому-то нужно было ее переодевать?

– Ее никто не переодевал. – Харон покачал головой. – Судя по тому, что я вижу, она переоделась сама, а перед тем, как переодеться, приняла душ и… – Он многозначительно посмотрел на открытый тюбик с зубной пастой, – даже почистила зубы.

– Сама?.. – Мирон привалился плечом к дверному косяку, взъерошил и без того дыбом стоящие волосы. – То есть, как это – сама?!

– Предполагаю, что минувшей ночью произошел некий медицинский или иного рода феномен, в результате которого наша подопечная вышла из комы.

– Какого иного рода феномен? – снова спросил Мирон.

– Энергетического рода, надо думать. Прошлой ночью здесь произошло перераспределение энергии. Назовем это так.

– Откуда и куда? – Мирон выглядел ошалелым, еще до конца не осознавшим произошедшее.

– От одних биологических объектов к другому.

– От летучих мышей к Лере?

– От цветов, похоже, тоже. Хорошо, что сиделка в момент этого перераспределения находилась в другом помещении. Кстати, о сиделке, позволь мне с ней переговорить.

Сиделка Семеновна полулежала в низком кресле. На ней был домашний халат и наброшенная на плечи пуховая шаль. Похоже, несмотря на вполне комфортную температуру, она мерзла. В комнате царил идеальный порядок. На прикроватной тумбочке стоял пузырек с сердечными каплями и пустой стакан. Харон снова поморщился. Он не выносил запах «Корвалола», но ради дела был готов потерпеть.

– Не могу… – сказала сиделка в ответ на его приветствие. – Не могу понять, как же это… – Она бросила беспомощный взгляд сначала на Мирона, потом на Харона.

– Можно задать вам несколько вопросов? – спросил Харон и превозмогая отвращение перед запахом «Корвалола», шагнул ближе к креслу. – Где ваша обувь?

– Обувь? – Сиделка растерянно глянула на свои босые ноги, ахнула. – Не знаю… растерялась… как-то не до того было…

– А давайте поищем вместе! – предложил Харон и, не дожидаясь разрешения, принялся обыскивать комнату.

Искали вдвоем. Мирон, который, наконец, осознал, что произошло, тоже подключился к поискам. Результатом стало сразу несколько открытий. Во-первых, исчезли не только тапки сиделки, но и комплект одежды, который та приготовила для Леры. Во-вторых, из кошелька Семеновны пропали наличные деньги. Денег, по словам сиделки, было немного. Банковские карточки остались на месте.

– Как же это?.. – снова спросила она. – Кто же это?..

– Нет никаких оснований для волнений, – сказал Харон, вытаскивая из бумажника две пятитысячные купюры. – Вот, возьмите, так сказать, в качестве возмещения морального ущерба.

Она пыталась отказаться, даже возмутилась, но Харон умел быть настойчивым, и довольно быстро вопрос с компенсацией морального вреда был решен.

– Она ушла сама, – сказал Харон, бережно усаживая сиделку обратно на кровать.

– Как это – сама? – переспросила та.

– По все вероятности, пришла в себя.

– Тогда почему она ушла? – Эта идея уже начинала нравиться всем присутствующим. – Зачем же было уходить? Нужно ж было просто меня разбудить!

– Может быть, она испугалась летучих мышей? – предположил Харон, и сиделку тут же передернуло от омерзения. – Согласитесь, животные вели себя странно. Они ворвались в окно палаты, может быть, даже поранили девушку.

Тут уже передернулся Мирон, но не от омерзения, а от страха за Леру.

– Подумайте сами: она очнулась, а вокруг мертвые животные… – продолжил Харон. Если сиделка спросит, почему животные мертвые, он не найдется с ответом. Но сиделка спросила другое:

– То есть, бедная девочка просто испугалась? Испугалась и убежала?

– Так все и было! – Харон кивнул. – И мы сделаем все возможное, чтобы ее найти. Мне кажется, она не могла далеко уйти. Ведь так, Мирон Сергеевич?

Он многозначительно посмотрел на Мирона. Тот растерянно кивнул. Наверняка, в эту самую минуту он уже просчитывал, каким путем и куда могла отправиться так внезапно вышедшая из комы Лера.

– Так надо же доложить начальству… – В голосе сиделки слышалось явное облегчение. – Розыск же надо объявлять!

– И доложим, и объявим, – успокоил ее Харон.

– Надо прибраться, – вдруг заговорил молчавший все это время Мирон.

– Прибраться? – пришла очередь Харона удивляться.

– Убрать трупы летучих мышей. Зачем начальству эти… подробности?

А ведь в его словах имелся определенный смысл. Администрации центра будет сложно объяснить факт исчезновения пациентки. Но объяснить сотню дохлых летучих мышей в ее палате будет еще труднее. Неминуемо возникнут вопросы, на которые ни у кого из них нет ответов.

– Я не могу… – сказала сиделка и схватилась за сердце. – Я с детства боюсь мышей.

– Не нужно, мы сами! Есть тут мусорные мешки? – спросил Мирон.

Мешки нашлись в крошечной подсобке, там же лежало несколько пар хозяйственных перчаток. Остальное было делом времени и техники. Вдвоем с Мироном они управились всего за пять минут. Еще столько же ушло на то, чтобы снести мешки и засохшие розы к мусорным контейнерам. Уже привычный для этого места туман стал для них прекрасным сообщником.

К тому моменту, как администрация центра узнала об инциденте, уже ничто не напоминало о случившемся. Даже пришедшая в себя сиделка выглядела вполне вменяемой, решительной и готовой давать показания. Ее решительность в изрядной мере была подкреплена обещанием Мирона в случае увольнения или других репрессивных мер взять ее на работу к себе в отделение. Впрочем, Харон думал, что никаких репрессивных мер не последует. Если он, как формальный опекун Леры, спустит случившееся на тормозах, администрация не станет давать этому делу ход.

Так и случилось. Марта Литте не сочла необходимым самой явиться во флигель, вместо этого она пригласила их с Мироном в свой кабинет. Разговор состоялся на той же террасе, что и в прошлый раз. К их приходу кофейный столик уже был сервирован на троих, Марта ждала их, опершись на перила. Вид у нее был усталый и измученный, наверняка, сказывались минувшая бессонная ночь и почти полное отсутствие макияжа. Без макияжа и укладки она выглядела старше, как отметил про себя Харон, возраст ее уже приближался к сорока. К счастью, Розалии Францевны на террасе не было. В ее присутствии Харон ощущал раздражение.

– Ужасная ночь, – сказала Марта вместо приветствия и сделала шаг в их сторону. – Господа, прошу вас. – Она указала на дымящиеся на столике кофейные чашки. – Никак не могу прийти в себя после ночного происшествия, а тут еще это… – Она запнулась.

– Еще одно происшествие, – сказал Харон мягко.

– Не понимаю, как это могло случиться. – Марта без сил опустилась в плетеное кресло, Харон с Мироном заняли соседние. – Куда смотрела сиделка?

– Не судите ее строго. – Харон пригубил кофе. Как и в прошлый раз, он был восхитительный. – Уверен: она относилась к своим обязанностям очень ответственно. У меня нет к ней претензий.

– Но пациентка пропала. – Кончиками пальцев Марта коснулась висков, наверное, у нее болела голова.

– У нас есть все основания думать, что девушка очнулась, обнаружила себя в незнакомом месте, испугалась и ушла. – Харон даже попытался сопроводить свою речь улыбкой, но, наверное, получилось не очень хорошо, потому что Марта смотрела на него с настороженной недоверчивостью.

– Насколько я помню, ваша подопечная была в коме несколько недель, – сказала она после небольшой паузы. – Вы думаете, ее нынешнее состояние позволяет ей совершать активные действия?

– То есть, смогла бы она уйти далеко? – уточнил Харон.

– Да. – Марта кивнула.

– Не думаю.

– Значит, она может до сих пор находиться на территории центра?

– Вполне вероятно.

– Я сейчас же распоряжусь, что бы кого-нибудь отправили на ее поиски. Мои люди обыщут всю усадьбу, заглянут под каждый камень.

Харон бросил быстрый взгляд на Мирона. Тот сидел с каменным лицом, наверное, думал о спрятанном в водонапорной башне теле. Если поиски будут такими тщательными, как обещает Марта, тело в котле найдут уже сегодня. И тогда всем станет не до пропавшей девицы, у которой нет даже фамилии.

– Она могла покинуть усадьбу, – заговорил Мирон. К своему кофе он так и не притронулся. – Ворота вчера охранялись не слишком надежно. – Он многозначительно посмотрел на Марту, та виновато улыбнулась в ответ, а потом сказала:

– Я звонила в больницу. С тем человеком все будет хорошо. Мы… вы успели вовремя. Сумасшествие какое-то, – добавила она шепотом и снова коснулась висков. – Сначала нападение этого… животного. Теперь пропажа вашей подопечной.

– Могу я быть с вами до конца откровенным? – спросил Харон вкрадчиво, и Мирон бросил на него изумленный взгляд.

– Конечно! – Марта откинулась на спинку кресла. – Я вас слушаю!

– Не нужно так сильно переживать из-за моей подопечной, – продолжил Харон все так же вкрадчиво. – Если девушка не покинула пределы усадьбы, ее найдут ваши люди.

– А если покинула?

– А если покинула, ее найдут мои люди. Человек в таком состоянии не сможет уйти далеко. Наверняка, ее кто-нибудь видел. Или подвозил. В любом случае, можно считать, что девушка пришла в себя и больше не нуждается в особом уходе. Марта, мы вам безмерно благодарны за оказанное содействие и не смеем отвлекать вас от куда более насущных дел.

– Но документы… – В голосе Марты послышалось явное облегчение.

– Давайте оформим выписку, – предложил Харон. – Я сегодня же подпишу все необходимые бумаги, чтобы снять с центра любую ответственность. С этого момента забота о бедняжке ложится исключительно на мои плечи. Поверьте, вы и без того сделали для нее очень много. – Он склонил голову в галантном поклоне. Марта улыбнулась в ответ. И только Мирон выглядел мрачным и настороженным.

– Но вы ведь будете держать меня в курсе того, как проходят поиски? – спросила Марта и допила свой кофе.

– Всенепременно! – пообещал Харон со светской улыбкой.

– Ну, что же, господа! – Марта встала. – У нас была тяжелая ночь! Позвольте мне заняться подготовкой к не менее тяжелому дню. – Она едва заметно улыбнулась и добавила: – Я распоряжусь насчет выписки. Через четверть часа все документы будут готовы. Вы подождете?

– Мы подождем, – заверил ее Харон, тоже вставая из-за стола. – Прогуляемся пока по вашему чудесному парку.

– Вам позвонят, как только документы будут оформлены. – Марта снова отошла к перилам, окончательно давая тем самым понять, что аудиенция окончена. – Всего хорошего, господа! – Ее изящные пальцы снова потянулись к вискам. Определенно, эта ночь была для Марты очень тяжелой.

Мирон заговорил, когда они неспешным шагом шли по аллее. Точнее сказать, это Харон шел неспешным шагом, а парень все время рвался вперед, как сорвавшийся с поводка охотничий пес. Харон его понимал, но подобную спешку не одобрял.

– А ты, оказывается, мастер придворных интриг, – сказал Мирон саркастически. – Не знал, что ты умеешь так витиевато изъясняться.

– Поживешь с мое, тоже научишься. – Харон присел на стоящую под старой липой скамейку. Мирон плюхнулся рядом. – Ни к чему привлекать к этому делу посторонних. Мы найдем ее сами. Ты в самом деле веришь, что она не могла далеко?

– В том состоянии, в котором она находилась? Уверен.

– Хорошо. – Мирон уронил вихрастую голову в раскрытые ладони, тихонько застонал, а потом спросил: – Почему она ушла? Почему не дождалась меня? Она ведь знала, что я рядом, что присматриваю.

– Может быть, растерялась, – предположил Харон. – Или вспомнила кого-то из своего прошлого. Кого-то, на чью помощь могла рассчитывать.

– И что? Как она связалась с этим… из своего прошлого? Информационный детокс. Ты забыл?

– Я не забыл. – Харон посмотрел на него с жалостью. – Информационный детокс не действует за пределами усадьбы. Она могла поймать попутку. Могла попросить мобильный у водителя.

– Ты хочешь сказать, она могла сесть в машину к первому встречному? Ночью? – Мирон выглядел злым и отчаявшимся. Харон не понимал причины ни первого, ни второго.

– Не забывай, с ней Цербер, – напомнил он.

– Призрак? Такая себе защита от маньяков.

– В Гремучей лощине бояться нужно не маньяков, а упырей.

Харон проводил задумчивым взглядом совершающую ранний променад парочку. И на мужчине, и на даме были довольно часто встречающиеся здесь золотые маски – дополнительная защита от любопытных глаз и гарантия приватности. Если разобраться, это весьма удобно. Легче всего затеряться в людском скопище под золотой личиной. И человеку, и упырю…

Наверное, Мирон думал о чем-то похожем, потому что сказал:

– Астра не носила маску. Разгуливала тут с открытым забралом, словно ей нечего бояться. Жрала народ направо и налево и не стеснялась. Поразительной открытости была тварь. – Он вдруг замолчал, а потом взгляд его остекленел, а челюсти сжались. – Милочка говорила, что слышала ночью в лощине женский крик.

Харон тут же понял, куда он клонит.

– Это была не Лера, – сказал он твердо. – С ней был Цербер.

– Почему он тогда не выходит на связь, а? Что ему стоит появиться тут, мигнуть пару раз глазюками?

– Может, дело в расстоянии? – предположил Харон. – Мы же не знаем, на какое расстояние он может телепортироваться. Если Лера воспользовалась попуткой, то вполне вероятно, что она уже достаточно далеко отсюда. Кстати, отсутствие Цербера – это еще одно подтверждение, что Леры уже нет в усадьбе. В противном случае, он бы давно объявился. Мне кажется… – Договорить ему не дал оживший мобильный. Документы на выписку были уже готовы, оставалось только поставить подпись, чтобы снять с центра ответственность за пропавшую пациентку.

Как и обещала Марта, спустя четверть часа с формальностями было покончено. Подошло к концу и дежурство Мирона. Можно было уезжать из Гремучего ручья. Харон на своем катафалке выехал первый, следом двинулся Мирон. Дальнейшие переговоры состоялись уже на старой дороге – в том самом месте, где Харон когда-то нашел Леру.

– Где нам ее искать? – задал Мирон мучавший его все это время вопрос.

– Не думаю, что она местная. – Харон рассеянно изучал окрестности. – А куда отправится человек, который оказался в чужом городе с парой тысячных купюр в кармане?

Мирон молчал, ждал продолжения.

– Он будет искать возможность уехать из города. Поэтому, мне думается, начинать поиски нужно с вокзала.

– Это если сбросить со счетов автостоп и попутки, – сказал Мирон мрачно.

– Она не в том виде, чтобы ловить попутки, – парировал Харон.

– А мы уже исключили возможность посттравматической амнезии?

– Не исключили, но нам нужно с чего-то начать. Я поеду на вокзал. Хочешь со мной?

– Нет. – Мирон вглядывался в дебри оврага. Вид у него был несчастный и измученный. – Но ты езжай.

– А что собираешься делать ты? – спросил Харон.

– А я собираюсь лечь спать. – Парень тряхнул головой, словно прогоняя дрему, и побрел к своей машине.

Леру мутило. Оказалось, что ее организм еще не готов к приему такого количества пищи. Интересно, как ее кормили в том чертовом центре: по вене или через зонд? В горле вдруг засаднило, подкатила тошнота. Похоже, через зонд…

Приступ тошноты исчез так же быстро, как и начался. Кажется, ее бедное тело начало понемногу адаптироваться к новым реалиям. Захотелось кофе. Просто невыносимо захотелось! Кофе через зонд в нее точно не вливали, значит, та чашка, которую она прямо сейчас себе сварит, будет первой за несколько недель.

Можно было бы сварить кофе по всем правилам, в турке, но Лере все еще приходилось экономить силы, поэтому она просто включила кофе-машину и, дожидаясь, когда кофе будет готов, открыла в ноутбуке поисковик. Стоило попытаться хоть что-нибудь узнать о собственной коме. Из того, что осталось в памяти, ясно было одно: перед тем, как впасть в кому, она попала в аварию. Вероятно, даже не по своей вине. Какая-то инфа должна была появиться в новостях. Да, она птица не того полета, чтобы аварию с ее участием освещали на центральных каналах, но в маленьких региональных пабликах могло что-то промелькнуть. Начать стоило с новостных страниц того чертова городка, из которого она с таким трудом вырвалась. Лера взяла чашку кофе, понюхала, улыбнулась в предвосхищении и вернулась обратно к ноутбуку.

Поиски не дали ничего. Ну, почти ничего. Кое-что Лере все-таки удалось узнать. Происшествие с байком, слетевшим в овраг и выгоревшим дотла, освещал ютуб-канал «На крыльях ночи». Но это ДТП затмило другое, случившееся почти в то же самое время. То ДТП было куда масштабнее и куда трагичнее. На сей раз в овраг слетел целый туристический автобус. Несколько человек погибло, многие получили тяжелые травмы. В городских новостях так же промелькнула статья о приезде в местную больницу корифея нейрохирургии, некоего Вышегородцева. Лера нащупала под отросшими волосами шрам от операции. Уж не по ее ли душу или, вернее сказать, мозг приезжал этот самый нейрохирург? Наверняка, после аварии она была нетранспортабельна, но связей и денег отца вполне хватило бы, чтобы привезти к ней половину какого-нибудь НИИ нейрохирургии. Все тех же денег и связей хватило бы и на то, чтобы убрать из новостей любое упоминание об аварии и ее причинах. Это было очень в стиле ее отца.

Но все же кое-что Лере удалось узнать и из этих скудных замметок. Теперь она знала дату аварии и точный срок, который провела в коме. Да уж, этого времени маме вполне хватило бы на ретрит в Индии. А что еще делать, когда единственная дочь в коме?

Нет, Лера родителей нисколько не осуждала. Она прекрасно понимала, что не оправдала отцовские надежды, уродилась белой вороной в соколиной стае. В открытую ей этого никто никогда не говорил. Мама по-прежнему называла ее своей маленькой девочкой, но во взгляде ее Лере чудилось что-то очень похожее на разочарование и легкое недоумение от того, как у нее, такой идеальной, такой утонченной и просветленной, могла родиться такая непутевая дочь. А отец потерял к Лере интерес в тот самый момент, когда понял, что с ее психикой не все в порядке, и утвердился в своем мнении, когда нашел заначку с таблетками. Теми самыми, которые позволяли Лере чувствовать себя почти нормальной, но несколько искажали окружающую ее реальность. Именно после этой находки Леру в первый раз отправили в реабилитационный центр для наркоманов. В дальнейшем наркологические центры чередовались с психиатрическими. Однажды мама даже пристроила Леру в какой-то элитный йога-центр, наверное, в надежде на ее просветление. Этот центр понравился Лере больше всего, в нем можно было достать препараты, расширяющие границы сознания. А как еще просветлиться в кратчайшие сроки?

Вот после провала с йога-центром отец и поставил на Лере крест. Как-то она подслушала их с мамой разговор. Мама тогда плакала и умоляла, просила дать «бедной девочке» еще один шанс, а отец сказал, что никаких шансов «эта негодяйка» не заслуживает, и что он устал «прикрывать ее жопу».

Лера уехала из отеческого дома в тот же день. Собрала свои пожитки, села на байк и свалила в город к Игорьку. Несмотря на то, что она была «бедной девочкой» и «негодяйкой», несмотря на свою привязанность к некоторым стимулирующим препаратам, Лера не считала себя мажоркой. У нее имелись работа и стабильный заработок, спасибо образованию, которое дали ей родители! Чего у нее не было, так это собственного жилья. Игорек терпел ее присутствие несколько недель, а потом деликатно, но решительно «вытурил на вольные хлеба».

– Лерун, я всегда на твоей стороне, но у меня есть собственная жизнь, – сказал Игорек, открывая перед ее носом сайт со сдающимися внаем квартирами. – Выбирай, детка!

Лера выбрала не квартиру, а маленький домик в пригороде. Вот этот самый дом, который стал ее крепостью и родовым гнездом. Она выкупила его почти за бесценок, но львиная доля накопленных ею средств ушла на ремонт. И все месяцы, пока шел ремонт, Лера была чиста. В этой маленькой крепости у нее не было потребности защищаться от страхов, как внешних, так и внутренних. В этой маленькой крепости она неожиданно обрела покой и стабильность. Домик в пригороде стал ее местом силы. В нем ей не снились кошмары, в нем не разбилось ни одно зеркало и ни одно стекло. Самостоятельная жизнь, кажется, даже примирила Леру с родителями. Однажды они навестили ее в ее родовом гнезде. Мама сделала вид, что ей все очень понравилось. Отец не сказал ничего, но, примерно, через месяц позвонил и пригласил Леру на семейный ужин в их загородный дом. Наверное, это можно было считать первым шагом к примирению. Во всяком случае, Лере очень хотелось так думать.

На семейном ужине были только свои: Лера, родители и Игорек. Семейный ужин прошел в атмосфере комфорта и душевного тепла. Именно так написала потом мама в своем блоге. Фотографию Леры она не выложила, зато выложила фото стола. Стол бы сервирован дорого и со вкусом. Изящные букеты, его украшавшие, мама составляла сама. Она как раз только-только прошла курсы флористики и очень гордилась своими первыми шагами. Один из таких букетов мама презентовала Лере, вместе с крошечной коробочкой, на дне которой лежала изящная брошь от Тиффани. Мама не теряла надежды, что когда-нибудь Лера слезет со «своего ужасного железного монстра» и станет, наконец, вести себя как полагается истинной леди. Лере пришлось пообещать, что когда-нибудь такое время непременно настанет. Маме обещания оказалось достаточно.

Отец тоже сделал Лере подарок. Это был заказ, поэтому больше походил на экзамен, чем на подарок. Но Лера знала ему цену: давая ей работу, отец давал ей еще один шанс на реабилитацию. И она старалась изо всех сил! Кто же откажется от последнего шанса?

А что случилось потом? Почему она сорвалась? Почему села за руль пьяной, а может и под кайфом? Что тогда заставило ее чувствовать обиду и отвращение, а сейчас страх? Вот этого, самого важного элемента мозаики в Лериной памяти как раз и не доставало. А раз она не помнит сама, нужно спросить у тех, кто знает наверняка. У тех, кто поместил ее бренное, почти полностью вышедшее из строя тело в затерянный на дне Гремучей лощины реабилитационный центр. Надо спросить у родителей.

Лера подозревала, что нет у нее больше никаких последних шансов, что та авария, в которую она попала, перечеркнула все надежды: и ее собственные, и родительские. Но поговорить с родителями она все-таки обязана. Если, конечно, они захотят с ней разговаривать.

Лера отодвинула от себя опустевшую чашку, зевнула. Вопреки ожиданиям, кофе не взбодрил. К уже имеющейся слабости добавилась еще и сонливость. Наверное, из комы вот так запросто никто не выходит. Наверное, нужна какая-то специальная подготовка и специальная реабилитация. Что там делают в больницах с бывшими коматозниками? Наверняка, дают им возможность прийти в себя и отоспаться. Отсыпаться после комы как-то глупо, но, если организм требует, нельзя сопротивляться. Родителям тоже нужно отдохнуть от индийского просветления.

Дойти до кровати сил не хватило. Силы покинули Леру возле дивана. Диван манил мягкими изгибами и ворохом подушек. После больничной койки что может быть лучше? Лера уснула, кажется, в тот самый момент, когда голова ее коснулась одной из подушек. Уснула на диване, а очнулась на земле.

В нос шибануло запахом крови, тлена и сырости. В боку болело, дышать было тяжело и тоже, больно. Из раны в животе вытекала кровь. Ее собственная кровь. Вытекала, просачивалась сквозь пальцы, которыми она пыталась рану зажимать, капала на землю. Кровь капала, а земля шевелилась. Прямо у ее обутых в растоптанные допотопные туфли ног. Стоять было еще тяжелее, чем дышать, и она упала, привалилась простреленным боком к стремительно нагревающейся земле.

Кости… Земля исторгала из своего разогретого нутра кости. Огромные звериные кости, собирающиеся в трехголовый, длиннохвостый скелет какого-то монстра. Когда кости начали обрастать плотью, а в пустых глазницах зажглись красные погребальные огни, она закричала и провалилась в другой, еще более глубокий сон.

Здесь Лера была сама собой. Здесь она была почти дома. Старый замок с живыми узорами на стенах, с гулким эхом и трещинками на каменных плитах казался Лере знакомым и надежным. Здесь, в этом замке, у нее была своя комната. Она непременно должна была здесь быть!

Ступать босыми ногами по выщербленным плитам было не больно и не холодно. Лере казалось, что стоит только ей захотеть, и пол замка укроют пушистые ковры. Но она не хотела ковры, она хотела камень. Анфилада огромных, похожих друг на друга комнат казалась бесконечной, но Лера знала, что ее цель близка. Еще немного – и она окажется в полной безопасности.

Этот зал был темный и выстуженный. В недрах его должен был быть камин. А на каминной полке должны быть бронзовые олени с колокольчиками на золоченых рогах. Она точно помнила, она сама создавала этих оленей. Из темноты послышался тонкий перезвон колокольчиков, а в недрах пока еще невидимого камина вспыхнуло робкое пламя, освещая стоящие перед камином кресла. Одно кресло было винтажно-красивое, Лере оно сразу понравилось, а второе оказалось дурацким кожаным геймерским креслом. Откуда в средневековом замке взяться геймерскому креслу?! Что за бред!

Лера стояла перед камином, придумывая или вспоминая, как управляться в этом сне. Где-то там, в глубине зала, должны быть высокие готические окна. На широких каменных подоконниках хорошо смотрятся розы в высоких хрустальных вазах. Розы очень красивые, но совершенно не пахнут…

Из темноты, которая еще не вытянула из Лериной памяти никаких воспоминаний и оставалась непроглядной, послышалось тихое бряцанье металлом о камень. Словно бы к Лере приближался невидимый узник, гремя цепью и кандалами. Невидимый узник приближался, а Лера отступала, пятилась все быстрее и быстрее, пока темнота не вспыхнула парой красных огней, пока не разразилась тихим не то урчанием, не то рычанием.

Так же, как до этого сырая земля, темнота выталкивала из себя монстра. Огромного черного пса: клыкастого, красноглазого, остроухого, с хвостом, похожим на длинный кнут. Монстр ощерился, щелкнул хвостом по каменным плитам и, кажется, приготовился к прыжку.

На сей раз Лера не стала кричать, на сей раз Лера просто бросилась бежать! Она мчалась по темной анфиладе комнат, босыми ногами чувствуя, как дрожит каменный пол под огромными лапами монстра, слыша щелканье змееподобного хвоста и нетерпеливое урчание.

Если у нее хватит сил, она успеет добежать до входной двери. Должен же быть выход из этого чертова кошмара! Из любого своего кошмара она находила выход. Всегда!

Наверное, она бежала слишком медленно или просто устала, потому что, убегая от одного врага, проморгала появление другого. Он появился словно из ниоткуда, шагнул прямо ей навстречу из бесконечной арки бесконечных анфилад. Он не был монстром, он был человеком.

Парень, высокий, загорелый, взъерошенный, в белой льняной рубахе, в драных джинсах и такой же босой, как и сама Лера. Он мог бы показаться симпатичным и неопасным, если бы не схватил ее за руку. Сначала схватил, а потом с силой притянул к себе.

В этом мире и у Леры была сила. Не физическая, но какая-то другая. Ее мир – ее правила! И она воспользовалась своей силой – парень отлетел на несколько метров, упал на каменный пол, застонал, а потом сказал с обидой:

– Лера, ты охренела?!

Она охренела! Наверняка, охренела, если ее кошмары сделались такими пугающе-красочными и такими разнообразными.

– Где ты? – спросил незнакомец, вставая на четвереньки и совсем по-щенячьи мотая лохматой головой.

Она тут, в ловушке собственного кошмара, который благодаря этому лохматому начинает превращаться в фарс. Лера обернулась, вглядываясь в темноту. Никого – никаких монстров!

– Ты кто? – Глупо разговаривать с и у собственного больного сознания, но, если больше не с кем поговорить, а монстр потерял к ней интерес, отчего же не поболтать?

– Я кто?! – в голосе незнакомца послышалось изумление. Быстро и довольно ловко он принял вертикальное положение, пригладил растрепанные волосы. – Я Мирон. Лера, что с тобой?!

Он хотел было сделать шаг к ней, но Лера предупреждающе вскинула руки. Не надо к ней подходить! И трогать ее тоже не надо!

– Что со мной? – спросила она с истеричным каким-то весельем. – У меня шиза, Мироша! Шиза и глюки! Вот ты, к примеру, глюк весьма симпатичный…

– Спасибо, польщен. – Он улыбался, но смотрел очень внимательным, вызывающим тревогу взглядом. Словно она была букашкой под увеличительным стеклом, а он ее изучал.

– Я бы с тобой поболтала, но мне, знаешь ли, некогда.

– Лера, подожди! – Он нервничал, этот ее новый глюк по имени Мирон. – Лера, мне нужно знать, как тебя найти!

– Какая прелесть… – В темноте снова послышалось бряцанье железом об металл. – Скажи, ты боишься монстров?

– Каких монстров?

– Черных, красноглазых. За мной как раз охотится один такой…

Лера попятилась, готовая снова сорваться с места.

– Черный, красноглазый? Лера, это же Цербер!

Вот и у второго глюка появилось имя. Жаль, что ей от этого нисколечко не легче.

– Цербер. – Она отступила еще на один шаг. – Прекрасно! Буду знать, кто нас с тобой сожрет!

Темнота больше не была темнотой. Темнота превратилась в красноглазое дьявольское отродье. Отродье материализовалось прямо между ней и Мироном. Если ей повезет, Мирона оно сожрет первым. Но отродье никуда не спешило, оно смотрело то на Леру, то на Мирона. Кончик узкого хвоста нервно подрагивал.

– Хорошая собачка, – сказала Лера шепотом.

Отродье склонило голову на бок. Появилась робкая надежда, что в собственном кошмаре можно научиться управляться даже с монстрами. Ее сон – ее правила. Но вот что-то не хочется проверять…

– Это твоя собачка, Лера! – сказал Мирон. Он был глуп и бесстрашен. Настолько глуп и бесстрашен, что сам шагнул к адскому псу. Шагнул и спросил растерянно: – Цербер, что с ней? По ходу, она нас не помнит.

– А должна? – спросила Лера, делая еще один маленький осторожный шаг в сторону, подальше от этих двоих.

– Не помнит, – повторил Мирон задумчиво. – Вот такая вот посттравматическая амнезия. Я тогда кратенько, тезисно. Ок?

– Ок. – Что угодно, любая глупость, лишь бы огнеглазое отродье оставалось на месте.

– Ты была в коме.

– Тоже мне новость.

– А я был твоим лечащим врачом.

А вот это новость! То-то он ей кого-то напоминает…

– У нас с тобой, Лерочка, связь.

– Физическая? – Она внимательнее присмотрелась к Мирону. Симпатичный. Даже весьма. Такой славный глюк.

– Духовная. – Усмехнулся тот, – но от физической я бы тоже не отказался. Ты, по-моему, тоже.

– Охренеть, какие откровения! За себя говори, Мироша! Я тебя вообще не знаю!

– Узнаю, нашу Лерочку! Похоже, выздоровление тебя не изменило, только память снова отшибло. Вот беда! Да, Цербер? – Огнеглазая псина тихо рыкнула, а потом мигнула. – Это означает «да», – тут же пояснил Мирон. – Средство коммуникации. Если мигнет дважды – это «нет».

– А если трижды?

– А это тебе лучше не знать, детка! Это только между нами – мужчинами. Ладно, вводный инструктаж ты прошла. Давай теперь к делу. – Мирон, до этого безбашенно-легкомысленный глюк, вдруг посерьезнел. – Где я могу тебя найти? В обычной жизни, я хотел сказать.

– Зачем тебе меня находить?

– Затем, что ты в опасности. За тобой сейчас присматривает Цербер, но в реальном мире он не особо… реальный.

– Какой-то ты витиеватый, Мироша. – Лера улыбнулась. Ей нравился и этот глюк, и его умение усмирять красноглазое отродье.

– Не витиеватее тебя, Лерочка! Я не знаю, сколько у нас времени. Тут всегда все по-другому. Где тебя искать?

– Какая опасность мне грозит?

– Черт! – Полным отчаяния жестом он взъерошил волосы. – Когда ты была в коме, ты нравилась мне гораздо больше! Не расскажешь об этом в двух словах, Лера! А начну рассказывать, ты скажешь, что я чокнутый.

– Это я чокнутая. – В собственных снах собственному глюку говорить правду легко и приятно. – У меня даже справки соответствующие есть. Чокнутая и слегка наркоманка.

– Еще и наркоманка… – Мирон осуждающе покачал головой.

– А как без колес, когда вокруг тебя с детства вот это все? – Лера взмахнула рукой, и на каменном полу, очерчивая вокруг них троих круг, вспыхнул синий огонь.

– Значит, с детства. Я ж не знал, ты не рассказывала. Ну, это служит лишним доказательством твоей исключительности. Не принимай дурь, Лера! Где бы ты сейчас ни была, не принимай!

– Почему? – спросила она, и пламя, лишенное ее внимания, с шипением погасло.

– Потому что не поможет. Вот это все – не плод твоего больного мозга.

– Как интересно! А что же это?

– Как бы тебе объяснить? Скажем так, это особенности твоей… родословной.

– В моем роду не было никого с психическими отклонениями. Я первая.

– Да нормальная ты!

– Угу…

– Ты просто ведьма. И это не описание твоего характера, чтобы ты понимала!

– Давай я лучше буду просто шизанутой, Мироша!

– Не называй меня Мирошей!

Он разозлился, а ее словно что-то царапнуло. Этакое далекое чувство дежавю. Она уже называла его так, а он уже злился?.. В каком-то из других ее снов?

– Хорошо, не буду.

– Спасибо. Давай теперь к делу. Ты в порядке? Я имею в виду, ты в порядке в реальной жизни?

– Вроде бы, да. Только слабость и головная боль.

– Это нормально. Пройдет. Ты сейчас одна?

– В смысле? – Это ж надо, какой допрос учинило ей ее собственное подсознание.

– В прямом. Рядом с тобой сейчас кто-то есть? Ты уехала из Гремучего ручья сама, по доброй воле?

– А могли быть варианты?

– Черт! Лера, просто ответь на вопрос!

Он злился, и то ли злость, то ли Лерино восприятие его злости перекрасило белоснежную льняную сорочку в угольно-черный цвет. Черное ему тоже было к лицу.

– Я уехала из Гремучего ручья сама.

– И рядом с тобой сейчас никого нет?

– Нет, я одна.

– Где?

– В своем доме. Так нормально?

– Нормально. – Кажется, в голосе Мирона послышалось облегчение. – Давай тогда так, запрись на все замки и никого не пускай…

– Как? – спросила Лера язвительно. – Как я запрусь на все замки, если я сплю?

– То есть, у тебя сейчас дом нараспашку? Заходи, вор, бери, что хочешь?!

– Не нараспашку. Я заперла дверь. Расслабься, Мир… – Она чуть было не сказала «Мироша», но вовремя себя оборвала. Нужно уважать чужие пожелания, даже если это пожелания глюка.

– Молодец! – похвалил он ее то ли за предусмотрительность, то ли за проявленную деликатность. – Давай тогда сделаем так! Как проснешься, проверь замки, закрой окна и никого не впускай.

– Совсем никого?

– Совсем! Никого, кроме меня! Я приеду сразу, как только… – на секунду он замялся, а потом продолжил: – Как только проснусь.

То есть ты сейчас тоже спишь?

Это был интересный поворот сюжета. Да и сюжет с появлением Мирона стал куда менее пугающим. Вон даже дьявольское отродье Цербер сидит себе спокойненько, косит на нее красным глазом, урчит по-кошачьи.

– Сплю. По-другому с тобой не связаться. Когда ты была в коме, мы только так и общались. Лера, скажи, где тебя искать? Где ты живешь? В каком городе?

– Зачем? – снова спросила она.

– Затем, что ты не должна оставаться одна.

– И ты готов скрасить мое одиночество?

– Не готов, но придется. Лера, у нас мало времени… – Голос его сделался тише. Или просто его заглушал вот этот невесть откуда взявшийся звон?.. – Лера, быстрее! Кажется, меня сейчас выкинет из твоего сна!

А, собственно, что она теряет, сообщая свой адрес? Она ведь сообщает его не реальному человеку, а глюку, пусть и весьма привлекательному.

– Улица Садовая, дом семь, – сказала Лера, а потом все то же самое, но уже прокричала, потому что из-за усиливающегося звона не слышала даже собственный голос.

– Садовая семь?! – повторил за ней Мирон. Он тоже пытался перекричать звон. – А город какой?

Ответить Лера не успела. Воздух между ней и Мироном завибрировал, а потом словно бы порвались сразу тысячи невидимых струн. Образовавшаяся волна разметала их с Мироном по разным углам зала. И только красноглазый монстр Цербер продолжал твердо стоять на широко расставленных лапах.

Мирон что-то кричал ей из своего угла, но Лера ничего не слышала. Пространство вокруг нее стремительно закручивалось в воронку. Точно такая же воронка закручивалась в Лериной голове. Кажется, даже во сне можно потерять сознание. Кажется, она потеряла. Под аккомпанемент невидимых струн и собственного отчаянного вопля.

Проснулась Лера на полу. Или не проснулась, а очнулась? Невидимая взрывная волна, которая едва не вышибла из нее дух во сне, сделала свое черное дело и наяву: смела ее с дивана. Голова болела и гудела, как набатный колокол, перед глазами летали разноцветные мухи, а во рту пересохло. Вот такой забавный у нее получился сон.

Лера села на полу по-турецки, подперла голову дрожащими руками, закрыла глаза, успокаивая гул и цветных мух. Посидела так, собираясь с мыслями и силами, а потом решительно, хоть и со стариковским кряхтением, встала на ноги.

Этот сон отличался от других. Можно сказать, в лучшую сторону отличался. Но сон есть сон, а ей нужно собираться. Хотелось бы добраться до родительского дома засветло. Не то, чтобы Лера верила словам Мирона – как вообще можно верить глюку?! – но передвигаться в светлое время суток куда приятнее, чем в темное. И, разумеется, она не собиралась никого дожидаться. Она, конечно, шизанутая, но не до такой степени. Прощай, Мироша! Ты был славным парнем, жаль, что ненастоящим!

В желудке заурчало. Организм снова требовал еды. Это был добрый знак, и Лера не стала морить себя голодом. В конце концов, она несколько недель была на зондовом питании, имеет право на нормальную еду!

После плотного обеда Лера снова включила ноутбук. Раньше она приезжала к родителям на байке и понятия не имела, как добираться до них на общественном транспорте. Пришлось помучиться с логистикой, чтобы подобрать более-менее приемлемый маршрут. Но даже так получалось долго, муторно и не слишком комфортабельно. Прямого автобусного рейса до поселка не было, чтобы попасть из пункта «А» в пункт «Б», Лере требовалось сделать пересадку и снова воспользоваться электричкой. Расписание электрички было до крайности неудобным, ждать отправления нужно было еще три часа. Как ни крути, а на месте она окажется только к вечеру. И если интуиция ее не подводит, после разговора с родителями места в отчем доме ей уже не найдется. Нужно сразу же просчитывать варианты на обратный путь. Ничего, как-нибудь! Сейчас главное убедиться, что родители дома, и с ними все в порядке. Ну, и дать знать, что у нее тоже все хорошо. Наверняка, отцу уже сообщили о ее побеге из Гремучего ручья. Можно только догадываться, что он сейчас думает и что предпримет. Есть риск, что попытается уговорить ее вернуться в центр, разумеется, исключительно для ее же блага. Дообследование, реабилитация и все дела… Разумеется, она не согласится. Хватит с нее! Она просто повидается с родителями, сообщит, что у нее все в порядке и вернется к себе.

На всякий случай Лера еще раз заглянула на мамину страничку: никаких обновлений, никаких сообщений. Не получится отделаться перепиской в мессенджере, придется ехать самой, закрывать гештальт. По личному опыту Лера знала, как любят психологи закрывать всякие гештальты. Они любят это почти так же сильно, как психиатры выписывать свои волшебные таблетки. Ну что же, на этот раз она обойдется лишь закрытием гештальта. Больше никаких таблеток!

Перед тем, как выйти из дома, Лера побросала в рюкзак все самое необходимое, проверила, на месте ли кредитные карты и на всякий случай прихватила с собой наличность. Все, теперь она готова ко всему! Ну, почти ко всему.

На перроне толпились все те же вездесущие дачники. Наверное, это была какая-то особая летняя миграция. Народ кочевал из города на дачу и обратно, тащил с собой орущих детей, собак, котов, удочки, туристическое снаряжение, велики, лукошки, рассаду. Одним словом, на перроне было многолюдно и весело. Леру это радовало. В толпе всегда проще затеряться. Она не до конца понимала, от кого и зачем ей нужно прятаться, просто решила довериться интуиции, которая советовала не высовываться. Возможно, Мирон как раз и был визуальным воплощением ее интуиции. Взъерошенным, язвительным и симпатичным воплощением. Уж точно симпатичнее адского отродья по кличке Цербер.

В шумном дачном коллективе Лера провела почти час. За это время вагон электрички начал казаться ей филиалом ада на земле, а пыльный перрон затерянной посреди леса станции – благословением. Вместе с ней на перрон вышло три десятка пассажиров. Кое-кто из них бодро пошагал тропинке, петляющей вдоль железнодорожных путей, но большая часть направилась к расположенной на противоположной стороне автобусной остановке. Лера последовала за ними.

Автобус опоздал на полчаса. Народ, съедаемый комарами и прочим мелким гнусом, уже начал роптать, когда на разбитой гравийке появился допотопный «Лаз». Таких мастодонтов Лера видела только в исторических фильмах. Старый, дребезжащий, с облупившейся с боков краской и насквозь проржавевшими арками автобус не внушал ей никакого доверия. Похоже, только ей одной, потому что дачники оживились и тут же приготовились к штурму.

Штурм закончился быстро. В автобусе с той или иной степенью комфорта разместились все. Лера пристроилась прямо под открытым окошком. Оказалось, что это стратегически правильный выбор, потому что в салоне царила просто адская духота, щедро сдобренная букетом всевозможных, по большей части неприятных ароматов. А тут форточка, свежий воздух! Если закрыть глаза и постараться не дышать, запросто можно представить себя на пассажирском сидении в роскошном кабриолете.

Дачный автобус скакал по кочкам почти пятьдесят минут. За это время Лера выяснила, что ее вестибулярный аппарат не так хорошо, как ей думалось. К счастью, на твердой земле она оказалась еще до того, как ощутила все прелести морской болезни. На этой остановке вместе с ней сошла пожилая пара в одинаковых ярко-желтых кепках и вертлявый подросток в дешевых солнцезащитных очках и наушниках.

Заблудиться тут было просто невозможно – от остановки в лес убегала всего одна довольно широкая тропа, перед которой стоял дорожный указатель, гласивший, что до финальной точки Лериного путешествия осталось всего два километра.

Подросток тут же рванул с места в карьер, и через пару минут исчез из поля зрения. Пожилая пара шла неспешно. Лера тащилась за ними следом. У нее не было ни сил, ни желания вырываться вперед. Два километра казались ей почти непреодолимым препятствием. Комары, почувствовав легкую добычу, лютовали, кружили над Лериной головой с противным писком. Пришлось по примеру пенсионеров отломать ветку от какого-то разлапистого куста и обмахиваться ею всю дорогу до дачного поселка.

В поселок Лера вошла на закате. Это были не те простецкие дачи, на которые так стремились недавние Лерины попутчики. До этих дач никто не добирался на перекладных. Даже пожилая пара до них не дошла, свернула с торной дорожки метров за пятьсот до того, как она превратилась в аккуратную асфальтовую дорогу, разделяющую поселок на две почти равные части. Левая соседствовала с высоким сосновым бором, а правая скатывалась через заливной луг к речке. Лере нравилась правая часть, но родительский дом стоял у самого леса. Хорошо, что идти до него было совсем недолго. Отец предпочитал уединение, поэтому построил дом чуть наособицу. От леса и соседей его отделял высокий кирпичный забор, ощерившийся сразу несколькими камерами видеонаблюдения. Лера знала, что камеры сломались несколько лет назад, что отец все порывался их починить, но всякий раз забывал. Это было тихое, респектабельное место, с тихими респектабельными соседями и стремящимся к нулю уровнем преступности. Родовое гнездо, в котором никогда не было места для одной маленькой непутевой пташки.

Массивная металлическая калитка была заперта. У Леры имелся собственный ключ от родового гнезда, но она решила, что будет разумнее не вламываться без разрешения, а позвонить. Она нажала на кнопку звонка, подождала секунд сорок, нажала еще раз. В следующий раз она ждала целую минуту. Этого времени хватило бы, чтобы выйти из дома и дойти до калитки. А любимый мамин йорк Рони, который на даче предпочитал свободный выпас, уже давно заливался бы лаем с той стороны калитки. Рони не считал Леру членом семьи, поэтому каждое ее появление встречал злобным тявканьем и все время норовил куснуть за ногу. Вообще-то, собак Лера любила, а вот с этим мелким бесом найти общий язык ей никак не удавалось.

И вот сейчас ее никто не облаивал и двери ей никто не открывал. Это могло означать только одно – родителей здесь нет. Возможно, они все еще добираются до родины с индийского ретрита, а возможно, решили заехать в городскую квартиру. Вариантов могло быть несколько, но решение Лера уже приняла. Чтобы не шастать по лесу ночью, она переночует в загородном доме, а утром отправится в городскую квартиру. А если и там ничего не удастся узнать, поедет в отцовский офис. Уж в офисе-то точно в курсе, куда и насколько подевался их босс.

Ключ повернулся в замочной скважине легко и беззвучно, так же беззвучно распахнулась калитка. Лера вошла во двор, осмотрелась. Окна второго этажа были распахнуты настежь. И это было странно. Отец был педантом во всем, особенно в вопросах порядка и безопасности. Они с мамой ни за что не уехали бы, оставив окна открытыми. Так может быть они дома? Просто устали с дальней дороги и легли отдохнуть? Против этой версии говорило отсутствие Рони. Да и мама спала очень чутко. Она не могла не услышать трель звонка.

Наползающие с леса сумерки зажгли фонарики на фотоэлементах. Света от фонарей было мало, они скорее носили декоративную функцию, а настоящее освещение включалось с крыльца. Но фонарики Лере нравились, они вносили в дизайнерский мамин сад что-то сказочно-эльфийское, успокаивающее. К сожалению, сейчас это не сработало, в душе нарастала тревога, которую Лера старательно душила с того самого момента, как не смогла дозвониться ни до одного из родителей.

Тревога усилилась, когда выяснилось, что входная дверь не заперта, а лишь прикрыта. Если незакрытые окна хоть как-то можно было объяснить рассеянностью или спешкой, то тут в голову не приходило ни одного разумного объяснения. Лера сделала глубокий вдох и тихонько толкнула дверь.

Внутри было тихо, пахло любимыми мамиными духами и еще чем-то едва уловимым, неприятным.

– Мама! – позвала Лера, оставляя входную дверь открытой. Просто так, на всякий случай. – Мама, ты где?

Ответом ей стала тишина. Значит, придется войти и лично проверить, все ли в порядке. О том, что все не в порядке, криком кричала обострившаяся Лерина интуиция. Но не станешь же, проделав такой длинный путь, возвращаться обратно, не убедившись, что дом пуст! Мало ли что там кричит ее интуиция!

На цыпочках, чтобы не скрипнула ни одна половица, Лера вошла в дом, обошла все комнаты первого этажа. Комнат было всего три: просторная кухня-столовая, гостиная и отцовский кабинет. На кухне царил идеальный порядок, сыто урчащий холодильник был забит полуфабрикатами, овощами, фруктами и соками. Судя по состоянию овощей, положили их туда относительно недавно. Даты на бутылках с молоком стояли свежие.

В отцовский кабинет Лера без лишней надобности никогда не заходила. В отсутствие отца кабинет вообще всегда запирался на ключ, но сейчас он был открыт. На рабочем столе подмигивал переведенный в спящий режим ноутбук. Отец возил его с собой в стильной кожаной сумке. Вход в ноутбук всегда был запаролен, точно так же, как заперта дверь кабинета. Лера пробежалась пальцами по клавишам, и на экране зажглась заставка с фотографией счастливо улыбающейся мамы. Как бы отец не относился к Лере, маму он не просто любил, а боготворил. Иногда Лере казалось, что он терпит ее присутствие в своей жизни только потому, что этого хочет его ненаглядная жена. Вот такие в их семье были сложные отношения.

Оставался второй этаж с двумя спальнями и маминой мастерской. Лера начала именно с нее. В отличие от отцовского кабинета с его вечно задернутыми шторами и вечно запертой дверью, мамина мастерская всегда стояла нараспашку. В ней было много света и много воздуха. Маме нравились и свет, и воздух, и огромные французские окна, и открывающийся из них вид на сосновый лес. Окна и лес всегда особенно хорошо получались на фотографиях, которые мама выставляла на своей страничке. Окна и лес собирали почти столько же лайков, сколько и Рони.

В отличие от отцовского кабинета, в мастерской царил творческий беспорядок. Мольберт с незавершенным пейзажем и забытая на подоконнике палитра тоже очень хорошо смотрелись на фото. Мама знала толк в красоте. Лера осмотрела мастерскую, не заходя внутрь, а потом направилась в родительскую спальню. Кровать была расстелена, и сама спальня выглядела так, словно ее хозяева готовились отойти ко сну. На спинку стула было небрежно брошено шелковое домашнее платье, тут же на пушистом ковре стояли изящные туфли. Даже в своем загородном доме вдали от посторонних глаз мама оставалась верна себе. Никаких дурацких халатов и безвкусных спортивных костюмов, никаких тапочек!

На прикроватной тумбочке лежал мамин мобильный и стильные очки. Очки были от дальнозоркости, и мама надевала их исключительно в кругу семьи. Признание в том, что тебе нужны очки от дальнозоркости, было равносильно признанию старости. А мама была молода, свежа и прекрасна. По крайней мере, для своих подписчиков. Лера взяла мобильный телефон, попыталась его включить. Так и есть – разрядилась батарейка. Она подключила телефон к зарядному устройству, ввела пароль. Год рождения отца, как же иначе?! Вернув мобильный обратно на тумбочку, Лера принюхалась.

Здесь, в спальне, аромат маминых духов сделался сильнее. Впрочем, как и второй, не столь приятный запах. Лера огляделась. Взгляд остановился на неплотно прикрытой двери гардеробной комнаты. Разом вспомнились все детские страшилки про монстра в шкафу. А может, и не только детские. По мнению психолога, у Леры было много всяких фобий и незакрытых гештальтов. Монстр из шкафа запросто мог быть одним из них. Поэтому к гардеробной она не подходила, а подкрадывалась, и дверь распахнула так резко, что едва не потеряла равновесие от усилия. Свет в гардеробной зажегся автоматически. Лера сунулась было внутрь, но тут же отшатнулась, зажимая рот рукой.

В гардеробной не было монстра, на полу гардеробной между стройными рядами полок и кронштейнов лежал Рони. То, что осталось от Рони – меховой комок в луже запекшейся крови. Запах, тот самый едва уловимый, сладковато-душный, в замкнутом пространстве гардеробной сделался тошнотворным. Лера попятилась, зажмурилась, пытаясь хоть как-то отгородиться от увиденного, а потом заорала в голос:

– Мама! Мама, где ты?!

Ей не нужно было отгораживаться! Ей нужно было найти своих родителей, убедиться, что хотя бы с ними все хорошо!

В ванной горел свет, дверь была закрыта, с той стороны не доносилось ни звука. Лера подышала открытым ртом, пытаясь протолкнуть в легкие ощерившийся тысячей иголок воздух. Ей во что бы то ни стало нужно открыть эту дверь.

– Мама… – позвала она шепотом и постучала костяшками пальцев по дубовой панели. – Ма, это я! Можно мне войти?

Ей никто не ответил. Ей и не нужен был ни ответ, ни разрешение. Интуиция, та самая, что активизировалась еще во дворе, сейчас орала в голос, умоляла не открывать дверь, умоляла уносить ноги.

– Ма, я вхожу… – прохрипела Лера и навалилась на дверную ручку с такой силой, словно та была отлита из чугуна.

Внутри было темно. Лера нашарила на стене выключатель – под потолком ярким белым светом вспыхнула лампа.

…Мама лежала в ванной. Со своего места Лера видела лишь ее макушку с небрежно убранными в пук волосами. Ее правая рука свешивалась почти до самого пола, ее левая рука была под водой, розовой, давно остывшей водой…

– Мама, ты в порядке?

Можно было не спрашивать. Яркого электрического света хватало, чтобы понять, что мама не в порядке. Яркого света хватало, чтобы понять, что вода розовая не от какой-то особенной соли для ванн, а по другой причине. Лере оставалось лишь войти внутрь и убедиться.

Она переступила порог, сделала несколько шагов к ванной и закричала. Ее мама была не просто мертва. Ее маму убили. Убили так же жестоко, как и несчастного Рони. Ее маме разорвали горло… И тем страшнее был контраст между ужасной раной на шее и выражением блаженства на мертвом мамином лице…

В ушах зашумело, в голове снова заухал успокоившийся было набат. Кафель скользил под Лериным ногами, а вода в ванной была того нежного оттенка, который мама называла цветом шаронской розы…

К горлу подкатила тошнота, в глазах потемнело. Лера шагнула к ванне, сжала ледяное мамино запястье. Не нужно было проверять пульс, чтобы понять, что мамы больше нет, но она все равно совершила этот отчаянно-бессмысленный ритуал. Кто-то щиплет себя за кожу в попытке вернуться из кошмара в реальность, а Лере вот нужно проверить пульс у своей убитой матери, закрыть самый страшный гештальт…

Она вышла из ванной комнаты и привалилась плечом к дверному косяку. Ей хотелось выть в голос, но не было ни голоса, ни слез. Внутри словно образовалась огромная черная дыра, которая по краям подсвечивалась цветом шаронской розы…

Стоять, даже привалившись к дверному косяку, не получалось, и Лера тяжело, по-стариковски, опустилась на пол, сжала виски руками, закрыла глаза. Ей нужно было что-то делать, вот только она никак не могла собраться с мыслями и решить, что именно. Должен же быть какой-то алгоритм, какая-то инструкция на тот случай, когда ты находишь свою маму убитой. Но черная дыра, подсвеченная цветом шаронской розы, засасывала в себя не только эмоции, но и мысли. Все здравые мысли до единой. Нет, одна мысль все же зацепилась за край ускользающего сознания.

Нужно звонить Игорьку! Сначала ему, а потом, возможно, и в полицию. У нее есть мобильный, она может сделать это прямо сейчас. Лера схватила с тумбочки уже чуть зарядившийся мамин телефон, на ватных ногах вышла из родительской спальни.

…Игорек снял трубку почти мгновенно, голос у него был одновременно злой и встревоженный.

– Алёна, слава богу! Куда вы пропали?! У меня новости…

– Игорь… – прохрипела в трубку Лера. – Игорек, это я.

На бесконечно долгие мгновения в трубке воцарилось молчание, а потом Игорек шепотом сказал:

– Лерик? Лерун, это ты?! Где ты? Почему ты звонишь с телефона Алёны?

– Я у родителей. – Она из последних сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно. Игорек должен поверить ей, должен понять, что она не прикалывается, а говорит правду. – Игорь, маму убили! – И все-таки она сорвалась на крик.

– Как убили? – спросил Игорек все тем же настороженным шепотом. – Лерик, ты сейчас под кайфом?

– Я не под кайфом. – Она замотала головой, словно он мог ее видеть. – Я приехала к родителям…

– Как? Где ты вообще была?..

– Тише, не перебивай! – Она снова замотала головой. – Я приехала, а дом нараспашку. Рони растерзанный – в гардеробной, а мама… А мама с перерезанным горлом в ванне! Они мертвы, Игорек!

– Кто мертв? – Теперь кричал Игорек. – Лера, где Марк? Где твой отец?

– Я не знаю. Его нет в доме, мне кажется…

Договорить Лера не успела, замерла, прислушиваясь. Внизу в гостиной кто-то ходил.

Может быть, это вернулся с работы отец? Она не проверяла гараж, не смотрела, на месте ли его машина. Может, его не было дома, может, он приехал только сейчас.

– Лерик, – позвала трубка голосом Игорька.

– Я перезвоню! – Лера выключила связь. – Папа… Папа, это ты?!

Внизу определенно кто-то был. Она слышала едва различимый шорох. Вот только отвечать ей никто не спешил. Может быть, отец зол на нее из-за побега? У них бывали сложные времена, когда они не разговаривали месяцами.

По лестнице Лера спускалась так быстро, как только могла, не таясь и не особо беспокоясь о шуме. Ей было важно увидеть того, кто жив, кто не окрашивает мир вокруг себя в пугающий цвет шаронской розы.

На первом этажа было темно. Ночь медленно, но верно вступала в свои права, просачивалась туманом в приоткрытую входную дверь. Нашарив выключатель, Лера зажгла свет, осмотрелась. Внизу никого не было. Ей показалось. Ей просто хотелось надеяться, что кто-то разделит с ней эти страшные мгновения осознания. Но внизу никого не было.

Лера вышла на террасу, полной грудью вдохнула пахнущий лесом и близкой рекой воздух. Легкие не очистились, ей не стало легче дышать. Ей вообще не стало легче, но заставить себя вернуться в дом она не могла. Не было на это ее сил, сил пока хватало лишь на то, чтобы оставаться в сознании. Что ей делать? Как ей вообще с этим жить?!

Этот звук был громкий, не оглушительный, не пугающий, а такой… бытовой. Этот звук заставил Леру мобилизоваться, ухватиться за еще хранящие дневное тепло деревянные перила. Звук доносился со стороны гаража, его издала открывшаяся гаражная дверь. На дорожку, под призрачный свет эльфийских фонариков вышла мужская фигура. Она не ошиблась, приехал отец!

– Папа? Папа! – Последний раз она звала так отца в далеком детстве, а с подросткового возраста не звала вообще никак. Но сейчас она была маленькой, напуганной девочкой. Сейчас ей был нужен не отец, а папа. И потому она сбежала с террасы на каменную эльфийскую дорожку, и потому она замахала обеими руками сразу.

Отец тоже взмахнул рукой, двинулся в ее сторону медленной, шаткой какой-то походкой. Если бы Лера не знала, что отец вообще не пьет алкоголь, она бы решила, что он пьян. Если бы Лера не знала, какой у нее отец, она бы решила, что он ей рад. Была в его движениях какая-то нетерпеливая порывистость. Она с горечью подумала, что это лишь иллюзия, что скоро даже она развеется, как дым. Развеется, как только Лера расскажет ему про маму и воду цвета шаронской розы, как только он поймет, что потерял… Лера знала, что он скажет, когда первая, самая острая, самая невыносимая боль схлынет. Он скажет: «Лучше бы это была ты!» И не назовет ее по имени. Так же, как она никогда больше не назовет его папой. Но сейчас, в последние мгновения перед катастрофой, можно представить, что они семья.

Фонарики медленно меняли цвет с синего на фиолетовый, с фиолетового на розовый, с розового на желтый. В их тусклом мерцании лицо отца казалось отстраненным и каким-то ненастоящим. Настолько ненастоящим, что Лера вдруг подумала, что он уже все знает про маму. Знает, но так же, как сама Лера, не находит в себе сил предпринять хоть что-нибудь.

Желтый сменился на голубой, отбросив мертвенную тень на осунувшееся отцовское лицо, вычернив провалы глазниц, блеснув холодной искрой в черных отцовских глазах.

Черных… У Лериного отца глаза были светло-голубыми, как говорила мама, цвета тающего льда. Даже темнота была не в силах превратить тающий лед в горящие угли…

Отец протянул к ней руки и растянул бледные губы в мученической улыбке. Отец хотел обнять свою маленькую девочку. Горе объединяет. Не всех, но вот их с отцом, кажется, объединило.

– Папа, ты ее видел?.. – Лере хотелось, чтобы видел, чтобы ей не пришлось брать на себя еще и эту страшную миссию. – Ты же видел, да?

Он ничего не ответил. Он все тянул и тянул к ней руки. Руки были длинные, какие-то неестественно длинные. Сначала Лере подумалось, что это оптический обман, игра воображения, но расстояние от белоснежных манжет до по-аристократически узких кистей становилось все больше и больше, словно бы руки вырастали из этих манжет, удлинялись прямо на глазах. А улыбка из страдальческой вдруг сделалась плотоядной. Эльфийские фонарики вспыхнули красным в тот самый момент, когда улыбка эта трансформировалась в звериный оскал. Выдвинулась вперед челюсть, обнажились острые зубы, и язык, черный, нечеловеческий язык, выскользнул уже не изо рта, а из пасти вместе с утробным урчанием.

Лера шарахнулась в сторону и выронила телефон в тот самый момент, когда существо, некогда бывшее ее отцом, дернулось к ней. Оно бы дотянулось до нее. Если не змеиным своим языком, то уж точно черными когтями. Дотянулось, разорвало бы глотку, окрасив садовую дорожку жизнерадостным цветом киновари. Но Лера, повинуясь какому-то древнему инстинкту, уклонилась и от языка, и от когтей. Существо захрипело, сказало с пугающей лаской в незнакомом голосе:

– Иди ко мне, доченька.

Даже если бы оно выглядело как обычный человек, Лера не признала бы в нем своего отца. Вот из-за этой самой «доченьки» не признала.

– Дай обниму.

Оно принюхивалось совершенно по-звериному и так же, по-звериному, склоняло на бок голову. Голова склонялась легко. Слишком легко… Может быть из-за вот этой раны на шее, которую Лера не увидела раньше, но отчетливо видела сейчас. Рана была почти такая же, как у мамы, такая же страшная, такая же смертельно-безнадежная.

Лера пятилась по садовой дорожке, не спуская глаз с существа, которое не было ни зверем, ни человеком. Которое было ужаснее самого страшного монстра из самого страшного ее кошмара. А в голове ее зарождалась спасительная мысль.

Этого не может быть! Она все еще в коме, а ее родители живы! Все это – лишь порождение ее больного мозга, горячечный бред! Когда она почти уверовала, почти смирилась, существо снова кинулось и, наверное, дотянулось бы, если бы ему не помешали.

На дорожке между Лерой и существом появился призрачный пес с черепом вместо головы, еще одно порождение и отродье. Это было даже забавно. Ее подсознание сталкивало между собой им же порожденных монстров. А оно сталкивало! Потому что призрачный зверь оскалился, его длинный змеиный хвост метался из стороны в сторону. Зверь скалился не на Леру, а на существо, пытавшееся на нее напасть. И существо скалилось в ответ. Оно урчало, шипело, но больше не нападало. Вместо этого оно пыталось обойти призрачного зверя. Оно пыталось, а зверь не позволял.

Хорошая собачка… Она уже видела ее раньше, такую же огромную, с таким же длинным, покрытым чешуей хвостом, но с головой.

– Цербер?.. – позвала Лера шепотом.

Призрачный зверь обернулся, красные огни в черных глазницах мигнули.

…Если он мигнет один раз, это будет означать «да». Кажется, так говорил Мирон из ее сна. Призрачный зверь мигнул один раз, утвердительно мигнул. А потом снова всем телом развернулся к готовящемуся к нападению существу, по-кошачьи замахнулся огромной когтистой лапой. Существо зашипело и отшатнулось.

– Цербер! Молодец! Хороший пес! – В собственных кошмарах она может позволить себе все, что угодно! Даже вот это адское отродье в качестве домашнего животного! Что угодно, только бы это сработало! – Цербер, не подпускай его ко мне! Пожалуйста! – Ее голос сорвался на испуганный и беспомощный визг, от которого окна первого этажа пошли сетью мелких трещин, а призрачный пес всего на мгновение стал почти настоящим, почти таким, каким она видела его в своем сне.

Так они и стояли: смертельно напуганная Лера, призрачный огнеглазый зверь, и дергающийся от нетерпения и злости монстр. Мексиканская ничья. Ни туда, ни сюда. Монстр не нападал, но и не отступал – принюхивался, присматривался, примерялся. Его шея вырастала из ворота перепачканной кровью рубашки точно так же, как до этого вырастали из манжет руки. Шея вытягивалась вместе с клыками и когтями.

– Моя маленькая гадкая девочка… – прошипело существо. – Позволь папочке обнять тебя. Папочка хочет кушать…

Лера тут же представила, кого и как именно будет «кушать папочка», и в этот момент случилось сразу две вещи. Разлетелись все окна разом, просыпались на дорожку дождем из стеклянных осколков. Щерящаяся в голодном оскале и раскачивающаяся из стороны в сторону голова монстра вдруг замерла, а потом начала медленно сползать с шеи. Мой меч – твоя голова с плеч…

Голова сползла и, на лету клацая зубами, упала на дорожку, прокатилась между широко расставленных лап Цербера и замерла. Следом осело тело, завалилось в куст пузыреплодника, дернулось несколько раз и тоже замерло. А на том месте, где всего мгновение стоял монстр, сейчас стоял добрый самаритянин. В руке у него была садовая лопата, а во взгляде – легкое раздражение. Лопата была перепачкана кровью, но ни единой капельки не попало на белоснежную льняную сорочку.

– Только не кричи больше, – сказал незнакомец успокаивающе. – Хватит с нас и разбитых окон.

Он аккуратно воткнул лопату в землю рядом с обезглавленным телом, добавил виновато:

– Прости, что так получилось. Не досмотрел. – Он подошел к Церберу, протянул руку ладонью вверх, сказал: – Хорошо, что хоть ты у нас сознательный и ответственный, Горыныч.

Призрачный зверь по-щенячьи припал на передние лапы, мигнул один раз.

– Это Цербер, – сказала Лера, пятясь от незнакомца.

– Видишь, друг, она тебя вспомнила, а ты переживал! – Незнакомец провел ладонью над черепом зверя, тот вильнул чешуйчатым хвостом и подошел к Лере.

Она бы убежала, но бежать было некуда – позади была кирпичная стена дома. Лера замерла, вытянулась в струнку, наблюдая, как призрачный зверь вытягивается у ее ног. В этом было что-то до боли знакомое и до боли домашнее. Так вытягивался несчастный Рони у ног Лериной мамы… И мама гладила пса по голове, и пес счастливо жмурился.

Лера тоже погладила. Что ей терять, когда все уже потеряно безвозвратно? Ее рука легла на белую кость и кость эту почувствовала. И рвущийся на поверхность жар, и похожее на вибрацию урчание. Ее призрачный зверь тоже зажмурился. Сейчас, под Лериной ладонью, он снова был почти живым, почти настоящим. От его черной шерсти едва уловимо пахло дымом и, кажется, хвоей. Лера обхватила мощную шею обеими руками, зажмурилась.

Все, теперь ей нечего бояться. Цербер не подпустит к ней ни одного монстра. Ни мертвого, ни живого. Ей бы только найти в себе хоть немножечко сил…

…Падала Лера медленно, цепляясь пальцами за жесткую собачью шерсть, борясь со звоном в голове и черными мухами перед глазами. Ей не дали упасть, крепкие руки обхватили ее за плечи и под коленки, а чуть хриплый, пахнущий вишневым табаком голос ворчливо сказал:

– Погорячился ты, Горыныч, вытянул из девочки все силы. Что ж ты так неосторожно, а?

Дальше были темнота и тишина. Обе уютные, обе успокаивающие. Леру качало на их мягких, дымно-вишневых волнах, как в колыбели. Может быть, именно так и выглядит смерть?

Мирона разбудил звук мобильного телефона, так некстати ворвавшийся в его сон в самый неподходящий момент, так некстати оборвавший их с Лерой тонкую связь. Звонили из Гремучего ручья. Администратор почти искренним тоном поинтересовалась, хорошо ли он себя чувствует. Мирон скрежетнул зубами, но ответил, что чувствует себя великолепно. Оказалось, что ему за проявленный прошлой ночью героизм, положено два оплачиваемых выходных. Так сказать, в качестве моральной компенсации. Про премию администратор тоже что-то такое мурлыкнула, но Мирон ее не услышал. Отгулы были как нельзя кстати. Поскольку Леры больше не было в усадьбе, его самого там держало лишь чувство долга и трудовой договор. Вежливо поблагодарив администратора, Мирон закончил разговор и, пока память еще была свежа, записал продиктованный Лерой адрес.

И так, у него есть название улицы и номер дома, но он не успел выяснить, в каком городе находится эта улица. Название намекало на что-то по-дачному уютное, не слишком масштабное, но сколько Садовых улиц в радиусе пары сотен километров? Мирон подозревал, что не одна и не две, но начало положено – и это главное!

Нет, главное, что он смог выйти на связь с Лерой. Да, возникли некоторые сложности и некоторые странности. Выйдя из комы, она напрочь забыла и его, и даже Цербера. В этом не было ничего страшного. Мирон полагался на собственную харизму и дьявольское обаяние призрачного пса. Больше Лера их не забудет! Опасность крылась в другом: он так и не рассказал ей про упырей. Да и как такое расскажешь? Кто вообще такому поверит? Цербера она хотя бы видела собственными глазами. Тут уж не открестишься. Мирон надеялся, что повстречаться с упырями Лере не доведется! Ему просто нужно поспешить с розыском.

Харон деликатно не звонил, ждал, когда Мирон сам выйдет на связь. Мирон глянул на часы – проспал он пару часов, но этого отдыха ему хватило, чтобы чувствовать себя более-менее нормально. Можно звонить Харону – выяснять, как у него обстоят дела.

Харон снял трубку на втором гудке, сказал бесцветным голосом:

– Слушаю тебя, Мирон.

– Я нашел ее!

– В городе? – Интонация Харона не поменялась ни на йоту.

– В собственном сне. Мы поговорили…

– Где она? – Харону было не интересно про разговоры. Харона волновал результат этих разговоров.

– У меня три новости: две хорошие и одна плохая.

– Начни с хороших.

Даже в этом Харон отличался от нормальных людей. Нормальные люди предпочитали начинать с плохих новостей, чтобы потом утешиться хорошими.

– Во-первых, ее никто не похищал – она ушла из усадьбы сама. Во-вторых, у меня есть ее адрес.

– Хорошие новости закончились? – уточнил Харон. В трубке лязгало что-то металлическое, журчала вода.

– Ты в конторе? – спросил Мирон.

– Мои клиенты не могут ждать.

Вообще-то, в запасе у клиентов Харона была целая вечность. Просто сам Харон не любил нарушать однажды установленные правила.

– Плохая новость в том, что адрес не полный. Я знаю улицу и дом, но Лера не успел сказать, в каком городе живет.

В трубке послышался вздох, еще раз лязгнули об лоток инструменты.

– Диктуй, я постараюсь узнать, – сказал Харон. Вот сейчас в его голосе слышалось легкое раздражение человека, которого отрывают от любимого занятия.

Мирон продиктовал, а потом вежливо поинтересовался, где Милочка.

– Мила осталась дома.

– У себя дома или?.. – Мирон многозначительно замолчал.

– У меня, я оставил ей ключи. Думаю, у меня ей будет безопаснее.

Вот это был поворот! Харон никого и никогда не пускал ни в свое сердце, ни в свою крепость. Милочке удалось невероятное.

– Хоть у кого-то ночь удалась, – сказал Мирон со вздохом, а потом спросил: – Будем ей звонить?

– Не стоит. Мила слишком… деятельная, а это дело становится все опаснее. Я позвоню тебе, когда что-нибудь выясню. – В трубке послышался сигнал отбоя.

Мирон отложил мобильный, сварил себе большую чашку кофе и включил ноутбук. Он тоже не собирался сидеть без дела. Как минимум, он мог выяснить, в каких городах и поселках имеется улица Садовая.

Его изыскания заняли больше часа, потому что улица Садовая – черт ее побери! – имелась почти в каждом мало-мальски крупном населенном пункте. И если обычные деревни можно было сбросить со счетов, потому что Лера никак не походила на деревенскую, то к дачным поселкам стоило присмотреться повнимательнее. На заядлую дачницу Лера со своим байком тоже не тянула, но при нынешней моде на все экологичное и натуральное всякое могло случиться.

В итоге у Мирона получился список из двенадцати адресов в заданном радиусе в двести километров. Двенадцать адресов – это уже что-то. Но, если не сузить круг, на поиски Леры они могут потратить несколько суток.

Харон, как и обещал, позвонил сам.

– Мне думается, я ее нашел, – сказал он, опуская формальности в виде приветствия. – Приезжай в контору. – В трубке снова послышались гудки отбоя.

На сборы у Мирона ушло всего пару минут, все самое необходимое, включая ошейник Цербера, он забросил в рюкзак, запер квартиру, запрыгнул в свою машину и уже спустя четверть часа был в конторе.

Как выяснилось, Харон пошел примерно тем же путем, что и сам Мирон. Только адресов у него получилось не двенадцать, а девять. Три отброшенные варианта не соответствовали каким-то его личным поисковым алгоритмам. Но вот дальше, в отличие от Мирона, у него было куда больше знакомств и возможностей, и список сузился с девяти пунктов до трех. К тому же, Харон искал не только по адресу, но и по именам жильцов. Каким образом он добыл эти сведения, Мирона не волновало. Волновало его то, что лишь в двух домах из девяти были прописаны женщины по имени Валерия. Остальное было делом техники и Интернета.

– Вот она! – Харон постучал длинным пальцем по написанной аккуратным каллиграфическим почерком фамилии.

– Валерия Марковна Полежаева, – прочел Мирон.

– Вторая дама пятьдесят третьего года рождения. Она нам не подходит.

Валерия Марковна Полежаева… Вот, значит, как ее зовут на самом деле!

– Она живет одна? – спросил Мирон. Почему-то в этот самый момент он больше всего боялся, что у Валерии Марковны окажется муж и детишки.

– Прописана в доме только она одна. – Харон аккуратно сложил листочек с фамилией и адресом, сунул в карман пиджака.

Манипуляция эта показалась Мирону излишней: память у его друга была фотографическая.

– На машине нам туда добираться полтора часа, – сказал Харон, беря стоящую у стола трость.

– А если с превышением скорости? – спросил Мирон, уже заранее предвидя ответ.

– Полтора часа с максимально допустимой скоростью. – Не дожидаясь его, Харон вышел из кабинета.

Разумеется, ехали на катафалке. Разумеется, с соблюдением всех правил дорожного движения, потому что за рулем был Харон. Чтобы не терять время, Мирон занялся собственным расследованием, попытался найти упоминание Валерии Марковны в сети. Ничего не нашел. Для столь юной особы она была на удивление скрытной. Никаких страничек в соцсетях с селфи, фотографиями закатов, котиков, еды и бойфрендов. Ничего! Зато поиск вывел Мирона на страничку Алены Полежаевой, вероятно, Лериной мамы. Вот, кто любил публичность и фотографии! Вот у кого было куча селфи! Лерина мама была красавицей и, судя по интерьерам, в которых она обитала, женщиной весьма небедной. В нескольких постах она упоминала свою дочь, но Мирон не нашел ни одного фото с Лерой. Зато нашел то, на котором в кадр попал высокий, породистый мужчина средних лет. Вероятнее всего, это и был Лерин отец. Мирон снова нырнул в недра всемирной паутины. Марк Полежаев оказался успешным бизнесменом, владельцем собственной строительной фирмы и нескольких строительных супермаркетов. У него не было своих страничек в соцсетях, зато имелся юридический адрес его фирмы.

– Я не понимаю! – сказал Мирон, откладывая в сторону телефон.

– Что ты не понимаешь? – спросил Харон, не сводя глаз с дороги.

– Я не понимаю, почему родители ее не искали. Ее маменька просветлялась в Индии в то время, когда ее кровиночка валялась в коме черти где! Папенька, похоже, тоже не особо переживал.

– Возможно, ее родители не считали нужным выносить свое горе на публику, – предположил Харон.

– И поэтому они выносили на публику свою радость от путешествий?! Ну, бред же!

– Надеюсь, что очень скоро ты сможешь спросить об этом Валерию лично. – Харон бросил быстрый взгляд на навигатор. – Нам осталось всего десять минут езды.

Навигатор привел их в самый конец уютной, прячущейся за кустами сирени и жасмина улочки. Мирон выпрыгнул из машины первый, подергал за ручку калитки, потом забарабанил по ней со всей силы.

– Здесь есть звонок. – Харон нажал на кнопку звонка, приготовился ждать.

Но Мирон был не готов ждать. Порывшись в кармане, он вытащил прихваченный из дома набор импровизированных отмычек.

– Незаменимая, оказывается, штука! – сказал в ответ на недоуменный взгляд друга и сунул отмычку в замок.

Замок поддался мгновенно, был он прост и незатейлив.

– Поразительные навыки. – В голосе Харона Мирону почудилась легкая зависть.

– И ведь никто не учил! – Мирон усмехнулся и толкнул калитку.

Дверь, ведущая в дом, тоже была заперта. Здесь замок оказался посложнее, но мучиться с ним не пришлось. Харон нашел открытое окно и поманил Мирона за собой.

Оказавшись внутри, Мирон осмотрелся. В первый момент ему показалось, что, несмотря на открытое окно, в доме давно никто не жил. Об этом красноречиво говорил слой пыли на мебели. Но очень скоро они начали замечать следы недавнего человеческого присутствия. В раковине стояла немытая посуда и чашка с остатками кофе, на диване в гостиной лежал плед, а на журнальном столике стоял выключенный ноутбук. Мирон попробовал было его включить, но ноутбук оказался запаролен, а взламывать компы так же хорошо, как замки, он не умел.

– Она была здесь. – Голос Харона послышался откуда-то из недр дома.

Мирон пошел на голос и вышел к ванной комнате. Здесь в корзине для грязного белья лежало еще влажное полотенце, хлопковые штаны и трикотажная майка. Именно такие наборы одежды они с Хароном видели в шкафу Лериной палаты. Значит, не ошиблись, но, кажется, опоздали…

– Где она? – Мирон осмотрел ванную, словно рассчитывал найти здесь Леру.

– Ее здесь нет, – ответил Харон.

– Спасибо, кэп!

Сарказма Харон не понимал, поэтому просто молча вышел сначала в коридор, а потом обратно в кухню.

– Есть хорошая новость, – донесся оттуда его голос.

– И какая же?

– К Валерии возвращается аппетит, а это отличный прогностический показатель.

– Да, она теперь чистенькая, выспавшаяся и сытая, но где она, черт побери?!

Мирон прошел вслед за Хароном на маленькую, но весьма уютную кухню.

– Она не совсем здорова и напугана. К тому же, пребывает в растерянность от того, что увидела в своих… видениях. К кому пойдет молодая девушка в таком состоянии?

– К родителям!

– Вероятнее всего.

– А все-таки, тебе не кажется, что ее родители ведут себя несколько странно? Их чадо попало в аварию, повредилось головой и пропало, а они ни сном, ни духом! Маменька так вообще укатила на ретрит в Индию! Скажи, это нормально?!

Мирон злился. Даже он, и в мыслях никогда не представлявший себя родителем, никак не мог взять в толк подобного отношения к собственному ребенку. Да, Лера обмолвилась, что ребенок она непростой, мягко говоря, со сложностями и темным бэкграундом, но ведь ребенок же!

– Наверное, и бойфренда не стоит сбрасывать со счетов, – мрачно добавил Мирон.

– Не стоит. – Харон кивнул. – Но поиском бойфренда мы займемся в том случае, если не найдем ее у родителей. – Он разговаривал с Мироном, а сам в это время что-то быстро набирал в своем смартфоне. – Через пару минут у меня будет их адрес. А сейчас предлагаю покинуть дом, пока соседи не вызвали полицию.

Это было разумное предложение, но, прежде чем уйти, Мирон еще раз осмотрелся, в надежде найти что-нибудь, что расскажет ему о Лере. Что-то кроме того, что она не любит заниматься лужайкой. Ничего особенного он не нашел. Не то, чтобы дом был безликий, но явного присутствия хозяйки в нем не чувствовалось. Обычный милый дом для обычной современной девчонки. Никакого тебе навороченного ремонта, никакой тебе дизайнерской мебели и крутой сантехники! И это при папе – строительном магнате. Странно.

Харон получил адрес, как только они с Мироном погрузились в катафалк. У Лериных родителей имелась пятикомнатная квартира в центре города и расположенный в элитном дачном поселке дом. Было разумно предположить, что в разгар лета искать их нужно не в душной городской квартире, а на даче.

– Сколько нам ехать? – спросил Мирон, глядя сначала на часы, а потом на навигатор.

– Приблизительно, один час и пятнадцать минут, – сказал Харон, заводя мотор.

– Без превышения скорости?

– С максимально допустимой скоростью.

– Кто бы сомневался! – Мирон откинулся на спинку своего кресла, закрыл глаза и сказал: – Здесь что-то не то.

– Здесь все не то. Это очень странная история.

– Я сейчас про ее родителей. Мало того, что они ее не искали. Они, похоже, вообще никак не участвовали в ее жизни. Ты же видел дом! Это домик на минималках! Странный выбор жилища для девочки-мажорки.

– Почему ты думаешь, что Валерия мажорка? – спросил Харон. – Только лишь потому, что у нее состоятельные родители? Мне, например, в этой ситуации видится совсем другое.

– Что именно? – Мирон открыл глаза.

– Желание Валерии жить своим умом и своими силами. Очень похвальное желание, я бы сказал.

Больше они не разговаривали. Харон сосредоточился на дороге, а Мирон думал, что они скажут, когда появятся на пороге дома Лериных родителей. Ничего разумного в голову не приходило. Собственно, он не знал, что скажет и самой Лере. Что уж говорить о ее родителях?!

В дачный поселок они въехали уже в темноте. Улицы тут подсвечивались стройными рядами фонарей, и от этого благолепия поселок казался сказочно-нездешним. Нужный им дом стоял наособицу, на самой границе леса. Из-за высокого кирпичного забора они могли видеть лишь окна второго этажа. В окнах этих не было света.

– Может быть, ужед спят? – Мирон глянул на часы и покачал головой. – Как-то рановато.

– А для визитов поздновато, – сказал Харон задумчиво и нажал на кнопку звонка.

Где-то вдалеке послышалась тихая мелодичная трель. Харон выждал секунд тридцать и позвонил снова. Еще через тридцать секунд он покачал головой и обернулся к Мирону:

– Думаю, пришло время для твоих криминальных талантов.

Время, наверняка, пришло. Вот только Мирон никак не мог справиться с разгорающимся в солнечном сплетении пожаром. Ох, не к добру это все, но деваться им некуда…

Он встал на место Харона, положил ладонь на дверную ручку, и та подалась под легким нажимом. Тяжелая железная дверь гостеприимно распахнулась, но Мирону почему-то подумалось, что это не дачная калитка, а врата в ад. Чтобы избавиться и от пожара в солнечном сплетении, и от этой нелепой мысли, он сделал глубокий вдох и шагнул во двор. Следом за ним шагнул Харон, на ходу вытаскивая из ножен свою шпагу.

На первый взгляд все было спокойно. Сад подсвечивался разноцветными фонариками и развешанными на деревьях гирляндами. Выглядело это красиво и затейливо. Мирон мельком подумал, что нужно купить Ба что-то похожее, а потом под носками его кроссовок что-то хрустнуло, и он замер. По садовой дорожке было рассыпано битое стекло – очевидное доказательство того, что здесь произошло что-то странное. Рачительный хозяин никогда не оставил бы стекло в том месте, где об него можно пораниться. Мирон поднял голову вверх и в призрачном свете разноцветных фонариков увидел зияющую дыру в окне. Сначала в одном, потом во втором, третьем… Все окна в доме были словно выбиты взрывной волной.

– Что это за хрень? – спросил Мирон шепотом.

– Это разбитые стеклопакеты, – послышался из-за его спины тихий шепот Харона. – Кто-то разбил в доме все окна. Мирон, ты не станешь возражать, если я пройду вперед? В конце концов, из нас двоих настоящее оружие есть только у меня.

Вообще-то, у Мирона тоже имелось оружие. Он вытащил из-за пояса осиновый кол, продемонстрировал его Харону. Тот покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он сказал:

– Боюсь, мы опоздали, мой друг.

– Почему? – Мирон и сам думал, что они опоздали, но не хотел себе в этом признаваться.

– Потому что с высоты своего роста я вижу чуть больше, чем ты. Там на дорожке лежит тело.

– Какое тело?.. – Там, где только что полыхал пожар, в одночасье все заледенело.

– Насколько я могу судить, мужское.

От сердца отлегло, но секундное замешательство дало Харону возможность обойти Мирона и первым шагнуть к телу. Зато Мирон первым увидел голову…

Она лежала под аккуратно подстриженным кустом, мигающий садовый фонарик подсвечивал ее попеременно всеми цветами радуги, но живости эта подсветка не добавляла. Голова была мужская. Или, вернее сказать, упыриная. Мирон насобачился определять этих тварей сходу. А еще у него была отличная память на лица, и мертвое, оскалившееся в последней голодной ухмылке лицо было ему знакомо.

– Это ее отец, – сказал он шепотом. – Харон, эти твари добрались до ее родителей.

Харон ничего не ответил, он вытащил из кармана пиджака латексные перчатки и склонился над обезглавленным телом.

– Голову срубили ударом поразительной силы и поразительной точности. – В голосе его слышалось едва ли не благоговение. – И да, если судить по длине ногтевых пластин, перед смертью этот человек был уже не совсем человеком.

– Он был упырем, Харон! – сказал Мирон злым шепотом. – А до этого он был Лериным отцом!

– Позволь мне взглянуть на остальную часть. – Харон не стал дожидаться разрешения, присел на корточки перед отрубленной головой. Мирон отвернулся. – А перед усекновением головы его укусили, – продолжал Харон. – Вот характерные следы на шее.

– Давно? – вопрос был глупый, но Мирон не мог его не задать.

– Я пока не силен в их физиологии, но полагаю, первая смерть наступила двое суток назад.

– Первая смерть… – пробормотал Мирон и, уже не обращая никакого внимания на Харона, двинулся по усыпанной битым стеклом дорожке к распахнутой настежь двери.

– Не прикасайся ни к чему голыми руками, – послышалось ему вслед. – Это место преступления.

– Кто бы сомневался. – Мирон покрепче сжал осиновый кол, шагнул в темноту, готовый отразить любое нападение. Но из темноты никто не напал. А лед, до этого сковывавший все его нутро, медленно таял. Это могло означать только одно: если здесь и случилось что-то страшное, то злодей уже покинул сцену.

Мирон как раз потянулся к выключателю, когда Харон, догнавший его на террасе, сказал:

– Предлагаю воспользоваться фонариками. Не нужно привлекать лишнее внимание.

– Почему все стекла разбиты? – спросил Мирон шепотом. – Как их вообще можно было так разбить? Кто мог их так разбить?

Версия у него была. И эта версия ему так сильно не нравилась, что он не хотел ее даже озвучивать. Вместо этого он включил в телефоне фонарик и шагнул в темноту.

Вдвоем с Хароном они обыскали сначала первый этаж, потом поднялись на второй. Обнаженное тело женщины лежало в ванне – в давно остывшей, окрашенной кровью воде. Не было никаких сомнений ни в том, кто эта женщина, ни в том, как она умерла. Ей перерезали горло. Или, вернее сказать, разорвали. Подкрались сзади, когда она принимала ванну, и впились клыками. А перед этим убили мелкую псинку, чтобы не мешала, чтобы не предупредила хозяйку о нежданном визитере.

Харон обошел замершего в ступоре Мирона, склонился над телом в ванне. Его тонко вырезанные ноздри затрепетали. Он словно к чему-то принюхивался. Мирона замутило. Смотреть на это все не было никаких сил. И Леру они так не нашли! Это же хорошо, что они ее не нашли? Или просто плохо искали?..

В руке пару раз муркнул мобильный – пришло сообщение от Милочки. Наверняка, злится, что они не взяли ее с собой, но не хочет расстраивать своего ненаглядного Харона. Мирон вышел из ванной, миновал спальню и, очутившись на лестничной площадке, открыл сообщение. Сообщение Милочки было пугающе кратким и пугающе лаконичным. «Харон один из них! Беги!!!»

Дом Харона был красив какой-то особой, лаконичной красотой. В нем не было ни вычурности, ни помпезности. Он казался простым и надежным, как средневековая крепость. Наверное, Мила смогла бы к нему привыкнуть. Они бы с ним как-нибудь договорились. Мила умела договариваться не только с людьми, но и с неодушевленными объектами. В ее руках даже сломанные бытовые приборы на какое-то время начинали работать. А уж сколько раз она «уговаривала» потерпеть старенький аппарат МРТ, одному только богу известно!

Стоило лишь подумать про работу, как с работы позвонили. Аппарат отказывался запускаться, а пациенты, которым назначено, отказывались расходиться. Зрел маленький локальный бунт с угрозой жалоб и разборок. Мила вздохнула, еще раз окинула взглядом строгую и по-мужски аскетичную гостиную Харона и сказала в трубку:

– Держите оборону. Скоро буду!

Второй звонок она сделала в службу такси, третий Харону. Харон ожидаемо не ответил, наверное, был очень занят, но Миле все равно стало немного обидно.

Такси приехало не так быстро, как Миле того хотелось бы. Она успела выкурить две сигареты и переговорить с инженером, который сегодня никак не мог приехать из области. Значит, придется самой. Сама, все сама!

До больницы домчались с ветерком. В отделении Милу уже ждали страждущие и жаждущие. Она разобралась и с теми, и с другими, обнадежила персонал, успокоила пациентов, налету перехватила уже почти дописанную жалобу. Дальше были танцы с бубнами, к которым Мила никого не допускала. Сказать по правде, ей было бы неловко, если бы коллеги узнали, как именно всесильная и непотопляемая Людмила Васильевна «договаривается» с аппаратурой, как она воркует и сюсюкает, обещая и скорое ТО, и новое ПО и вообще все, что только потребуется. А ведь еще была песенка…

«Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни…» Почему-то именно на эту колыбельную аппаратура отзывалась лучше всего. Может быть, вибрации там были какие-то правильные?

Как бы то ни было, а на сей раз на уговоры Мила потратила два с лишним часа, но своего добилась. Оставалось окончательно раздирижировать страждущих и жаждущих, успокоить взбудораженных назревавшим конфликтом медсестер и дежурного врача, отчитаться начмеду Горовому о проделанной работе. Отчитываться этому слизняку добровольно Мила не стала бы, но он позвонил сам. Наверное, какую-то жалобу все-таки не удалось перехватить. Благо, жалоба та оказалась устной, а разбираться с Горовым Мила умела.

Остаток дня был потрачен исключительно на себя любимую. Мила забрала свою машину, заскочила домой, переоделась, бросила в сумочку косметичку и зубную щетку, выпила чашку кофе на крыльце под вишней и написала Харону сообщение. Сообщение было короткое и по делу, безо всяких там глупых бабских сантиментов. Чтобы не думал! Чтобы даже не смел сравнивать ее со своими бывшими! Отчего-то Мила была уверена, что «бывших» у Харона немерено и бой с ними ей предстоит нешуточный. Но начинать нужно было с главного – с дела, которым он в этот момент занят.

На ее сообщение с простым вопросом «Ты как?» Харон ответил чуть более пространно, чем она ожидала. «Нашли адрес Валерии. Едем с Мироном к ней». Не успела Мила расстроиться, как ровно через десять минут пришло еще одно сообщение: «Буду поздно. Дождись меня». Наверное, это тоже можно было считать признанием в любви, потому что дожидаться Миле надлежало не у себя, а у него. Еще через десять минут пришло сообщение «Закажи в ресторане ужин». Поразительная забота!

Мила не стала заказывать ужин в ресторане, Мила лично явилась в ресторан. Наверное, о вчерашнем танго здесь уже начали слагать легенды. По крайней мере, управляющий принял ее как родную и провел к «тому самому столику», на ходу нашептывая, что «для милой дамы все исключительно за счет заведения, любой ее гастрономический каприз». Мила капризничать не стала, поела от души, но вполне себе скромно, от алкоголя отказалась наотрез, потому что была за рулем, но большой пакет из хрусткой крафтовой бумаги от управляющего приняла. В пакете явственно прощупывались очертания бутылки. Какие чудесные люди! Растрогавшись, Мила пообещала управляющему абонемент на МРТ, чем несказанно его осчастливила. У управляющего были проблемы со спиной и суставами, абонемент был ему как нельзя кстати.

Проведя день в хлопотах разной степени приятности, к дому Харона Мила подъехала уже в сумерках. Она не была безответственной дурочкой, под водительским сидением у нее лежал заготовленный еще днем осиновый кол. О том, что она не безответственная, а очень даже наоборот, говорил и тот факт, что Харон не призывал ее быть осторожной. По той же причине, оказавшись в доме, Мила, не выпуская из рук осиновый кол, первым делом закрыла дверь и проверила все окна. И только лишь потом положила свое оружие на стол. С жарой отлично справлялась мощная система кондиционирования. А в пакете из крафт-бумаги и в самом деле оказалась бутылка вина. Из любопытства Мила погуглила, что это за вино, и удовлетворенно хмыкнула. Харон не экономил на любимой женщине! Еще одна монетка в копилку его достоинств.

Первый бокал Мила выпила за Харона, его ум, мужскую харизму и щедрость. Второй – за их совместное будущее. А третий – за успех их предприятия и победу над упырями. Именно в такой последовательности – в порядке убывания приоритетов.

Вино оказалось столь же вкусным и столь же хмельным, сколь и дорогим. К середине бутылки Мила уже изрядно захмелела. А хмель, особенно легкий, всегда толкал ее на приключения. Приключений в доме Харона было мало, наверняка, куда меньше, чем в его конторе. Но Мила ведь так и не совершила экскурсию, которую планировала. Почему бы не прогуляться по дому сейчас?

Начала она с кабинета. Кабинет мало чем отличался от того, который она уже видела в конторе. Харон, похоже, не изменял ни своим привычкам, ни своим вкусам. Конечно, лазить по шкафчикам рабочего стола Мила не планировала, но на полки массивного книжного шкафа заглянула. Если в конторе в шкафу стояли по большей части книги по анатомии, патанатомии, гистологии и смежным, а иногда совсем несмежным дисциплинам, то шкаф в доме был заполнен художественной литературой. Если судить по книгам, круг интересов Харона был так широк и так непредсказуем, что Милу вдруг посетило совершенно несвойственное ей чувство собственной ущербности. Впрочем, с ним она справилась довольно быстро.

Мила как раз собиралась поставить какой-то чудовищно массивный фолиант на место, когда увидела у задней стенки шкафа неприметный альбом в дешевой дерматиновой обложке. В таких альбомах Милина матушка хранила семейные фотографии. А семейные фотографии Харона куда интереснее скучных справочников по гистологии и микробиологии!

Мила уселась за массивный и очевидно антикварный письменный стол, положила перед собой альбом, замерла в предвкушении. Сейчас она прикоснется к прошлому любимого мужчины, и это очень важный момент!

На первой странице была старая, выцветшая от времени фотография, на которой была изображена пара: высокий сухощавый мужчина с вихрастой, непокорной шевелюрой, и улыбающаяся женщина аппетитных форм. Несомненно, родители Харона. Сходство мужчины с фото и Харона было очевидным, даже несмотря на волосы, которых у Харона не было. Следом шло несколько фотографий со свадьбы. Судя по всему, фотограф был любителем и не слишком умелым, но люди, изображенные на фото, были счастливы.

Дальше хроника семейной жизни была уже не такой яркой и мало чем отличалась от хроник сотен тысяч таких же семей. Герои ее все еще были счастливы. Вот беременная, заметно поправившаяся женщина, смотрит в объектив взглядом Мадонны. А вот рядом ее счастливый супруг положил узкую ладонь с длинными пальцами на ее живот. Вот эти же двое, но уже на крыльце роддома. В руках у гордого отца сверток. Младенца не видно в ворохе пеленок, но он там точно есть. А вот и младенец в пластмассовой ванночке – румяный, улыбающийся, с широко раскинутыми ручками и ножками, с пушком на макушке. Мила усмехнулась, погладила младенца по животику. Вот он же, но уже пятилетний в клетчатом пальто на трехколесном велосипеде. На дальнем плане – родители, кажется, они о чем-то спорят.

На следующих страницах было несколько снимков маленького Харона с матерью, но уже без отца. Мать на фотографиях больше не улыбалась. Она поправилась и постарела, на лице ее появилась печать непроходящей усталости. Харону на тех фотографиях на вид было лет десять-двенадцать, но выглядел он взрослее и серьезнее. Мила невесело покачала головой. Обычная история обычной семьи. Любовная лодка разбилась о быт. Или об алкоголизм. Или об любовницу. Как бы то ни было, а отец из семьи ушел примерно тогда, когда Харону исполнилось десять, и все тяготы легли на хрупкие плечи его матери.

Смотреть дальше расхотелось. Веяло от фотоальбома какой-то безысходностью, но Миле было не только обидно за Харона, но и любопытно, каким он был, как взрослел, через что прошел, пока не стал тем, кем стал. И она перевернула страницу.

Это был полароидный снимок. Не слишком качественный, сделанный то ли тайком, то ли впопыхах. В морге… Мила сразу узнала почти не изменившийся за прошедшие годы интерьер и железные решетки на окнах. Даже прозекторские столы те же… Один из них как раз и был запечатлен на фотографии. Прозекторский стол и лежащее на нем тело, накрытое застиранной простыней. Мила охнула, отстранилась от альбома, словно он вдруг сделался смертельно опасным. Сначала отстранилась, а потом решительно вытащила снимок, поднесла к глазам.

Это было не просто тело… Это был Харон, тот Харон, каким он был в подростковом возрасте: худой, длинный, совершенно лысый и… мертвый. Потому что не может живой ребенок лежать на прозекторском столе, укрытый застиранной простыней! Потому что у живого ребенка не может быть такого лица…

Дрожащими руками Мила вернула фотографию на место, поставила альбом в шкаф и вышла из кабинета. Закурить она решилась, только оказавшись на кухне. Потрясение было столь велико, что Мила открыла окно нараспашку, уселась по-турецки на широком гранитном подоконнике. Подоконник показался ей надгробием, но встать и пересесть на стул не было никаких сил. Ей нужно было подумать, сопоставить увиденное, проанализировать информацию.

Информация не анализировалась, но деятельная Милина натура требовала подтверждений или опровержений увиденному. Скорее уж опровержений! Потому что увиденное – мертвый Харон на прозекторском столе – никак не укладывалось в ее картину мира. И чтобы прийти в себя и стабилизировать эту самую картину мира, Мила начала действовать. Методично и тщательно она осмотрела дом. Что искала? Какие доказательства? Она понятия не имела, просто искала хоть что-нибудь до тех пор, пока поиски не привели ее к двери, ведущей в подвал. Это была единственная дверь, оказавшаяся запертой. Эта была единственная дверь, сделанная не из мореного дуба, а из нержавеющей стали. Это была единственная дверь, запиравшаяся не на обычный ключ, а на электронный замок – такой же, как в конторе.

Мила ощутила слабую надежду, что в подвале у Харона тоже расположена лаборатория. Или мастерская с этими его масками. Или хранилище самих масок. Или винный погреб, черт бы его побрал! За стальной дверью с электронным замком могло быть что угодно, но Мила отчетливо понимала, что не успокоится, пока не попадет внутрь.

Ключ-карту она нашла не в ящиках рабочего стола, как предполагала, а во внутреннем кармане одного из многочисленных пиджаков Харона. Все – раз нашла, обратной дороги нет!

Стальная дверь распахнулась беззвучно, свет за ней зажегся автоматически, и Мила вздохнула с облегчением. Нырять в темноту подземелья у нее не было ни сил, ни смелости, а яркий, как в операционной, свет давал надежду, что в подвале скрывается что-то банальное. И не скрывается даже, а просто хранится подальше от чужих глаз и ее любопытного носа. Мила решительно мотнула головой и вошла в подвал.

Здесь не было ничего страшного и ничего опасного. Ничего из того, что она себе напридумывала. Это, в самом деле, был обычный погреб с высокими металлическими стеллажами и аккуратными рядами стоящих на них банок, склянок, контейнеров и картонных коробок. Одна из стен подвала была отведена под охотничье оружие. Два гладкоствольных ружья, один дробовик, коробки с патронами в аккуратном деревянном ящике. В оружии Мила разбиралась вполне себе неплохо. Ее отец был охотником, в ее отчем доме тоже имелось ружье. Правда, хранилось оно не в подвале, а в специальном сейфе. Впрочем, подвал Харона с запирающейся на электронный замок дверью мог запросто заменить банальный сейф.

На второй стене разместился стеллаж для хранения инструментов. Самых обычных инструментов. Никаких тебе окровавленных бензопил, никаких тебе ледорубов… Дышать стало легче. Мила вздохнула, но вздох ее был похож на страдальческий стон. Чтобы убедиться в абсурдности собственных страхов, она заглянула в один из картонных ящиков и нашла в нем упаковки итальянских макарон. Во втором стояли банки с испанскими вялеными помидорами. В третьем – консервы с морепродуктами. Дышать стало еще легче, мимо промышленного двухдверного холодильника Мила шла уже почти спокойно. Одну из дверок она открыла скорее по инерции.

В холодильнике хранилось именно то, что и должно храниться в холодильнике: замороженное мясо, рыба и овощи. Все аккуратно сложенное, практически систематизированное. Мила усмехнулась и распахнула вторую дверцу. В дверце при этом что-то тихо щелкнуло и зажужжало. Несколько бесконечно долгих мгновений Мила смотрела на содержимое ярко подсвеченных стеклянных полок, а потом тихонечко завыла.

На полках ровными рядками стояли двухсотмиллилитровые флаконы. В таких обычно хранят глюкозу и физраствор, но Харон хранил в них нечто другое. Харон хранил в них кровь… Каждый флакон был заполнен до краев и герметично закупорен. Каждое горлышко закрывала защищенная металлической фольгой резиновая пробка. «Как в аптеке» – подумалось некстати, и к горлу тут же подкатил колючий ком, а перед глазами встала Астра с бокалом, наполненным чем-то тягуче-красным.

Картинка сложилась. И мертвый мальчик на прозекторском столе, и стройные аптечные ряды флаконов с кровью говорили об одном. Мила ошиблась! Она выбрала не того мужчину! Черт, она выбрала не мужчину, а… упыря.

Мила аккуратно опустилась на холодный бетонный пол и разревелась. Нареветься вдоволь не получилось, потому что Харон обманул не ее одну. Харон обманул их всех! И Мирон сейчас вместе с ним ищет девочку Леру и упырей, не подозревая, что упырь совсем близко, ближе не придумаешь. Нужно звонить! Звонить ему как можно быстрее! Или лучше не звонить, а писать, чтобы не привлекать внимание того… другого, в котором она так жестоко ошиблась.

Мила вышла из подвала, оставив дверь открытой, прошла на кухню, взяла со стола свой телефон, сделала глубокий вдох, набрала сообщение для Мирона и вернулась обратно. Зачем? Она не знала, зачем. Наверное, чтобы лишний раз убедиться, что флаконы с кровью ей не примерещились. Или убедиться, что во флаконах именно кровь. Она ведь не проверила, не оставила ни себе, ни Харону ни единой надежды.

– Надежда умирает последней, – сказала Мила, сглатывая злые слезы и доставая из распахнутого настежь холодильника один из флаконов.

Флакон она вскрыла отверткой, прихваченной со стеллажа с инструментами. Несколько долгих мгновений она собиралась с духом, чтобы понюхать содержимое флакона, а когда решилась, надежда умерла окончательно и бесповоротно: во флаконе была кровь.

Мила стояла посреди подвала, держала пузырек с кровью в вытянутой, чуть подрагивающей руке и не думала вообще ни о чем. В гудящей голове не было ни одной мысли, их все разогнал страх.

За спиной что-то тихо щелкнуло. От неожиданности Мила вздрогнула и уронила флакон на бетонный пол. Полетели осколки, а сухой воздух подвала заполнил едкий кровяной дух. Она обернулась, и страх ее мгновенно перерос в животный ужас. Стальная дверь в подвал захлопнулась, свет под потолком мигнул и погас. К счастью, ненадолго. Если бы надолго, она, наверное, сошла бы с ума. Лампы под потолком снова вспыхнули, но на сей раз не ярко-белым, а замогильным красным светом. Мила ринулась к двери. По пути она поскользнулась на кровавой луже и чудом удержалась на ногах. Дверь была закрыта, изнутри не оказалось никакой ручки. Зато вместо нее на стене мерзко подмигивал красным электронный дисплей. Мила пошарила по карманам, вытащила ключ-карту, приложила к дисплею, затаила дыхание. Ничего не случилось, не щелкнул электронный замок, дверь не сдвинулась с места. На дисплее вспыхнула издевательская надпись «В доступе отказано! Обратитесь к администратору!»

К администратору! А ничего, что администратором здесь упырь и Синяя Борода в одном лице? К кому обращаться?! На всякий случай Мила еще раз попытала счастья с ключ-картой. Безуспешно!

Обратитесь к администратору! Она обратится! Только не к администратору, а в полицию! Она им всем покажет! Всем этим вурдалакам! Прогадал Харонушка, не рассчитал, что у нее с собой мобильник!

Харонушка все рассчитал, упырина проклятый! Стены подвала экранировали сигнал. Мила пыталась поймать его и так, и этак! Даже забралась на один из металлических ящиков и подняла руку с мобильным над головой. Сети не было. Ни позвонить, ни отправить сообщение она не могла. Приплыли…

Она слезла с ящика, постояла, усмиряя бешеное биение сердца, села. С паникой нужно было разбираться прямо сейчас, потому что дальше будет только хуже. Как минимум один шанс у нее остался – она предупредила Мирона. Мирон парень неглупый, как только он поймет, что Мила пропала и не выходит на связь, непременно забьет тревогу. Бросится ли он сразу же на ее спасение? Мила не переоценивала свою значимость. Сначала девочка Лера, а уже потом Милочка. Да, она знала, как Мирон называет ее за глаза. Знала и не имела ничего против. Как бы то ни было, даже если сам Мирон будет страшно занят спасением своей очнувшейся барышни, на поиски Милы он точно кого-нибудь снарядит. Он знает об их с Хароном отношениях… Мила тихонько взвыла, но тут же взяла себя в руки. Мирон знает, что прошлую ночь она провела в доме Харона, и, если она не найдется, поймет, где ее следует искать в первую очередь.

От этих рассуждений стало чуть легче. Что ни говори, а приятно иметь в своем окружении умных и верных людей. Мирон непременно ее найдет. Внутренний голос тут же добавил – живой или мертвой! Но Мила раздраженно дернула плечом. Не на ту нарвались! Она прислушалась и за лихорадочным биением собственного сердца услышала тихое гудение. Хотелось надеяться, что это принудительная вентиляция. А если так, то смерть от удушья ей точно не грозит. Впрочем, как и от голода. Впрочем, как и от жажды. Запасов еды в подвале хватит, чтобы протянуть, как минимум, месяц. А она не планирует задерживаться тут больше суток. И это при самом плохом раскладе!

Мила еще раз включила свой мобильный, сообщение, которое она отправила Мирону, было прочитано. Теперь остается надеяться только на его смекалистость, собственную удачу и немножко на чудо. Если бы Харон хотел его убить, давно убил бы. Как, собственно, и ее.

В животе заныло, Мила прижала к нему ладони. Как же она так вляпалась! Как он их всех обманул!

Мирон сжимал свой мобильный, не в силах отвести взгляд от Милочкиного сообщения. Что это? Дурная шутка или какой-то тайный шифр? Или Милочку захватила в плен первородная тварь Астра и теперь пытается вот таким странным способом посеять между ними вражду? Ум искал рациональное объяснение прочитанному, а в солнечном сплетении снова разгорался пожар такой силы, что Мирон со стоном сложился пополам, задышал открытым ртом, пытаясь унять боль.

– …Что случилось?

То ли он оглох от шока и боли, то ли Харон научился двигаться бесшумно. Впрочем, почему научился? Он всегда был поразительно ловок и бесшумен. И болезненно бледен… И патологически привязан к своей ночной работе и своим… клиентам.

– Скрутило что-то… – Мирон крепче сжал осиновый кол. – От увиденного, наверное.

– Что она тебе написала? – спросил Харон скучным каким-то голосом.

– Кто? – Мирон заставил себя разогнуться и заглянуть ему в глаза.

Глаза были по-рыбьи стылыми, бесцветными, с огромными черными зрачками. Они всегда такими были? Может быть, Мирон просто не обращал внимания?

– Тебе пришло сообщение. – Харон не двигался. Поза его была расслабленной, но Мирон знал цену этой расслабленности. Цену знал, а про друга своего, похоже, вообще ничего не знал. – Я слышал звук вибрации. Она прислала тебе сообщение. – Харон не спрашивал, он словно знал наверняка.

– Она написала, что ты один из них. – Осиновый кол жег ладонь огнем, словно бы это Мирон был упырем, а не Харо. – И что мне нужно уносить ноги.

В битве с Хароном у него было еще меньше шансов, чем в битве с первородной тварью Астрой. И готов ли он сражаться не на жизнь, а на смерть со своим лучшим другом?

– Тебе и в правду нужно уносить ноги, – сказал Харон все тем же скучным тоном.

Только сейчас Мирон заметил, что в свободной от трости руке он тоже держит мобильный телефон, на черном экране которого истерично мигает какая-то красная надпись.

– А как насчет первого пункта? Ты… упырь?

Ответил Харон не сразу, словно бы сам для себя решал, кто же он на самом деле. В этих колебаниях было что-то обнадеживающее.

– Я не упырь, – сказал он наконец, и Мирон не удержался от вздоха облегчения. – Но я и не совсем человек. – Вздох облегчения перешел в стон.

– И впиваться мне в глотку ты не планируешь? Хотелось бы больше конкретики от старого друга.

– Какие глупости, – сказал Харон и посмотрел на него с укором.

– И никому другому тоже?

– Не заставляй меня в тебе разочаровываться, Мирон.

– Знаешь ли, после случившегося тяжело принимать все на веру. Милочка врать не будет. Да?

– Мила заблуждается. – Харон едва заметно пожал плечами и бросил быстрый взгляд на экран своего мобильника. На экране появилась какая-то черно-белая картинка. Со своего места Мирон не мог разглядеть, какая именно.

– Так… – Мирон взъерошил волосы. – Мне нужно знать еще одну вещь.

Харон посмотрел на него вопросительно и, кажется, нетерпеливо.

– Ты ведь не с ними? Не с теми, кто охотится на Леру?

– Когда родителей Валерии убили, я был с тобой и с Милой.

– И меня ты мог убить уже тысячу раз. Если бы захотел.

– Мирон, сейчас мне точно хочется тебя убить… – Глаза Харона недобро сощурились и сделались чуть более человеческими, чем раньше.

– Но?..

– Но у меня есть дела поважнее. Ты не станешь возражать, если я тебя покину?

– Надолго? – Мирон не знал, радоваться ему такому заявлению или расстраиваться.

– Не могу сказать точно, но, надеюсь управиться за несколько часов. Я буду на связи. Ты в любой момент можешь мне позвонить.

– Что-то с Милочкой? – спросил Мирон.

– В данный момент с ней все в порядке. Она в надежном месте.

– А давай я ей тогда позвоню! Она же там волнуется, переживает, что ты у нас граф Дракула.

– Боюсь, ничего не получится.

– Почему? – Мирон нашел номер Милочки, нажал на кнопку вызова.

– Потому что там, где она сейчас, связь не ловит, – сказал Харон.

– А где она сейчас?

– Заперта в моем подвале.

– Охренеть, какие откровения! – Связь, похоже, и вправду не ловила. Мирон отключил телефон. – Это ты ее там запер?

– Это она сама себя там заперла. Она очень любознательная и очень умная. А мне, похоже, придется подумать о более надежной системе безопасности.

– Так это твоя система безопасности заперла Милочку в твоем подвале?

– Да.

– Это ж надо, какой у тебя продвинутый «умный дом»!

– Оказалось, не такой уж и умный. Мирон, нам нужно уходить отсюда. Ты можешь пойти со мной, если…

– Если я тебя не боюсь?

– Да.

– Я не боюсь. – Мирон опустил руку с осиновым колом. – Но мне нужно найти Леру. Мы даже не знаем, была ли она здесь.

– Она была, – сказал Харон. – И не так давно.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, но предполагаю. – Харон сунул затянутую в латекс руку в карман пиджака и вытащил на свет божий айфон. Экран айфона пошел трещинами, но сам он, судя по всему, был в рабочем состоянии. – Я нашел его в кустах на дорожке, – сказал Харон, показывая телефон Мирону, но не давая в руки. – Думаю, он принадлежал матери Валерии. И с него не так давно звонили.

– Лерина мама позвонить, я так понимаю, не могла? – Мирон покосился на мобильный так, словно это было живое существо.

– К этому моменту она была уже мертва.

– Может, выйдем на улицу? – От откровений Харона, у Мирона случилась острая нехватка свежего воздуха.

– Давай выйдем. – Харон шагнул к лестнице, бесстрашно поворачиваясь к Мирону спиной.

– У Валерии не было при себе мобильного телефона, – продолжил он, уже стоя на дорожке перед домом. – Поэтому мне кажется вполне вероятным, что она позвонила кому-то с телефона матери, когда обнаружила, что ее родители мертвы.

– Кому?

– Какому-то Игорьку. Телефонный разговор длился меньше минуты. Этого достаточно, чтобы сообщить о случившемся и попросить помощи.

– Это ее дядя, – сказал Мирон. – У Лериного отца есть младший брат Игорь.

– Думаю, ты прав. Наверняка, Лера позвонила именно ему, а потом произошло что-то непредвиденное.

– На Леру напал упырь, который раньше был ее папенькой?

– Судя по четырем непринятым звонкам от Игорька и плачевному состоянию мобильного телефона, с ней определенно что-то случилось.

Мирон застонал.

– Но я не думаю, что Валерия погибла, – продолжил Харон все тем же скучным менторским тоном. – Эту версию опровергают сразу два обстоятельства.

– Обезглавленный упырь? – Мирон был бы счастлив принять эту версию, но слабо представлял себе, как хрупкая, только что вышедшая из комы Лера одним ударом меча сносит упырю голову. – Чем его, кстати? Как думаешь?

– Лопатой. Я нашел ее в кустах.

Лера с лопатой вписывалась в его картину мира Мирона еще меньше, чем Лера с мечом.

– Что еще? – спросил Мирон со смесью отчаяния и надежды.

– Разбитые окна. Характер трещин очень любопытный, а у Валерии есть некоторые паранормальные задатки.

– То есть, по твоему разумению, Лера сначала силой мысли вышибла все окна в доме, а потом лопатой снесла голову своему перекинувшемуся в вурдалака отцу?

– Я почти уверен только в первом пункте.

– А как быть со вторым?

– Чтобы отрубить одним ударом голову взрослому человеку, нужна недюжинная физическая сила. Это сделала не она. Это сделал кто-то другой. Валерии помогли.

– Примчавшийся на подмогу дядюшка?

– Вполне вероятно. Отсюда я могу сделать еще два вывода. Во-первых, Валерия в данный момент находится в безопасности. А во-вторых, нам нужно как можно быстрее покинуть этот негостеприимный дом. Разбирательства с органами правопорядка нам точно не нужны.

Харон бросил долгий взгляд на мобильник, а потом зашвырнул его обратно в кусты.

– Контакты я запомнил, – сказал в ответ на недоуменный взгляд Мирона, – а телефон легко отследить. Надеюсь, ты согласен с моим анализом, и теперь мы можем уезжать. Мне, в самом деле, нужно спешить. У меня есть все основания думать, что Миле угрожает опасность.

– Почему ты так думаешь? – спросил Мирон.

Вместо ответа Харон протянул ему свой мобильный, сказал:

– Это видео с камер наблюдения.

– У тебя не только «умный дом», но еще и «умный периметр»?

Мирон взял мобильный в руку, взглянул на экран, который тут же разбился на четыре сектора, в двух из которых маячили человеческие фигуры. Люди двигались как-то неправильно, по-звериному. Или по-упыриному?..

– Сработала система оповещения, – сказал Харон.

– Это упыри?

– По всей вероятности, да.

– У границ твоих владений?

– Хуже. Уже у стен моего дома. И Мила в доме совсем одна.

– Ты же говорил, что она в безопасности в твоем подвале.

– Так и есть. Но мне хотелось бы очистить дом от этих тварей до ее освобождения.

– А дом заперт?

Харон забрал у него мобильный, быстро пробежал пальцами по экрану. Ногти у него, кстати, были самые обычные – аккуратно и коротко постриженные.

– Окно на кухне открыто, – сказал он ровным голосом, но Мирон уловил-таки в нем нотки тревоги.

– Я еду с тобой. – Он сунул осиновый кол за пояс, демонстрируя тем самым абсолютное доверие. – Разберемся с вурдалаками, спасем Милочку и продолжим поиски Леры. Сколько отсюда до твоего дома, если по прямой?

– Полтора часа езды.

– С превышением скорости, я надеюсь?

Харон ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул.

В сложившейся ситуации помимо того, что Мирон в курсе происходящего, Милу радовало только одно: полный заряд батареи в мобильном. Даже при отсутствии связи это успокаивало. Нужно просто набраться терпения и ждать. А еще стараться не думать, что первым в этот подвал может войти не Мирон, а Харон…

С терпением у Милы всегда были определенные трудности, сидеть без дела она не могла, поэтому принялась изучать свою темницу. Она перемещалась по подвалу, старательно обходя лужу крови на полу. Мелькнула отчаянная мысль найти в алкогольных запасах Харона самое старое и, стало быть, самое дорогое вино и напиться. Но эту мысль Мила отринула как контрпродуктивную. Для спасения ей нужны ясные мозги. И вообще, пришло время воспользоваться этими самыми мозгами!

Она подошла к стальной двери и внимательно осмотрела электронный замок. Помимо устройства, считывающего ключ-карту, тут имелась еще и панель для набора кода. Сама система была Миле знакома – точно такую же недавно установили в ее отделении. Помнится, Горовой убивался по поводу немалой стоимости системы и грозился страшной карой тому, кто посмеет ее сломать. Код замка представлял собой четырехзначное число. Мила лично придумывала код. Сначала хотела выбрать год своего рождения, а потом решила, что остальным сотрудникам незачем знать такие интимные подробности, и выбрала дату открытия рентгеновских лучей. В конце концов, по первой специальности она была врачом-рентгенологом.

Во время установки замка инженер проинформировал Милу о десяти тысячах возможных комбинаций пароля. Есть ли у нее столько времени и столько терпения, чтобы перебрать все варианты? Ответ был очевиден. Действовать методом научного тыка не получится, значит, снова придется включать мозги и собственное обаяние. Если срабатывало с прочей техникой, возможно, сработает и с этим электронным привратником!

Начала она с самого простого – с года рождения Харона. Разумеется, у нее ничего не вышло! Дальше был подбор самых вероятных и любимых обывателями комбинаций: четыре нуля, четыре единицы, четыре семерки, четыре девятки и дальше по списку. Мила даже ввела собственную дату рождения. Это было глупо и самонадеянно – думать, что для Харона настолько ценна она сама и ее день рождения. Разумеется, эта комбинация не сработала. Мила перебрала еще несколько десятков вариантов прежде, чем поняла, что это Сизифов труд. Пришло время для личной харизмы и песенки.

– Спи, моя радость, усни… – Ее голос эхом разносился под сводами подвала, но звучал как-то не особо уверенно. – В доме погасли огни…

Мила спела полпесни, прежде чем поняла, что этот формат не прокатит. Она как-то остро чувствовала такие вещи. Вот такая у нее была особенность!

– Что, ирод, не нравится тебе доброе и славное? Хочется чего-то позабористее? Чего-то готичненького? – спросила она со злостью, подумала немного и затянула первый куплет «Dorime» из «Enigma». Григорианские хоралы всегда были ее слабостью.

Эту песню она не пела еще никому: ни утюгу, ни компу, ни телефону! Приберегала на самый крайний случай, хотя сама композиция ей страшно нравилась. И композиция, и то, как звучал ее собственный голос в этом страшном, залитом кровью подвале.

Мила пела, закрыв глаза, и прислонившись затылком к железной двери. Пела от души, с каким-то даже отчаянным остервенением, а когда допела, ее осенило.

Такой человек, как Харон, никогда не поставит в качестве кода дату своего рождения. Такой человек, как Харон, поставит в качестве кода дату своей смерти! Сколько было лет мальчику на том фото из морга? От десяти до двенадцати. Означает ли, что десять тысяч вариантов сокращаются до трех? Вот сейчас она и проверит!

Код сработал на второй попытке. В двери что-то сначала едва слышно зажужжало, а потом щелкнуло.

– Значит, одиннадцать, – сказала Мила с мрачным удовлетворением и навалилась на дверь плечом.

Она до последнего не верила, что у нее получилось. Поверила лишь тогда, когда очутилась на кухне перед распахнутым настежь окном. Мила не помнила – закрывала его или так и оставила открытым. Впрочем, сейчас гораздо больше собственной безопасности ее волновала безопасность Мирона. В тот самый момент, когда Мила разблокировала свой мобильный, за ее спиной послышался странный звук. Прежде, чем обернуться, Мила успела схватить лежащий на обеденном столе осиновый кол. Просто так, на всякий пожарный случай!

Оказалось, не просто так схватила. Оказалось, что из темноты гостиной на нее медленно, но неуклонно надвигался упырь. Одного взгляда на его одежду хватило, чтобы понять, кем был упырь в прошлой жизни: одним из четырех пропавших в лощине туристов. Все, больше нет никакой надежды на то, что ребята выжили. Ребята не выжили, а превратились в нежить. Вот такой вот получается каламбур. С одной из тех несчастных Мила уже повстречалась в оврагах, теперь вот и второй пожаловал. А это значит, что где-то поблизости запросто может ошиваться еще парочка голодных вурдалаков.

Словно в ответ на ее невеселые мысли за спиной громко хлопнула оконная створка, а о гранитный подоконник уже нетерпеливо скреблись черные когти. На безымянном пальце левой руки Мила с каким-то отрешенным удивлением заметила тоненькое серебряное колечко. Упырь, пришедший по ее душу, когда-то был девочкой…

Харон ехал быстро. Местами он все-таки превышал скорость. Впрочем, он превышал ее и тогда, когда они мчались в дачный поселок. Мирон представил, чего ему это стоило, и мрачно усмехнулся. Харон не любил ни перемены, ни неожиданности, а с появлением в их жизни Леры и перемен, и неожиданностей стало хоть отбавляй.

– И все-таки я не понимаю, – сказал Мирон, чтобы нарушить тягостное молчание.

– Что именно? – спросил Харон, не сводя глаз с дороги.

– Милочка заперта в твоем подвале. Так?

– Так.

– И ты утверждаешь, что сработала твоя система безопасности. Так?

– Так.

– Сработала, заблокировала Милочку в подвале. Но кое-что не сходится. В подвале нет связи, а она как-то умудрилась отправить мне предупреждение о том, что ты… – Он бросил быстрый взгляд на Харона и со вздохом закончил: – что ты вампир.

– Значит, она выходила для этого из подвала, – процедил Харон сквозь сцепленные зубы.

– И твоя система безопасности ее выпустила? Почему Милочка вообще поперлась в этот подвал?

– Мила спустилась в подвал потому, что страдает излишней любознательностью и достаточной смекалкой для того, чтобы найти ключ-карту.

– И поэтому система не сработала в первый раз? Потому что она открыла дверь твоим ключом?

– Система работает не так. – Харон мотнул головой. – Сам по себе подвал не представляет никакого интереса для простого обывателя. Обычный подвал с припасами.

– А что представляет интерес для простого обывателя? – спросил Мирон, уже заранее опасаясь ответа. – Что она нашла такого, что заставило ее написать мне?

– Холодильник. Она нашла холодильник. И открыла его. Система срабатывает, если дверца холодильника остается открытой больше двух минут. Мне этих двух минут вполне хватает, чтобы взять… – Харон замялся, а потом решительно продолжил: – кое-какие запасы. А Миле этого времени хватило, чтобы выйти из подвала, набрать сообщение тебе и вернуться обратно. Думаю, она просто оставила мобильный где-то в доме, поэтому ей пришлось выйти. А природное любопытство…

– …Заставило ее вернуться обратно, – закончил за него Мирон. – Могу я узнать, что именно ты хранишь в том чертовом холодильнике?

Харон ответил не сразу, а когда заговорил, волосы на затылке Мирона встали дыбом:

– Я храню там запасы крови.

– Человеческой? – Рука сама, помимо воли, нащупала осиновый кол.

– Нет. – Тонкие губы Харона скривились в саркастической усмешке. От его взгляда не укрылось движение Мирона. – Кровь телячья. Иногда коровья и в самом крайнем случае свиная.

– То есть, ты гуманный вампир? Никакого вреда человечеству ты не причиняешь?

От сердца отлегло, потому что богатое воображение Мирона тут же подбросило ему несколько вариантов добычи человеческой крови. И ограбление станции переливания крови было в его фантазиях самой лайтовой версией. За ней следовали контора и ее клиенты. О других вариантах Мирон боялся даже думать.

– Я не вампир, – сказал Харон устало. – Но для поддержания нормального уровня метаболизма мне время от времени приходится пить кровь.

– Кровь животных?

– Разумеется.

– А какого рода проблемы могут возникнуть с твоим метаболизмом? – спросил Мирон.

На самом деле за все годы знакомства он ни разу не видел Харона не то что больным, но даже слегка простывшим. Более того, со временем почти не менялось ни его тело, ни его лицо.

– Представь человека с анемией третьей степени.

Мирон представил.

– И состояние это развивается в течение нескольких дней.

– Если ты не выпьешь крови?

– Если я не выпью крови.

– А какая периодичность и дозы?

– Двести миллилитров один раз в неделю.

– А в остальное время ты обычный нормальный человек?

– Я все время обычный нормальный человек, – сказал Харон сухо.

– А давно?

– Что именно?

– Давно у тебя эта… проблема?

– С детства. – Харон провел ладонью по своей лысой голове. – Появилась одновременно вот с этим.

– Хочешь сказать, что это не генетическое? Когда-то у тебя были волосы?

В ответ Харон лишь молча кивнул.

– И что случилось?

– Моя матушка была уверена, что случилось чудо. – Харон снова усмехнулся.

– А на самом деле?

– Когда мне было одиннадцать лет, в меня ударила молния.

– И?

– И я умер. По словам очевидцев.

– Умер и дальше?

– Умер и спустя десять часов воскрес. Мне повезло, что меня не успели вскрыть. Моя мама была в отъезде, когда все случилось, а мой отчим работал в морге санитаром. Он упросил врача не вскрывать меня до ее приезда, не хотел, чтобы она увидела сына вот таким…

– И как ты воскрес? – По спине Мирона побежали мурашки, а волосы на загривке продолжили шевелиться.

– В холодильнике. Очнулся от холода, забился на каталке, закричал. На мой крик прибежали отчим со сторожем. Дело было ночью.

– Представляю, как они испугались.

– Мой отчим был не из робкого десятка. – Харон едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была ничем иным, как проявлением настоящих теплых чувств. – Он меня вытащил, вызвал бригаду «Скорой». А когда приехала мама, я уже был почти в норме. Все решили, что произошла халатность, а она решила, что произошло чудо. Было фото… – Харон помолчал, словно вспоминал события тех далеких лет. – Полароидный снимок, этакий пост мортем, который отчим сделал по просьбе мамы, когда я был еще мертв. Мама хранила его до конца своих дней, как доказательство этого чуда.

– А ты сам? Что думаешь о случившемся ты? – спросил Мирон.

Харон ответил не сразу, а когда заговорил, даже голос его изменился, стал мягче и ниже.

– А я видел ангела. Он был так прекрасен, что с тех пор я перестал бояться смерти. В каком-то смысле мы нашли с ней общий язык, и я…

Договорить Харону не дал сигнал, пришедший на его мобильный. Харон бросил быстрый взгляд на экран и сказал со смесью досады, страха и восхищения:

– Она выбралась из подвала! Невыносимая женщина! Уникальная!

А дальше случилось то, чего Мирон от него никак не ожидал: он нажал на педаль газа, и катафалк рванул с места в карьер, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

К дому Харона они подлетели на всех парах. Машинка Милочки стояла рядом с запертыми воротами. Наверное, Милочка просто воспользовалась калиткой. Харон заглушил мотор, вышел из катафалка, на ходу обнажая свою шпагу. Мирон выбрался следом, взвешивая в руке осиновый кол. Калитка была заперта, Харону пришлось воспользоваться ключом. Мирон посчитал бы это добрым знаком, если бы до этого своими собственными глазами не видел шастающих по территории упырей. То ли в Хароновой системе безопасности были какие-то просчеты, то ли в его заборе имелись дыры.

– Позволь, я пойду первым, – сказал Харон шепотом.

– Не смею возражать. – Мирон отступил на шаг, пропуская друга вперед.

Дом располагался в дальнем конце участка. К нему вела освещенная фонарями подъездная дорога и петляющая в тени старых елей тропинка. Харон, разумеется, выбрал тропинку. Двигался он с неуловимой глазом стремительностью и сейчас как никогда походил на упыря. Мирон за ним едва поспевал. Поэтому лежащее на земле тело он заметил с опозданием.

Это был одетый по-походному молодой парень. Вернее существо, бывшее когда-то парнем, а потом ставшее упырем и припершееся по следу Милочки в дом Харона. Упыри вообще любили таскаться за Милочкой по пятам. Наверное, для них она пахла как-то по-особенному вкусно.

– Он мертв, – шепнул Харон, перевернул тело упыря на спину и, не особо церемонясь, задрал вверх залитую запекшейся кровью майку цвета хаки. Слева в проекции четвертого межреберья была видна маленькая, аккуратная и, очевидно, смертельная рана. – Во второй раз убит ударом в сердце острым предметом.

– Как медсестра из Гремучего ручья?

– Именно так. – Харон распрямился, посмотрел на Мирона со смесью изумления и надежды.

– И кто его так? – спросил Мирон. – Милочка наловчилась?

– Нужно спешить! – Харон шагнул в темноту и сам стал темнотой.

– Кто бы сомневался… – Мирон шагнул следом. – Думаю, это потеряшки из лощины, – сказал он без тени сомнений. – В лощине потерялись, а тут нашлись.

– Скорее всего, ты прав. – В голосе Харона отчетливо слышалось беспокойство. – А это значит, что из четырех окончательно мертвы только две особи.

А две другие сейчас запросто могут быть в доме. Вот, что он хотел сказать, но не сказал…

Дальше шли быстро, не отвлекаясь на разговоры. Перед неплотно прикрытой входной дверью Харон замер, прислушался. Хоть свет в доме горел в нескольких комнатах сразу: в кухне и в гостиной, но все окна первого этажа были не просто закрыты, а еще и занавешены шторами. Мирон тоже прислушался. Ему показалось, что из дома доносятся звуки саксофона. Или не показалось? У Харона имелась целая коллекция винила, над которой он чах, как Кощей над златом. Кто-то посмел посягнуть на святое?

Отвечая на немой Миронов вопрос, Харон молча кивнул, мягко толкнул входную дверь и тут же растворился в темноте. Мирон нырнул следом. Осиновый кол он сжимал с такой силой, что заболели костяшки пальцев.

Внутри и в самом деле играла музыка и пахло кофе. Не дожидаясь Мирона, Харон направился прямиком на кухню. Мирон решил, что это глупо – повсюду таскаться за старшим товарищем, поэтому выбрал для осмотра гостиную. Выбрал и, как выяснилось, не прогадал!

На стильном кожаном диване с бокалом вина в руке сидела Милочка. Вид у нее был странный: растерянный и воинственный одновременно. А сама она была растрепана и походила на диковинную взъерошенную птицу.

– Мироша! – сказала она с тихой угрозой в голосе. – Не прошло и полгода!

– Торопился, как мог, Людмила Васильевна! Делал все, что в моих силах!

А вот входить в гостиную он как раз не спешил, в слабом свете торшера пытался получше рассмотреть Милочкино лицо, за потеками косметики заприметить что-то нечеловеческое, упыриное.

– Ну, так чего стоишь на пороге? – Она словно читала его мысли. – Заходи, я не кусаюсь.

– Вот насчет «не кусаюсь» хотелось бы побольше информации и каких-нибудь гарантий, Людмила Васильевна, – сказал Мирон максимально вежливым тоном и даже улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю недоверия.

В ответ Милочка совершенно по-человечески, разве что самую малость истерично, расхохоталась.

– Узнаю нашего Мирона! – сказала она, отсмеявшись, и потянула вниз ворот блузки, обнажая шею и плечо. – Видишь следы укусов?

– Я видел мертвого упыря на дорожке, Людмила Васильевна. Восхищаюсь вашим мужеством, героизмом и крепкой рукой!

– Упырь – это не моих рук дело, – сказала она и отпила вино из бокала.

Мирон переступил порог, вышел на середину комнаты, остановившись в самом центре винтажного туркменского ковра, которым Харон очень дорожил.

– А чьих это рук дело, позвольте узнать?

– Моих, – послышался за его спиной до боли знакомый и до зубовного скрежета ненавистный голос.

Мирон поудобнее перехватил осиновый кол, развернулся. За его спиной – и когда только успела подкрасться?! – стояла Астра. Одета она была так, словно собиралась на деловую встречу. На ней был брючный костюм из какой-то неведомой, но очевидно очень дорогой ткани. Обута она была в туфли змеиной кожи на высоченных каблуках. Ее снежно-белые волосы были небрежно собраны на затылке в пучок, заколотый длинной, угрожающего вида серебряной спицей. Вот и нашлось орудие убийства! Торчит себе в прическе первородной твари Астры.

– Как я рада снова тебя видеть! – Накрашенные кроваво-красной помадой губы Астры растянулись в улыбке. В очень искренней, очень обаятельной улыбке. Вот же гадина!

– Не могу разделить вашу радость. – Мирон говорил, а сам примерялся, как бы половчее пульнуть в нее осиновый кол. В башку он вряд ли попадет, а вот в живот – очень даже. Тем более и опыт у него уже есть.

– Я бы не советовала, – промурлыкала Астра.

– Я бы тоже, – поддакнула с дивана Милочка и хихикнула. Стокгольмский синдром у нее что ли? – Она очень быстрая! Просто феноменально быстрая!

– Спасибо! – Астра послала ей воздушный поцелуй. Сюрр! Дикий, не укладывающийся в голове сюрр! Милочка и первородная тварь спелись и обмениваются воздушными поцелуями!

– Я все-таки попробую!

Мирон занес осиновый кол, но сделать ничего не успел, потому что между ним и Астрой вдруг нарисовался Харон. Был он такой же взъерошенный и расхристанный, как и Милочка, всех присутствующих в гостиной обводил ошалелым взглядом, отчего ощущение абсурдности происходящего усиливалось в разы.

– Харон, отойди, – попросил Мирон. – Это она!

– Это она! – Харон перевел взгляд на Астру и улыбнулся. Никогда раньше Мирон не видел у него такой светлой, такой радостной улыбки. – Это же ты?

Астра улыбнулась ему в ответ. Ее улыбка тоже была светлой и радостной. Умеют же некоторые притворяться белыми и пушистыми!

– Вот мы и встретились, мой мальчик!

Мальчиком эта знойная вампирская красотка назвала не Мирона, а Харона, который, на секундочку, выглядел старше ее. И руки раскинула, словно для объятий. Нет, точно для объятий! И Харон в эти объятия шагнул, а Мирон ничего не успел с этим поделать.

Он не успел, но ничего страшного и непоправимого не произошло. Астра обняла склонившего голову Харона с какой-то материнской нежностью, ласково провела ладонью по лысой макушке и поверх этой макушки подмигнула ошалевшему от происходящего Мирону.

– Хватит его мучить! – сказал Милочка строго и тоже подмигнула Мирону. – Давай уже все объяснять!

– Да, хотелось бы объяснений, – пробормотал Мирон. – А то, знаете ли, выглядите вы со стороны очень странно. Все трое! – добавил он, с укором глядя на Харона. – Что это за объятья с врагом?!

– Я не враг, – сказала Астра. – Никому из вас.

– Она не враг, – подтвердил Харон.

– Вообще не враг! – подала голос Милочка.

– А кто она в таком случае?

– Она ангел смерти. Тот самый, про которого я тебе рассказывал.

– Так уж и смерти, – усмехнулась Астра и легонько оттолкнула его от себя: – Дай-ка, я на тебя посмотрю, малыш! Какой же ты стал большой!

– И невыносимый, – снова подала голос Милочка. На Харона она бросила не предвещающий ничего хорошего взгляд.

– Прости, – сказал тот и сделал к Милочке робкий шаг.

– Ты должен был мне все рассказать! – Милочка сорвалась на крик, и стало очевидно, что она пьяна. Об этом красноречиво говорила и почти пустая бутылка вина, стоящая на кофейном столике. – Я же думала, что ты один из них!

– Я не один из них. – Харон сделал еще один осторожный шаг.

– Я, кстати, тоже, – сказала Астра и снова подмигнула Мирону, а потом шепнула заговорщицки: – Нужно дать им время. Предлагаю выйти покурить.

– Я не курю, – буркнул Мирон.

– Тогда я покурю, а ты подышишь свежим воздухом. Даю словно, что не стану на тебя нападать. – Астра улыбнулась.

– Я тоже даю слово, что не стану на вас нападать! – Мирон растерянно наблюдал, как Харон осторожно присел на диван рядом с разъяренной Милочкой. – И, пожалуй, выпью!

Прежде, чем выйти из гостиной вслед за Астрой, он прихватил со столика бутылку, сделал большой глоток прямо из горла.

Астра уже ждала его на террасе, в ее тонких пальцах дымилась тонкая сигарета.

– Ну, спрашивай, – сказала она, выдыхая идеально ровное колечко дыма.

Мирон сделал еще один глоток вина.

– Вы упырь?

– Мне не нравится это определение. – Астра поморщилась. – Упыри не обладают разумом и человеческой волей. Но я, определенно, больше не человек.

– Вы охотились на Леру! – Вот это было самый важный вопрос. И не вопрос, а утверждение!

– Я присматривала за Лерой. – Астра покачала головой, и ее кудри колыхнулись от этого легкого и изящного движения. – За ней и за вами всеми. Кстати, присматривать за тобой было сложнее всего, Мирон. Ты очень энергичный и очень смелый молодой человек.

– Даже не знаю, комплемент это или оскорбление.

– Это констатация факта.

– А как именно вы присматривали за Лерой? В перерывах между нападениями на меня и персонал усадьбы? – Мирон сделал еще один глоток вина.

– Умный, энергичный, обаятельный и очень похожий на своего… – Астра задумалась, но так и не договорила, взмахнула рукой с дымящейся сигаретой. – Я бы не причинила вреда никому из вас. Клянусь! – сказала она, наконец.

– А тогда в усадьбе вы просто играли со мной в прятки? – Мирон невесело усмехнулся. – А перед этим кем-то закусили. Астра, я же не слепой! Я видел кровь на ваших… – Он тоже не договорил, махнул с досадой рукой.

– Давай по порядку, – предложила она.

– Уж будьте так любезны! Начните с того, что вы делали в Гремучем ручье.

– Я ждала ее появления. – Астра улыбнулась каким-то своим мыслям. – И оказалась права. Гремучий ручей – уникальное место! Там все началось и там же должно закончиться. Оно притянуло вас всех.

– Вы ждали появление Леры?

– Да. А когда она, наконец, появилась, я оберегала ее от…

– От кого?! От кого вы, первородный вампир, могли оберегать обычную земную девчонку?!

– Во-первых, я не первородный вампир. – Астра раздраженно дернула плечом. – А во-вторых, Лера не обычная девчонка. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Сначала за ней пришел мужчина. – Астра говорила медленно, словно думала о своем. – Тот самый, который пытался убить ее на заброшенной дороге. Мне пришлось его нейтрализовать.

– А потом скрутить в бараний рог и засунуть в котел в водонапорной башне? – спросил Мирон.

– Времени было мало, а место показалось мне достаточно укромным. Кто же мог подумать, что ты окажешься таким любопытным?!

– А потом тело исчезло. Почти сразу же, как я решил показать его Харону. Меня вызвали к вашей косметичке Машеньке, она сдуру наелась шоколада с орехами, хотя знала, что орехи ей нельзя. Это были вы? Силой мысли внушили бедной Машеньке непреодолимое желание съесть шоколадку?

– В медицинском учреждении Машеньке ничто не угрожало, а ты отвлекся. – Астра кивнула. – Этого времени мне хватило, чтобы разобраться с телом.

– Даже не буду спрашивать, как вы разбирались.

– Не надо. Побереги нервы. – Астра усмехнулась.

– А зачем вы напали на меня одним туманным утром?

– Это была не я, Мирон.

– А кто?

– Напарница Машеньки. К тому времени бедняжка уже превратилась в упыря. Пришлось решать вопрос и с ней.

– Я видел кровь на ваших губах. Чья это была кровь?

– Ее.

– Машенькиной напарницы?

– Да.

– Значит, это вы превратили ее в упыря.

– Нет, не я. Но особенности моей физиологии позволяют мне… – Астра нахмурилась, наверное, разговор этот был ей не очень приятен.

– Позволяют вам пить кровь упырей? – догадался Мирон.

– Это не самая здоровая пища, она сродни человеческому фастфуду, но на какое-то время дает необходимую энергию.

– А потом вы засунули ее в котел. Свято место пусто не бывает. Типа, так?

– События начали развиваться слишком быстро.

– Цербер не пускал меня к вам. Вы знаете, кто такой Цербер?

– В мою бытность его звали Горынычем. – Астра улыбнулась. – И да, мы с ним давние знакомые. Он не пускал тебя ко мне, потому что на том этапе я еще надеялась, что у меня получится не втягивать тебя во все происходящее. Но ты втянулся сам.

– И пырнул вас осиновым колом.

– Было неприятно.

– Извиняться не буду.

– Можешь не извиняться. – Астра сделала последнюю затяжку, загасила сигарету.

– Как насчет Милочки? Вы сначала обаяли ее этой вашей… харизмой, а потом едва не убили в лощине.

– Не разочаровывай меня, Мирон. Я не нападала на Милу в лощине, я защищала ее от тех, кто пытался на нее напасть.

– Упырей, в которых превратились пропавшие туристы?

– Умный мальчик. – Астра протянула руку, словно хотела погладить его по голове. Мирон отстранился, и она понимающе усмехнулась.

– Тогда вопрос на засыпку! Кто устроил аварию туристического автобуса на старой дороге? Кто превратил туристов в упырей? Это сделали вы?

– Это сделал тот, от кого я всеми силами пытаюсь вас оградить.

– Есть еще один вампир? – Мирону хотелось в это верить. Обаяние это было или внушение, но вот хотелось. Ему нравилась Астра!

– К моему великому сожалению, есть. И вот он как раз первородный. А упыри – это, так сказать, побочный продукт его охоты.

– Матерь божья! – Мирон испытал острое желание осенить себя крестным знамением.

– Понимаю тебя, мой мальчик.

– Вы мне расскажете?

– Это очень долгая история. – Астра покачала головой. – Но я дам прочесть тебе свой дневник. Не смотри на меня так! Память – очень тонкая материя, а я, в отличие от некоторых, не хотела забывать.

– В отличие от кого?

– В отличие от Мити, твоего прадеда. Я дала ему обещание, мы все пообещали, что никогда больше не потревожим ни его, ни кого бы то ни было из его потомков. Он пережил очень много зла и заслужил того, чтобы провести остаток своих дней в покое.

– Вы были знакомы с дедом Митей?!

– Да, мы были дружны с его отцом Григорием.

– Вы хорошо сохранились для вековой старушки.

– Чудеса косметологии. – Астра усмехнулась.

– И правильное питание. – Мирон усмехнулся в ответ.

– Чувством юмора ты в Григория. – Все-таки она погладила его по вихрам. Она погладила, а Мирон не отстранился. – Кстати, в прошлой жизни меня звали Стеллой, но ты можешь называть меня Астрой. По сути, это одно и то же.

А ведь и в самом деле одно и то же: и Стелла, и Астра – это звезда. Вот такое нескромное имечко, которое, кстати, очень ей идет. Любое из двух этих имен.

– Лера пропала. – Теперь, когда с Астрой-Стеллой все было более или менее понятно, можно было возвращаться к главному – к поискам Леры.

– С ней все в порядке.

– Не думаю. – Мирон мотнул головой. – Мы с Хароном были в доме ее родителей. Угадайте, что не так с ее родителями?

– Я знаю, что там произошло. Родители Леры мертвы. Их убили.

– А сама Лера?..

– А сама Лера в безопасности. За ней присматривают Горыныч и друг.

– Друг из ваших или из наших? – Мысль, что Лера в безопасности, успокоила, но не сильно. Мирон еще не был готов доверять каждому слову Астры.

– И из наших, и из ваших, – сказала Астра с загадочной усмешкой. – Кстати, у нашей девочки проявились родовые способности. Очень специфические способности, я бы сказала.

– Это вы про разбитые окна? – уточнил Мирон.

– Да. К сожалению, для пробуждения подобных сил нужны определенные обстоятельства. Чаще всего очень опасные и пугающие. Так это работает… Со всеми девочками рода Бартане это работало именно так.

– Про род Бартане вы мне потом расскажете! – потребовал Мирон, и Астра согласно кивнула. – А про девочку Леру я и сам кое-что знаю. Ну, про эти ее сверхспособности! Имел счастье убедиться лично.

– Где? – спросила Астра. Взгляд ее был серьезен и требователен.

– Во сне. Свиданки у нас с ней во сне. Были…

– Выходит, и способности твоего рода проявились. Несколько поколений все было спокойно, так, как и хотел Митя, а на тебе…

– А на мне природа отдохнула, и получилось то, что получилось, – мрачно сказал Мирон.

– Я бы охарактеризовала ситуацию по-другому, но на полноценную дискуссию у нас, к сожалению, слишком мало времени. У вас с Лерой, определенно, есть связь. Это что-то на генетическом уровне, я предполагаю. У Мити с Танюшкой было что-то похожее.

– Кто такая Танюшка? – спросил Мирон.

– Прабабушка Леры.

– Ясно. То есть, наши предки были знакомы?

– Определенно.

– И потому между нами теперь возникла некая связь?

– Именно так.

– А у деда Мити и этой… Танюшки был роман?

– Нет. – Астра глянула на него с легким удивлением, а потом понимающе улыбнулась. – Они были одноклассниками и хорошими друзьями. До конца своих дней Митя любил только Соню, твою прабабушку. Но ваша с Лерой связь – это уже совершенно другая история.

– Как мило! – Одним глотком Мирон допил остатки вина, а потом спросил: – С ней точно все в порядке? Не поймите меня неправильно, но хотелось бы каких-то доказательств.

– Доказательств? – На несколько мгновений Астра задумалась, а потом улыбнулась. – Будут тебе доказательства, мой мальчик! Жди!

Ждать пришлось довольно долго. Астра закурила очередную сигарету, невидящим – или всевидящим? – взглядом уставилась в темноту.

Мирон молчал. Не то чтобы решил довериться ей окончательно, просто выбора у него пока особого не было. Выбора не было, а надежда была.

– Ну вот, – сказала Астра, наконец. – Вот тебе доказательства, Мирон!

– Где? – спросил он растерянно, а потом увидел!

На террасе между ним и Астрой материализовался Цербер! Он сидел, склонив черепушку на бок, красные огни в пустых глазницах чуть мерцали.

– Нашлась пропажа! – Мирон сделал шаг к призрачному псу, не удержался и провел ладонью над черепушкой. Ладони сделалось щекотно и немного колко. – Ты как, друг?!

Цербер мигнул один раз, что означало – хорошо.

– А Лера? С Лерой все хорошо?!

Цербер снова мигнул один раз, и камень с души упал окончательно. Что ни говори, а Церберу Мирон пока доверял больше, чем Астре.

– А совесть? – спросил он вкрадчиво. – Совесть у тебя есть, псина ты жестокосердная?!

Цербер мигнул, как показалось Мирону, чуть виновато.

– Так почему ты не нашел ни минуточки, ни секундочки, чтобы подскочить ко мне, дать знать, что с вами все хорошо?! – Мирон неожиданно для самого себя перешел на крик.

Цербер ничего не ответил, просто улегся у его ног, положил черепушку на вытянутые передние лапы. Красные огни в глазницах почти погасли.

– Не ругай его, – сказала Астра мягко. – Он не мог оставить свою хозяйку ни на секунду, потому что в то время ей угрожала реальная опасность.

– А сейчас не угрожает?

– А сейчас она с другом.

В подтверждение слов Астры Цербер снова один раз мигнул.

– Она меня забыла, – пожаловался Мирон, усаживаясь перед Цербером по-турецки. – Представляешь?

Цербер понимающе кивнул.

– И меня, и тебя. Тебя же она тоже забыла? Вот такая амнезия наоборот.

– Горыныча она не просто забыла, – вмешалась в их странный диалог Астра. – Она видела в нем чудовище.

Цербер глянул на Астру и мигнул.

– Сочувствую, брат! – Мирон снова провел ладонью над черепушкой. Красные огни в черных глазницах на мгновение исчезли, словно призрачный пес зажмурился.

– Не хочу нарушать вашу идиллию, – мягко сказала Астра, – но времени у нас осталось не очень много. – Пока Мирон разговаривал с Цербером, она с кем-то разговаривала по мобильному. – События принимают весьма неожиданный оборот.

– А до этого, типа, все шло по плану! – Мирон покачал головой, наблюдая, как истаивает и без того призрачный силуэт Цербера.

– В этой задачке появилась еще одна переменная, – сказала Астра, пряча мобильный в карман. – Такая интересная получается история! Почти такая же интересная, как сто лет назад…

Голова болела просто невыносимо! Боль прорывалась в темноту и небытие, рвала на части, вырывала Леру из их мягкого кокона, стучалась набатным звоном в виски, подкатывала к горлу волнами тошноты. Эту боль смягчало лишь прохладное прикосновение к Лериному лбу и шершавое, чуть горячее прикосновение к щекам. Она со стоном открыла глаза.

– С возвращением, – донеслось откуда-то издалека.

Она попыталась сесть, но на ее плечи мягко и решительно легли чьи-то руки, прижали, не позволяя пошевелиться.

– Не так быстро, Валерия. Сначала приди в себя.

В поле зрения появилось какое-то светлое и размытое пятно. Лера моргнула – пятно превратилось в мужское лицо.

– Только не кричи. Все хорошо, ты в безопасности, – сказал чуть хрипловатый и смутно знакомый голос, а ноздри защекотал слабый запах вишневого табака. – Горыныч, наша девочка очнулась.

Точно ли очнулась?! Потому что не было в ее окружении никаких Горынычей и никаких мужиков с крепкими руками и вишнево-дымным дыханием. Потому что рассчитывать она могла только на себя! Потому что ее родители мертвы!!!

Лера не закричала, она закрыла глаза и тихонечко, по-щенячьи заскулила. На ее лоб тут же легла прохладная ладонь, а щеку кто-то лизнул шершавым горячим языком.

Все, нельзя лежать вот так беспомощной куклой. Нельзя прятаться от жизни или от того, во что превратилась ее жизнь. Нужно, наконец, посмотреть правде в глаза. И Лера посмотрела.

Ее мир снова изменился. Не было больше ни сада с эльфийскими огоньками, ни битого стекла на каменных дорожках. Не было влажной ночной прохлады. Воздух был сух, свеж и пах вишневым табаком. Лера лежала на диване в какой-то незнакомой комнате, стены которой были обиты вагонкой, а на окнах висели шторы из плотной, совершенно не пропускающей свет ткани. Рядом в кресле сидел мужчина. Тот самый мужчина, который сначала подвез ее от Гремучего ручья в город, а потом… а потом снес лопатой голову ее отцу. Тут же, положив передние лапы на диван, сидел огромный призрачный пес с черепом вместо головы, с красными огоньками в черных провалах глазниц. Пса она не боялась, а вот мужчину…

– Постарайся себя контролировать, – сказал он мягко и строго одновременно. – Это съемный дом, не хотелось бы разбираться с хозяйкой из-за разбитых окон.

– Ты убил моего отца… – Лера хотела выкрикнуть это обвинение прямо ему в лицо, но получилось только прохрипеть. Горло болело. Хотелось пить.

– То существо больше не было твоим отцом, Лера. Вспомни. Проанализируй.

Она вспомнила и проанализировала. На это ей хватило всего нескольких секунд. Мужик с табачно-вишневым дыханием был прав. Если бы не он, с ней бы случилось то же самое, что и с ее мамой.

– Кто ты? – спросила Лера и, превозмогая головную боль, села на диване. – Кто вы все, черт побери, такие!

– Мы твои друзья, Лера. Тебе пока сложно в это поверить, но мы, в самом деле, твои друзья.

Ей было сложно поверить – тут он оказался прав. Но кто бы знал, как хотелось!

– Где я?

– Это дачный поселок. Я снял здесь дом. Здесь ты в полной безопасности.

– Хватит говорить мне про безопасность! – снова прохрипела она. – Мой отец превратился в чудовище! Моя мама убита! За мной по пятам ходит какой-то костяной урод! А ты говоришь, что я в безопасности?!

Призрачный пес попятился, огоньки в черных глазницах обиженно замерцали, и сама не понимая, что делает, Лера обхватила его за мощную шею, шепнула:

– Прости, Цербер. Я не хотела тебя обидеть.

Она одновременно чувствовала и не чувствовала его под своими ладонями. Словно пыталась обнять и удержать жаркий степной ветер, на доли секунды обретший форму и плоть. Ощущения были странными, пугающими и успокаивающими одновременно. А Цербер, ее призрачный пес, мигнул ей трижды. И это точно что-то значило. Она просто забыла, что именно.

– Прости. – Она еще раз провела ладонью по собачьему черепу. – Простишь?

Красные огоньки вспыхнули всего один раз, и это точно означало «да». Так ей когда-то объяснял Мирон, парень из ее коматозных грез.

– Его я помню. – Лера перевела взгляд с Цербера на мужчину. – Вас тоже. – Она снова перешла на «вы». Это было не уважительное «вы», это было «вы», которое максимально дистанцировало ее от этого странного человека. – Кто вы такой?

– Меня зовут Григорий. Я… – он на мгновение задумался, а потом продолжил: – Я дальний родственник одного твоего знакомого.

– Какого знакомого?

– Мирона.

– Мирона?!

А у парня из ее коматозных грез, оказывается, еще и родственнички есть! Классные такие родственнички! С лопатами…

В виски снова вгрызлась боль. Она вгрызалась, расчищала дорогу воспоминаниям и ужасу.

– Мне нужно идти! – Лера встала. Голова тут же закружилась.

Григорий не попытался ее ни удержать, ни поддержать. Вместо этого он спросил:

– Куда?

– Туда! Обратно! Там мои родители!!!

– Ты им уже ничем не поможешь. – Он говорил мягким, очень приятным и очень убедительным голосом. На кого-то другого этот голос непременно бы подействовал, но не на нее!

– Я вызову полицию! Или «Скорую»! – В душе вдруг зародилась совершенно беспомощная, совершенно иррациональная надежда. – Может быть я плохо посмотрела! Может быть моя мама все еще жива?!

– Они все мертвы, Лера. Им не нужна «Скорая», им не поможет полиция.

Она ничего не слышала, она рвалась обратно. Ей было важно убедиться, сверить свои страшные воспоминания с фактами. Ей было важно делать хоть что-нибудь.

– Валерия, – сказал Григорий таким тоном, что она замерла, застыла под его взглядом. – Тебе не нужно туда. Более того, тебе опасно попадаться на глаза полиции.

– Почему? Почему не нужно? И почему опасно?

Григорий вздохнул, а потом сказал с непонятной досадой:

– Потому что нет ничего хуже инициативного дурака. Информированного инициативного дурака, – поправил он сам себя и придвинул к дивану журнальный столик, на котором стоял включенный ноутбук с каким-то открытым и поставленным на паузу видео. – Посмотри это, Валерия. Посмотри, а я сварю нам с тобой кофе. Ты же хочешь кофе?

Неожиданно выяснилось, что она хочет кофе. Даже в таких страшных обстоятельствах все равно хочет. Лера молча кивнула, молча села на диван и коснулась тачпада, запуская видеоролик.

Это был ютуб-канал «На крыльях ночи». Автор канала оставался вне поля зрения. Лера могла слышать лишь его неприятный, с пришепетыванием, голос.

– Ну вот, мои дорогие подписчики! Вы хотели сенсации?! Вы получите сенсацию! Я, Карп Черный, буквально час назад получил анонимное сообщение о совершенном преступлении. О кровавом и страшном преступлении! – Шепелявый голос сделался восторженным.

Леру замутило, потому что теперь она не только слышала, но и видела. Карп Черный, кем бы он ни был, подходил к дому ее родителей, подсвечивая себе путь фонариком. Камера металась из стороны в сторону, вызывая приступы головокружения. Похоже, оператором Карп Черный был таким же плохим, как и диктором. В кадре показалась полная, покрытая рыжими волосками рука, толкнула калитку. Калитка беззвучно поддалась.

А дальше был мамин эльфийский сад с меняющими свой цвет эльфийскими фонариками. А дальше на дорожке будет тело…

– Слышите? – спросил Карп Черный приглушенным шепотом. – Видите?! – Камера устремилась вниз, высвечивая на дорожке осколки битого стекла. – Определенно, здесь что-то произошло! И мы с вами прямо сейчас выясним, что именно! Напоминаю, с вами я, журналист и расследователь, Карп Черный! Подписывайтесь на мой канал! Жмите на колокольчик! Делайте репост этого видео!

Лера обхватила себя за плечи. Ее бил озноб.

– Ну что же! Рискуя собственной жизнью, я, Карп Черный, иду по следам преступника к месту преступления.

Он шел к дому по усыпанной битым стеклом дорожке. По той самой дорожке, на которой очень скоро увидит обезглавленное тело. Лера перестала дышать, уставилась в экран.

…Тела не было. Она точно помнила то место. Она точно помнила, где стояло существо, некогда бывшее ее отцом. Дорожка была пуста.

В комнату вошел Григорий, поставил поднос с двумя чашками кофе на столик рядом с ноутбуком, сказал, не глядя на экран:

– Я не убирал тело… Не успел. Нужно было сначала отвезти тебя в безопасное место.

Лера молча кивнула, снова уставилась в экран. Невидимый Карп Черный уже проскользнул в дом и, напряженно сопя, принялся подниматься вверх по лестнице. На площадке второго этажа он замер перед открытой дверью спальни.

– Жуть… – сказал Карп Черный зловещим шепотом. – Чё за вонь? – Он шумно, по-звериному втянул в себя воздух. – Господа, мы приближаемся к разгадке.

Сейчас он подойдет к гардеробной и увидит несчастного растерзанного Рони…

Не подошел – направился к ванной комнате, из-под двери которой пробивался жесткий электрический свет, деликатно постучал. Было что-то дикое в этом вежливом стуке. Лера зажмурилась и пропустила тот момент, когда Карп Черный вошел в ванную.

– О, боже! – услышала она его испуганный, теперь уже по-настоящему испуганный вскрик. – Вы это видите?!

Лера открыла глаза. Она не хотела видеть, но жестокий и безмозглый Карп Черный все равно навел камеру на ванну…

Он, этот урод, показал все! И ее мертвую маму, и воду цвета шаронской розы, и жуткую рану на маминой белоснежной шее…

– Вы видите? – прохрипел он.

Камера отъехала и качнулась, послышался стук, Карп Черный чертыхнулся, налетев на дверной косяк, а потом начал медленно пятиться. Его дыхание сделалось шумным и одышливым, а картинка на экране заметалась из стороны в сторону, когда он стремительной слоновьей поступью сбегал вниз по лестнице, выбегал из дома, мчался по припорошенной битым стеклом дорожке прочь от дома, прочь от ванны с водой цвета шаронской розы. Он бежал, а картинка металась из стороны в сторону, и Лере казалось, что она смотрит какой-то низкобюджетный ужастик. Вот только это был не ужастик, это было реальное, а не постановочное видео. Подтверждением реальности стал громкий закадровый крик:

– Эй! Эй, мужик, что ты здесь делаешь?!

Голос был Лере знаком. Этот голос принадлежал Игорьку. Игорек приехал к ней на помощь, но вместо нее нашел вот этого ютуб-мародера, грязного стервятника!

– Ноги… ноги… ноги!!! – бубнил Карп Черный, протискиваясь в калитку и по-бизоньи, не разбирая дороги, ломясь сквозь густой подлесок прочь от дома.

Он бежал так, наверное, несколько минут. В объектив камеры попадали то его грязные кроссовки, то лесная тропинка, то темные силуэты деревьев, то клочок подсвеченного желтой луной неба. Это был стрим. Шоу в прямом эфире. Мародер и стервятник Карп Черный продолжал фиксировать свое позорное бегство с места преступления. Наконец он остановился, камера перестала метаться и уставилась на темную громаду какого-то придорожного куста.

– Вы видели? Вы слышали? – спросил он, задыхаясь. – Он все еще там, в доме! Это чудовище! Это порождение тьмы! Ну так и мы не останемся в стороне! Прямо сейчас, прямо на ваших глазах вершится история! Я звоню в полицию!!! Никому не уйти от правосудия! Никому!!!

Экран погас, но через пару секунд видео возобновилось.

– Я кое-что забыл, – сказал Карп Черный зловещим шепотом. – Меня просили передать послание. Сейчас-сейчас… – что-то зашелестело, наверное, разворачиваемая лист бумага, а потом он снова заговорил все тем же зловещим шепотом: – Мертворожденное дитя, не надо прятаться! Не противься судьбе и зову крови! Твоя настоящая семья ждет тебя в твоем родовом гнезде.

Экран погас, на сей раз уже окончательно. Дрожащей рукой Лера потянулась к чашке с кофе.

– Кто это? – спросила она, тупо пялясь в черный экран. – Что это вообще такое?

– Это местный журналист и блогер, Карп Черный. Надо полагать, охотник за сенсациями.

– Откуда у вас это видео? – Лера перевела взгляд на Григория.

– Я подписан на его канал. – Он осторожно присел рядом.

– Зачем? – спросила Лера. – Зачем вам местный журналист и охотник за сенсациями?

– Представителей прессы, любой прессы, лучше держать на виду. – Григорий пожал плечами. – Иногда в их руках оказывается очень ценная информация. Как ни странно, этот никчемный человек однажды уже доказал свою полезность.

– Как? – Лера отхлебнула горячий и крепкий кофе.

– Благодаря его блогу я нашел тебя. Он ведет что-то вроде криминальной колонки, в которой, помимо всего прочего, рассказывает о пропавших людях. Например, о незнакомке, которая чудом выжила после страшной аварии в Гремучей лощине.

– Меня нужно было искать? Кому я вообще нужна? – спросила Лера и потерла виски.

– Ты даже представить себе не можешь, Валерия, насколько ты важна!

– Вам?

– Мне в том числе.

– Кому было адресовано то послание? Мертворожденное дитя… Что это вообще такое?

– Это ты, Валерия. Я почти уверен, что послание адресовано именно тебе. И я абсолютно уверен, что таинственный информатор Карпа Черного – человек, убивший твоих родителей и охотящийся на тебя.

– Почему мертворожденное? – Лера мысленно ужаснулась тому спокойствию, с которым восприняла информацию об охотящемся на нее убийце. Ее душа словно подернулась ледяной коркой, отсекающей любые сильные эмоции. Наверное, любопытство не считалось сильной эмоцией, раз прошло сквозь этот невидимый фильтр.

– Это старая история, когда-нибудь я тебе ее расскажу.

– Он убил их из-за меня! – Ледяная корка треснула, острые осколки впились в сердце, стало больно дышать. – Этот человек охотился на меня, пожтому пришел к моим родителям! Он хотел, чтобы они рассказали, где меня найти! А они не рассказали, и он их убил… – Лера вскочила на ноги, нечаянно смахнув со стола чашку с недопитым кофе. Григорий ловко поймал ее на лету, поставил на место. И с той же ловкостью поймал Леру за руку, притянул к себе, посмотрел в глаза, сказал мягко и одновременно строго:

– Послушай меня, девочка. Просто послушай. От того существа, которое тебя ищет, невозможно ничего утаить. Поверь мне: ему не нужно даже задавать вопросы, ему достаточно просто заглянуть в глаза, чтобы узнать правду. И он заглянул в глаза твоим родителям. Сначала отцу, потом матери. И не узнал ровным счетом ничего. Знаешь почему?

Лера молча покачала головой.

– Потому что они сами не знали, где ты.

– Этого не может быть… Они знали! Это они положили меня в тот реабилитационный центр!

– Нет. Это были не они. Никто из твоих близких не знал, ни что с тобой случилось, ни где ты была все это время.

– Тогда кто?..

– Мирон. В реабилитационный центр тебя пристроил Мирон.

– Парень из моих коматозных грез? – Лера горько усмехнулась. – То есть, он реальный персонаж?

– Реальнее не придумаешь. – Григорий улыбнулся, а Лера вдруг вспомнила, что видела Мирона не только во сне. Парень с палкой, тот самый, с которым она едва не столкнулась во время своего побега из Гремучего ручья.

– Он садовник? – спросила она и вопросом своим, кажется, изрядно повеселила Григория.

– Почему садовник? Мирон врач, анестезиолог-реабилитолог. Кстати, именно ему ты обязана своим спасением. Ему и еще нескольким не менее прекрасным людям. Надеюсь, вы скоро познакомитесь.

Лера ничего не ответила, вместо этого она сказала:

– Он ошибся. Этот Карп Черный ошибся. Тот человек, которого он принял за убийцу, это Игорек, мой дядя. – Она встрепенулась, посмотрела на Григория с мольбой. – У вас же есть телефон? Позвольте мне позвонить!

– Кому?

– Игорьку! Он приехал по моей просьбе! Это я ему рассказала, что случилось. Вдруг он тоже в опасности из-за меня!

– Тебе не нужно никому звонить, – сказал Григорий.

– Почему? – Лере хотелось кричать, но, кажется, на крик не осталось сил.

– Во-первых, твой дядя сейчас в безопасности.

– А во-вторых?

– А во-вторых, ты сама в опасности.

– Ну да, конечно! За мной охотится страшный человек!

– Не только поэтому. Теперь за тобой охотится еще и полиция.

– За мной? Почему за мной? Зачем?..

– Тебя объявили в розыск, Валерия. На данном этапе ты – главная подозреваемая в убийстве.

– Я убила своих собственных родителей? Что вы несете?!

– Успокойся, – сказал Григорий мягко. – Успокойся и просто выслушай то, что я тебе скажу. Прояви терпение и благоразумие. Хорошо?

Она была не готова ни к терпению, ни к благоразумию, но все равно молча кивнула.

– Насколько я знаю, у тебя весьма специфический бэкграунд. – Григорий закурил одну из своих вишневых сигарет. – Реабилитационные центры для наркоманов, клиники для психически нестабильных людей. Ты была проблемным ребенком, Валерия. – Он взмахнул рукой, предупреждая все ее возражения. – Хорошо, скажем так, ты считалась проблемным ребенком. Наркомания, склонность к депрессиям и побегам из дома. Кто знал о твоих сложных отношениях с родителями?

– Они стали налаживаться… – Лера без сил опустилась обратно на диван, мельком, самым краешком сознания отмечая, что Цербер куда-то исчез. – Наши отношения стали налаживаться. Я была чиста несколько лет. Никаких приступов, никаких срывов. Родители даже приезжали ко мне в гости, в мой дом. Я купила себе дом, понимаете?! У нас все было хорошо!

– Когда ты в очередной раз пропала… – начал было Григорий.

– В какой очередной раз?! – закричала она. – В тот раз, когда я попала в аварию, в которой мне почти отшибло мозги?! Тогда, по-вашему, испортились наши отношения?!

– Твой отец был уверен, что ты снова куда-то сбежала, – сказал Григорий.

– Откуда вам это знать?! Что вы вообще про нас знаете?!

– Я умею задавать вопросы так, чтобы получать на них максимально точные ответы. Я разговаривал с сотрудниками фирмы твоего отца. Ты пропала почти месяц назад, и твое внезапное исчезновение очень расстроило и разозлило твоего отца. Он планировал дать тебе какой-то заказ…

– Он дал мне этот заказ! И я его почти закончила, когда выяснилось, что…

Лера замолчала, зажмурилась, чтобы удержать вспыхнувшее яркой молнией воспоминание. Для таких воспоминаний нужна полная сосредоточенность и железная выдержка…

…Отец даже не удосужился сказать ей это в глаза – просто прислал сообщение. Там было много обидного в этом сообщении, много обидного и несправедливого, но суть сводилась к одному. Она бездарность и никчемность! Ее жалкие потуги быть полезной нужны только ее бедной матери, а больше не нужны никому. Ее работа не стоит ровным счетом ничего. Она в очередной раз не оправдала оказанное ей доверие.

И все это буквально на пороге утверждения ее проекта. Ее во всех смыслах хорошего, продуманного и перспективного проекта. И все это ударом под дых в тот самый момент, когда не ждешь, когда доверился и поверил, что еще можно все наладить. Хоть как-нибудь.

Сообщение отца застало Леру небольшом придорожном кафе. Передохнуть, залить полный бак бензина, выпить чашку кофе, обдумать планы на жизнь. Сообщение отца погнало ее из придорожного кафе в придорожный бар – шумный, дымный, пьяный. Она не хотела напиться, она хотела доказать отцу и самой себе, что может выстоять, не сломаться даже тогда, когда больно, а кругом соблазны. И ведь выстояла… Кажется… Всего один бокал безалкогольного мохито. Лера точно помнила, что безалкогольного. Помнила забитую татуировками мужскую руку, протягивающую ей запотевший бокал. Помнила терпкий, немного странный вкус мохито. А потом не помнила ничего… совсем-совсем ничего…

– Твой отец сказал своему бизнес-партнеру, что устал, – долетел до нее голос Григория. – Устал от твоей нестабильности и твоей ненадежности.

– Да, я очень утомительная личность. – Лера потерла виски руками. Новорожденное воспоминание цеплялось за мозг острыми коготками, не желало исчезать. Теперь оно с нею на веки. Это убийственное воспоминание о том, как она разочаровала своего отца.

– Но твоя мама продолжала надеяться, что ты вернешься. Тайком от твоего отца она даже наняла частного детектива, чтобы он тебя нашел.

– Но он меня не нашел.

– Он тебя нашел, Валерия. Но, позволь, я продолжу.

Лера молча кивнула. Ей не хотелось продолжений и разоблачений, ей вполне хватало того, что она уже знала. Ей хватит этого до конца ее дней.

– Нестабильная, эксцентричная, с суицидальными и паранойяльными наклонностями, зависимая от наркотических препаратов, склонная к бродяжничеству и асоциальному поведению.

– Вы хотите сказать, что все это я? – Лера усмехнулась.

– Я хочу сказать, что именно такой тебя видело общество. Твоя ли была в том заслуга или не только твоя – с этим еще предстоит разобраться.

– Я не такая… – сказала Лера шепотом, а потом расхохоталась и продолжила: – Я не такая, я жду трамвая…

Еще немного – и смех ее перешел бы в рыдания, но душевных сил неожиданно хватило на то, чтобы взять себя в руки и замолчать.

– Ты не такая, – сказал Григорий с абсолютной уверенностью в голосе, и за эту уверенность Лера была готова его расцеловать, но вместо этого лишь крепче сжала кулаки. – Но посмотри на ситуацию глазами стороннего наблюдателя.

– Следователя?

– Пусть даже следователя. У тебя случился конфликт с родителями, после которого ты исчезла.

– А потом объявилась в их загородном доме? – До Леры начало доходить. Ситуация была дикая и абсурдная, но покажется ли она такой стороннему наблюдателю?

Обиженная, психически нестабильная дочь явилась к родителям. Например, за деньгами для очередной дозы или просто по зову больной души. Родители ей отказали, и она взялась за нож… В доме ее отпечатки, она писала маме в мессенджеры, она звонила с маминого телефона своему дяде…

– Я позвонила сама! Я сама позвонила Игорю, чтобы рассказать, что случилось, чтобы попросить помощи!

– И он приехал.

– И не нашел меня. Зато нашел тела…

Лера замолчала, часто-часто задышала открытым ртом, прогоняя паническую атаку. Зеркало, висящее на стене напротив, пошло сетью мелких трещин…

– Спокойно. – На ее плечо легла тяжелая ладонь, и Лера сжала кулаки, до крови вгоняя ногти в кожу, успокаивая поднимающуюся откуда-то из темных глубин души волну. – Представь холодный ручей… Шагни в него…

…И представила, и шагнула, и стояла, в растерянности наблюдая, как вскипает вокруг нее ледяная вода. Стало легче. Отпустило.

– Молодец, – сказал Григорий и убрал руку с ее плеча.

– Ну допустим, – прохрипела Лера, одновременно пытаясь и дышать, и говорить. – Допустим, что я… убила свою маму. А отец?.. Посмотрите на меня! Способна я одним ударом отрубить человеку голову?!

Ей снова потребовалось мысленно шагнуть в ручей, чтобы взять себя в руки. Ничего, она научится.

– Одним ударом сделать такое сложно даже физически крепкому, но неподготовленному мужчине.

– А вы подготовлены? – Лера уставилась на него. У нее уже почти получалось одновременно стоять по колено в студеной воде и смотреть. – Для вас это обычное дело – отрубать головы людям?

– Твой отец больше не был человеком, Валерия.

Она верила. Она помнила, каким стал перед смертью ее отец. Не было в том существе ничего человеческого.

– Тогда кто он? – Лера помолчала и добавила: – И кто вы? – Еще немного помолчала и добавила: – И кто я?

– Твой отец стал упырем, нежитью. – Голос Григория звучал тихо и буднично, так буднично, что Лера как-то сразу ему поверила. Или она верила не ему, а своим собственным воспоминаниям?

– А вы?

– И я. В некотором смысле.

– Упырь? – И снова она почти не удивилась. Наверное, закончился лимит удивлений. – Как Дракула?

– В летучую мышь не превращаюсь, а в остальном аналогия вполне уместна.

– Вы не похожи на… – Лера осеклась. – На то существо.

– Потому что я другое существо. У меня есть душа и воля.

– Ум, честь и совесть… – усмехнулась Лера.

– Можно и так сказать. – Он тоже едва заметно улыбнулся.

– А я в таком случае ведьма, да?

– В таком случае, да. Но откуда ты знаешь? – Кажется, ей тоже удалось его удивить.

– Мне рассказал Мирон, парень из моих коматозных грез. Кстати, кто в нашем раскладе он? Добрый волшебник? Прекрасный вампир Эдвард? Или принц на белом коне?

– Врач анестезиолог.

– Просто врач? Только и всего?

Григорий молча кивнул.

– Но по чужим снам он шастает ловко.

– Это его маленькая способность. Но меня радует твое здравомыслие и твой самоконтроль. Признаюсь, я ожидал худшего.

– Просто я все еще в шоке. – Григорию хотелось говорить правду. И вообще он был бы душкой, если бы не был вампиром. – Но давайте продолжим, да?

Григорий кивнул.

– Если предположить, что я слетела с катушек и… убила свою маму, то я все равно никак не могла бы убить своего отца. Физически не могла бы. И я плохо помню то, что случилось, но эти клыки и эти когти… – Леру передернуло. – Как думаете, полиция примет это за норму?

– На видео не было тела, – пробормотал Григорий, а потом, зажав сигару крепкими, белоснежными зубами, сказал: – Валерия, побудь здесь. Мне нужно кое-кому позвонить.

Астра снова появилась в жизни Милы в самый ответственный момент, именно тогда, когда жизнь эта вот-вот грозила оборваться. Астра, невыносимо стильная и невыносимо элегантная, встала между Милой и надвигающимся на нее упырем, изящным движением выхватила из волос то ли шпильку, то ли заколку и воткнула эту то ли шпильку, то ли заколку прямо упырю в грудь. Тот осел на пол с тихим шипением, Астра подцепила его за ворот то ли ногтем, то ли когтем, потянула к себе, глянула на Милу чуть виновато и сказала:

– Свари нам кофе, а я пока приберусь.

Прибралась она, скорее всего, и со вторым упырем. Саму битву Мила не видела, просто услышала разъяренное шипение, а потом тихий чавкающий звук. Что-то зашуршало и стихло. Словно ничего и не было…

Как бы то ни было, а кофе Мила все-таки сварила. На всякий случай сразу две чашки. Успела как раз к возвращению Астры.

– Ну привет! – сказала Астра, присаживаясь к столу и придвигая к себе одну из чашек. – Не представляешь, как я рада тебя видеть, Мила!

– Рада как подруге или как еде? – Мила мужественно села напротив.

– Глупости! – Астра закурила, протянула ей пачку каких-то диковинных сигарет. – Угощайся!

Сигарету Мила взяла, прикурила от протянутой золотой зажигалки, спросила:

– То есть, убивать ты меня не планируешь?

– Разумеется, нет!

– Аж от сердца отлегло, Астрочка! – Мила затянулась сигаретой, блаженно зажмурилась. Похоже, Харонов подвал сделал ее бесстрашной до глупости. Или просто сил не осталось бояться?

– Я считаю, нам нужно поговорить. Мы как-то не слишком хорошо расстались.

– Вообще нехорошо, – подтвердила Мила. – Я, между прочим, поперлась тебя спасать в эту чертову чащу. И чуть не померла!

– Ты бы не померла, Мила. Я за тобой присматривала. – Астра улыбнулась. – И Харон тоже, между прочим.

– Вот только не надо мне здесь про Харона! – В груди защемило, Мила сделал большой глоток кофе. – Повезло, так повезло! Что с подругой, что с мужиком! Вот думала, наконец-то! Вот и на твоей улице праздник, Людмила! А тут не праздник, тут сплошное вампир-шоу! Как тебе кофе, кстати, норм?

– Я люблю кофе, Мила. И кофе, и хорошее вино. И поесть по-человечески могу.

– По-человечески… – Мила поморщилась. – Вот и я думала, что он человек…

– Если ты сейчас про Харона, так он человек, – сказала Астра и посмотрела на Милу так строго, словно та только что оскорбила ее любимого сына.

– Я видела банки с кровью. Целый холодильник банок! Аккуратными рядками! Я фотку его видела, где он мертвый на прозекторском столе! Человек, говоришь?!

– Я еще и говорить-то не начала. Ты ж мне не даешь.

– А есть что сказать?

– Про Харона? Есть. Если ты, конечно, хочешь выслушать.

Она хотела! Ох, как она хотела слушать про Харона. Кем бы этот гад ни был…

– Валяй! – Сказала Мила мрачно и тут же испугалась, что Астра обидится и передумает.

Астра не обиделась, Астра начала рассказывать.

– Вообще-то, в этих краях я бываю часто. Живу не здесь, но наездами постоянно. Тянет меня сюда.

– Почему тянет?

– Потому что я тут родилась.

– Давно?

– Больше ста лет назад.

– Ну да, могла бы и сама догадаться. Так что там про поездки на родину?

– Обычно я не вмешиваюсь в дела людей.

– Простых смертных.

– Мила… – Астра посмотрела на нее с укором.

– Молчу, молчу!

– Не вмешиваюсь, а тут несчастный случай. Гром среди ясного неба, гроза и молнии. И мальчик… Хорошенький такой, кудрявенький мальчик. Он шел на рыбалку, когда в него попала молния. Прямо на моих глазах. Волосы в пепел, на одежде дыры от ожогов. Мы не вмешиваемся. Это как сказать-то?.. Это неэтично. А тут ребенок. Умирает прямо у меня на руках. И я знаю, что могу ему помочь. И знаю, что помощь эта такого рода, что иногда лучше умереть.

– Ты его укусила?

– Там сложнее всё. Многим сложнее. Я не хотела для маленького мальчика такой жизни, когда голод и постоянный бой с внутренним зверем. Но я хотела его спасти. Микродоза, Мила. Микродоза моей крови. Считай, гомеопатическая. Расчет на наш извечный авось.

Мила замерла, сжалась вся, скукожилась, представляя, что чувствовала эта женщина много лет назад, представляя, чтобы она сама чувствовала бы, окажись на месте Астры.

– Он умер у меня на руках. Не сработала гомеопатия, – сказала Астра, глубоко затягиваясь сигаретой. – Я тогда так подумала. Я чужую жизнь остро чую, научилась за эти годы. А его вот не почуяла. Решила, что все, умер малыш.

– А он не умер? – спросил Мила шепотом.

– А он оказался крепким мальчиком. – Астра улыбнулась. – Он пришел в себя в морге. Все решили, что произошла врачебная халатность, а мама его решила, что произошло чудо.

– А ты?

– А я стала за ним наблюдать. Мне нужно было убедиться, что я не сделала хуже. А если сделала, то можно еще что-то исправить. Сняла дом по соседству, присматривала. Сначала все было хорошо, а потом он начал чахнуть. Врачи, «Скорые» бесконечные. Они жили тогда в доме его отчима. Нормальный был мужик, добрый, хваткий. Выпить, правда, любил, но моего мальчика никогда не обижал.

– Что ты сделала, Астра? – спросила Мила и подалась вперед. – Ты же ему помогла? Как ты ему помогла?

– Я пришла к ним в гости. Представилась доктором. Мне поверили. Я обладаю некоторыми способностями, даром внушения. Мне нужно было убедиться, понимаешь? Выяснить, не сделала ли я только хуже. Потому что, если сделала, то… – Астра замолчала.

– Ты хотела его убить.

– Да, и это был бы акт милосердия. Поверь. Но не пришлось! – Астра беззаботно улыбнулась. Делано беззаботно. – У него были в наличии все витальные функции на фоне глубочайшей анемии. И при этом никаких признаков трансформации, ничего фатального. Я напоила его кровью.

– Своей?

– Нет – куриной. Не спрашивай, как я ее добыла, тебе не нужно знать. Но главное – лекарство помогло. Мой мальчик пошел на поправку. Я оставалась поблизости ровно столько, сколько было нужно, чтобы убедиться, что с ним все будет хорошо. Стакан крови раз в неделю – не самая большая плата за жизнь, я считаю. А ты? Что думаешь ты, Мила?

Она ничего не думала, она просто радовалась, что Харон не вампир! Стакан крови – это ерунда! С этим она как-нибудь справится! Уже справилась!

– Спасибо, – сказала Мила и положила свою горячую ладонь поверх прохладной ладони Астры. – Спасибо тебе за него.

Астра улыбнулась, удовлетворенно кивнула. И Мила вдруг подумала, что только что прошла какой-то очень важный экзамен. Что теперь у нее снова есть и подруга, и любимый мужчина.

– А родители? Как ты объяснила эту необходимость его родителям? – спросила она.

– Я им ее не объясняла, я им ее просто внушила. И, знаешь, сразу все наладилось! Я присматривала за ним, за своим мальчиком, все эти годы. О, как я гордилась им! Как радовалась его взрослению!

– Контора… Откуда деньги на его бизнес? Это ты, Астра?

– Я помогала только несколько первых лет. Контору основал его отчим, но всего остального Харон добился сам, без посторонней помощи.

– Он про тебя знает?

– Нет. – Астра покачала головой. – Я присматривала за ним со стороны, но больше никогда не вмешивалась в его судьбу. И словами не передать, как я рада, что в жизни моего мальчика появилась ты!

Астра встала, вышла из кухни, но всего через пару мгновений вернулась с бутылкой в руках.

– Выпьем? – Она поставила бутылку на стол, ловко поддела пробку ногтями, выдернула.

– А можно посмотреть? – спросила Мила шепотом.

– На что? – спросила Астра с тенью растерянности.

– На твои…

– Клыки? Смотри!

Астра улыбнулась, обнажая белоснежные, длинные и острые клыки. Мечта дантиста, а не клыки! При этом с челюсть ее не случилось ничего непоправимо жуткого. Астра оставалась кинематографично прекрасной вампиршей! Милу аж завидки взяли!

– И предвосхищая твой следующий вопрос, сразу хочу ответить. Я питаюсь кровью, но для этого мне не нужно охотиться по ночам на бедных обывателей. Двадцать первый век на дворе, все можно купить за деньги.

Больше никаких вопросов Мила задавать не стала, молча приняла у Астры полный бокал вина, молча им отсалютовала и залпом выпила. Какая к черту разница, что в подружках у нее вампирша, главное, что человек она мировой!

Григорий вернулся через пару минут после того, как вышел с кем-то поговорить по телефону. Следом за ним явился Цербер, уселся перед Лерой, подмигнул красным глазом.

– Ты ж мой хороший! – Она провела ладонью по его костяной голове, кончики пальцев закололо. – Что стало с твоей головушкой?

– Положил за любимую хозяйку, – сказал Григорий. – За твою прабабушку, если быть точным. Но ты, Валерия, не переживай! Вообще-то, у Горыныча три головы. Собственно, потому он и Горыныч. Это когда в полном сборе, а не в виде призрака. Да, Горыныч?

Призрачный пес повернул голову к Григорию и мигнул трижды.

– Думаю, это он так ругается, – объяснил Григорий. – Да ты не ругайся, Горыныч! Она же должна знать.

– Должна. – Лера кивнула, а потом сказала: – Он мне снился. Я его даже рисовала, трехголового. Думала, что это что-то такое бредовое. Отец мне так и сказал, когда увидел… – Она осеклась, замолчала.

– Это не бредовое, Валерия. – Григорий сел рядом с ней. – Это что-то вроде памяти рода. А Горыныч ваш фамильный защитник. Позволь, я расскажу тебе, каков его жизненный цикл, чтобы не было вопросов и инсинуаций.

Цербер снова посмотрел на него с укором и снова мигнул трижды, а потом однократно.

– Вообще-то, он у нас бессмертный, – продолжил Григорий. – Но на физическом уровне до очередного перевоплощения у него есть три головы и, стало быть, три жизни. Вот две головы наш горемычный уже потерял. Теперь во плоти у него будет два черепа и одна нормальная голова. Ну, относительно нормальная, все-таки, он не обычный пес. Когда мы с ним познакомились…

– А когда вы с ним познакомились? – тут же спросила Лера.

– В тысяча девятьсот сорок третьем году. Я расскажу тебе по дороге. Нам, кстати, нужно уезжать. – И предвосхищая вопросы, он добавил: – По дороге расскажу, куда.

Цербер в нетерпении переступил с ноги на ногу, наверное, ему хотелось, чтобы Лера узнала его историю незамедлительно. Лере тоже хотелось.

– Когда мы с ним познакомились, у него было две нормальные головы и одна костяная. Костяную он сложил в битве за твою… – Григорий задумался, а потом сказал: – За твою пра-прапрабабушку, наверное. В физическом мире и физическом воплощении Горыныч – трехголовый пес. Но есть и модифицированная версия, когда в результате некой трансформации мы получаем сразу трех псов, по количеству голов. Раньше это было два почти обычных пса и третий призрачный. Мой сын Митя называл его Костяной башкой. Теперь вот призрачных пса у нас два, но, как я понимаю, энергии для пребывания в физическом мире хватает только одному из них. Я прав? – Он посмотрел на Цербера и тот просто кивнул в ответ. – Этому имя дал Мирон. Хорошее имя, мне нравится. А тебе? – Он снова посмотрел на Цербера, и тот снова кивнул.

– А где Горыныч целиком? – спросила Лера. Почему-то ей было очень важно разобраться в том, как все устроено. – Я имею в виду, где его физическое воплощение?

– В сырой земле, – ответил Григорий. – Предполагаю, что где-то в Гремучей лощине, но это не обязательно. – Он придет на твой зов, как только потребуется, и как только будет соблюдено…

– Что будет соблюдено? – тут же спросила Лера.

– Это пока не важно. Давай решать проблемы по мере их поступления. На данном этапе у нас все равно нет недостающего элемента, но я знаю, где можно его найти.

– Какого именно недостающего элемента? – не сдавалась Лера. В конце концов, это ее призрачный пес, и она имеет право знать.

– Ошейника. Для воплощения Горыныча нам недостает его серебряного ошейника. Семейной реликвии рода Бартане, твоего рода, Валерия.

– И где взять этот ошейник?

– В музее. Я отдал его на хранение одной очень приятной даме. – Григорий усмехнулся, а потом добавил: – Как чувствовал.

– И мы едем за ошейником Цербера?

– В том числе. Ситуация сейчас такова, что нам не стоит оставаться вблизи места преступления. Это во-первых. А во-вторых, силы вернутся к тебе гораздо быстрее, если ты окажешься в Гремучей лощине. И человеческие силы, и не совсем человеческие.

– А зачем мне нечеловеческие силы? – тут же спросила Лера.

– Боюсь, что с тем существом, которое убило твоих родителей, одними лишь человеческими силами нам не справиться. Придется мобилизовать все имеющиеся в арсенале силы: и нормальные, и паранормальные.

– Расскажите о нем! Что это за существо? Почему оно охотится на меня? Почему убило моих родителей?

– Расскажу, – пообещал Григорий. – Я все тебе расскажу, Валерия, но по дороге. Я, конечно, человек фартовый, а ты у нас вообще потомственная ведьма, но боюсь, если мы не поспешим, очень скоро могут возникнуть некоторые трудности.

Из дома они вышли в темноте. Где-то вдалеке погромыхивало, воздух был плотный и неподвижный. Лера с сомнением посмотрела на красный кабриолет Григория, сказала:

– Не самая неприметная машина.

– Грешен! Как говорит одна моя очень старая знакомая, люблю выпендриться. – Григорий усмехнулся и распахнул перед Лерой дверцу. Цербер уже устроился на заднем сидении и зыркал оттуда красными глазами.

Первые грозовые капли упали, когда кабриолет выруливал со двора на улицу. Григорий поднял крышу, прибавил газа.

– Вы обещали мне рассказать, – напомнила Лера.

– Чтобы ты поняла, придется рассказывать с самого начала.

– Сколько нам ехать?

– Думаю, за час управимся.

– А с рассказом?

Григорий скосил на нее взгляд, улыбнулся, сказал странное:

– Ну вылитая тетя Оля. Ладно, Валерия, рассказчик из меня не особо хороший, но слушай!

Он соврал – он был прекрасным рассказчиком! Он рассказывал так, что Лера слушала его, затаив дыхание. История ее рода была непостижимой, удивительной и трагической. История Григория – тоже. Верилось во все сказанное с тудом, но он всякий раз находил правильные слова и нужные средства убеждения. Да и в чем было ее убеждать, если реально-нереальное доказательство всему происходящему сидело позади нее и подмигивало красными глазищами?!

Григорий перешел к самому главному, когда впереди зажглись огоньки полицейской мигалки.

– Молчи, – шепнул он, останавливая кабриолет у обочины и опуская стекло. – Я все решу сам, просто молчи.

А ей только и оставалось, что молчать. Ей даже спрятаться было некуда. Если это по ее душу, узнают ли они ее в ее нынешнем обличье?

Их машину остановил молоденький офицер, кажется, он представился, но Лера не расслышала его имени из-за лихорадочного биения собственного сердца. Офицер был вежлив, внимателен и подозрителен. Он попросил у Григория документы, посветил фонариком прямо в лицо сжавшейся на пассажирском сидении Лере. Он светил, а она представляла себе лесной ручей со студеной ключевой водой. Она не хотела навредить этому человеку и не хотела испортить машину Григория. Наверное, офицер что-то такое заподозрил, или проверка документов была стандартным мероприятием. Не важно, у нее не было при себе документов. У нее не было документов, а у офицера была при себе ориентировка. Вот сейчас они и узнают, насколько она изменилась…

– Ваши документы, пожалуйста! – Офицер все светил и светил этим своим фонариком, а Лера все глубже и глубже заходила в свой воображаемый ручей…

– Детка, – мягко позвал ее Григорий. Позвал и легонечко тронул за плечо. – Моя дочь спала, офицер, а ее документы у меня. Вот, пожалуйста!

Из бардачка он вытащил какой-то красочный рекламный буклет, сунул его в руки офицеру, заглянул тому в расширившиеся сначала от удивления, а потом от подозрения глаза, добавил все тем же мягким тоном:

– Наши документы в полном порядке, офицер. Мы можем ехать, а вы можете заниматься своими делами.

– Вы можете ехать, – механически-бодрым голосом сказал офицер, возвращая Григорию буклет. – Счастливого пути!

– Благодарю!

Григорий нажал на газ, ловко объехал припаркованную на обочине машину ДПС, посмотрел на Леру:

– Отличная выдержка. Ремонт машины обошелся бы мне в копеечку.

Лера улыбнулась в ответ, а потом спросила:

– Так кто он такой? Вы утверждаете, что Отто фон Клейста больше нет в живых, его сестры Ирмы тоже. Вы и ваши друзья зачистили Гремучую лощину от остававшихся там упырей. Добро типа победило.

– Типа… – Григорий иронически усмехнулся. – Мы со Стеллой долгое время так думали. Мы отпустили прошлое, мы позволили детям жить и… – он запнулся, – и умирать так, как они хотели. Мы не вмешивались, а только наблюдали. Я приглядывал за своими потомками, а Стелла за потомками Танюшки и Севы.

– Значит, за Мироном и за мной?

– Нет. – Григорий мотнул головой, закурил. – Только за Мироном. О твоем существовании мы узнали совсем недавно.

– Как это? Вы же наблюдали и присматривали. Почему же я вдруг выпала из поля вашего зрения?

– Мертворожденное дитя, – сказал Григорий, глядя на дорогу перед собой.

– Это вы сейчас про меня? – Лера поежилась, поймала в зеркальце заднего вида два красных огонька. Огоньки мигнули один раз. – Почему я мертворожденное дитя? С какого перепуга?

– Мы не наблюдали за тобой, Валерия, потому что считали, что тебя не существует, что ты мертва.

– Почему мертва? С чего вы так решили?

– Ты должна узнать еще кое-что, Валерия. – Григорий оторвал взгляд от дороги, посмотрел ей в глаза, и от взгляда его ей сделалось не по себе.

– Вы пытаетесь меня загипнотизировать? – спросила она так дерзко, как только могла.

– Я пытаюсь подготовить тебя к правде.

– Вы думаете, после того, что я уже узнала, меня еще можно чем-то шокировать? Я уже верю в упырей и трехглавых псов!

Цербер снова ободряюще подмигнул ей с заднего сидения.

– Мы считали, что ты мертва, потому что твои родители погибли, – сказал Григорий и отвел от нее взгляд.

– Мои родители погибли, – повторила она за ним. – Их убил этот монстр. Я не понимаю…

– Твои родители погибли много лет назад, в день твоего рождения.

В его словах не было ни смысла, ни логики. Его слова были абсурдны и жестоки, но Лера продолжала слушать.

– Двадцать три года назад неподалеку от Гремучего ручья случилась авария с участием двух автомобилей. Трагическое стечение обстоятельств, провидение.

– В чем суть провидения? – спросила Лера, сглатывая колючий ком.

– В каждом из двух автомобилей была пара: муж и жена. Женщины были на последних сроках беременности. Твой отец, твой настоящий отец, погиб на месте, твою маму в критическом состоянии отвезли в городскую больницу. Вторую женщину с травмой живота доставили туда же. Не пострадал только ее супруг, кстати, виновник ДТП. Твоя мама умерла во время экстренного кесарева сечения. Врачи до последнего пытались спасти ребенка. Ты родилась мертвой. Если верить записям, тебя пытались реанимировать тридцать минут, ты задышала, когда продолжение реанимационных мероприятий было признано бесперспективным. – Григорий говорил спокойным, механическим каким-то голосом, словно зачитывал хроники давно забытых, никому не нужных событий. – Вторую женщину тоже прооперировали. Она выжила, но ребенка спасти не удалось. С этого момента началась твоя история, Валерия. Думаю, ты уже догадалась, что произошло дальше?

Она догадалась. Она слишком хорошо знала своего отца. Человека, которого все эти годы считала своим отцом. Эту нелюбовь, эту холодную отчужденность она чувствовала с младенчества. Он так и не смог признать ее своим ребенком, он терпел ее присутствие только ради своей жены, своей обожаемой жены.

– Мама знала? – спросила Лера. – Она знала, что я не ее родной ребенок?

– Нет. – Григорий покачал головой. – Той роковой ночью, ты уж прости меня за драматизм, твой приемный отец принял решение, которое кардинально изменило твою дальнейшую судьбу. По его настойчивой, щедро подкрепленной деньгами просьбе младенцев поменяли местами. В каком-то смысле это можно было считать актом гуманизма. Осиротевший ребенок обрел любящую мать, а мать – дитя. – Григорий замолчал.

– И только отец так и не смог смириться с этим актом гуманизма, – сказала Лера. Она снова по щиколотки стояла в студеной воде, а вода вокруг нее закипала-закипала…

– И мы долгое время считали, что ты погибла с родителями в той аварии. Вернее сказать, я считал. А Стелла никак не могла смириться.

Цербер с заднего сидения снова мигнул, подтверждая его слова.

– Она начала свои поиски несколько лет назад втайне от меня. Стелла уникальная женщина, ты поймешь это, когда я вас познакомлю. Уверен, если бы тебя не передали в другую семью, она бы нашла способ забрать тебя себе. И кто знает, как сложилась бы твоя судьба в этом случае. Но случилось то, что случилось. Стелла не сдалась, доверилась не здравому смыслу, как это сделал я, а голосу сердца. Она изучила все подробности той аварии. Подробности, записи, фигурантов. Она нашла очевидцев и участников, она узнала про состоявшуюся сделку и подмену. Она нашла тебя, Валерия!

– Давно? – спросила Лера.

– Около года назад. У тебя тогда, кажется, как раз все начало налаживаться с родителями. С твоими приемными родителями. Но Стелла, к тому времени она уже стала Астрой, решила переехать из Штатов поближе к тебе и остальным… – Григорий усмехнулся, – детишкам. Боялась еще раз тебя потерять.

– А я все равно потерялась, – сказала Лера задумчиво.

– Потерялась. – Григорий кивнул. – Ты пропала с радаров внезапно. О том, куда ты пропала, не знали даже твои родители. Астра, давай я буду называть ее Астрой, чтобы ты не путалась. Астра пообщалась с каждым из них.

– Особый дар убеждения. – Лера усмехнулась.

– Никто из них на самом деле не знал, где ты. Твой отец был уверен, что ты просто сбежала, а твоя мать втайне от мужа наняла частного детектива.

– Стелла… то есть, Астра, поговорила и с ним тоже?

– Нет, их встреча была несколько… спонтанной. – Григорий мотнул головой. – Астра до сих пор очень сожалеет, что не смогла с ним поговорить. Но, как бы то ни было, а нам стало понятно, где тебя следует искать.

– В Гремучей лощине?

– Да. Астра поселилась в Гремучем ручье. Сказала, что совместит спа-процедуры с твоими поисками. Но на самом деле каждый из нас знал, что рано или поздно все пути сойдутся именно в том месте.

– Почему? – спросила Лера.

– Отчасти из-за цикличности исторических событий, а отчасти из-за трагедии, случившейся с туристическим автобусом. Астра сразу поняла, что происходит что-то странное. Ей понадобилось несколько дней, чтобы подтвердить наши самые плохие подозрения.

– Какие подозрения? О том, что в лощине орудует упырь?

Григорий кивнул.

– Но вы сами сказали, что фон Клейст, его брат и его сестра мертвы. Они же мертвы?

– Мертвы. – Григорий снова кивнул.

– Тогда кто?

– Вот этим вопросом я и занимался в Европе в то время, пока Астра пыталась отыскать тебя. Кстати, знаешь, кто ей в этом помог?

– Кто?

– Твой огнеглазый друг. – Григорий подмигнул Церберу, тот подмигнул в ответ. – К нашему счастью, Горыныч чует, где свой, где чужой. И чует, когда его хозяйка в беде. Ты была в беде, Цербер проявился в этом мире и нашел Мирона.

– Мирон его тоже может видеть?

– Может. Чувствовать его присутствие могут почти все, а вот видеть – лишь избранные. Горыныч и Астра были старыми знакомыми, им не пришлось даже заново узнавать друг друга.

Цербер с заднего сидения снова одобрительно мигнул.

– Так что, к тому моменту, как тебя привезли в Гремучий ручей, Астра уже была готова принять эстафету по твоей защите.

– Защите от той твари?

– От любой напасти. И напасть не заставила себя долго ждать. Знаешь, кто пришел по твою душу?

– Кто?

– Частный детектив. Астра застала его у твоей кровати. В руках он держал подушку. Прямо над твоим лицом держал.

– Частный детектив? Тот самый, которого наняла мама? Но где здесь логика? Частные детективы не убивают своих клиентов.

– Мы тоже так думали. К сожалению, Астра очень импульсивна и очень решительна в вопросах, которые касаются ее близких. Она не сдержалась.

– В смысле?

– В том смысле, что, когда тот человек попытался напасть и на нее, она свернула ему шею.

– Вместо того чтобы выяснить, почему он пытался меня убить?

– Не вини ее, девочка. Она очень расстроилась, когда осознала свою оплошность.

– А у вас есть его фото? Того человека.

– Есть. – Григорий включил свой мобильный, протянул Лере. – Вот посмотри. Вдруг ты его узнаешь.

Лера посмотрела. И узнала… И вспомнила то, что хотела забыть… Вспомнила, как видела это грубое, лишенное эмоций лицо сквозь залитое кровью забрало своего мотоциклетного шлема. И та татуированная рука, которая предложила ей бокал мохито, почти наверняка принадлежала этому человеку. Надо только лишь сосредоточиться, надо лишь вернуться в тот вечер…

– …Эй, девочка, полегче!!! – Окрик Григория вырвал ее из воспоминаний, вернул обратно в пахнущий кожей, табаком и вишней салон. Салон гудел и подозрительно дергался. – Мотор сейчас заглохнет, – сказал Григорий уже спокойнее и мягче. – Успокойся. Все хорошо. Ты его узнала?

– Он врезался в мой байк на той дороге, – сказала Лера, мысленно по пояс погружаясь в студеную воду ручья. – А потом столкнул меня в овраг. Он хотел меня убить!

– Дважды. – Григорий кивнул. – Сначала на старой дороге, потом в Гремучем ручье.

– Почему? – Она вышла из воображаемого ручья на воображаемый берег, стряхнула воду с босых стоп. – Почему он хотел меня убить вместо того чтобы рассказать моей маме, где я?

– Мы это выясним. Обещаю тебе.

– Он тоже из этих, из упырей?

– Нет. Он был обычным человеком. Очень плохим, но точно человеком.

– Но он мог работать на то… существо?

– Не знаю. Не уверен. Вампирам ты нужна живой, а не мертвой.

– Почему?

– Потому что у тебя уникальная кровь. Кровь мертворожденных для таких существ – это одновременно и смертельный яд, и священный грааль. Все зависит от дозы. Твоя прапрабабушка Ольга своей кровью спасла меня от страшной участи. После встречи с Клаусом фон Клейстом я должен был стать безмозглым монстром, а стал тем, кем стал. Я сохранил все человеческие качества и, как показало время, приобрел еще кое-что…

– Бессмертие?

– Не думаю, что это бессмертие в классическом его понимании, но стареем мы с Астрой значительно медленнее, чем обычные люди.

– Астра тоже?

– Да, в ее жилах тоже течет малая толика крови мертворожденных.

– А фон Клейсты? Они старели?

– Насколько мне известно, да. Молодыми и прекрасными они точно не выглядели, хотя Ирма утверждала, что в Гремучей лощине она стала чувствовать себя значительно лучше. Но Отто фон Клейсту кровь твоей прабабушки была нужна для другого. Он мечтал создать с ее помощью армию универсальных солдат, разумных и подчиняющихся только ему одному. Думаю, от вечной жизни он бы тоже не отказался.

– Вы говорили про яд, – напомнила Лера.

– Когда вампир встречается с такой, как ты, ему очень тяжело, практически невозможно устоять перед искушением выпить тебя до самого дна. Нужна очень большая сила воли, потому что в противном случае, он умрет в страшных муках.

– И вам? – спросила Лера шепотом. – Вам тоже нужна сила воли, чтобы…

– Нет! – Григорий посмотрел на нее одновременно понимающе и осуждающе. – Во мне уже есть кровь мертворожденной.

– Типа, вы привиты от соблазна? – Лера облегченно улыбнулась.

– Интересная аналогия, но в целом все верно. Можно сказать, что в нашем с Астрой случае эксперимент прошел хоть и спонтанно, но весьма успешно.

– Значит, я нужна этому… вампиру для экспериментов? Как моя прабабушка? Он тоже хочет создать армию универсальных солдат?

– Я не знаю, Валерия, – Григорий пожал плечами.

– Но вы знаете, кто это может быть?

– Я догадываюсь. И эта догадка мне очень не нравится.

Первым делом, вернувшись из того чертова дома, Карпуша налил себе бокал виски! Этот виски хранился у него уже больше десяти лет. Карпуша купил его за большие деньги и засунул в самый дальний угол бара. Не потому, что боялся соблазна. Что бы ни говорила маман, выдержку он имел железную! Он хранил эту бутылку как символ своего будущего неминуемого успеха. В свою счастливую звезду Карпуша верил едва ли не с пеленок! Никто не верил, даже, маман! А он верил! Знал, что наступит час, когда о нем, Карпе Черном, будут говорить конкуренты с завистливым почтением, поклонники с восторгом, а юные прелестницы с трепетом и придыханием. До недавних пор в его жизни были лишь конкуренты. Фан-клуб его ограничивался только маман и ее престарелыми подружками, а юные прелестницы даже не смотрели в его сторону. Впрочем, не так уж ему были нужны эти прелестницы! Завоевать, покорить и доказать собственную состоятельность он хотел одной единственной женщине – Милке, Людмиле Васильевне, как ее нынче величали.

Они были одноклассниками, даже сидели полгода за одной партой. И это были самые прекрасные полгода в Карпушиной жизни! Кажется, именно тогда он решил, что непременно станет знаменитым и покажет им всем, Милке покажет, что она потеряла, как сильно в нем ошибалась. А она ведь ошибалась, потому что всякий раз, когда смотрела в его сторону, во взгляде ее не было ни капли обожания и восторга. Она не говорила ему гадостей и, помнится, ничего плохого не делала, но во взгляде ее Карпуше чудились жалость и еще какое-то тщательно скрываемое, непонятное чувство. Брезгливость? Недоумение? Карпуша запомнил этот взгляд и еще тогда, много лет назад, поклялся себе, что Милка горько пожалеет о том своем презрительном равнодушии. Сколько раз он представлял, как все случится, как они поменяются местами, как он будет стоять на пьедестале, а она, покоренная и покорная, будет лежать у его ног. Да, именно покоренная и покорная! Уже тогда Карпуша учился жонглировать словами, подбирал аллегории, эпитеты и прочие стилистические изыски. Уже тогда Карпуша знал, что станет журналистом.

И он стал. Вот только карьера его была чахлой и скучной, как и вся его жизнь. Его работа на местном радио не приносила ни денег, ни славы, ни морального удовлетворения. Его по-прежнему не узнавали на улицах. Его не узнавали даже по голосу. Хотя голос его слышали все, кто хоть раз включал радио после десяти вечера. Как они могли его не узнавать?! Как смели?!

Все изменилось несколько дней назад! То сообщение пришло на рабочий почтовый ящик, и Карпуша, месяцами на разгребавший рабочую корреспонденцию, прочел его лишь чудом. Собственно, с того самого момента в его жизни и появились настоящие чудеса. Странные, страшные, невероятные чудеса!

Наверное, впервые в жизни в руки Карпуши попало по-настоящему интересное дело, связанное с загадочным исчезновением туристов. А до этого были первые ласточки. Карпуша просто тогда не понял, что это «оно». Сначала авария на старой дороге, в которой чуть не погибла какая-то никому неизвестная и, судя по всему, никому ненужная девица. Потом еще одна авария почти на том же самом месте, но уже с участием целого туристического автобуса. Карпуша прибыл на место почти одновременно со «Скорыми» и полицией. В его крохотной каморе, оборудованной под студию, имелся приемник, настроенный на полицейскую волну. Обычно ничего интересного в этих радиоперехватах не было. Бытовуха, мелкий грабеж, в лучшем случае – поножовщина по пьяной лавочке. Но даже эти мелочи давали какую-никакую информационную пищу его программе. А сам факт, что у него есть приемник для радиоперехватов, как у какого-нибудь крутого американского журналиста или мегапопулярного блогера, грел душу.

Авария с участием автобуса не была мелким происшествием, поэтому Карпуша сорвался с места сразу, как только перехватил переговоры гибэдэдэшников. Ах, какая это была чудесная авария! Сколько искореженного железа! Сколько пострадавших! Сколько кровищи, в конце концов!

И раны… Это были такие раны, от которых мутило и на которые хотелось смотреть, не отрываясь. Вот такой парадокс! Тогда, на месте той страшной аварии, Карпуша впервые пожалел, что у него нет дорогого фотоаппарата. Дорогой ему был не по карману, а телефонные фотки не могли передать и половину той жути, которую он там увидел. Фотовспышка не помогала, снимки получались нечеткими и размытыми. Что уж говорить, про видос! С грехом пополам Карпуша сделал коротенькое видео для своего блога, а потом его поперли с места происшествия. Его, Карпа Черного, поперли, словно он был простым смертным!

Тогда Карпуша так обиделся, что даже не поехал вслед за «Скорыми» в больничку, о чем в последствие очень пожалел. В больничке можно было встретить Милку, Людмилу Васильевну. Можно было рисануться перед ней, может быть, даже взять интервью. Но Карпуша обиделся и вместо больнички отправился в свою камору обрабатывать и заливать на Ютуб видос.

Тот видос, кстати, остался почти незамеченным. Всего два десятка просмотров и один хилый коммент, наверняка, от кого-то из подружек маман.

А потом в его жизнь вошло чудо! Он никак не представился, этот его анонимный информатор, он просто написал, что верит в злой гений Карпуши. Да, так и написал «злой гений», пощекотал, так сказать, эго и самолюбие. А потом предложил информацию по делу о пропавших туристах. Карпуша тут же сбросил ему адрес личной почты и принялся ждать. Ждать пришлось недолго, через пять минут пришло сообщение с прикрепленными фотографиями. О, что это были за фотографии! Каждая из них была на вес золота! Каждая обещала Карпуше славу и деньги!

Девицу он узнал по ориентировке, выложенной в местный паблик сердобольными волонтерами, с которыми Карпуша поддерживал связь. Не из-за человеколюбия, разумеется, а ради информации. Курочка по зернышку клюет, а его каналу был нужен контент. Это была девица из четверки пропавших в Гремучей лощине. И если на фотке с ориентировки она улыбалась широкой и беззаботной улыбкой, то на первом из присланных снимков смазливая ее мордашка была искажена выражением чистейшего, животного ужаса.

Второй снимок вызвал ужас уже у самого Карпуши. На нем девица лежала на земле, голова ее была неестественно повернута в сторону, а на шее виднелась кровавая рана, словно кто-то вырвал из ее горла кусок плоти.

Когда Карпуша кликал на третий снимок, руки его заметно дрожали. На этом снимке девица снова улыбалась… Она улыбалась жуткой, какой-то противоестественной, античеловеческой улыбкой. Карпуше потребовалось время, чтобы понять, что такое античеловеческое в этом некогда хорошеньком лице. Челюсть – странная, по-звериному выдвинутая вперед челюсть с кривыми, длинными зубами. Глаза – черные и пустые, совершенно неживые глаза…

Карпуша отодвинул от себя ноутбук, закурил. Вообще-то он никогда не курил в своей каморе, но сейчас не удержался. Ему нужно было осмыслить увиденное, включить мозг и логику, найти объяснение. Объяснение нашлось к тому моменту, как сигарета была выкурена до самого фильтра. Фотошоп! Фотошоп или маска! Нет, не маска, а какой-то сценический грим! Его разводят! Разводят, как какого-то лоха!

В тот момент, как Карпуша уже утвердился в своих выводах и почти успокоился, телефон пискнул, сообщая о приходе еще одного письма.

«На тот случай, если ты не поверил. И лучше убавь звук».

Вот, что было написано в этом письме. А дальше было видео, коротенький ролик, всего на двадцать секунд. Двадцать секунд ужаса, крови и правды. В этом коротеньком ролике та самая девица с довольным урчанием рвала теми самыми челюстями шею то ли косуле-переростку, то ли молодому оленю. И это точно была не постановка. И хорошо, что он убавил звук до минимума…

Карпуша успел добежать до туалета до того, как его вырвало. Он даже не стал винить себя за этакое малодушие. Он умылся ледяной водой, посмотрел в зеркало на свое бледное отражение и победно улыбнулся. Да, победно улыбаться он тоже умел. Берег это умение для особого случая. Кажется, особый случай уже настал: благодаря анониму на руках у него есть сенсационный материал. На руках…

Карпуша чертыхнулся и, не вытирая ни лица, ни рук, ломанулся обратно в свою камору, скачал фотки и видео сначала на ноутбук, потом на флэшку и на всякий случай забросил в «Облако». Как только он проделал все эти манипуляции, пришло еще одно сообщение. На сей раз в мессенджере. Номер отправителя был скрыт, вместо имени стояла лишь литера «К».

– Тебе понравилось?

– Очень! – написал Карпуша и тут же спросил: – Кто ты? Откуда у тебя это?

– Неправильный вопрос.

– А какой правильный?

– Что я собираюсь со всем этим делать?

– Что ты собираешься с этим делать?

– Я собираюсь делиться этим с тобой.

Сердце забилось так быстро, что Карпуша испугался, что с ним может случиться гипертонический криз, как однажды случилось с маман. На лбу выступила испарина, а рубашка пропиталась потом и прилипла к спине. У него появился информатор! Шикарный, загадочный информатор, готовый делиться с ним тем, что взорвет этот проклятый городишко! А может не только городишко, но и весь Интернет!

– Спасибо! – Карпуше хотелось казаться крутым и независимым, но забывать о вежливости не стоило. С него не убудет, а информатору приятно. – Что с ней случилось? Это какой-то вирус? Эпидемия?!

– Можно и так сказать.

– Давай встретимся! – Карпуша посмотрел на наручные часы. Часы показывали без четверти три. Темное время для темных дел и темных людей. – Утром! – тут же допечатал он. Береженого, как говорится, и бог бережет…

– Нет, – отозвался информатор. – Еще не время. Я дам знать, когда ты мне понадобишься.

Вот так, дам знать, когда ты понадобишься. Спрашивается, кто кого использует? Карпуша сначала обиделся, но тут же быстренько просчитал и собственную выгоду. Выгода, несомненно, имелась, плюсы перевешивали минусы.

– Хорошо, – напечатал он. – Я могу распоряжаться полученной инфой по своему усмотрению?

– Не сейчас, – отозвался информатор. – Я напишу, когда будет можно.

Карпуша потер взмокшую лысину, забарабанил по клавиатуре:

– Я могу дать анонс для своих покло… – Он стер слово «поклонники» и написал «подписчики». Не время для тщеславия!

– Да. Ты можешь написать, что обладаешь уникальной информацией, но выкладывать фото и видео ты не должен.

– Почему? – тут же спросил Карпуша.

– Потому что будет еще информация.

Прекрасно! Чудесно! Охрененно! У него будет еще информация! Но кое-что хотелось бы узнать прямо сейчас.

– Девушка с фото жива? – спросил он и затаил дыхание.

– В каком-то смысле, – уклончиво ответил информатор.

– А остальные? С ними все в норме?

– Это зависит от того, что считать нормой.

– Я видел похожие раны! – Карпуша вдруг испугался собственной догадки. Испугался и возрадовался одновременно. Все-таки, он чертов гений! Он умеет задавать правильные вопросы! И делать правильные выводы! – Это дело как-то связано с аварией на старой дороге?

Ждать ответ пришлось так долго, что Карпуша подумал, что чем-то разозлил или обидел своего собеседника, но пришедшее сообщение вернуло ему душевное равновесие.

– Я в тебе не ошибся.

– Это означает «да»? – тут же спросил он.

– Жди! – появилось на экране одно единственное слово.

Как же Карпуше хотелось выложить все эти фотки в своем блоге! Сначала фотки, а потом, когда подписчики ошалеют от нетерпения, и видео со своими комментариями! Но какие у него могут быть комментарии? Что вообще он знает о случившемся? Что вообще он знает об этой странной болезни, превратившей красотку в чудовище?!

Как обычно, на помощь Карпуше пришел Интернет! Карпуша умел добывать информацию так же хорошо, как и транслировать ее в массы. Он начал искать!

Раны, загадочные болезни, аномальное строение челюсти, странные укусы, бешенство…

Он начал именно с бешенства, прочел несколько научно-популярных и несколько заумно-медицинских статей на эту тему. Полученных знаний хватило, чтобы понять – бешенство тут совершенно ни при чем! Искать причину случившемуся нужно совершенно в другой плоскости. И плоскость эта была мистического плана. Поиски плавно и как-то незаметно увели Карпушу от рационального к иррациональному.

Первым делом он прочел все, что сумел найти, по ликантропии. Историческое, псевдонаучное, медицинское! Он увеличил и приблизил лицо девушки, чтобы получше разглядеть челюсть.

Могла ли обычная городская девчонка превратиться в оборотня? Ну, чисто гипотетически. Гипотетически, могла! И полученное от информатора видео было наилучшим тому подтверждением. С челюстью явно было что-то не то. Карпуша всматривался в увеличенный снимок до рези в глазах: изучал рану на тонкой девичьей шее, изучал строение челюсти и форму зубов. Нет, не зубов – клыков!

И вот тогда, в мутный предрассветный час, Карпушу настигло озарение! Он вспомнил прабабкины рассказы, он вспомнил историю, которая в детстве казалась всего лишь страшной сказкой, а сейчас прямо у него на глазах начала обрастать плотью, щериться окровавленными клыками. Не волчьими клыками, как ему думалось, а вурдалачьими!

Подобное уже случалось в Гремучей лощине много лет назад. Оно было настолько страшным и настолько невероятным, что местные жители предпочли о нем забыть. А тех, кто не забыл, таких, как Карпушина прабабка, называли чокнутыми. А прабабка рассказывала странное. Про то, как летом сорок третьего из местной деревеньки исчезали жители. Исчезали, чтобы ночью вернуться неживыми, чтобы вернуться нежитью и сожрать тех, кого когда-то любили. К прабабке, тогда еще молодой девчонке, тоже приходил не-живой. Скребся в окошко черным когтями, просил, чтобы впустила. Кто это был? Карпуша забыл. То ли друг, то ли кто-то из родственников. Кто-то, настолько близкий, что она едва его не впустила. На этом месте прабабка надолго замолкала, жевала сухие губы, терла слезящиеся глаза заскорузлыми старушечьими пальцами, и маленькому Карпуше приходилось ее торопить, спрашивать, что же было дальше!

А дальше было страшное. Дальше на сцену выходил старик с охотничьим ружьем. Наверное, он тоже был каким-то Карпушиным родственником, потому что прабабка называла его дедом и смешно, по-детски хихикала. Старик шептал молитву. Молитву прабабка знала наизусть, несмотря на то что была древней и почти выжившей из ума. Этой молитве она научила и «невинного ангелочка Карпушеньку», кажется, он помнил ее до сих пор. Это была молитва мученику Киприану, оберегающая от нечистой силы. Старик читал молитву, когда заряжал ружье, когда гостеприимно распахивал дверь и когда стрелял в голову тому, кто пришел в ночи. На этом месте прабабка переставала хихикать и начинала плакать, а, наплакавшись, продолжала свой страшный рассказ про черную кровь, черные глаза, черные когти, черную дырку в голове. В этом черном белым и ярким оставались лишь зубы, которые прабабка почему-то называла смешным словом «зарезы». Вот теперь Карпуша начинал понимать, почему. Он смотрел на фотографию и понимал, что такими страшными зубами только резать. Резать и кромсать слабую человеческую плоть, чтобы потом пить сладкую человеческую кровь…

Те вурдалаки, о которых рассказывала полусумасшедшая бабка, не были похожи на киношных вампиров. Может быть, потому ей никто не верил? Но они были похожи вот на это… Карпуша то придвигал к себе экран с фото, то в ужасе отодвигал.

На рассвете он принял решение. Он раскрутит это дело! Найдет объяснение необъяснимому. Или, на худой конец, станет популяризатором этого необъяснимого! Люди во все времена любили страшные истории! И он расскажет всем эти страшные истории!!!

План у Астры был незамысловатый – сидеть и ждать! А чтобы ждать было не так тягостно, Мирону и Харону было предложено «прибраться» на территории, пока девочки будут приходить в себя от пережитого стресса за бокалом вина из Хароновых нескончаемых запасов.

Прибираться Мирону не особо хотелось, но еще меньше ему хотелось спорить с Астрой и Милочкой, которые как-то подозрительно быстро спелись и объединились. А Харону было все равно, чем заниматься. В том смысле, что он был готов исполнить любой каприз хоть Астры, хоть своей невероятной Милочки. Никогда раньше Мирон не видел друга таким счастливым. То есть, сказать по правде, он вообще никогда не видел его счастливым, а вот теперь довелось! Милочка тоже выглядела счастливой и даже какой-то умиротворенной. То ли из-за выпитого, то ли еще по какой причине. А Мирон маялся. Ему было велено прибираться на территории и ждать, а неугомонная его натура жаждала действий. Ну и еще кое-чего жаждала, хоть и опасалась.

Тихое урчание мотора они с Хароном услышали первыми, потому что были ближе всего к запертым воротам. Харон глянул на экран своего мобильника. Мирон тоже глянул. Перед запертыми воротами остановился вызывающе красный и вызывающе дорогой кабриолет. Водитель посмотрел в сторону камеры видеонаблюдения, помахал рукой. Но Мирон смотрел не на водителя, а на сидящую на пассажирском сидении девчонку. Это была Лера! Он узнал бы ее при любых обстоятельствах, при любом освещении. Лера в камеру не смотрела, сидела как-то уж больно смирненько. И это напрягало.

– Приехали гости дорогие, – прошептал Мирон, стараясь, чтобы радость и волнение в его голосе были не слишком заметны.

– Открывайте ворота, мальчики! Это свои!

Когда и откуда появилась Астра, они с Хароном не заметили. Она просто материализовалась прямо позади них, положила одну руку на плечо Харону, а вторую – Мирону. Ничего опасного в этом вполне даже материнском жесте не было, но Мирону вдруг подумалось, что, вздумай Астра на них напасть, не помог бы ни осиновый кол, ни Харонова антикварная шпага.

Харон нажал что-то в телефоне, и ворота бесшумно открылись, а потом так же бесшумно закрылись за въехавшим на участок кабриолетом.

– Грегори! Mon cher! – Астра приветственно замахала рукой, шагнула навстречу выбравшемуся из машины мужику.

Мужик выглядел стильно и мужественно. В хорошем понимании обоих этих слов. Он был не молод и не стар, он был в расцвете сил. Лицо его казалось Мирону смутно знакомым. Или не смутно?

– Это мой старый друг, – сказала Астра, подходя к Грегори и целуя его в щеку. – Грегори Сандпайпер. – Она посмотрела на Мирона, как-то выжидающе посмотрела.

Грегори Сандпайпер, загадочный благодетель! Вот он какой!

Грегори тоже смотрел на Мирона. Взгляд его был внимательный, задумчивый и какой-то оценивающий, что ли.

– Здравствуй, Мирон, – сказал он приятным, чуть с хрипотцой баритоном. – Я рад тебя видеть.

Как ни странно, Мирон тоже был рад, хоть и не понимал причину этой совершенно необоснованной радости.

– Сандпайпер? – вмешался в их разговор Харон.

– Мой друг чужд условностям и церемониалам, – усмехнулся Мирон. – Кстати, его зовут Харон.

– Рад видеть вас, Харон. – Грегори вежливо улыбнулся, краем глаза наблюдая за Астрой, которая направилась к кабриолету.

– Сандпайпер, если мне не изменяет память, переводится с английского как кулик. – Харон не улыбался, Харон морщил безбровый лоб.

– Совершенно точное наблюдение! А Харон, если мне не изменяет память, это перевозчик душ умерших через Стикс? – в тон ему ответил Грегори.

А Мирон не вмешивался, Мирон думал и анализировал. И вспоминал…

…Когда хоронили родителей, шел дождь – холодный и моросящий. Рыжая кладбищенская земля хлюпала под ногами, прилипала к подошвам ботинок. И от дождя, и от этой хлюпающей грязи Мирону хотелось плакать. Но плакать не получалось, и дождевые капли катились по его лицу вместо слез. Он отошел от скорбной, мокрой, одетой во все черное толпы, ускользнул от холодной, словно бы окаменевшей Ба, спрятался за серым надгробием, положил руки на живот, в том месте, где начинало щекотать и царапать, зажмурился и тихонечко заскулил.

– …Тебе больно? – послышался над его головой приятный, с легкой хрипотцой голос.

– Больно, – сказал он, не открывая глаз. – Это все из-за меня…

– Это не из-за тебя. Ты ни в чем не виноват. – На голову Мирона, приглаживая влажные вихры, легла чья-то ладонь.

– Я один. – Щекотка в животе нарастала, царапала его изнутри. Как тогда, когда он умолял родителей не уезжать, а они все равно уехали. – Теперь я совсем один.

– Ты не один, Мирон. – Голос был успокаивающий, добрый и грустный одновременно. – У тебя есть твоя бабушка. У тебя есть… я.

– Вы?.. – Он открыл глаза и посмотрел на мужчину. Не молодого и не старого, с лучиками морщинок вокруг серых печальных глаз.

– Я присмотрю за тобой, – сказал мужчина. – Я тебе обещаю. Однажды я дал обещание, которое все эти годы старался исполнять. Но теперь я даю новое обещание лично тебе, Мирон. Я не оставлю тебя в беде. Можешь мне верить.

И Мирон поверил. Стоя под промозглым осенним дождем за серым гранитным надгробием перед странным незнакомцем с грустными глазами, он верил каждому его слову, и противная щекотка в животе становилась все слабее от каждого сказанного им слова. Глаза наполнились слезами, Мирон часто-часто заморгал, чтобы лучше видеть, чтобы запомнить того, кто в самый страшный момент его жизни пообещал помощь и поддержку. Он хотел спросить у этого человека, как его зовут, хотел спросить, почему он такой добрый, но спрашивать было не у кого. Человек исчез. Он исчез, забрав с собой не только Миронову щекотку, но и Миронову боль…

– Я вас помню, – сказал он, глядя в серые и чуть грустные глаза Грегори.

– Я надеялся, что ты меня вспомнишь. – Грегори сделал шаг к Мирону и обнял его как-то легко, по-свойски, словно делал это сотни раза, словно они были… родными.

– Вы – это он. – Мирон не спрашивал, Мирон уже знал правду, чувствовал ее этой самой щекоткой, которая снова когтила солнечное сплетение и мешала дышать. – Вы Григорий Куликов, мой…

– Хотелось бы сказать, твой пращур, но прозвучит это слишком пафосно. – Грегори-Григорий усмехнулся и все тем же свойским жестом взъерошил Мирону волосы. – Давай будем считать, что я твой дед.

– …Кстати, вы очень похожи, – послышался за их спинами голос Астры. – Поразительное фамильное сходство! Валери, подтверди!

Они обернулись на этот голос разом: и Мирон, и Григорий.

Астра стояла на подъездной дорожке, обнимая за плечи Леру. И в этом тоже было что-то по-родственному близкое и правильное.

– Ну, вот мы и в сборе! – сказала Астра.

– Привет, – сказала Лера. Смотрела она только на Мирона, и не было никаких сомнений, что обращается она именно к нему. – Я рада, что ты… реальный.

– А уж как я рад! – Мирон сделал шаг к ней навстречу. Это был осторожный, неуверенный шаг. Во снах быть мачо и суперменом было намного проще. Во снах вообще все было проще… – Я рад, что ты выбралась, Лера.

По ногам потянуло то ли сквозняком, то ли ветерком. Этот бог весть откуда взявшийся смерч закручивался вокруг них двоих, отсекая от остальных, отсекая от внешнего мира.

– Это ты сделала? – спросил Мирон осторожно.

– Это я. – Она улыбнулась неловкой, неуверенной улыбкой.

– Ну, не геймерское кресло, конечно, но тоже весьма недурственно.

– Снова хочешь набедренную повязку, Мироша?

Они стояли напротив друг друга в коловороте из воздуха, листьев и травинок и вспоминали, узнавали друг друга заново.

– Все так же невыносима и остра на язык. – Мирон притянул ее к себе. Смело, по-хозяйски притянул. Раньше у него уже получалось, получится и сейчас. – Подержи-ка эту завесу еще пару минут. Не хочется смущать старшее поколение всякими непотребствами.

– Какими непотребствами? – спросила Лера, и коловорот вокруг них сделался совершенно непроницаемым.

– Ужасными непотребствами, – сказал Мирон, прижимая ее к себе так, чтобы сразу все стало ясно насчет непотребств и его планов.

– Они ушли, – Лера запустила пальцы ему в волосы. – Никого больше нет.

– Какое деликатное старшее поколение! – Мирон поцеловал ее сначала в кончик холодного носа, а потом и в губы. – Прекрасное было воспитание в прошлом веке!

– А Цербер все еще здесь. – Лера улыбалась, и поцеловать ее в полную мощь никак не получалось.

С той стороны магического коловорота что-то и в самом деле происходило. Похожий на тончайшую пленку воздух сначала натянулся, потом обтянул наглую собачью морду, а потом лопнул, как мыльный пузырь, впуская к ним красноглазого, черепастого, лишенного всякой деликатности монстра. Мирон вздохнул, сказал уже совершенно серьезно:

– Хорошо, что ты со мной уже и в реале.

Она ничего не ответила, молча ткнулась лбом ему в плечо. Цербер тоже ткнулся – черепушкой в бок. Бок закололо, Мирон сдавленно зашипел.

– Осторожнее, друг, а то от твоей любви и помереть можно.

Цербер мигнул трижды, Лера усмехнулась.

– Похоже, вы уже спелись, – сказал Мирон.

Цербер мигнул утвердительно и исчез. Коловорот тоже исчез, оставляя их с Лерой посреди подъездной дорожки в клубах наползающего со стороны леса тумана. В слабых рассветных лучах Лера выглядела измотанной, больной и какой-то полупрозрачной. На ногах она, кажется, держалась исключительно из последних сил. Человек не выходит из комы бодрым и задорным. Ему ли не знать!

– Ты вообще как? – спросил Мирон, подхватывая ее на руки.

– Если честно, никак. Спать хочу.

– Хорошая идея. – Бодрым шагом, стараясь поспевать за Цербером, Мирон шел по дорожке к дому. – Ты ляжешь спать, а я явлюсь к тебе во сне. Типа, суженый-ряженый, приди ко мне наряженный… Могу даже в набедренной повязке, если тебе так больше нравится.

– Звучит, как план, – пробормотала Лера, но было очевидно, что во сне она будет только спать.

Число подписчиков его канала росло на глазах. После последнего стрима росло. Комментариев было столько, что даже при очень большом желании Карпуша не смог бы на них ответить. Новоявленные подписчики и новоявленные поклонники желали знать подробности, все самые жуткие, самые кровавые подробности случившегося на той чертовой даче! Карпуша мог бы ликовать и упиваться своим триумфом, если бы не одно существенное обстоятельство: помимо поклонников, им заинтересовались еще и следственные органы. Как потенциальным свидетелем. Хорошо хоть, что не потенциальным убийцей. Карпуше пришлось залечь на дно. Маман он сообщил, что на пару дней уезжает в срочную командировку за границу и поэтому будет недоступен. Маман не разбиралась ни в командировках, ни в заграницах и слова его приняла за чистую монету. Свой телефон Карпуша на всякий случай отключил, связаться с ним теперь можно было лишь по электронной почте. Но еще до этих решительных мер с ним успел созвониться старинный приятель из «органов», чтобы поделиться архиважной информацией.

Убийцу, оказывается, вычислили почти сразу же – по горячим следам, так сказать. Мамочку убила родная дочурка! Кто бы мог подумать?! Мало того, у следствия были все основания подозревать, что дочурка убила еще и папеньку. Его машину со следами крови на водительском сидении нашли в гараже. Крови было много, достаточно, чтобы заподозрить дурное. Вот только ни папеньки, ни его бренных останков на участке не нашли.

За инфу приятель запросил немыслимую, на Карпушин взгляд, сумму: весь его месячный заработок. Но Карпуша не стал торговаться. На сей раз инфа была не пустой мелочевкой о семейных разборках и авариях. На сей раз это дело с дочушкой-маньячкой обещало стать настоящей бомбой.

В обмен на месячный заработок Карпуша получил фотографии девчонки и весь ее «послужной список». А послужной список там был о-го-го какой! Хранение и употребление наркотиков, бесконечные вояжи по частным наркологическим и психиатрическим клиникам. Психиатрическим! Девица и в самом деле была чокнутой.

Но главным было не это! Главным было то, что Карпуша девчонку узнал, хоть и видел ее фото всего лишь однажды, да и то мельком. Все тот же приятель из органов прислал ему ее снимок около месяца назад. На том снимке она была лысой и страшной, как смертный грех. Это была та самая неизвестная, о которой Карпуша сделал коротенькое сообщение в одном из своих вечерних эфиров. Неизвестная, попавшая в аварию на старой дороге, получившая травму головы и загремевшая в местную больничку в коматозном состоянии!

Перед тем, как окончательно выключить мобильник, Карпуша сделал еще несколько звонков своему осведомителю в больницу. Да, у него везде были свои люди! Таким он был человеком – все держал под контролем!

И вот дальше было совсем интересно! Никому ненужную девчонку-коматозницу сначала совершенно бесплатно прооперировал нейрохирург с мировым именем, а потом городская управа то ли по недомыслию, то ли по доброте душевной, то ли по какой-то там благотворительной квоте поместила ее не лишь бы куда, не в задрипанную Веселовку, а в элитный медицинский центр. Получается, что девчонка вышла из комы, сбежала из медцентра и отправилась убивать родителей!

И как такое может быть, когда согласно медицинским документам, девчонка была овощем, и не было никаких надежд на ее выздоровление?! Лежала себе бревном, а тут вдруг раз и очухалась! Да не просто очухалась, а сразу же с дурными намерениями!

На ум тут же пришли пропавшие туристы. Присланные информатором фото и видео Карпуша пересмотрел уже раз пятьдесят, сравнил раны на шее у девицы из леса и у тетки в ванной. Вот прямо по стоп-кадрам сравнивал! И раны эти были идентичными!

Ум Карпуша имел острый, а мышление нестандартное, потому и к выводам он пришел тоже очень нестандартным. Девица-маньячка была не просто маньячкой, а еще и вампиршей! И не была она ни в какой коме, черт возьми! Шастала себе ночами по лощине, нападала на обывателей: сначала на туристов из слетевшего в овраг автобуса, потому на молодняк, попершийся в лощину на пикник, а потом вошла в раж и загрызла собственных родителей!

Вывод был настолько же невероятный, насколько и шикарный! История была достойна не только Ютуба. С этой историей можно было появиться в самых крутых ток-шоу на телевидении. Надо лишь собрать побольше материалов и доказательств. Надо лишь провести собственное расследование!

Кстати, с мужиком, которого Карпуша поначалу принял за убийцу, тоже все прояснилось. Это был младший брат пропавшего папеньки, прибывший на дачу по звонку своей непутевой племянницы. В этом месте Карпуша преисполнялся гордостью. Ему хотелось думать, что именно его визит спас несчастному доверчивому придурку жизнь, спугнул вампиршу с места преступления. Думать о том, что и сам он мог запросто стать жертвой преступления, Карпуша себе строго-настрого запретил. Он всегда знал, что рожден для великих свершений, а не для нелепой смерти.

Голова взрывалась и закипала от выпитого виски, адреналина, усталости и роящихся в ней мыслей. Карпуша уснул прямо перед монитором своего ноутбука, а проснулся все с той же тяжелой головой от тихого бульканья, оповещавшего о входящем сообщении. Это на связь вышел информатор. Не тот, который мент, а тот, который знал всяко больше остальных.

– Тебе понравился мой подарок? – спрашивал информатор, игнорируя приветствия.

Подарком он, вне всяких сомнений, называл наводку на то жуткое преступление.

– Понравился! Это бомба! – ответил Карпуша и тут же дописал: – Откуда ты узнал?

– Я многое знаю, – отозвался информатор.

– Я тоже! – Карпуше страшно хотелось поделиться, доказать, что он тоже не лыком шит и умеет собирать информацию.

– Что именно? – тут же поинтересовался информатор.

И Карпуша изложил все, что знал доподлинно и что только лишь подозревал.

– Я ведь прав? – спросил он в конце. – Это ведь ее рук дело? – Он задумался, а потом стер «рук» и напечатал «клыков».

Информатор не отвечал так долго, что Карпуша заволновался, что только что собственнолично слил какому-то незнакомому мужику ценнейшую информацию. Когда степень его переживаний достигла апогея, пришел ответ.

– Это гениально!

Карпуша расплылся в самодовольной улыбке. Всегда приятно, когда признают твой ум и твои таланты.

– Я готовлю репортаж! – написал он.

– Рано. – Высветилось на экране. – В репортаже нет смысла без доказательств.

– Твое видео? – напечатал Карпуша. – Оно ведь выдержит экспертизу?

– Как долго будет длиться экспертиза? Кому в результате достанутся лавры?

Карпуша задумался, вытер взмокшую лысину. Информатор был абсолютно прав.

– Что прикажешь делать? – напечатал он.

– Поймать преступницу.

– Как?!

– У меня есть план. Ты готов?

Прежде чем ответить, Карпуша налил в бокал остатки виски, выпил залпом, а потом напечатал:

– Да!

Лера проспала почти семь часов крепким, лишенным сновидений сном. Харон, мрачный дядька без волос, бровей и даже ресниц, выделил в ее распоряжение гостевую комнату, окна которой выходили на сосновый лес. Мила, она сразу велела называть себя именно так, предложила Лере перекусить перед сном, но сил на еду не было. Хотелось только спать. Хотелось такого сна, чтобы выключился мозг, чтобы все забыть и ничего не чувствовать хотя бы на время.

Лере было тяжело. Ее раздирали совершенно противоречивые чувства. После рассказа Григория ей многое стало понятно про ее родителей, про ее приемных родителей. И про отцовскую откровенную нелюбовь, и про мамину смущенно-удивленную нелюбовь. Они не видели в ней родного ребенка. Даже мама, которая не знала правды, не чувствовала в себе этого… безусловно-материнского. Может быть, потому и не чувствовала, что Лера была не ее? Может быть, сердце не обманешь, и потерянного в той аварии, несомненно идеального ребенка не заменишь чужим неидеальным? Верить в такое не хотелось, но Лера знала, что Григорий не соврал. Не должны родители быть такими… не должны запирать единственного ребенка в психиатрических лечебницах. Даже ради его блага не должны! А что должны, Лера не знала. Не было, оказывается, у нее такого опыта. Его у нее отняли еще до рождения. Человек, которого она считала своим отцом, и отнял…

Астра, невероятно стильная и невероятная сильная Астра, не говорила Лере ничего, но смотрела так, что сердце начинало ныть. То ли от боли об утраченном, то ли от предвкушения будущего.

– Моя девочка, – шепнула ей Астра еще там, в кабриолете, когда они увиделись впервые, когда не знали друг о друге ровным счетом ничего. – Вот я тебя и нашла. Теперь все будет хорошо. Обещаю.

Она пообещала, а Лера поверила. Поверила совершенно незнакомой женщине. Не женщине даже, а вампиру! Вцепилась в ее ледяную ладонь обеими руками, заглянула в глаза в поисках настоящей, окончательной правды.

– Я никогда тебя не брошу, – сказал Астра именно то, что Лера всегда хотела услышать от мамы, а потом поправила саму себя: – Мы не бросим.

А Мирон… Как она вообще могла забыть Мирона?! И его, и Цербера, и их коматозные посиделки. Амнезия наоборот – так обозвал этот странный феномен Мирон, а Лера согласилась. Мирон обещал прийти в ее сон, то ли в шутку, то ли всерьез обещал, но у него ничего не вышло. У них обоих ничего не вышло, потому что Лера не уснула, а провалилась в черную, бездонную дыру, где не было места ни чувствам, ни сновидениями. Зато там было исцеление – в этой черной, бездонной дыре! Исцеление и покой, и принятие себя и мира. И спасение для запутавшегося разума. Вот что там было!

Из черной дыры Лера вынырнула почти здоровой, почти бодрой, почти принявшей окружающую действительность. Стоило ей только открыть глаза, как тут же вскинулся лежавший на прикроватном коврике Цербер. Вскинулся, мигнул вопросительно.

– Все хорошо, – сказала ему Лера и провела ладонью по черепастой голове. Цербер снова мигнул.

Из комнаты Лера вышла, покачиваясь на нетвердых ногах, прошла по ярко освещенному коридору, спустилась по лестнице вниз, пересекла просторный холл и вошла в кухню. На кухне царила Мила, и пахло жареным мясом.

– Выспалась? – спросила Мила и подмигнула заговорщицки.

– Кажется. – Лера кивнула.

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Вот и отличненько! Присаживайся! – Мила махнула рукой в сторону большого дубового стола. – Сейчас поужинаем.

– Поужинаем?

– Ну, что сказать? Спала ты, девонька, долго! Впрочем, ничего удивительного, учитывая твой анамнез. Кстати, твой призрачный друг с тобой? – В голосе Милы послышалось любопытство.

Лера глянула на материализовавшегося в нескольких шагах от Милы Цербера и кивнула.

– А где все? – спросила она, принимая из руки Милы тарелку с жареной картошкой и стейком.

– Да кто где. – Мила уселась напротив. – У Грегори с Астрой появились какие-то неотложные дела. Харон уехал в контору. Контора – это ритуальное бюро, чтобы ты понимала. Он у нас во всех смыслах Харон.

– А Мирон? – спросила Лера.

– А Мирона срочно вызвали на работу. Там у них какой-то форс-мажор на фоне резкого снижения поголовья реаниматологов-анестезиологов. – Мила глянула на испуганную Леру и усмехнулась. – Да ничего страшного! Один из врачей слег с ротовирусной инфекцией. Перевожу с медицинского на русский – понос у него. А второй спешно едет в больницу с дачи. Вообще-то, Мирон в отпуске, но даже в отпуске приходится помнить, что ты заведующий отделением. Да ты не волнуйся, он вернется сразу, как только объявится подмога. Ешь! Ешь-ешь, пока не остыло! Между нами девочками, смотреть на тебя без слез невозможно. Кожа да кости!

Ужинать с Милой было легко и приятно. Леру не покидало ощущение, что они знакомы уже не первый год. И не просто знакомы, а дружны. А это было странно, потому что Лера понятия не имела, что такое дружба. Как выяснилось, она даже о семье имела весьма поверхностное представление. Вспомнив о семье, она тут же вспомнила об Игорьке. То, что она до сих пор ему не позвонила, было просто ужасно.

Мила дала ей свой мобильный телефон без лишних вопросов и даже деликатно вышла на террасу покурить. Дрожащими руками Лера набрала знакомый номер и мучительно долго вслушивалась в гудки вызова. Она уже решила, что ничего не выйдет, что Игорек не ответит на звонок с незнакомого номера, когда ей ответили.

– Слушаю! – Голос был мужской, приятный и незнакомый. Наверное, она просто ошиблась номером.

– Простите, – сказала Лера, уже готовая отключить связь.

– Валерия? – спросил незнакомец. – Вы ведь Валерия, да? Я рад, что вы, наконец, позвонили.

– Да, это я. – Лера покрепче прижала трубку к уху. – Кто вы? Где Игорь?!

– С Игорем все в порядке, – ответил незнакомец. Голос его звучал вполне себе доброжелательно, и на фоне этой доброжелательности особенно жутким показалось сказанное следом: – Ваш дядюшка пока жив. И только от вас зависит, останется ли он и дальше в полном здравии.

– Кто вы? – прошептала Лера, уже понимая, кто он, шкурой чувствуя, какую беду навлекла на Игорька.

– Вы можете называть меня Константином. И да, я тот человек, который убил ваших родителей.

– Человек… – Трубка стала скользкой, ледяной и тяжелой. Держать ее теперь приходилось обеими руками.

– Хорошо, я не совсем человек. – В голосе Константина отчетливо слышалась усмешка. – Впрочем, как и вы. Мы с вами очень особенные существа, Валерия. И мы можем быть полезны друг другу.

– Чем? – спросила она шепотом.

– Это не телефонный разговор. Судьбы человечества не решаются по мобильной связи. Предлагаю личную встречу. Без свидетелей. Вас я не трону, можете не сомневаться. Но вы должны понимать, какой опасности вы подвергнете своих новых друзей. Поверьте, я очень сильное и очень опасное… существо.

– Как? – спросила Лера, пытаясь за оглушительным биением собственного сердца расслышать сказанное в трубке. – Как нам встретиться?

– Я знаю, где вы, – тут же отозвался Константин. – Я знаю, с кем вы. Я, конечно, могу нанести вам визит вежливости. Но, боюсь, в этом случае мне придется сначала убить вашего дядюшку, а потом и вашу подругу. Не будете ли вы так любезны…

– Я приду к вам сама! – сказала Лера и вытерла выступившую на лбу испарину. Цербер, прислушивавшийся к разговору, подошел к ней вплотную. В его пустых глазницах полыхало красное пламя. Ее призрачный пес пойдет с ней! Уже легче. – Диктуйте адрес!

– Я рад, – отозвался Константин. – Давайте поступим так! Найдите предлог покинуть дом. За забором вас будет ждать мой человек. Он проводит вас ко мне. Договорились?

– Нет, – сказала Лера твердо и тут же торопливо добавила – Я хочу убедиться, что Игорь жив. Дайте мне с ним поговорить!

– Поразительное человеколюбие, – отозвался Константин после недолгой паузы. – Но ваше требование справедливо.

В трубке что-то защелкало и зашуршало, а потом в эфир ворвался испуганный голос Игорька:

– Лерик?! Лерик, это ты?

– Игорек!

– Приезжай! Умоляю тебя, приезжай! – крик в трубке сменился сдавленными рыданиями и пугающими, какими-то причмокивающими звуками.

– Игорек… – прошептала она.

– С вашим дядюшкой все хорошо, – отозвалась трубка голосом Константина. – Небольшая кровопотеря не принесет ему большого вреда. Конечно, только в том случае, если вы поторопитесь.

– Слышишь ты… Только попробуй…

Договорить Лера не успела, связь оборвалась. Она осторожно положила мобильный на обеденный стол рядом с чашкой с недопитым кофе, вытерла мокрое лицо подолом футболки, сделала глубокий вдох, приходя в себя, посмотрела на Цербера.

– У меня нет другого выхода, – сказала она шепотом.

Цербер кивнул в ответ.

Оставалось обмануть Милу. Это оказалось легко, потому что Миле позвонили с работы в тот самый момент, когда Лера мучительно пыталась придумать хоть какой-то мало-мальски подходящий предлог.

– Покой нам только снится! – сообщила Мила, прижимая мобильный телефон к уху и пятясь из кухни. – Да какие графики?! У старшей спрашивайте про графики! – послышался из холла ее громкий, командный голос. – А Горовой не может подождать до завтра?! Вот прямо срочно ему нужны эти чертовы графики?! Еще и приказ?! А за каким хреном нам юрист, если мы все должны решать сами?..

Разговор обещал быть долгим и жарким. Лере это было на руку. Допив свой остывший кофе, она помахала Милочке рукой, жестом давая понять, что поднимется к себе в комнату. Милочка, не отрываясь от разговора, рассеянно покивала в ответ.

Человек Константина, как и было обещано, ждал Леру за забором. Из придорожных кустов, тихо чертыхаясь и отмахиваясь рукой от лесного гнуса, выбрался рыхлый, лысеющий мужик. На нем были мешковатые джинсы и клетчатая рубашка со следами пота в области подмышек. В вырезе рубашки поблескивал серебром внушительного размера крест. На Леру мужик смотрел со странной смесью страха, решимости и лютого любопытства.

– Следуйте за мной, – сказал он неприятным, срывающимся на фальцет голосом.

По голосу-то Лера его и узнала. Это был Карп Черный, тот самый блогер, который прошлой ночью вел стрим из дома ее родителей.

– И не вздумайте что-нибудь выкинуть! – Толстой, поросшей рыжеватым волосом рукой он выпростал из-под рубахи крест. – Меня проинструктировали. У меня есть средства… специальные средства.

– Как скажете. – Лера наблюдала, как сзади к Карпу медленно подкрадывается Цербер.

– И молчите! Мне запрещено с вами разговаривать! – Наверное, Карп что-то такое почувствовал, потому что поежился и испуганно осмотрелся.

– Как скажете, – повторила Лера и тут же спросила: – Куда мы пойдем?

– Пойдем? – Карп посмотрел на нее удивленно, а потом на его лоснящемся от пота и жира лице появилась усмешка. – Мы не пойдем, а поедем. Здесь недалеко. Вперед! Вот по этой тропинке!

Он отступил, пропуская Леру вперед, и двинулся следом. Процессию замыкал Цербер, но Карп, разумеется, об этом не догадывался. В конце тропинки на выезде на гравийку их ждал древний «Фольксваген». Не выпуская Леру из виду, Карп открыл багажник и все тем же срывающимся на фальцет голосом велел:

– Забирайтесь внутрь!

– Внутрь багажника? – спросила она с удивлением, а в глазницах Цербера зажегся недобрый огонь.

– Ехать недалеко. – Карп расправил покатые плечи, а потом огладил свой крестик. – Ну, давайте!

Лера молча залезла в багажник. Последнее, что она видела перед тем, как крышка багажника захлопнулась, была пара красных огней за спиной у Карпа. Через несколько секунд машина качнулась, принимая в себя немалый вес водителя. Мотор завелся с натужным ревом. Лера закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и подготовиться к тому, что ждет ее впереди. Из оружия у нее при себе был только кухонный нож, прихваченный из дома Харона, и слабая надежда на свои ведьмовские силы, которых она в себе сейчас совершенно не ощущала.

Карп не обманул, ехали недолго, но дорога была разбитая и ухабистая. Скрючившуюся в багажнике Леру швыряло из стороны в сторону, ребра ныли, а воздуха не хватало. Она уже почти поддалась приступу панической атаки, почти решилась кричать и брыкаться, когда машина остановилась, а мотор заглох. Кажется, приехали. Вот только выпускать из багажника ее никто не спешил. Лера услышала тяжелые шаги, потом приглушенный голос. Карп с кем-то тихо разговаривал по телефону. Закончив переговоры, он все-таки отрыл багажник и зачем-то отскочил в сторону, словно готовился к тому, что Лера на него набросится. А смысл ей было набрасываться? Очевидно, что этот толстый и напуганный мужичок – не тот, кто ей нужен. Он всего лишь посредник.

Из пропахшего резиной и бензином багажника Лера выбиралась долго и неловко. Карп даже не пытался ей помочь. Зато краем глаза она успела заметить Цербера. Дышать сразу стало легче. Призрачный пес не бросил ее одну, не отстал от автомобиля, не заблудился в этих дебрях. А вокруг были самые настоящие дебри. Карп приткнул машину на обочине уже не дороги даже, а широкой лесной тропы.

– Дальше пешком, – сказал он и махнул рукой, указывая на темный проем, виднеющийся в зарослях орешника.

– Куда мы идем? – спросила Лера.

– Молчать! – взвизгнул Карп и зачем-то навел на нее камеру своего телефона. Руки его заметно дрожали. – Я сказал – вперед!

За его спиной материализовался Цербер, занес над лысой головой когтистую лапу.

– Все хорошо, – сказала Лера, обращаясь именно к Церберу.

– Тогда двигай вперед! – Кажется, камера придавала Карпу силы и уверенности, кажется, он не просто делал фото, а снимал видео. Зачем он ее снимает? – И даже не вздумай кинуться! Я все про тебя знаю, тварь!

– Как мило, – сказала Лера и нырнула под сень орешника.

Уже через несколько минут она поняла, где они. По ласковому шепоту в голове поняла. А потом темную зелень разбавили серые пятна. Впереди показался каменный, подсвеченный низким закатным солнцем забор с железной калиткой.

Карп набрал кого-то в своем мобильном, коротко сказал:

– Мы на месте. – И тут же велел Лере: – Стоять!

Она и не собиралась двигаться, она собиралась с мыслями и силами. Ни первых, ни вторых явно не хватало. Лера не представляла, с кем придется иметь дело, не представляла, как будет вызволять Игорька, и чего ей это будет стоить. Но другого выбора у нее все равно не было. Зато у нее был Цербер, и факт этот давал надежду.

Тихо скрипнула калитка. С той стороны, не выходя за границу усадьбы, стояла одетая в деловой костюм пожилая дама. На Леру и Карпа она смотрела с одинаковым настороженно-брезгливым выражением лица.

– Вы опоздали на пять минут, – сказала она и поджала тонкие губы.

– Где Константин? – спросил Карп и попятился. – Кто вы такая?

– Я Розалия Францевна, управляющая Гремучего ручья, – сказала дама и улыбнулась вежливой и самую малость презрительной улыбкой. – Константин поручил мне дальнейшую заботу о нашей гостье. – Она вперила взгляд в Леру. – Как вы себя чувствуете, дитя?

Ответить Лера не успела, засопел и заколыхался всем своим грузным телом Карп, навел черный глаз телефонной камеры на них обеих, прошипел:

– Мы так не договаривались, дамочки! Я буду разговаривать только с Константином! Мне было обещано эксклюзивное интервью!

– Интервью? – Розалия Францевна слегка нахмурилась, словно бы что-то припоминая, а потом кивнула: – Разумеется! Вы тоже можете войти, молодой человек.

Неожиданно крепкой хваткой она вцепилась в Лерину руку своей сухонькой, ледяной рукой, а второй приглашающе поманила Карпа. – И прекратите меня снимать, – сказала с нордической вежливостью. – Я не давала вам на это своего разрешения.

– Вы знаете, кто она такая? – спросил Карп, с явной неохотой засовывая мобильник в карман джинсов и снова выпрастывая наружу крестик.

– Я знаю, – кивнула Розалия Францевна. – Я знаю все, что происходит на вверенной мне территории, молодой человек. А теперь я бы попросила… – Она многозначительно посмотрела на темнеющее, но все еще подкрашенное закатно-красным небо.

– Понимаю, – сказал Карп. – Времени у нас с вами в обрез, – а потом добавил заговорщицким шепотом: – До заката солнца.

Розалия Францевна ничего ему не ответила, не выпуская Лериной руки, она двинулась по тропинке вглубь то ли леса, то ли парка. Они шли довольно долго, пока не вышли к какому-то белому павильону.

– Это оранжерея, – сказала Розалия Францевна в ответ на вопросительный Лерин взгляд. – Она еще не до конца отреставрирована, но то, что нам нужно, уже там, внутри.

Внутри оранжереи не было ничего, кроме строительных плит и какого-то деревянного ящика.

– Молодой человек, вы не могли бы сдвинуть это в сторону? – Спросила Розалия Францевна, указывая на ящик.

– Зачем? – спросил Карп, но под строгим взглядом дамы сдался, обеими руками уперся в конструкцию, надавил.

Конструкция поддалась неожиданно легко. Не рассчитав силы, Карп едва не упал. Он выругался, а потом с почти детским восторгом уставился на открывшийся им железный люк.

– Это что? – спросил он, пытаясь нашарить в кармане штанов свой мобильный.

– На территории усадьбы некогда имелась часовня, – тоном экскурсовода начала Розалия Францевна. – Она соединялась с оранжереей подземным ходом. К сожалению, во время войны часовня была разрушена, а подземный ход завален. Но во время реставрации усадьбы была восстановлена абсолютно вся подземная инфраструктура усадьбы.

– Подземная инфраструктура, – завороженно пробормотал Карп.

– Да. Под часовней имелась сеть помещений. – Розалия шагнула к люку. – Вы не поможете? – Она вопросительно посмотрела на Карпа.

– Черт побери! Конечно! – Тот обеими руками ухватился за торчащее в центре кольцо, потянул.

– Не нужно столько усилий, – сказала Розалия Францевна, вытаскивая из кармана наполненный чем-то прозрачным шприц. – Это немецкий подъемный механизм. – Игла впилась в толстую шею Карпа в тот самый момент, когда люк с тихим жужжанием начал отъезжать в сторону. – Не волнуйтесь, дитя! – Дама смотрела только на Леру. – В шприце всего лишь снотворное. Наш друг слишком любопытен и слишком досуж, а в предстоящем деле нам необходима исключительная приватность.

К тому моменту как она закончила, Карп уже лежал недвижимый на земле. Лицо его было безмятежным, а грудная клетка медленно вздымалась и опускалась.

– Прошу вас! – Розалия Францевна первая шагнула к открывшемуся люку, обернулась к Лере: – Константину не терпится с вами познакомиться. Кто бы мог подумать, что все это время вы были так близко! – Улыбка Розалии Францевны сделалась по-матерински теплой. – Уверяю вас, дитя! Вам нечего бояться! Можно сказать, вы самое дорогое, что у нас есть.

Подземный ход освещался яркими, забранными железными решетками лампами. Звуки шагов разносились по нему гулким эхом.

– История вашего рода так же интересна и в некотором смысле так же трагична, как история Константина. – А вот от голоса Розалии Францевны эхо отказывалось, не принимало. – Кстати, у вас с ним общий предок. Два древних рода, два удивительных жизненных пути. И оба вы – последние представители своего вида. Такая чудовищная несправедливость. Правда? Не отвечайте, дитя. Я понимаю ваше замешательство. И я не хочу отнимать у Константина удовольствие посвятить вас в происходящее. Кстати, мы уже почти пришли.

Розалия Францевна остановилась перед массивной железной дверью, приложила к считывающему устройству ключ-карту, и дверь с тихим жужжанием распахнулась.

После яркого света коридора это помещение казалось почти темным, оно освещалось лишь стоящей на столе лампой. Потребовалось время, чтобы глаза привыкли к смене освещения, и Лера смогла рассмотреть и внутреннее убранство подземной комнаты, и тех, кто в ней находился.

А это, в самом деле, была комната. Дорого и со вкусом обставленная антикварной мебелью, с кроватью под расшитым звездами балдахином, с книжным шкафом у стены, персидским ковром на полу и живыми цветами на кофейном столике. С викторианским креслом, в котором полусидел-полулежал человек. Игорек! В этом чертовом викторианском кресле сидел голый по пояс Игорек. Голова его беспомощно свисала на грудь, а на самой груди виднелись подсохшие потеки крови.

Позабыв про Розалию, Лера рванула к Игорьку, отбросила с его лба мокрые от пота волосы, заглянула в смертельно-бледное лицо.

– С ним все в порядке, душа моя! – послышался за ее спиной бархатный и уже знакомый голос. – Но жизнь его в твоих руках.

Лера обернулась на этот голос, готовая увидеть монстра, а увидела принца. Именно такими рисуют прекрасных принцев в дамских романах – высокими, белокурыми, белозубыми, широкоплечими и обаятельными красавцами.

– Я Константин, – представился принц и в галантном жесте приложил ладонь к груди. Его рубашка была не такой белоснежной, как улыбка. На его рубашке виднелись отвратительные бурые следы. – Наконец-то мы встретились, душа моя!

– Встретились, – машинально повторила Лера, а потом сказала: – Я пришла. Отпусти его! – Она посмотрела на Игорька, тот зашевелился, открыл глаза. Жив! Слава богу, жив!

– Какая же ты… – Тонко вырезанные ноздри Константина затрепетали, словно он учуял какой-то невероятной красоты аромат. – Черная книга не врет. Как же вкусно ты пахнешь! Как же тяжело противиться такому соблазну! Хорошо, что я сыт. Рози, – он посмотрел на Розалию Францевну, – ты оказалась весьма предусмотрительной, когда заставила меня поесть перед встречей с моей дорогой… – Он прищелкнул тонкими, музыкальными пальцами и продолжил: – Давай я буду называть тебя кузиной. В конце концов, нас, в самом деле, связывают родственные узы. Ты – мертворожденное дитя, потомок древнего венгерского рода. Я – последний из фон Клейстов, потомок старинного германского рода. Вижу, по глазам вижу, что кое-что ты уже знаешь и понимаешь. И даже, наверное, хочешь спросить, не самозванец ли я, ведь Отто Фон Клейст и его несчастная сестрица Ирма сгинули здесь почти сто лет назад.

Ему нравилось рассказывать! У него это хорошо получалось. Он мог бы стать прекрасным актером, если бы не стал убийцей.

– Мой прадед Грюнвальд фон Клейст был двоюродным братом Отто. Хиреющая, обедневшая, но все еще живая ветвь родового древа. В то трагическое и смутное время он тоже стал последним в роду, но темные силы благоволили нам – наш род не угас. Однако с каждым десятилетием завести потомство становилось все тяжелее и тяжелее. Человеческий род измельчал, женщины умирали, так и не успев выносить дитя. Моя покойная матушка была девятой женой у моего отца. Я говорю это, чтобы ты понимала масштаб проблемы. Ты ведь понимаешь, душа моя?

Застонал, завозился в кресле Игорек, Лера дернулась было к нему, но Константин предупреждающе вскинул вверх руку.

– С ним все хорошо. Прошу, не отвлекайся! Нам предстоит многое обсудить. И, пожалуйста, отойди чуть дальше. Твой аромат дурманит мой разум.

Он улыбнулся. И это уже была не человеческая улыбка – клыки его удлинились, а челюсть угрожающе выдвинулась вперед.

– Константин! – предупреждающе сказала Розалия Францевна и мягко взяла его за руку.

– Рози, она невероятна! – Клыки то увеличивались, то уменьшались до почти нормальных размеров. – Рози, мне тяжело…

С ласковой улыбкой Розалия Францевна потянула себя за волосы и каким-то привычным, отточенным до автоматизма движением сдернула их с головы. Не волосы сдернула, а парик, под которым оказалась белесо-поблескивающая, покрытая уродливыми рубцами кожа.

– Все хорошо, мой мальчик. – Она погладила Константина по белым кудрям. – Сейчас тебе станет легче.

Смотреть на это было невыносимо тяжело и невыносимо страшно, но Лера заставила себя смотреть, как Константин со звериным урчанием впился в дряблую старушечью шею чуть ниже основания обтянутого тонкой кожей черепа, как закатились то ли от боли, то ли от экстаза глаза Розалии Францевны, как ее тело начало медленно оседать на персидский ковер.

Константин поймал ее уже у самой земли, бережно подхватил на руки, уложил на кровать, заботливо укрыл пледом.

– Это моя боль, – сказал он, проводя острым черным когтем по одному из шрамов. – Рози вырастила меня, заменила мне мать. Сейчас я научился себя контролировать, но в детстве…

– Не вини себя, мой мальчик, – слабо просипела Розалия. – Все хорошо. Не вини себя.

Он поцеловал ее в морщинистую, еще больше иссохшую щеку губами, перепачканными в ее же крови, легонько сжал ее сухонькую руку, отошел от кровати и посмотрел на Леру.

– Все, теперь мне полегче. Но в будущем нам с тобой нужно будет что-нибудь придумать, душа моя.

– Клетка с пуленепробиваемым стеклом в моей цюрихской лаборатории – наилучшее решение! – И Лера, и Константин обернулись на этот мелодичный женский голос. – И не называй ее так – душа моя…

В комнату вошла ослепительной красоты блондинка. Если бы Константин не утверждал, что он последний в роду, Лера решила бы, что это его сестра.

– Марта, любовь моя, тебя никто не заменит! – Константин шагнул ей навстречу. – Ты же понимаешь, что все это ради тебя одной?

– Я понимаю, что в оранжерее лежит какой-то мужик, а в округе уже ходят никому ненужные слухи, – сказала Марта и вперила холодный взгляд в Леру. – Какая поразительная ирония судьбы, – сказала она и усмехнулась. – Ты была прямо у нас под носом в то самое время, когда мы землю рыли, чтобы тебя найти.

– И как я ее не почувствовал?! – Тонкие ноздри Константина снова затрепетали.

– Почувствовал бы, если бы слушал нас с мамой и оставался в усадьбе, а не развлекался в лощине. – Марта покачала головой. В голосе ее был упрек, а во взгляде – любовь. Такая же безграничная и безоговорочная, как и у Розалии. – Ты же знаешь, Константин, во что превратила невоздержанность нашего отца! Ты же помнишь, что написано в Черной книге!

– Я знаю и помню, любовь моя. И я единственный из рода нашел решение нашей проблемы. – Константин посмотрел на Леру. – Предвижу твой вопрос и, чтобы ты не мучилась, дам ответ. Мы с Мартой брат и сестра. Уточню: сводные брат и сестра. Мой отец женился на Рози и удочерил Марту. Мы выросли вместе, под одной крышей! Она знает про меня все! Все мои тайны и все мои беды! И как ты думаешь, мог ли я выбрать себе какую-то другую женщину? Кого-то не столь совершенного?

– Константин… – Марта прижалась щекой к его плечу. Это было так по-человечески, что Леру замутило. – Зачем ты все это ей рассказываешь?

– Затем, любовь моя, что она должна знать, должна понимать, что все это затевалось не просто так! Мне не нужен контроль над миром и личная армия, как несчастному Отто! Мои чаяния в разы скромнее и чище!

– Чего ты хочешь? – спросила Лера. – Какие чистые чаяния могут быть у такого, как ты?!

– Такие же, как и у всякого нормального мужчины. – Константин обнял Марту за плечи, притянул к себе. – Я хочу семью. Хочу жениться и завести детей. И я не хочу, чтобы моя любимая женщина умерла в родах, как моя матушка.

– А я не хочу стареть. – Марта смотрела на Леру задумчивым и полным тоски взглядом. – Мы и так потратили уйму времени на твои поиски, мертворожденная!

– Любовь моя, для меня ты всегда будешь прекрасной, – сказал Константин, но Марта в ответ лишь раздраженно дернула плечом.

– Мои биологические часики тикают. Тик-так, тик-так…

– Так укуси ее! – сказала Лера. Здесь, в этом винтажном подземелье, она не видела главное – она не видела Цербера. Это пугало. А страх всегда делал ее злой и дерзкой. – Укуси и слейся с ней в экстазе, дорогой кузен!

– Не могу, – сказал Константин и покачал головой. – Для того чтобы слиться в экстазе, как ты изящно выразилась, нам нужно преодолеть две непреодолимые преграды. Первая: укушенные мной люди теряют рассудок и превращаются в безмозглых кровожадных монстров. Ты могла убедиться в этом на примере своего папеньки. Я специально оставил его в живых, так сказать, для наглядности. Вторая преграда еще страшнее…

– Я хочу ребенка, – сказала Марта твердо и решительно. – Я хочу родить его сама и не хочу при этом умереть.

– Мы испробовали несколько вариантов. Мы даже прибегали к услугам суррогатных матерей. – Константин еще крепче прижал к себе Марту. Со стороны они казались влюбленными и совершенно нормальными. Только казались… – Шесть раз, если быть точным. Ни одна из этих женщин не смогла выносить дитя.

– Несколько потраченных впустую лет! – поставила точку Марта.

– И мы стали искать. Записи прадеда, письма Отто фон Клейста, Черная книга – наша фамильная библия! Мы потратили на это еще четыре года.

– Тик-так, тик-так… – повторила Марта. Сейчас она, обычная смертная женщина, казалась куда опаснее и куда безумнее Константина.

– Мы узнали о существовании таких же, как мы, но других! – Константин сейчас говорил о Григории и Астре. Лера была в этом уверена. – Их породил Отто фон Клейст. Но при этом они не потеряли разум. Мало того, у них, в отличие от нас, появилось одно весьма существенное преимущество!

– Им уже далеко за сотню лет. И они до сих пор живы! – В голосе Марты слышалась кристальная, ничем не прикрытая зависть.

– А еще они научились мимикрировать под нормальных людей: менять города, страны, профессии, имена и личины. Стоило мне только взять их след, как они исчезали. Хитрые лисы! У нас ушло еще два года на то, чтобы понять, что искать нужно не лабораторных крыс, а вещество, сделавшее их уникальными.

– Тик-так… – с каким-то мрачным удовлетворением сказала Марта. В тусклом свете лампы тени легли на ее прекрасное лицо беспощадно-реалистичной маской, не оставляя ни малейшего сомнения – завод в ее биологических часах очень скоро подойдет к концу.

– И мы вышли на твоих родителей, Валерия, – продолжил Константин. – На твоих настоящих родителей. Печальная история. Соболезную.

Ничего он не соболезновал, он переживал о потраченных усилиях и часиках своей ненаглядной Марты.

– И еще на год отказались от поисков, – сказала Марта с досадой.

– Я отказался – не ты! – Константин поцеловал ее в висок. – Моя Марта врач-репродуктолог! Очень хороший врач с очень острым умом!

– Я оставила себе копии всех медицинских документов, всех заключений, сохранившихся после той аварии, – сказала Марта, разглядывая Леру именно так, как ученый разглядывает лабораторную крысу: с задумчивым интересом. – Оставила в качестве подтверждения нашего провала, а нашла надежду. Мы думали, что ты погибла в той аварии вместе с родителями, мы даже не предполагали возможность подмены. Кстати, да, Валерия, твои родители мертвы уже больше двадцати лет, а те, другие, не настоящие. Если хочешь, я покажу тебе копии, чтобы ты так не убивалась из-за их преждевременной кончины. У вас разные группы крови. У них – первая, у тебя четвертая. Так не бывает, это нарушает законы природы и генетики. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать выводы и начать поиски!

– И времени терять не пришлось, – сказала Лера шепотом.

– Как сказать. – Марта смотрела на нее с раздражением и, кажется, с ревностью. – Стоило только нам выйти на твой след, как ты снова пропала, мертворожденная мерзавка!

– Марта, – сказал Константин с мягким укором, – позволь, об остальном расскажу я. Мне очень хочется, чтобы конец этой истории наша девочка узнала от кого-то по-настоящему родного.

– Пожалуйста! – Марта отступила к книжному шкафу, и фигура ее почти растворилась в сумраке. – Не отказывай себе в удовольствии, любовь моя!

Прежде чем заговорить, Константин подошел к Игорьку, встряхнул его за плечо. Игорек застонал, открыл глаза.

– Не трогай его! – Лера шагнула к креслу, но Константин предупреждающе вскинул руку.

– Поразительно! Ты знаешь, что этот человек тебе не родственник, но все равно пытаешься его защитить, душа моя. Боюсь, мне придется тебя разочаровать. Но начну сначала. Как уже сказала Марта, ты пропала в тот самый момент, когда мы вышли на твой след. Ты как сквозь землю провалилась. Это теперь мы знаем про аварию и кому, а тогда… А тогда что мы только не предпринимали, чтобы найти тебя! Мне даже пришлось допросить твоих родителей. Твоих приемных родителей. У меня есть некоторые… способности.

– Гипнотические, – послышался из темноты голос Марты.

– Они действительно не знали, что с тобой случилось. Но, если тебе станет от этого легче, они не особо переживали. Ни отец, ни даже мать. Впрочем, мать хотя бы пыталась сделать вид, что ей не все равно. Она наняла частного детектива для твоих поисков. Но вот незадача, этот человек пропал точно так же, как и ты! Наши поиски застопорились, появились кое-какие дела…

– Ты ушел в штопор, Константин! Ты заигрался в эти свои вампирские игры! – сказала Марта с укором.

– Вампирские игры… – повторил Константин мечтательно. – Нет, это не я заигрался. Это такое особенное место. Дедуля Отто был прав, когда писал в своих письмах, про его целительные силы. Здесь все иначе…

– Избыточное потребление человеческой крови опасно в любом месте. Оно приводит к потере рассудка, Константин! – В голосе Марты теперь слышалась тревога. – Мы знаем массу примеров… Это безответственно с твоей стороны! Сначала тот автобус, потом эти туристы. Я закрывала на все глаза, но ты взялся за персонал центра, Константин! Ты поставил под удар весь наш план!

Константин улыбнулся, покачал головой:

– Любовь моя, ты говоришь так, словно я какой-то наркоман или алкоголик, неспособный контролировать свои низменные порывы. Кстати, о наркоманах и низменных порывах! Валерия, кто подсадил тебя на наркотики? Кто внушил чувство вины, неполноценности и прочие глупые страхи? Можешь не отвечать! Понимаю, что это больно. Поэтому скажу сам. Все это сделал твой любимый дядя Игорь. Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, такая защитная реакция свойственна человеческой психике, но давай я буду рассказывать дальше.

– Ты врешь, – сказала Лера, хотя уже сама прекрасно понимала, что так все и есть.

Константин не стал спорить, лишь покачал головой.

– Ты была помехой и обузой не только для своих родителей, но и для него. До твоего появления он был любимым младшим братом, единственным наследником. Какое-то время он присматривался, анализировал…

– Это неправда! – закричала Лера.

– Хорошо. – Константин вздохнул. – Я предвидел такую реакцию, поэтому давай спросим у него самого. – Он склонился над Игорьком, заглянул ему в глаза, сказал ласково: – Поговори с ней. Говори правду, скажи все, что чувствуешь и все, что думаешь. Говори!

И Игорек заговорил…

– Как же я тебя ненавижу, Лерун! – сказал он и сплюнул себе под ноги. – Ненавидел с того самого момента, как увидел тебя в первый раз! Ты отняла мое будущее, маленькая гадина!

– Игорек…

– Молчать! Да, это я подсадил тебя на дурь! Ты просила успокоительные таблетки, а я давал тебе наркоту. Ты просила ничего не говорить родителям, а я рассказывал твоему отцу, какая ты ненадежная, слабая и безмозглая. Было бы идеально довести тебя до передоза или самоубийства, но всякий раз, когда я уже был почти у цели, твоя мамаша запирала тебя в какую-нибудь клинику, и приходилось начинать все сначала.

– Расскажи про аварию, Игорь, – попросил Константин. – Расскажи, нам всем очень интересно!

– Аварию? – Игорек оскалился. Теперь он тоже был похож на упыря – яростного и беспощадного. – У тебя как-то получилось вырваться из-под контроля. Ты была чиста несколько лет и не подпускала к себе никого из семьи, даже меня. И твой папашка вдруг решил, что из тебя может выйти толк. Он так мне однажды и сказал, что ты можешь на что-нибудь сгодиться. А я не мог этого допустить, Лерун! Я слишком долго ждал…

– Что ты сделал, Игорек? – спросила Лера, уже зная ответ.

– Я нанял человека, заплатил ему чертову кучу бабок.

– То сообщение написал ты? Это был не отец?

– Я. Очень неосмотрительно оставлять мобильник без присмотра рядом с непутевым младшим братом. – Игорек хихикнул. – Ты тогда сильно расстроилась, Лерун? Надеюсь, что да. Ты расстроилась и слетела с катушек. В том баре было много свидетелей, готовых подтвердить, что ты села за руль пьяной. Моему человеку, этому безмозглому уроду, оставалось лишь организовать ДТП.

– Он организовал, – сказала Лера.

– Но он не убедился, что ты сдохла!!! – Игорек сорвался на визг. – Он сказал, что дело сделано, но не проверил даже чертов пульс! А когда я велел ему довести все до конца, ты пропала! Ты не сдохла, а испарилась, Лерун!

– Добрые самаритяне нашли ее в овраге и отвезли в больницу, – сказал Константин.

– А мне пришлось изворачиваться перед Аленой, ее матерью, рассказывать, что наша безмозглая девчонка снова сорвалась. И снова отправлять этого урода на ее поиски!

– Кстати, что стало с уродом? – спросил Константин с интересом.

– Я не знаю! Он пропал! Затерялся в этом чертовом городишке, в этих чертовых оврагах… – Голос Игорька затих, словно бы из него вышел весь воздух и все силы. – Он пропал, а ты нашлась…

– Я нашлась, Игорек. – Лера потерла глаза. В них как будто насыпали песка, смотреть было тяжело и больно, словно через пелену. Да, всегда больно разочаровываться в самых близких…

– Как же я тебя ненавижу… – прохрипел Игорек, и в этот самый момент над ним склонился Константин.

Случившееся секундой позже Лера не видела из-за застилающей глаза пелены и стремительности происходящего. Игорек дернулся, как-то неестественно выгнулся в кресле, запрокинул голову, глядя прямо в глаза склонившемуся над ним Константину, а потом захрипел и забулькал, задергался в конвульсиях и застыл с открытым ртом и разорванным горлом.

Лера закричала. От ее крика задребезжало стекло в лампе…

– Все хорошо, душа моя, – сказал Константин, стирая с губ кровь. – Я за тебя отомстил. Я всегда присматриваю за теми, кого считаю членами своей семьи. А ты теперь одна из нас. Или скоро станешь одной из нас.

– Я скоро стану упырем?! Или сумасшедшей старухой, готовой кормить тебя своей кровью?! Или стареющей красоткой, которой никогда ни за что на свете нельзя становиться матерью?! Кем я стану в твоей стае, Константин?!

Неожиданно для самой себя Лера успокоилась, взяла себя в руки, взяла под контроль то, что бурлило в ней и рвалось наружу. Она приготовилась.

– Не получится по-хорошему, – послышался из темноты голос Марты. – Бокс из пуленепробиваемого стекла и лаборатория в Цюрихе – наилучший выход, Константин. Не нужно изобретать велосипед, твой прадед знал, как обращаться с такими, как она. Глупо рассчитывать, что она станет жертвовать свою кровь добровольно.

– Даже ради наших будущих детей? – Лицо Константина расплылось в улыбке, которая не оставляла ни единого сомнения в том, что он сумасшедший. – Даже ради своих будущих маленьких племянников? Что скажешь, кузина?

Он смотрел на Леру глазами, в которых плескалось безумие. По его лицу скользила тень скорой трансформации.

– Пошел к черту! – сказала Лера, группируясь, мысленно собирая в кулак все свои силы, готовясь к неминуемому нападению.

– Как невежливо. – Константин покачал головой. – Тебя приняли в лоно семьи, можно сказать, поделились своей болью, а ты не хочешь поделиться своей.

Трансформация в упыря началась как-то исподволь: что-то тихо щелкнуло, словно сломалась какая-то из лицевых костей, челюсть выдвинулась вперед, клыки тоже выдвинулись, глаза налились чернотой и голодной мутью.

– Константин! – вскрикнула Марта и встала между Лерой и наступающим на нее монстром. – Константин, опомнись!

Это только со стороны казалось, что Марта ее защищает. Увы, на самом деле, она не видела в Лере человека. Она видела в ней лабораторную крысу. Бесценную лабораторную крысу. И она стояла на линии огня: заслоняя Леру от Константина, а Константина от Леры. Наверное, если бы Марта была таким же кровожадным монстром, Лера бы не колебалась, не думала про линию огня. Но Марта была человеком, и Лера замешкалась. Промедление стоило ей свободы. Стараясь не упустить из вида этих двоих, она совершенно забыла про Розалию. Лера вспомнила о старухе, лишь когда острая игла вонзилась ей в шею, а и без того темный мир сделался совсем непроглядным.

Милочка позвонила в тот самый момент, когда Мирон выходил из больницы.

– Мирон, ты только не волнуйся, – сказала она, и лоб Мирона тут же покрылся холодной испариной от дурного предчувствия.

– Что случилось? – спросил он, сбегая с крыльца больницы. – Что-то с Лерой?

– Что-то с Лерой, – отозвалась Милочка и тут же неестественно бодрым тоном добавила: – Но я надеюсь, ничего страшного!

– Что? – спросил Мирон, выглядывая среди машин на парковке свою. – Где она?

– Она пропала, – сказала Милочка. – Прости, Мирон, я отлучилась всего на пару минут, и она тоже… отлучилась. Я подумала, что она ушла к себе в комнату, а она ушла совсем…

– Ушла совсем? – Мирон плюхнулся на водительское сиденье, завел мотор. – Куда она могла уйти?!

– Я не знаю. Она попросила мой мобильник, чтобы кому-то позвонить, а потом позвонили мне. Я отвлеклась, и вот…

– Людмила Васильевна, кому она звонила? У вас сохранился этот номер?

Машина взревела и рванула с места.

– Сохранился.

– Я еду! Скиньте номер Харону, пусть пробьет, чей он, и откуда был сделан звонок.

– Причем тут Харон?..

– У него есть знакомый хакер! – оборвал ее Мирон. – Звоните! И как только что-то выяснится, сразу же звоните мне! – Перед тем, как отключить связь, он спросил: – Где Григорий и Астра?

– Уехали, – отозвалась Милочка. – Сразу вслед за тобой и Хароном. Сказали, что им нужно кое-что проверить, обещали не задерживаться.

– У вас есть номера их телефонов?

– Только Астры.

– Звоните! Но сначала Харону.

– Может быть, она просто вышла прогуляться? – спросила Милочка с надеждой. – Я сейчас пойду посмотрю…

– Мила!!! – Мирон втопил в пол педаль газа. – Оставайся дома! – От волнения он и сам не заметил, как перешел на «ты». – Там может быть опасно! – Он уже хотел бросить трубку, когда вспомнил о Цербере: – Мила, а где Цербер?

– Я не знаю, где Цербер! – заорала она в трубку. – Я ж его не вижу!

– Все хорошо, – сказал он успокаивающе и примирительно. – Мила, прости. Просто сделай то, что я прошу, и оставайся дома.

– А ты оставайся на связи. – Она секунду помолчала, а потом сказала: – Знаешь, мне кажется, нас кто-то специально выманивал из дома.

И ведь она была права! Присутствие Мирона в больнице было совершенно необязательно! Дежурный врач приехал в отделение за час до него. Не было никакого смысла в этой перестраховке. А старшая медсестра, опытная и закаленная в реанимационных горнилах, не могла толком объяснить, с чего вдруг решила, что присутствие в отделении заведующего жизненно необходимо.

Харона тоже выманили из дома по какому-то совершенно надуманному поводу. Кто-то из родственников какого-то усопшего устроил скандал и потребовал на разборки «самого главного». И закаленный в горнилах ритуальной службы дневной администратор не сумел самостоятельно справиться со скандалистом.

Милочке утром звонил начмед Горовой, что-то кричал в трубку, требовал «отчеты и срочно прибыть на рабочее место». Но, в отличие от них с Хароном, Милочка оказалась куда более стрессоустойчивой и просто послала Горового по известному адресу. А потом Милочке снова позвонили, но на сей раз, чтобы просто отвлечь ее внимание.

Представить, что старшая медсестра реанимационного отделения, дневной администратор погребальной конторы и начмед Горовой являлись частью одной преступной банды, Мирон не мог. Зато запросто мог представить, как какой-то хитрый первородный упырь берет в оборот их наивные души и заставляет говорить то, что ему нужно.

Как обстояли дела с Астрой и Григорием, Мирон не знал. Вряд ли этих двоих можно было провести, как малых детей, такой ерундой. Скорее всего, они и в самом деле уехали по каким-то неотложным делам. Где в это время шастал Цербер, он тоже не знал, но очень надеялся, что призрачный пес рядом со своей хозяйкой. Оставалось собрать волю и терпение в кулак и дождаться звонка от Харона.

Харон позвонил спустя пять минут. Голос его звучал ровно и привычно равнодушно.

– Это номер ее дяди, – сказал он, не тратя время на приветствия.

– Геолокация?

– Гремучий ручей.

– Я еду туда! – Мирон направил машину с основной трассы на заброшенную дорогу.

– Я тоже. Цербер с тобой?

– Надеюсь, Цербер с ней!

В очередной раз мобильный зазвонил, когда Мирон уже был на подъезде к лощине. Это был Григорий. Назвать его прадедом не поворачивался язык.

– Привет, – сказал Григорий, и в голосе его Мирону почудилась какая-то непозволительная расслабленность. – Валерия в Гремучем ручье.

– Да, мы уже догадались. Как она вообще там оказалась?

– Приехала вместе с Карпом Черным. Это…

– Я знаю, кто такой Карп Черный. – От волнения Мирон едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. – Какие дела у него могут быть с Лерой?

– Ты далеко от усадьбы? – спросил Григорий.

– Минутах в пятнадцати.

– Хорошо, этого хватит, чтобы ввести тебя в курс дела.

Григорий не соврал. Ровно через четверть часа Мирон знал и про Константина фон Клейста, и про Марту с Розалией Францевной – тех еще демониц в человеческом обличье. И про странную коллаборацию дурочка Карпуши Черного с Константином. И про дядюшку Леры, который на поверку оказался подонком и преступником, ради собственной выгоды сначала годами сводящим с ума единственную племяшку, а потом задолбавшийся ждать, и решившийся на убийство. Вот такой дивный клубок скорпионов и сколопендр! И так сходу не решишь, какой вид страшнее: человеческий или упыриный! И где-то там, в самом центре этого клубка – его Лера, девчонка, ради которой все и затевалось!

– Астра была в доме дядюшки. Его там нет, но есть следы борьбы и крови. Поскольку его телефон геолоцируется в усадьбе, я почти уверен, что он тоже там. Живой или, что более вероятно, уже мертвый. Карпа Черного, скорее всего, тоже уже нет в живых. Константину не нужны лишние свидетели, – закончил свой рассказ Григорий.

– Вы все это время знали? – спросил Мирон. – Про этого ублюдочного упыря вы знали и молчали?!

– Мы не знали всего, но примерно два года назад надежный человек проинформировал нас с Астрой, что нас ищут. И тогда мы разделились. Астра продолжила поиски Леры, а я занялся теми, кто решил на нас поохотиться.

– И когда вы узнали? – Машина въехала под сень старых деревьев, когда снаружи стало совсем темно. Даже слабый лунный свет не пробивался сквозь плотное переплетение ветвей.

– Сегодня, – сказал Григорий с легкой досадой. – Мы подозревали, что все пути ведут в Гремучий ручей, и поэтому приняли меры. Астра даже поселилась в усадьбе, чтобы не упустить ничего подозрительного. Мы чувствуем себе подобных, Мирон. Константина не было ни среди персонала, ни среди гостей.

– Но кто-то тем временем все равно жрал окрестных людишек. – Мирон не хотел дерзить, просто, чем ближе была усадьба, тем сильнее он волновался.

– Наша вина, – сказал Григорий. – Первым делом мы заподозрили Марту Литте и старуху, но они оказались людьми.

– А про эту хиреющую родовую ветвь вы когда вспомнили? – спросил Мирон.

– Мы про нее никогда не забывали. Мы искали их точно так же, как они искали нас. – Голос Григория слегка терялся из-за треска помех. – Почти сто лет.

– Ну вот! По ходу, все нашлись. – Мирон остановил машину, выбрался на дорогу, осмотрелся.

– Не суйся туда без нас, – сказал Григорий. – Это существо – первородный вампир. Чтобы завалить его прадеда, понадобились все наши силы! Мирон, дождись меня и Астру!

– Что вы говорите?! Плохо слышно! Связь не ловит… Я перезвоню…

На самом деле связь была! И связь была, и недостающая информация! Единственное, чего у Мирона не было – это времени! Он не станет отсиживаться в кустах, когда Леру собираются разобрать на органы какие-то залетные упыри!

Прямо на дороге, всего в нескольких метрах от машины, возник призрачный силуэт. Мирон едва успел затормозить. Истошно завизжали тормоза, запахло горелой резиной. Цербер остался стоять на месте.

Чертыхнувшись, Мирон выбрался из салона, подошел к Церберу.

– С Лерой все в порядке? – спросил, сдергивая с плеча рюкзак.

Цербер мигнул утвердительно, но как-то не особо уверенно.

– Она в усадьбе?

Еще одно утвердительное мерцание глаз в ответ.

– А я принес твою сбрую. – Мирон встряхнул рюкзак, в нем тихо брякнул серебряный ошейник. – Я так понимаю, в финальной битве с тьмой на тебя одного вся надежда! Что с ней теперь делать?

Цербер лег на землю, понурил голову.

– Ты знаешь, но объяснить не можешь?

Цербер кивнул.

– А картинку? Картинку показать ты сможешь? Ну, что-то из твоих воспоминаний, из твоих прежних жизней? Как там все было? Как ты воплощался и что для этого нужно?

Огонь в пустых глазницах мигнул утвердительно, а потом призрачный пес красноречивым жестом закрыл голову передними лапами.

– Значит, картинку покажешь, но будет больно?

Цербер кивнул.

– Хоть выживу?

Цербер мигнул трижды, и Мирон усмехнулся. Он встал на колени перед псом и, сделав глубокий вдох, ткнулся лбом в его призрачный череп. В первое мгновение Мирон ничего не почувствовал и даже успел решить, что их план по обмену инфой провалился, но потом в голове вспыхнуло ослепительно яркое белое пламя, тело наполнилось невыносимой болью и невыносимыми воспоминаниями. Перед его внутренним взором проносилась череда одинаково красивых, одинаково смелых и одинаково отчаянных женских лиц. Эти женщины сражались не за себя, а за будущее своего рода. И плата их была непомерно велика. Чтобы Темный пес мог восстать из мертвых и защитить живых, им приходилось жертвовать собственными жизнями. Нельзя было откупиться несколькими ритуальными каплями крови! Крови должно было быть много. Критически много… Вот такой получался цугцванг…

…Последняя вспышка сбила Мирона на землю, вышибла из головы чужие воспоминания, а из тела весь воздух. Он скрючился на земле, застонал в бесполезной попытке вдохнуть. Он почти умер перед тем, как смог, наконец, сделать первый вдох. А потом еще непростительно долго просто лежал на земле, уставившись на круглую, чуть погрызенную по краям луну. Рядом лежал Цербер, красное пламя в его глазницах едва-едва тлело.

– И что, никаких других вариантов? – спросил Мирон и не узнал собственный по-стариковски хриплый голос.

Цербер помотал головой.

– А если навалимся всей бандой?

Цербер вздохнул. Теперь, после обмена инфой Мирон отчетливо слышал и это шумное дыхание, и жалобное песье поскуливание.

– А если оставить все как есть? Если не убивать этого гада? Если посадить на цепь, как Кощея Бессмертного? И пусть сидит там себе, чахнет!

Цербер снова вздохнул. Вид у него был несчастный. У самого Мирона, похоже, тоже. В его голове больше не было ни дельных мыслей, ни приемлемых вариантов. В его голове были только боль, безысходность и паника. Но сдаваться он не собирался. Не на того напали! Подумаешь, вековая традиция у них такая: сиятельные девки мрут ни за что ни про что! Двадцать первый век на дворе, цивилизация!

– Прорвемся, дружок! – сказал он и погладил Цербера по черепушке. После состоявшегося обмена инфой это прикосновение не отозвалось в теле привычной болью.

Мирон уже почти пришел в себя и почти принял вертикальное положение – осталось только справиться с головокружением, – когда ожил его мобильный. Звонил Харон.

– Они собираются вывезти ее из Гремучего ручья, – сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Только что из ворот усадьбы выехал реанимобиль. Я думаю, они понимают, что мы идем за нашей девочкой. Это их план «Б», Мирон!

– Нашей девочкой… – повторил Мирон ошалело, а потом спросил: – Зачем реанимобиль?

– Никто не станет досматривать «Скорую». В реанимобиле есть все необходимое для перевозки тяжелого пациента.

– Почему тяжелого? – Мирон помотал головой, таким нелогичным способом пытаясь прогнать головокружение и панические мысли.

– Потому что такую, как Лера, логичнее и безопаснее транспортировать в бессознательном состоянии.

Харон по всем пунктам был прав, но как же не хотелось с ним соглашаться!

– Я еду за ними, Мирон. Думаю, они выберут старую дорогу. Ты где?

– Я только что с нее съехал. Я могу их перехватить!

– Не делай глупостей, – попросил Харон. – Они не остановятся добровольно, а останавливать «Скорую» силой опасно.

– Давай решать проблемы по мере их поступления! – Мирон отключил связь. – Цербер, ты слышал?

Он обернулся, но призрачного пса больше не было на тропинке.

– Значит, слышал…

Слышал и помчался на помощь к своей хозяйке. Астра что-то такое говорила, что Цербер может защитить Леру от упырей. Имела ли она в виду только простых упырей или и первородных тоже? Или просто врала, чтобы Мирон не путался у нее под ногами и не мешал охранять Леру? Как бы то ни было, но для финальной битвы годился только воплощённый Темный пес, только он мог стать реальной угрозой для вампирской кодлы. А Мирон только что выяснил, что воплощение – не вариант! Совсем не вариант!

Харон не ошибся! Реанимобиль на всех парах несся по старой дороге. Он был еще далеко, но Мирон уже отчетливо видел и свет фар, и синие огни мигалки. Он видел, но не представлял, как правильно поступить.

Вариант был только один. Дурной, опасный вариант! Но другого, к сожалению, не было. Мирон чертыхнулся, поставил машину поперек дороги, схватил рюкзак, выбрался из салона, приготовился ждать и надеяться на чудо. Потому что спасти эту патовую ситуацию могло только чудо! Потому что, если водитель «Скорой» решит не останавливаться, а пойдет на таран, может случиться катастрофа…

И чудо случилось. Одновременно с катастрофой. Кто-то другой, куда более сильный и более отчаянный, решил все за Мирона. Летящая в ночи «Скорая» всего в нескольких десятках метров от него вдруг словно наткнулась на невидимую преграду, пошла юзом, взлетела в воздух и, кувыркнувшись в полете, как брошенная детской рукой игрушка, слетела с дороги в овраг.

Не чувствуя ни рук, ни ног, без единой мысли в голове, Мирон бросился к обочине. Там, внизу, продолжали истерично мерцать синие огни, но царила такая страшная тишина, от которой закладывало уши. А серое полотно заброшенной дороги уже снова подсвечивал свет фар. И с одной стороны, и с другой. Черный катафалк Харона и желтая машинка Милочки нос к носу замерли на дороге в тот самый момент, когда Мирон ломанулся вниз по искорёженному, вспаханному «Скорой» склону оврага.

Лера оказалась в своем призрачном замке в тот самый момент, как жало иглы впилось ей в шею. И в тот самый момент, как она там оказалась, вспыхнуло пламя в камине, встрепенулись и расправили пожухшие лепестки розы в хрустальных вазах. И замок, и камин, и огонь, и розы казались неустойчиво-зыбкими, чуть-чуть ненастоящими. Как бы то ни было, это ее место силы, место, в котором она пережидала кому, в котором в своих снах встречалась с Мироном. Сейчас она не была в коме и не уснула. Сон ее был медикаментозный, порожденный ядовитым содержимым шприца, но даже в этом эрзаце она могла оставаться хозяйкой самой себе. Лера шагнула к одному из окон, стерла пыль и паутину с холодного стекла, прижалась к нему лбом, чтобы лучше видеть, что происходит там, в реальном мире.

А в реальном мире царила деловитая суета. Лера видела себя, лежащую в самом центре персидского ковра, видела Розалию с опустевшим шприцем в руке. Видела победную улыбку Марты и разочарованную – Константина. Все они стояли над ее телом. Лера не могла слышать их голоса, но понимала – они держат военный совет, решают, как лучше с ней поступить.

Картинка за окном пошла рябью и помутнела. Лера шагнула к следующему подернутому инеем окну, подышала на стекло, заглянула в образовавшуюся проталину. Ее тело под чутким присмотром Марты грузили в «Скорую» два санитара. Константин и Розалия держались в стороне, о чем-то вполголоса разговаривали. Когда задняя дверь «Скорой» захлопнулась, Константин, ослепительно улыбаясь, шагнул к санитарам. Лера уже знала, что будет дальше, но все равно не успела отступить от окна…

Он их не убил, не подарил ту ужасную, но быструю смерть, которую подарил ее маме и Игорьку. Он подарил им не-жизнь. Он подарил не-жизнь не им одним. В темноте, до которой не мог добраться свет фар, стояли голодные и нетерпеливые тени. Пока еще послушные воле своего создателя, но уже готовые ринуться на охоту, на поиски тех, кого они когда-то любили или просто знали. Среди них, переминаясь с ноги на ногу и одергивая неопрятную клетчатую рубашку, стоял Карп Черный. В правой руке он по-прежнему сжимал свой мобильный телефон, но смотрел на него непонимающим взглядом, словно силился вспомнить, что это такое. Наверное, вспомнил. Наверное, самые важные связи перегорали в зараженном мозгу в последнюю очередь, потому что Карп навел камеру телефона прямо на Леру. Вспыхнуло белое пламя фотовспышки. Лера отшатнулась от стремительно теряющего прозрачность стекла.

За ее спиной послышалось тихое ворчание, вокруг босых ног ласково обвился чешуйчатый хвост.

– Цербер, ты здесь. – Лера улыбнулась, но оборачиваться не стала. У нее оставалось еще одно окно. Еще один экран во внешний мир. На нем она увидела Мирона.

…Мирон стоял посреди пустынной дороги. Взъерошенный, расхристанный, с решительным и одновременно безумным выражением лица. Он смотрел вперед, туда, где в темноте рождались робкие блики проблесковых огоньков. Он смотрел и решал, как будет останавливать несущуюся на него «Скорую», как будет спасать ее, Леру. Может быть, ценой собственной жизни спасать. Дурак…

Его силы не хватит. Ни силы, ни воли, ни отчаяния, ни доброты. Его жертва будет бессмысленной и нечестной. А Григорий и Астра, машины которых прямо сейчас мчатся по заброшенной дороге, не успеют. А если даже успеют, то тоже ничего не смогут сделать. И Харон с Милой тоже не успеют, хотя они уже совсем близко. Все эти чудесные люди погибнут за нее и по ее вине. Потому что по оврагу уже скользят спущенные с поводка голодные и нетерпеливые тени. Десятки теней! Как только эти твари почуют первую кровь, битва будет проиграна.

Обеими руками Лера уперлась в стекло. Отсюда, из своей призрачной темницы, она не могла достучаться до бодрствующего и полного решимости Мирона, но, возможно, она сможет достучаться до реальности по ту сторону окна.

– Цербер, отойди подальше, – сказала Лера и со всей силы врезала кулаком по стеклу…

…Лобовое стекло «Скорой» пошло сетью трещин, словно в него бросили камень.

…Лера ударила второй раз. Теперь она видела тех, кто сидел в кабине. Константин за рулем, рядом Марта. Оба одеты в синюю медицинскую униформу. Во взглядах обоих – удивление и тревога. А за сетью стремительно расползающихся трещин в свете фар посреди дороги – одинокая фигура готового на все Мирона…

…Лера ударила в третий раз, и лобовое стекло разлетелось на сотни осколков. И лобовое стекло, и оконное. Закрываясь руками от летящих в нее осколков, Лера закричала, отшатнулась и упала.

Ее падение было стремительным и закончилось не на каменном полу замка, а на сырой, пахнущей прелыми листьями земле, под железной каталкой с беспомощно крутящимися в воздухе колесами. Ее падение закончилось под истошный, дикий вой, который не может и не должно издавать человеческое горло. Ее падение закончилось автокатастрофой и реальностью.

Лера выползла из-под каталки, осмотрелась. Это место было ей знакомо. В этом месте она едва не умерла в первый раз. Едва не умерла в первый, и почти умерла во второй. Так иронично! Рядом в темноте вспыхнули два красных огня, и сразу стало легче. Цербер нырнул вслед за ней из выдуманной реальности в настоящую.

Ухватившись за теплый бок «Скорой», Лера поднялась на ноги, медленно двинулась вперед, туда, где тоскливо и безысходно выл какой-то дикий зверь. Цербер предупреждающе зарычал, но она не обратила на него внимания. Она должна понимать, должна видеть…

…Марту выбросило из кабины. Она лежала на мягкой подушке из мха и смотрела в небо. Из-под ее подбородка торчал осколок стекла. Того самого стекла, которое должно было разбиться безопасно, не оставляя острых осколков. Разбилось опасно. Смертельно опасно.

Над Мартой стоял на коленях Константин. В нем мало что осталось от прежнего белозубого и белокурого принца. В нем мало что осталось от человека. Он выл, запрокинув искаженной мукой лицо к желтой луне. И в этой своей тоскливой безысходности он был больше похож на оборотня, чем на первородного вампира. Впрочем, что Лера вообще знала о первородных вампирах?..

Вой оборвался внезапно, и в воцарившейся тишине послышался тот самый уже знакомый Лере щелчок ломающихся лицевых костей. Константин трансформировался стремительно и, кажется, необратимо, окончательно превращался в смертельно опасного зверя. Со страдальческим и одновременно голодным стоном он выдернул осколок из шеи Марты. Струя крови залила его лицо, то, что когда-то было лицом. Длинные клыки с мерзким чавканьем вонзились в шею Марты. Если у нее и был минимальный шанс, то его не стало в этот самый момент. Если Константин и планировал обратить ее в красивую, никогда не стареющую, почти первородную богиню, то просчитался. Или не рассчитал собственные силы. Или не справился с голодом. Или просто сошел с ума от горя. Этих «или» было так много, что Лера сбилась со счета. Они закончились в тот самый момент, когда оторванная голова Марты покатилась по земле, подпрыгивая на моховых кочках, натыкаясь широко распахнутыми глазами на ощетинившиеся сучьями кусты.

Нужно было уходить, бежать отсюда, пока есть время, но Лера оставалась на месте, завороженно наблюдая, как медленно-медленно расправляет плечи залитое кровью красноглазое существо, как обводит овраг ничего не видящим взглядом, как принюхивается по-звериному и ухмыляется сумасшедшей, теперь уже точно сумасшедшей улыбкой. А потом издает едва различимый мелодичный звук, лишь отдаленно похожий на свист. Таким свистом хозяин подзывает к себе псов. Или голодных вурдалаков…

– Ты здесь, мертворожденная! – Его голос изменился, трансформировался вслед за костями черепа и голосовыми связками. Скорее рычание, чем человеческий крик. – Ты здесь, я тебя чую!

Лера тоже чуяла, исколотой невидимыми осколками кожей чувствовала, как с одной стороны бежали по склону оврага люди, а с другой наползала темная урчащая туча упырей. Ей хватит силы, чтобы остановить тучу. Хотя бы часть из них она сможет прижать, придавить к земле горячим воздухом, который прямо сейчас закручивался у ее ног сотнями маленьких торнадо. Пока еще маленьких, но если сосредоточиться, если закрыть глаза, то сотня маленьких может превратиться в один большой, смертельно опасный.

И Лера закрыла глаза, нашла в образовавшейся темноте источник силы, прислушалась к ласковому шепоту лощины, к поднимающейся внутри теплой волне.

Больно и колко ей стало в тот самый момент, когда волна добралась до ее макушки. Больно и колко, и жарко где-то справа, под ребром. И обидно, что ее остановили, что не позволили закончить начатое. И громко от свирепого звериного рыка и отчаянного человеческого визга. Лера открыла глаза и обернулась. За ее спиной стояла Розалия. В правой руке она сжимала нож, а в левой – что-то окровавленное, опутанное белыми нитями, с черными дырами вместо глаз, с разорванными сосудами. Что-то некогда бывшее прекрасным, а ставшее отвратительным до омерзения. В глазах у Розалии плескалось безумие. Не инфернальное безумие Константина, а обычное человеческое.

– Мразь, – с улыбкой процедила Розалия и снова замахнулась ножом.

Призрачная тень призрачного Цербера с яростным рычанием прыгнула на нее из темноты. Цербер не промахнулся, но пролетел насквозь. Раскачиваясь из стороны в сторону, Розалия оглянулась и уронила сначала окровавленный нож, а потом и окровавленную голову своей мертвой дочери.

– Мразь, – снова процедила Розалия и сделала шаг к Лере, а потом застыла, нелепо дернулась, оказавшись нанизанной на что-то острое, хищно поблескивавшее в лунном свете. – Девочка моя мертва, – горестно прошептала Розалия и коснулась сухими старушечьими пальцами этого хищного и острого, опустилась на колени перед Лерой.

Лера тоже опустилась на колени, а потом медленно-медленно завалилась на правый бок. Лучше бы, наверное, на левый, потому что в правом полыхал огонь, и булькало, просачиваясь сквозь пальцы, что-то горячее, но уж как есть… Какая к черту разница, на каком боку умирать?..

В глазах потемнело, и боль уже почти не жгла. А земля оказалась мягкая и приятно прохладная. А шепот лощины оказался так похож на колыбельную.

– Баю-бай, наша детка… Засыпай крепко-крепко…

И Лера была готова заснуть, но ей не дали – тормошили, что-то кричали, пытаясь прорваться к ней сквозь спасительную завесу колыбельной. Ее ощупывали и гладили по лицу. Ее звали по имени, а у нее не было больше никаких сил, чтобы отозваться. Она лежала на мягкой земле, точно в колыбели, и чувствовала, как колыбель эта едва заметно подрагивала, раскачивалась из стороны в сторону, успокаивала, уговаривала больше не бояться…

До чего же глубокий, почти бездонный был этот чертов овраг! Он словно противился чужому вторжению, не пускал и выталкивал Мирона обратно на старую дорогу. А там, внизу, на самом дне, дико выло какое-то существо и поверженным Левиафаном лежала опрокинутая «Скорая». А в «Скорой» была его Лера. Живая или мертвая…

Где-то вверху завизжали тормоза, послышались голоса: один женский, второй мужской. Харон, как и обещал, пришел на помощь. А Милочка, вопреки обещаниям, не осталась в безопасности. Мирон больше ничего не слушал и не слышал. Он спускался по крутому склон оврага, как альпинист, спускающийся в жерло претворяющегося спящим вулкана. В солнечном сплетении полыхал пожар дурного предчувствия, за спиной болтался рюкзак. А потом раздался жуткий, нечеловеческий какой-то голос:

– Ты здесь, мертворожденная! Ты здесь, я тебя чую!

А Мирон не чуял! Не чуял, не слышал и не видел! Он не мог помочь! Он мог только скользить по этому бесконечному склону и надеяться, что все еще можно исправить.

…На него напали снизу, схватили за ногу, закогтили с радостным урчанием, рванули с такой силой, что он не устоял, кубарем полетел вниз в непроглядную черную пропасть. Он летел, а голодная, клацающая челюстями, визжащая тварь летела рядом, полосовала когтями и Миронову одежду, и кожу. В ворох прошлогодних листьев они упали вместе, почти в обнимку. У Мирона не было времени ни на передышку, ни на раздумья. И даже осиновый кол он выронил, когда падал в овраг. Он был не готов к битве с нежитью, но деваться ему было некуда – приходилось вертеться волчком, отскакивая и уклоняясь, приходилось представить, что это спарринг. Такой вот экзотический спарринг с соперником, который в конце боя не руку тебе пожмет, а вцепится в глотку. Приходилось думать уже на ходу, во время этого муторного, бесконечного боя.

Это чахлое деревце могло быть чем угодно: хоть березой, хоть рябиной. Когда Мирон врезал по нему ногой, перешибая пополам, он рассчитывал исключительно на чудо и собственную удачу. У него не было времени даже обломать торчащие во все стороны ветки. Времени хватило лишь на то, чтобы перехватить это лохматое копье поудобнее, замахнуться и со всей силы ткнуть в грудь твари. Копье пропороло синюю медицинскую робу в самом центре вышитой золотом эмблемы, царапнуло ребро и провалилось в плоть почти без сопротивления, как в кисель. Упырь перестал урчать, замер, обеими руками ухватился за торчащее из груди древко, попытался вытянуть, но почти сразу же потерял к этому делу всякий интерес. К Мирону он тоже потерял интерес, потому что чахлое деревце оказалось-таки осиной, потому что Мирон оказался-таки счастливчиком.

Дальше было еще два упыря: худая тетка в костюме обслуживающего персонала и крепкий мужик в униформе охранника. Константин рекрутировал в свою упыриную армию всех подряд, без разбора. И сколько их таких еще бродит по лощине, Мирон боялся себе даже представить. С теткой и охранником он справился уже быстрее, чем с первым упырем. Наверное, он справился бы еще с парочкой, но вот беда: эта ночная битва ни на сантиметр не приближала его к Лере.

До тех пор, пока на поле боя не появился Харон со своей винтажной шпагой. С Хароном все пошло веселее и динамичнее. С Хароном они, наконец, начали прорубать себе дорогу к «Скорой», но все равно опоздали…

…Лера лежала ничком на земле, прижав левую ладонь к правому боку. Ее белая футболка насквозь пропиталась кровью. И земля под ней тоже. Ее бледное лицо было спокойно, только длинные ресницы вздрагивали, как будто она смотрела сон. Увлекательный, предсмертный сон…

В этот момент Мирон запретил себе думать о ней, как о любимой женщине. В этом момент он стал думать о ней, как о пациентке. Осмотр, оценка состояния, реанимационные мероприятия. Вот такая последовательность! Это всего лишь борьба за пациента, и никаких сантиментов!

Он сбросил на землю рюкзак, в котором что-то тихо брякнуло, задрал на Лере футболку, осмотрел рану. Света от луны хватало, чтобы понять характер раны, крови хватало, чтобы понять ее летальность…

Из темноты к Мирону кто-то сунулся, но тут же отлетел в сторону с размозженной башкой. Краем глаза Мирон успел заметить Милочку с дробовиком Харона в руках. Милочка с дробовиком! Это было бы эпично и достойно быть воспетым, если бы прямо в этот момент на руках у него не умирала Лера. Прямо сейчас!

Тихий то ли свист, то ли стон Мирон услышал сразу, как только развеялся дым и грохот от выстрела. Свист этот отозвался болью и вибрацией в костях, захотелось встать и идти. Вот прямо на этот требовательный призыв! Он и встал, выпрямился во весь рост, осмотрелся.

Существо, не похожее ни на зверя, ни на человека, стояло чуть в отдалении и улыбалось, и манило Мирона когтистым пальцем, и свистело так призывно…

Кажется, он даже шагнул на этот зов. Нет, точно шагнул, равнодушно переступил через тело лежащей на земле Леры. Зов был важнее.

Зов был важнее ровно до тех пор, пока кто-то не врезал ему в челюсть с такой силой, что дернулась в сторону голова. Голова дернулась, и зов пропал, растворился в клубящемся на дне лощины тумане.

– Прости, парень! По-другому с их мороком не справиться, – сказал Григорий.

Он стоял напротив Мирона и обеими руками держал его за плечи, не давая ни двинуться вперед, ни свалиться на землю. – Я думал, что на тебя их зов уже не имеет силы. Ошибался!

– Грегори!!! – Послышался откуда-то из темноты голос Астры. И оттуда же, из темноты и тумана, выпало агонизирующее тело упыря. Наверняка, с аккуратной дырочкой от китайской шпильки в районе сердца.

– Секунду! – крикнул Григорий и посмотрел на Мирона: – Парень, мы вас пока прикроем. Помоги ей!

«Помоги ей» прозвучало как «спаси ее», и Мирон просто молча кивнул в ответ.

То ли от упыриного свиста, то ли от оплеухи Григория земля под ногами раскачивалась и, кажется, проседала. Она раскачивалась и проседала не только у него под ногами, но и вокруг, раскачивала тело Леры, как на волнах.

А потом земля начала осыпаться в стремительно образующуюся воронку, из которой на поверхность выбирался монстр. Монстр не просто выбирался, он собирался по частям, как жуткий конструктор из костей и ошметков плоти. Он обрастал этой плотью прямо на глазах. Сначала плотью, а потом черной с металлическим блеском шерстью, которая вздыбливалась острыми шипами на хребте и переходила в длинный чешуйчатый хвост. Когда чудовищный конструктор, наконец, собрался полностью, когда посмотрел на них с Григорием тремя парами красных глаз, когда мотнул сразу тремя головами – одной песьей и двумя черепастыми, – Мирон понял, кто перед ним.

– Ошейник, – сказал Григорий одновременно спокойно и восторженно. – Мирон, надень на него ошейник!

Это было проще сказать, чем сделать, потому что в красных глазах не было узнавания, в них были адские сполохи и лютая злоба. Но Лера истекала кровью, жертвуя жизнью ради них всех, ради того, чтобы Темный пес, наконец, исполнил свое предназначение.

Мирон вытащил ошейник из рюкзака, шагнул к монстру.

– Привет, Цербер, – сказал он, глядя в глаза одной конкретной черепастой голове. – Это я. Узнаешь меня?

– Привет, Горыныч, – сказал Григорий, глядя на три головы сразу. – Это я. Помнишь меня?

Темный пес рыкнул, ткнулся средней головой в лежащую на земле Леру, а потом улегся рядом, подставляя Мирону могучую, пышущую нездешним жаром шею. Мирон надел на нее ошейник, сказал:

– Давай, дружок, разбирайся! А я попытаюсь тут… – Он не договорил, вернулся к Лере, прижался ухом к ее груди.

Сердце не билось. Можно было сколько угодно обманывать себя, что он просто не слышит, но Мирон был профессионалом. Сердце больше не билось…

Ад разверзся в первый же миг этого страшного осознания. Он бушевал вокруг Мирона, завывал десятками голосов, щерился клыками, цеплялся когтями, вспарывался холодным металлом китайской шпильки и яркими огненными вспышками выстрелов, рвался как ветхое сукно от щелканья чешуйчатого хвоста. Ад был добр и милосерден, он оставил Мирона наедине с любимой женщиной.

Ненадолго… Сквозь грохот и визг к Мирону прорвался Харон, посмотрел сначала на Леру, потом на него.

– Она мертва, – сказал Мирон, а потом добавил с какой-то дикой надеждой: – Харон, посмотри! Может быть я ошибаюсь…

– Она мертва, – ответил Харон, а потом сказал с такой же дикой и радостной уверенностью: – Но это еще не конец! Реанимобиль!

Реанимобиль! Как он мог забыть?! Навороченный, нашпигованный всем необходимым реанимобиль! Дефибриллятор, солевые и высокомолекулярные растворы, кислород, сосудистые зажимы и перевязочные материалы!

К реанимобилю они бежали вместе. Харон впереди, Мирон с Лерой на руках следом. Проделав страшный путь до дна оврага, машина кувыркнулась в воздухе несколько раз, но приземлилась на колеса. Хоть бы им повезло, хоть бы оборудование осталось целым!

Им повезло! В хаосе и разгроме они нашли все, что необходимо. Они работали быстро и слаженно. Наверное, впервые Харон изменил смерти, спасая чью-то жизнь, отбирая и выцарапывая ее из ревнивых лап. Что он там обещал, когда они проводили реанимационные мероприятия? Каким богам молился, заряжая дефибриллятор? Какие обеты давал, зажимая рану в то время, когда Мирон подключал капельницу?

Мирон тоже молился и давал обеты. Все, что угодно, лишь бы вместе с Хароном вытащить Леру из темных вод Стикса на берег, восстановить сердечный ритм, остановить кровотечение, восполнить объем циркулирующей крови. Все что угодно, только бы она осталась с ним на этом берегу!

– Все, – сказал Харон, трогая его за плечо. – Мирон, все! Она вернулась.

Она вернулась, но без экстренной операции продолжала балансировать на тонкой грани между тем миром и этим.

– Нам нужно в больницу! В катафалке есть носилки.

Да, им нужно в больницу. Да, у них есть катафалк и носилки! Но как вытащить ее из этого проклятого оврага, как прорваться сквозь творящийся вокруг ад?!

– Жива? – В кузов «Скорой» забрался Григорий. Он был расхристан, в разорванной и окровавленной рубахе, с растрепанными волосами, с яростным блеском походных костров в глазах.

– Ей нужна операция.

– Раз нужна, значит, будет! Ты позволишь? – Григорий подошел к Лере, легко, как пушинку, подхватил ее на руки, сказал: – Жду вас наверху, поспешите!

И исчез! Вывалился в темноту вместе с Лерой на руках. Мирон тоже вывалился, но не увидел ничего, кроме догорающего побоища. Это было зрелище, которое заставило его замереть и потерять дар речи. Это было то, о чем принято слагать легенды. Сначала он увидел Астру и Милочку. Они стояли, обнявшись, и завороженно наблюдали за тем, как огромный трехглавый пес прижимает к земле извивающееся, окровавленное тело, как рвет его когтями и клыками и забивает в землю все глубже и глубже. А тело воет и выкрикивает что-то то на русском, то на немецком, то и вовсе на каком-то непонятном языке. И в этой агонии видится уже не одно существо, а целая череда сменяющих друг друга, безуспешно рвущихся из ада тварей. Но все эти визги, рыки и стоны глушит успокаивающий и победный шепот Гремучей лощины. А потом откуда-то сверху послышался громкий голос Григория:

– Ребята, поспешите! Мы вас ждем!

– Идите! – Обернулась и помахала им рукой Астра. – Дальше будет неинтересно!

– Да что вы встали, как истуканы! – крикнула им Милочка и воинственно махнула дробовиком.

– Амазонка, – с гордостью сказал Харон и помчался вверх по склону оврага.

В камине полыхал огонь, в хрустальных вазах благоухали розы, ковер на каменном полу был пушист и цветист, босые Мироновы ноги утопали в нем по самые щиколотки. Наверное, поэтому та, что сидела в викторианском кресле, не услышала его шаги.

– Эй! – позвал Мирон, обходя кресло. – Я тут мимо проходил…

Она не дала ему договорить, вскочила на ноги, с тихим то ли стоном, то ли всхлипом повисла у него на шее, прижалась щекой к его груди.

– Ты пришел, – сказала шепотом и тут же отстранилась, с тревогой заглянула ему в глаза, спросила: – Раз я снова здесь, значит я опять…

Наверное, она хотела сказать «в коме» или даже «умерла», но Мирон ей не позволил, притянул к себе, поцеловал в стриженую макушку.

– Ты отходишь от наркоза, – сказал быстро и решительно. – У тебя медикаментозный сон. Операция закончилась пару часов назад, прошла успешно, ни одного жизненно важного органа ты не потеряла, я специально все пересчитал. Пару литров крови тебе уже восполнили, но первое время тебя будет штормить, а рана будет болеть. Потерпишь?

– А ты? – спросила Лера, игнорируя это его «потерпишь». – Что с тобой, почему ты здесь?

– У меня тоже медикаментозный сон! – сказал Мирон гордо. – Впервые в жизни воспользовался служебным положением и засандалил себе снотворное.

– Зачем?

– Ну ты даешь! – Он снова поцеловал ее в макушку. – А кто бы рассказал тебе о том, как все прошло? Сидела бы тут в неведении, напридумывала бы себе всякого!

– А как все прошло? – Она снова отстранилась и снова заглянула ему в глаза.

– Если кратко, то наши победили, – сказал Мирон, подхватывая ее на руки и усаживаясь в викторианское кресло. – Ты выжила. Цербер воплотился и развоплотил Константина. Кстати, подготовься к встрече со своим любимцем. Таки у него на самом деле три головы!

Лера улыбнулась, потерлась щекой о ворот Мироновосорочки. Сразу сделалось щекотно и радостно, и мысли в голову полезли какие-то совсем уж несерьезные, и организм встрепенулся, несмотря на принятое снотворное.

– Розалия и Марта, – продолжил он, пытаясь не думать о том, какая горячая у нее кожа, как вкусно от нее пахнет то ли розами, то ли жасмином, то ли вообще какими-то неведомыми цветочками, – они…

– Я знаю, – сказала Лера. – Я видела и помню.

– Значит, на сей раз обошлось без амнезии.

– На сей раз обошлось. А остальные? Харон и Мила? Григорий и Астра?

– О, с этими тоже полный порядок! Все живы-здоровы, отделались легкими порезами и царапинами. Собственно, после появления на сцене твоей дивной собачки бой закончился так стремительно, что лично я толком ничего не разглядел. Лера, ты бы видела Милу с дробовиком! Харон до сих пор не может прийти в себя от восторга и благоговения.

– Дробовик тоже был? – спросила она и улыбнулась.

– Лера! – сказал Мирон с укором и аккуратненько, незаметненько спустил с ее плеча тонкую бретельку то ли платья, то ли сарафана, то ли сорочки. – Там было всякое! Там было такое, что Голливуд отдыхает! Начало этого блокбастера ты застала, а ближе к середине вдруг решила умереть, отвлекла меня и от просмотра, и от участия. – Вторая бретелька упала с острого Лериного плеча сама, словно бы случайно. Или не случайно? Что он понимает в дамских бретельках? – А финал я увидел лишь краем глаза. Одним словом, не получилось у меня проявить в полной мере все свои рыцарские качества! – Мирон вздохнул, воззрился в вырез то ли платья, то ли сарафана, то ли сорочки. Раньше, всего пару минут назад, вырез этот был куда целомудреннее, а теперь поди ж ты! А теперь ему сплошные мучения, и страдания!

– Лера! – строго и требовательно сказал он.

– Мирон? – улыбнулась она такой улыбкой, что мучения и страдания тут же преумножились.

– Лера, я, конечно, могу ошибаться, но сдается мне, что ты меня сейчас коварно соблазняешь.

– Вообще не коварно, – сказала она, и от целомудрия в ее то ли платье, то ли сарафане, то ли сорочке не осталось ровным счетом ничего! Прозрачненькое все стало, тонюсенькое…

– Но соблазняешь? – спросил Мирон с надеждой.

– Определенно! – Лера снова улыбнулась.

– А кровать в твоем замке есть? – Не выпуская Леру из рук, он выбрался из кресла. – Я, знаешь ли, малость ушибленный на поле боя, а ты вообще воскрешенная. Нам бы на первый раз что-нибудь мягонькое.

Может Лера и организовала где-то в недрах замка кровать, но они до нее так и не добрались. Им вдруг как-то сразу стало не до поисков и сибаритства! Их вполне устроил пушистый персидский ковер.

Свадьбу Харона и Милочки решили отметить в загородном доме. Отмечали скромно, можно сказать, в кругу семьи. Но это не помешало Милочке выглядеть сногсшибательно в подвенечном платье цвета экрю. Про цвет экрю Мирон узнал от Астры, которая принимала самое непосредственное участие в выборе и платья, и цвета. Она даже специально летала на шопинг и какое-то там биеннале в Милан, искала «то самое платье» и вдохновение. Милочка и Лера летали вместе с ней. Ба, кстати, тоже! Потому что ни один шопинг, ни одно культурное мероприятие не могло обойтись без Ба! Она как-то поразительно быстро спелась с Астрой и Милочкой. А в Лере так и вовсе души не чаяла, называла ее «своей девочкой» и при каждом удобном и неудобном случае намекала Мирону, что пора бы уже остепениться и взяться за ум. Мирон обещал, Лера улыбалась, Ба хмурилась, но в целом была довольна тем, как развиваются события. Она даже к Харону стала относиться со сдержанным пониманием. Она даже разрешила Мирону брать с него пример. Особенно в вопросах, касающихся семейных ценностей!

В общем, девочки улетели на биеннале, что бы это ни значило, а мужики в лице счастливого жениха, Мирона и Григория на целых три дня были предоставлены сами себе. Темный пес, который с одинаковым энтузиазмом отзывался и на Горыныча, и на Цербера, и на Костяную башку, и на «моего сладкого мальчика», остался в суровом мужском кругу. После воплощения с Цербером время от времени случались некоторые проблемы: он был слишком велик и слишком инфернален для простой обывательской жизни. Решение проблемы подсказал Григорий, припомнив, что Темный пес умеет трансформироваться сразу в трех собак. Одну из них, ту, что с обычной головой, с очень большой натяжкой можно было выдать за представителя какой-нибудь редчайшей, свежевыведенной породы. А две другие оставались призрачными, до безобразия любопытными и пронырливыми. Мирону с Лерой даже пришлось устанавливать границы дозволенного для «сладкого мальчика», потому что мало приятного поутру обнаружить в своей кровати потягивающегося и хитро зыркающего красными глазюками призрачного, черепастого монстра. Или двух сразу!

Пока девочки летали на биеннале, мужики держали военный совет. Или, скорее сказать, подводили итоги минувшего года. Это был во всех отношениях хлопотный год. Городу он запомнился «жуткой резней в Гремучей лощине», а следственным органам – страшной головной болью и множеством уголовных дел, которые грозили навсегда перейти в разряд «висяков». Сошлись на самой безопасной и самой туманной версии произошедшего: в усадьбе Гремучий ручей орудовала некая международная секта, лидером которой являлась иностранная гражданка Марта Литте, а так же ее мать, Розалия Литте. В результате преступной деятельности этих гражданок был совершен ряд злодеяний и несколько жестоких убийств. В основном пострадал персонал клиники и кое-кто из гостей. Не самых медийных. В противном случае, дело приобрело бы совсем другие масштабы. Марта и Розалия Литте стали жертвами своих же последователей и собственного жестокого культа, промышлявшего похищением людей, кровавыми мессами и человеческими жертвоприношениями. На культ и мессы списать случившееся в усадьбе было проще всего, хотя сомнения оставались абсолютно у всех: как у следственных органов, так и у простых обывателей.

Больше всего вопросов было у тех, кому довелось лично присутствовать на месте преступления и осматривать тела погибших. Но на все аномалии и странности было велено закрыть глаза, дабы не выносить сор из избы. Мирон подозревал, что решение это было принято в высоких кабинетах не без участия Григория и Астры, которые почти на месяц пропали из виду, пытаясь замять и урегулировать то, что еще было возможно замять и урегулировать.

Харону тоже предложили замять и урегулировать: привести тела жертв в надлежащий вид перед тем, как вернуть их родственникам. Харон с присущей ему основательностью сделал все, что от него зависело. Он больше недели не выходил из конторы, возвращая человеческий вид тем, кто больше не принадлежал к человеческому роду.

Но самое главное – с Леры были сняты все обвинения, потому что стало достоверное известно, что она все это время находилась в коме и сама стала жертвой жестокого покушения. Подтверждением тому были слова многочисленных свидетелей и сиделки Семеновны. Но красноречивее всего была проникающая рана брюшной полости и следы Лериной крови на ноже с отпечатками Розалии Францевны.

Про то, что Леру привезли в больницу Харон и Мирон, все свидетели благополучно забыли благодаря Григорию и его дару внушения. Все, кто дежурил в больнице той ночью, твердо помнили, что пострадавшую привез кто-то из полицейских, но никто не помнил, кто именно. А Мирон оказался в больнице, потому что ему позвонил лично начмед Горовой. Горовой подтвердил, что звонил и просил уважаемого Мирона Сергеевича подъехать и помочь в сложившейся ситуации. Вот Мирон подъехал и помог, чем мог.

Милочка так и вовсе целый день не выходила из дома по причине плохого самочувствия. Начмед Горовой с готовностью подтвердил, что собственнолично настоял, чтобы уважаемая Людмила Васильевна оставалась дома. Пожалуй, эта подстраховка была лишней, потому что Астра предусмотрительно прихватила дробовик с поля боя, стерла с него все отпечатки, а потом и вовсе утопила в Гремучем ручье. Милочку никто ни в чем не подозревал, но Астра не хотела рисковать даже в мелочах.

Радиопередачу Карпуши Черного закрыли. На доме самого Карпуши повесили мемориальную доску. В городе его считали героем и правдорубом, отдавшим свою жизнь ради поиска истины. На открытии доски мэр города сказал несколько скупых благодарственных слов, а местное кабельное телевидение сняло репортаж. Если бы Карпуша остался жив, то наверняка был бы доволен оказанным почетом.

А у усадьбы неожиданно появился новый владелец, миллионер и меценат Грегори Сандпайпер, который твердо вознамерился сделать в ней музей. Разумеется, доверить управление музеем он мог только Софье Куликовой, Мироновой Ба. Мирон никогда не спрашивал у Григория, рассказал ли тот Ба всю правду о себе. Но по тому, как общались Ба и Григорий, чувствовалось: если Ба и не знает всего, то о многом точно догадывается. В конце концов, она всегда была очень умной и очень наблюдательной.

Сомнения развеялись, когда на комоде в гостиной Ба появилось сразу несколько фотографий. На одной из них были Мирон с Григорием. Этот снимок сделала Астра, когда подметила их удивительное сходство. А на второй – молодой дед Митя, стоящий между улыбающимся франтоватым мужчиной и ослепительной красоты брюнеткой. Григорий с тех пор заматерел и слегка поседел, но было очевидно, что на снимке именно он. А женщина… Астра была прекрасна хоть с черными, хоть с белыми волосами!

В общем, жизнь медленно и неуклонно возвращалась в привычное русло.

Лера после ранения и операции восстановилась очень быстро.

– Молодой организм. Высокий регенераторный потенциал. Своевременно оказанная медицинская помощь, – объяснял происходящее Харон.

– Чудо! – уверенно и безапелляционно заявляла Милочка.

– Особые способности, – усмехался Григорий.

– Девочка просто знает, как мы все ждем ее возвращения! – говорила Астра, передавая Мирону все новые и новые пакеты с какими-то дамскими штучками для Леры, которые должны были непременно повысить и ее боевой дух, и ее иммунитет.

А сам Мирон не искал никаких объяснений, он просто тихо радовался, что у них с Лерой есть один сон на двоих, а потом, очень скоро, будет и целая жизнь на двоих. И в этой жизни у них будет все: и семья, и верные друзья, и любимая работа, и даже весьма экзотический домашний питомец, который отзывается и на Горыныча, и на Костяную башку, и на Цербера, и на сладкого мальчика!