Больно смотреть на губы любимого, на которых видишь следы чужой помады. Но еще больнее видеть испещренные морщинами губы директрисы, на которых за шестьдесят лет она так и не смогла найти контур и поэтому мазала помаду, как придется, просто нащупав отверстие, из которого прямо сейчас исходил укор за укором.

— Я сколько раз говорила вам, Марина Олеговна, не делать из мухи слона?! — задала Анна Ивановна очередной вопрос, наконец, закончив втирать в губы сухую красную помаду. Небольшой красный штрих на зубах она тоже не забыла оставить. — Кто вам сказал, что голову скелета украл именно сын Кострова?

— Череп, — уточнила я машинально. — И именно сын Кострова на прошлой неделе уже выносил его из моего кабинета, чтобы поиграть им в спортзале в боулинг.

— Вы со своим… скелетом, Марина Олеговна, вытрепали школе все нервы! Сдался он вам? — директриса швырнула помаду в свою сумочку и плюхнулась в кожаное кресло, чтобы в очередной раз посмотреть на меня из него свысока. — И что вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы вы поговорили с Костровым и его отцом. Очевидно, мои просьбы он не понимает. Кстати, отцу Кострова я уже позвонила. Он едет сюда.

— Конечно, она уже позвонила! — всплеснула руками Анна Ивановна и хлопнула ладонями по столу, отчего мои глаза непроизвольно моргнули. — До вас, Марина Олеговна, в нашей школе не было ни одной проблемы с этим скелетом. До вас в нашей школе, вообще, проблем никаких не было.

— Кондратий.

— Что? — поморщилась женщина.

— Скелета Кондратием зовут. Елена Владимировна, когда мне его передавала, сказала, что его зовут Кондратий.

— Это меня скоро Кондратий хватит. Скелет у нее Кондратий… — Анна Ивановна глубоко вдохнула и, оттопырив мизинцы, начала массировать виски указательными пальцами.

Стоя перед ней, как школьница, я ждала, когда она закончит свою медитацию и продолжит на меня кричать. Честно говоря, не помню, чтобы она хоть с кем-то в своем кабинете разговаривала нормальным тоном. Разве что с завучем, и то только потому, что та тоже могла накричать на нее в ответ.

Присесть мне, разумеется, никто не предложил. В этой школе я новичок и один из самых молодых педагогов, так что о том, что такое дедовщина среди учителей я знаю не понаслышке. Меня охотнее принимают за декор кабинета, который мне выделили, нежели за полноценную коллегу. На меня даже подготовку предстоящей новогодней ёлки для школьников скинули, потому что больше никто этим заниматься перед праздниками не хотел, а меня никому не жалко, да и не положено мне иметь никаких планов, пока я не завоюю почетное звание — учитель. Пока что для всех я «эта из биологии, в очках».

Стук в дверь нарушил тишину.

— Можно? — чисто формально спросил отец Кострова и вошёл в кабинет.

— Здравствуйте, Михаил Захарович, — тут же по струнке выпрямилась Анна Ивановна, приветствуя родителя главного хулигана школы. — Спасибо, что нашли время заехать к нам. Присаживайтесь…

— Что на этот раз? — хмуро перебил директрису мужчина, не спеша садиться. Острый взгляд серых глаз перешел с лица Анны Ивановны ко мне. И, наверное, благодаря исключительно нечеловеческой силе воли отец Кострова не закатил глаза, увидев меня второй раз за эту неделю.

— Да, пустяки, — махнула Анна Ивановна рукой и нервно усмехнулась, едва я успела открыть рот, чтобы ответить.

— Вы выдернули меня с работы ради пустяка? — стал мужчина еще более хмурым и злым.

«Оборотень в погонах» — в очередной раз подумала я про него. Не может человек с такой внешностью быть тем, кто закон охраняет. Он может быть только тем, кто его нарушает, и нарушает регулярно. И сына таким же воспитал.

— Ваш сын украл из моего кабинета череп Кондратия, — выдала я как на духу.

— Череп… кого? — снова обратил Костров на меня своё внимание.

— Череп скелета из моего кабинета. Будьте добры, верните его.

— У вас есть доказательства того, что это сделал именно мой сын? — повернулся ко мне родитель, совершенно игнорируя директрису, которая пыталась сгладить ситуацию улыбкой Джокера.

— Нет. Но больше некому, — гордо вскинула я подбородок и бесстрашно заглянула в серые глаза мужчины. Не знаю, как ему удалось запугать и одновременно очаровать учителей всей школы, но лично я его ни капли не боялась и уж точно не считала очаровательным.

— Доказательства есть? — с нажимом вопросил Костров и сделал шаг ко мне. Навис надо мной грозовой тучей и, видимо, ждал, когда я сама от страха намочу штанишки.

— Мы на допросе?

— Хотите, чтобы я устроил вам допрос? — спросил мужчина вкрадчиво.

— Вы захватили с собой паяльник?

— Марина Олеговна! — задохнулась возмущением директриса.

На мгновение на лице Кострова отразилось замешательство и удивление. Так-то! Получай!

Никто не сможет мне сегодня испортить настроение, потому вечером меня ждёт свидание с моим Витюшей и выходные с ним же. Я надеюсь.

— Без ректальной стимуляции вы не так разговорчивы? — не остался в долгу Костров. Уголок его губ при этом слегка изогнулся. Мужчина резко глянул вниз, туда, где у меня должна быть грудь и снова в глаза. — Выньте руки из-за спины, Марина Олеговна. Я предпочитаю вас менее болтливой.

— А я не спрашивала вас о ваших предпочтениях, Михаил Захарович. Верните череп Кондратия в мой кабинет. Это государственное имущество, — смотрела я прямо в его глаза, но руки, всё же, из-за спины убрала и скрестила их на груди, подсознательно боясь, что он может надеть на них наручники.

— Следите за словами. Либо докажите, что это сделал мой сын, либо наймите меня в качестве частного детектива, и тогда я найду череп вашего Кондратия, — цедил холодно мужчина.

— Нанять вас?! — вскинула я брови так лихо, что аж очки на переносице подпрыгнули. — Чтобы вы, имея прямой доступ к расследованию, скрыли улики против вашего сына? Нет уж, спасибо! Сами как-нибудь… К тому же, Михаил Захарович, разве вы не должны быть в форме, как положено настоящим полицейским? Ну, знаете, как в фильмах показывают? Хотя, о чем-то это я? Наверное, в тех фильмах любой фальшивый полицейский гораздо более квалифицированный полицейский, чем вы.

— Марина Олеговна! — уже перешла на фальцет Анна Ивановна.

— Марина Олеговна, разве на вас не должно быть узкой юбки и не застегнутой сверху блузки, как положено настоящим учительницам? Ну, знаете, как в фильмах? — не остался в долгу Костров. — Хотя, я, наверное, не те фильмы смотрел? Но что-то мне подсказывает, что знания у тех учительниц гораздо глубже ваших.

— Как остроумно! — сгримасничала я.

— Марина Олеговна! — откровенно кричала на меня директриса. — Кажется, вам пора на урок.

— Только из уважения к ученикам, — бросила я напоследок, давая им понять, что это не они меня выгнали, а я сама ушла.

— И жду от вас сценарий новогодней ёлки в понедельник! — крикнула мне вдогонку Анна Ивановна.

— Хорошо.

— Михаил Захарович, я бы еще хотела с вами обсудить спонсорскую помощь по новогодним подаркам… — защебетала Анна Ивановна, едва успела закрыть за собой дверь.

Сразу после школы я пулей полетела домой. Ни гололед, ни снегопад, ни конфликт с папашей Кострова не смогли погасить мой настрой на этот вечер, который обещает быть самым значимым в моей жизни.

Витя сказал, что хочет обсудить предложение. В этот момент, стоило мне услышать слово «предложение» в трубке телефона, моё сердце готово было выпорхнуть из груди и улететь в небо.

Да, мы расстались с Витей по его инициативе почти полгода назад (а если быть точнее — пять месяцев и шестнадцать дней), но в глубине души я не переставала верить в то, что он признает свою ошибку и вернется ко мне. И вот — он возвращается! Да не просто так, а с предложением. Тем самым!

Новая косметика, пахнущая так, будто её сотворили из самых лучших цветов и фруктов; новое белье из умопомрачительно тонкого и мягкого кружева; платье, на которое я копила с зарплаты почти полгода, и невероятные сапожки на высоком каблуке, в которых мои ноги, казались бесконечными. Укладка, чулки, маникюр, пальто, которое было совсем не по погоде, но зато красиво сочеталось с платьем и сапожками. Сегодня я точно не замёрзну — Витя меня согреет.

На удачу улыбнулась своему отражению, поправила напоследок прическу, послала сама себе воздушный поцелуйчик и окрыленная спустилась к такси, которое домчало меня до бара-ресторана.

Странный выбор заведения для того, чтобы сделать своей любимой девушке предложение. Ну, да ладно, дареному коню…

Вошла в помещение, дождалась, когда отпотеют очки и, окинув зал взглядом, сразу увидела Витю. Моё появление он не заметил просто потому, что с самой милой улыбкой на свете разглядывал кольцо в синей коробочке.

Моё сердце чуть вновь не выпрыгнуло из груди. Разве можно влюбляться в человека снова и снова и с каждым разом только сильнее? Возможно! Когда любишь, возможно всё!

Усмирив своё дыхание и сердцебиение, чтобы вместо приветствия сразу не выпалить «Да! Я согласна!», я грациозной походкой пошла к столику, за которым сидел Витя. И плевать, что в вечернем заведении полно людей, решивших скоротать время за пивом и закусками, я видела только своего мужчину, на фоне которого меркли все остальные.

Словно почувствовав моё приближение, Витя поднял взгляд, увидел меня и как воришка торопливо запрятал коробочку с кольцом в карман пиджака.

Ну, нельзя быть настолько милым!

— Привет! — поприветствовала я его первой. Голос вышел писклявым, вероятно оттого, что мне на самом деле хотелось пищать и поскорее примерить колечко.

— Привет, Марин, — привстал Витя и подождал, когда я сяду напротив него за стол. — Ты сегодня какая-то другая, — произнес он, разглядывая меня с неподдельным восхищением и любопытством.

— Какая? — вопросила я кокетливо и поправила волосы, накрутив на палец локон.

— Необычная. Будто весна пришла.

— Спасибо, — ответила я смущенно, а у самой взгляд, то и дело, падал на карман с кольцом. — Ты сегодня тоже при параде. Особенный повод?

— Вроде того, — Витя немного распахнул пиджак и подался вперед, оперевшись локтями о стол между нами.

— Добрый вечер! Вы готовы сделать заказ? — появилась над нами официантка ровно в тот момент, когда мы с ним установили контакт глаз.

— Эм… мне, пожалуйста, кофе. Капучино, — бросила я первое, что пришло в голову.

— И мне, — словно на автомате ответил Витя. Он тоже был не рад тому, что нас отвлекли. Как же я его понимаю!

— На чем мы остановились? — спросила я и положила руки на стол, чтобы Витя мог переплести наши пальцы и сказать самые важные слова в моей жизни.

— Марина, — выдохнул любимый решительно и заглянул мне в глаза. — Мы расстались с тобой полгода назад, но я очень рад, что, несмотря на это, мы смогли сохранить хорошие отношения и даже стать друзьями…

— Я тоже! — едва могла я усидеть на одном месте. Улыбка моя была настолько широкой, что почти заправлялась за уши.

— Поэтому, кому, если не своему лучшему другу, я могу доверить свою самую большую тайну?

— Только мне! — трясла я головой, готовясь на весь ресторан крикнуть «Да!», когда Витя потянулся к карману за кольцом.

— Марина, я хочу сделать предложение…

— Да! — крикнула я, вероятно, привлекая к нам внимание всех.

И плевать! Я счастлива! Сегодня мой особенный день, мой праздник!

— …Элле, — закончил предложение Витя, а я поняла, что не такой финал я ждала. Совсем не такой.

— Элле? — переспросила я, надеясь на то, что неправильно расслышала своё имя.

— Да, Элле, — согласно и очень воодушевленно продолжил Витя. — Помнишь, я пару месяцев назад рассказывал тебе, что познакомился с девушкой? — вяло кивнула в ответ, пытаясь понять, шутит ли он и к чему, вообще, ведется этот разговор, если предложение и кольцо должны быть предназначены только для меня. — Так вот, Марина, я хочу сделать ей предложение. Завтра. Вот кольцо, — вынул из кармана синюю коробочку, открыл ее и словно подразнил меня. — Красивое, правда?

— Очень, — проскрипела я едва слышно.

Хотелось утопиться в тарелке супа, который хлебал мужчина за соседним столиком, но вместо этого приходилось сохранять на лице улыбку и делать вид, что я искренно рада за своего друга, к которому до сих пор испытываю отнюдь не дружеские чувства.

— Элла невероятная! — восхищение и ментальные лобызания в Витиных интонациях заставили меня почувствовать тошноту. — Знаешь, мне кажется, я её всю жизнь ждал.

— Я очень рада за вас, — смогла я выдавить гораздо больше, чем одно слово и совсем не то, что крутилось в моей голове и грозилось сорваться с кончика языка. — А мне ты об этом зачем говоришь и в такой обстановке? Мог бы и смс написать, у меня, вообще-то, тоже дела есть, — сопела я обиженно, мечтая как можно скорее оказаться дома и вдоволь нарыдаться в подушку.

— Я соскучился по тебе. Давно не виделись. Как дела? Как школа? Нравится?

— Очень, — выронила я едва слышно. Дрожащей рукой поправила очки, глубоко вдохнула и даже снова смогла натянуть улыбку, от которой, правда, самой было тошно.

Неужели я настолько хорошо играла роль подруги, что он поверил в то, что спустя шесть лет серьёзных отношений мы можем быть с ним просто друзьями? А любовь-то, которая у меня всё ещё к нему есть, куда я должна запихнуть? В задницу его Элле?

— А какие у тебя дела, кстати? — поинтересовался Витя. — С кем-то встречаешься?

— С мужчиной. У меня свидание, — врала я и даже не думала краснеть. Разве что от злости и ревности.

— Надо же! — удивился Витя. — Я думал, ты еще долго никого не найдешь после меня.

— А я вот нашла, — развела я руками и даже нашла в себе силы для того, чтобы посмеяться.

— И кто он? Я его знаю?

— Костров, — выпалила я первое, что пришло в голову. Вдруг, Витя захочет побить его. Или Костров Витю. Маловероятно, конечно, но мне был бы приятен любой расклад. — Михаил Костров. Ты его не знаешь.

— Ваш кофе, — возникла официанта и поставила перед нами напитки. — Ещё что-нибудь желаете?

— Пока нет. Я спешу, — ответил Витя и торопливо ответил на звонок. — Да, Эллечка…

Кислую мину пришлось спрятать за чашкой кофе, который приходилось глотать вместе со слезами, пока Витя нежно щебетал со своей будущей невестой. Даже хорошо, что от пара, поднимающегося от горячего кофе, запотевали очки — так хотя бы не видно, что у меня раскраснелись глаза, как при борьбе с запором.

— Слушай, Марин, — закончил Витя разговор и обратился ко мне, пряча в карман телефон и кольцо, которое могло бы быть моим и должно быть моим. — Эля попросила забрать ее с работы. Я, наверное, поеду. Сама понимаешь, почти конец декабря, холодно. Не хотел бы, чтобы она мерзла на остановке.

А я вот мерзла. И еще тащила на себе пакеты с продуктами, возвращаясь в нашу съемную квартиру после учебы и работы, где Витя меня даже у порога не встречал, так как был занят поиском себя за компьютером.

Козёл!

— Иди, конечно, — снова выдавила я улыбку. — Я всё понимаю.

— Ну, тогда пока. Жди приглашения на свадьбу.

— Угу, — кивнула я, едва шевельнув головой.

Витя козликом ускакал встречать свою Эллу, а я осталась сидеть одна за столиком в баре-ресторане и во всей красе встречать очередной раунд своего разбитого сердца. И это накануне Нового года. Отличное завершение дня и года, ничего не скажешь.

— Простите, ваш спутник ушёл и не оплатил по счёту, — материализовалась рядом со мной официантка, которая, похоже, уже давно что-то мне говорила, но я не слышала. — Вы будете платить по счёту сейчас или закажете что-то еще?

— Скажите, а у вас есть водка?

— Чё такой загруженный? Опять неделька на износ? — вместо приветствия поинтересовался только что пришедший Сергеевич. Накинул свой пуховик на спинку стула и сел рядом со мной, поочередно пожав мне и Сане руки.

— Да ладно неделька, — хохотнул Саня, который уже был в курсе дела. — Его опять биологичка затрахала.

— Чё, опять вызывала в школу? — хохотнул Сергеевич. — Так может, ты её уже трахнешь сам и по-настоящему, да баба успокоиться? А-то с начала года вызывает тебя, как проститутку, по каждому чиху малого в ее кабинете.

— Ты её видел?! — глянул я на друга. — Я только рыпнусь к ней, и она мне, на хрен, глотку своими очками перережет.

— Она ещё и очкастая? — присвистнул Сергеевич. — Как всё запущенно, однако. А лет-то ей сколько? Ну, чтобы знать уровень недотраха.

— Да хрен знает, — пожал я плечами. — Что-то между двадцатью и сорокетом.

— Это как?

— Это видеть надо. Там за бараньими завитками, веснушками и очками в пол лица, вообще, хрен что определишь. По бабкиной одежде ей точно за сорок.

— Пожалуй, такое трахать не стоит, — поморщился Сергеевич.

— Я о том же.

— Готовы сделать заказ? — подошла к нам девочка-официантка, которую чуть ранее мы просили подождать, когда к нам присоединиться третий.

— Готовы, — не глядя в меню ответил Сергеевич и в приятном предвкушении почесал круглое пузо. — Значит так, красавица, нам ребрышки-гриль — три порции; жареной картошечки с грибами — три порции; сырную тарелку — обязательно, и порцию жареных крылышек. А вы, мужики, что будете?

— Будем смотреть, как твоя харя по швам треснет, — произнес Саня.

— И пиво, — добавил Сергеевич. — Неси три большие кружки светлого.

— Мне безалкогольное, — уточнил я.

— Язва, что ли, зачесалась?

— Я за рулём, да и малого надо будет у родителей забрать.

— Ясно, трезвенник, — разочаровано махнул на меня Сергеевич и снова обратил всё свое внимание на официантке. — Ну, ты поняла, какая у нас тут ситуация?

— Поняла, — не отрываясь от блокнота, кивнула девчонка, успевая записывать наш заказ.

— Тогда неси. За добавкой — позовём. Только далеко не уходи, добавка нам скоро понадобится.

Где-то через полчаса нам принесли всё, что заказал Сергеевич. И это всё едва влезло на стол.

— Эх, надо было еще блюдо мясника заказать, — поджал Сергеевич губы. — Там такая нарезка, мужики…!

— У тебя сегодня точно рожа по бару разлетится, — хохотнул Саня.

— Что там по нашему маньяку? Есть что новое? — оперся Сергеевич о стол, когда понял, что вторая порция ребрышек в него пока не влезет.

— Спугнули мы его тогда хорошо. Жалко, конечно, что не успели взять, — отёр Саня рот салфеткой. — Но зато он сейчас залёг на дно. Уже почти месяц о нем ничего не слышно.

— Скоро вылезет, — предположил я. — Месяц тишины. С его предыдущими эпизодами — это для него многовато. Пора ставить наблюдение по городу и подкидывать «утку».

— Тоже об этом думал. Долго для него. Один хрен должен вылезти, но теперь будет еще осторожнее, что усложняет нам его поимку, — включился Сергеевич в наш разговор. — Только «утку», Камаз, нужно такую, чтобы по ней не было видно, что она мент.

— Где ты найдешь гражданскую, которая добровольно пойдет наживкой для маньяка? — спросил я скептически.

— Да любую бери. Хоть из бара этого. Кидай в парк и не говори зачем.

— Ага, вон ту, например, — усмехнулся Саня и кивнул в сторону барной стойки, на которую взбиралась какая-то пьяная вусмерть баба с микрофоном в руке.

— Она в мясо. Какая из нее, на хрен, наживка? — поморщился я.

— Чем тебе мясо — не наживка? — заржал Сергеевич.

В одно мгновение у всех посетителей бара чуть не лопнули барабанные перепонки, когда баба на стойке запела во всю плаксивую глотку:

— Я так привыкла жить одним тобой…

— Ох-йо! — смачно шлепнул себя Сергеевич по лицу. — Разведенка, походу. Это надолго.

К концу куплета, когда я начал жалеть о том, что не прихватил с собой табельное, чтобы шмальнуть по живой мишени, в этой «разведенке» я неожиданно для самого себя узнал биологичку своего сына.

Она и здесь меня достала…

Зажав зубами зубочистку, старался смотреть куда угодно, только не туда, где на барной стойке под улюлюканье не менее пьяных мужиков танцевала и пела биологичка моего сына.

— Во даёт! — хохотнул Сергеевич, что невольно заставило меня глянуть в сторону бара, где шальная императрица Олеговна каблуком в лоб оттолкнула очередного типа, желающего поймать ее за коленки. — А говорят, что пьяная баба своей… красе не хозяйка. Смотри, как отбивается.

Странно, что у нее, вообще, есть силы на то, чтобы отбиваться. Она микрофон-то держала едва-едва, но каким-то образом смогла оттолкнуть от себя сального борова.

— А ты что, Камаз, злой такой? Бывшая? — мотнул Саня головой в сторону бара.

— Это та биологичка, — ответил я и, пока мужики присвистывали и ржали одновременно, я языком перекатил зубочистку из одного угла губ в другой.

— Так и хер ли ты сидишь?! — возмутился Сергеевич. — Включай камеру, снимай компромат. Еще раз вызовет тебя, ты ей видос под нос, и твой Тёмка сразу нормальным пацаном для нее станет.

— Делать мне больше нехер, — фыркнул я, дёрнув плечами, и снова отвернулся к окну.

Когда-то же эта песня должна кончиться, нет?

— А что ты говорил, что ей между двадцатью и сорокетом? — спросил Саня. — Нормальная она. Вроде. Ну, больше тридцати точно не дашь. Смотри, какие ножки. В чулках еще, походу…

Нервно размял шею, не желая, слушать, знать или видеть хоть что-то связанное с любой учительницей моего сына, а особенно с биологичкой, безбожно вытрахавшей все мои нервы за неполные четыре месяца.

— Камаз, не хочешь снимать компромат на училку, так хоть с барки ее сними. А-то на ее зеленое платье мужики уже столько своих шаров повесили, что как бы ей потом лечиться от чего не пришлось, — подначивал меня Сергеевич.

Снова посмотрел в сторону поющей училки. Один из почитателей её «таланта» тоже просёк, что на ней чулки и достаточно активно пытался влезть рукой в разрез платья тысячерублевой купюрой.

— Может, у нее так каждый вечер пятницы проходит? Нахрена я-то туда полезу?

— Не хочешь сам лезть, скажи бармену, чтобы смахнул ее как крошку со стола. Ну, дура же пьяная. Да и видно по ней, что злоупотребляет она алкашкой. Сейчас натворит или вляпается куда по-пьяни, — размышлял вслух Сергеевич. — Ладно. Сам её стащу, — решительно встал друг.

— Сиди, — положил я ему руку на плечо и посадил обратно на стул.

Вышел из-за стола и прямой наводкой направился к стойке, где училка отпихивала очередного «ухажера», подошедшего к ней слишком близко.

Песня закончилась, но Марина Олеговна не спешила спрыгивать и барки или отдавать микрофон кому-то еще. Похоже, я попал на сольный концерт вянущих ушей, что щедро раздавала биологичка моего сына.

— Иди ко мне, красавица! У нас еще осталось выпить и закусить! — тянуло к ней лапы пузо в свитере.

— Я не закусываю, — весьма уверенно и даже высокомерно заявила училка, поправив очки на переносице. Осоловелым взглядом прошлась по толпе своих «фанатов», в которой теперь, какого-то хрена, стоял я, и застопорилась, когда, очевидно, мое лицо показалось ей знакомым.

— О! — выронила она смачно в микрофон вместе с отрыжкой и указала на меня пальцем. — Поцелуйский! По-це… по-ли-це… Полицейский! И что вам от меня нужно, м? Приехали поглумиться? Шутки свои дурацкие пошутить?…

— Это ваша девушка? — спросил меня между делом бармен, пока училка от пения перешла к стендапу.

— Это? — дернул я скептически бровями, мазнув взглядом по зеленому платью и торчащим из выреза деньгам. — Сплюнь.

— Просто она всё еще не оплатила по счёту. Сумка и паспорт её тогда останутся у нас до момента оплаты…

— Сколько там? — достал я карту, уже откровенно психую, так как бармен привлек слишком много внимания посетителей ко мне.

— Вот, — вдруг над головой разлетелись купюры, что Марина Олеговна вытащила из-за оторочки чулок и щедро посыпала им бармена. — За себя я могу заплатить сама.

Гордая и неприступная Олеговна грациозно шагнула прочь от меня и промахнулась ногой мимо стойки, начиная падать.

Пришлось ловить, а потом отдирать ее от стойки, когда она снова попыталась на нее забраться.

— Откуда только столько сил берется? — ворчал я, обхватив ее талия, пока, как дедка за репку пытался стащить ее с личной сцены.

Тощая такая и резвая, что Смерть с косой на ее фоне — упитанная монашка.

— Я еще не всё сказала этим людям! — кричала Олеговна, пока я запаковывал ее в ее же пальто. — Думаете, раз вы запугали всю школу, то эти люди тоже вас испугаются? — пыталась она поймать мой взгляд, пока ее глаза были в абсолютном расфокусе за толщей линз. — А вот и нет! Я всё им про вас расскажу! Оборотень!

— Здесь не хватает, — перекричал музыку бармен, который собрал и пересчитал купюры.

Сколько же ты выжрала, Олеговна? И куда всё это в тебя, блять, поместилось?

Стиснув зубы так, что случайно перекусил зубочистку, о которой уже и забыл, я перехватил брыкающуюся училку одной рукой, а второй приложил карту к протянутому мне терминалу.

— Спасибо! — крикнул бармен и отдал мне сумочку и паспорт Марины Олеговны, которая опасно приблизила свое лицо к моему, открыла и зубами перехватила половинку зубочистки.

— Куда, блять?! — рявкнул я в сердцах, и, как у пса, который на улице тянет в пасть всякую дрянь, вырвал из ее рта зубочистку, швырнув ее в сторону. — Подавишься, дура.

— Сами дурак! — надула та обидчиво губки и встала ровно, что позволило мне одеть ее в пальто.

Пришлось оставить ее на месте, чтобы вернуться к столику с моими парнями и забрать куртку. Сумку и паспорт я ей не оставил.

— Ну, ты, Камаз, и шустрый, — хохотнул Сергеевич. — Ее там окучивали, бабло за резинку чулок пихали, а ты ее одной правой, и за собой.

— Если она заблюет мне машину, мыть будете вы оба.

— Займи ей чем-нибудь рот, пока везешь, — шутканул Саня. — И иди с бара её опять снимай.

— Твою мать! — рыкнул я.

Быстро надел куртку, закинул паспорт училки во внутренний карман и, прихватив сумочку, как мешок с картошкой, который был наполовину пуст, сгреб Олеговну с барки и вынес на улицу, где ее брыкающуюся закинул в свою машину.

— Я не поеду с вами в одной машине! — снова взбрыкнула училка, пытаясь через запотевшие линзы своих очков разглядеть, где открывается дверца машины. — И куда вы меня, вообще, везете?

— Домой тебя везу, — вырулил я с парковки.

— Откуда вы знаете, где я живу? Я вам не рассказывала. Вы следили за мной?

— Увижу большое скопление кошек, там тебя и оставлю.

— Я поняла! — пришлось слегка отклониться от лица Олеговны, чтобы она своим острым носом не проткнула мне щеку. — Вы это специально всё подстроили. Узнали, где я. Поняли, что я нахожусь в уязвимом положении, а теперь спрячете меня в каком-нибудь подвале, чтобы замести следы преступления вашего сына. Я вас насквозь вижу, Михаил Захарович. Только череп Кондратия я всё равно найду!

— Усади свою задницу и не лезь мне в лицо, когда я за рулём, — на светофоре пришлось вдавить ее в спинку кресла и пристегнуть ремнем безопасности. Очень не хватало кляпа и смирительной рубашки, чтобы она перестала лапать салон моей машины и мое лицо, которое в темноте салона, она не могла разглядеть. — По месту прописки проживаешь?

— Да. Только я всё равно не скажу вам, где я прописана, — гордо отвернулась она к окну.

— Придется применить свои экстрасенсорные способности, — бросил я и, вынув из внутреннего кармана ее паспорт, нашёл страницу с пропиской, теперь точно зная, куда везти это пьяное чучело.

Хотя, сегодня она мало смахивала на то чучело, которое я привык видеть в ее обличии в школе. Каким-то чудом она смогла сменить стремные клетчатые и бабкины блузки на вполне себе сексуальное платье, по которому можно было понять, что у нее не только талия имеется, но и сиськи какие-никакие.

Но, вполне может быть, что картинка эта к полуночи превратиться в тыкву. Хотя бы потому, что, учитывая, сколько бухла она в себя впитала, уже совсем скоро ее вывернет наизнанку.

— А какую книгу вы читали последней, Михаил Захарович? — вдруг задала вопрос Олеговна, умудряясь смотреть на меня максимально надменно над оправой перекошенных очков.

— Хочешь убедиться, что я дурак, или наоборот?

— Просто любопытно. Я вот, например, очень много читаю.

— То-то я вижу ты сегодня дохрена начитанная.

— Как писал Эрнест Хемингуэй: место избавления от печали — бар, а не литература.

— Ну, тогда эту книга я знаю наизусть, — дернул я бровью и боковым зрением уловил, что училка начала как-то странно себя вести, ерзая задницей по сиденью. — Что с тобой? У глистов переселение?

— Я писать хочу, — хныкнула она, сведя колени вместе. — Очень сильно. Я пока пела, очень сильно терпела.

— Весь бар во время твоего пения очень сильно терпел. Терпи до дома.

— Я не дотерплю. Остановитесь! — потребовала Олеговна, дернув ручку двери.

— Ты на проезжей части сядешь? Твою мать! — рыкнул я недовольно, понимая, что если не высажу ее как можно скорее в какой-нибудь сугроб, то она обоссыт мне сиденье. — Терпи минуту, сейчас на старую стройку свернем. Там присядешь.

— Минута — это очень долго. Вы не могли бы быстрее? Уже сил нет терпеть.

— Сожми все губы, какие есть, терпи и не говори мне под руку, когда я нарушаю ПДД. Всё, вытряхивайся.

Припарковавшись за домом, строительство которого остановили еще года три назад, я разблокировал все замки в машине и взглядом проследил за тем, чтобы училка не разбила свою башку ни об какой камень или выпавший кирпич.

Пометавший по территории у дома, Олеговна, наконец, нашла сугроб, достойный того, чтобы его обоссали, а затем стала задирать пальто, платье и копошиться под ними дольше, чем мы сюда ехали.

Закатил глаза и отвернулся от дамочки, когда она в реверансе приседала задницей на сугроб.

Примерно через минуту Олеговна вернулась в машину и с самым ученым видом вгляделась в мое лицо через толщу линз.

— Правильно ты села. Правильно, — произнес я, поняв, что она пытается разглядеть в моем лице. — А теперь пристегнись.

— А я не умею, — попыталась она не глядя нащупать ремень безопасности. — Не получается.

— Как ты только до тридцати дожила-то? Из школы сегодня первый раз, что ли, вышла, после того, как в первый класс пошла? — пристегнул я ее.

— Мне двадцать пять, — заявила Олеговна гордо. — И я не живу в школе. У меня своя квартира есть, вообще-то.

— Так вот куда уходят все деньги, что я сдавал на шторки!

— Это миф и клевета, — уперся мне в щеку указательный палец с острым ногтем. — И на шторки я ни разу не собирала с родителей. И я петь хочу. Включите музыку.

— Шальная императрица, дома всё сделаешь. И палец свой убери, пока глаз мне не проткнула, — обхватив тонкое запястье ее почти невесомой руки, положил ее ладонь ей же на колено. Случайно задел ткань платья, отчего разрез обнажил ногу и оторочку чулка. — Ты в курсе, что не по погоде одета? На улице под тридцать, а ты в чулках и пальто весеннем.

— Осеннем, вообще-то, — деловито заявила Олеговна и вернула себе почти приличный вид, спрятав чулок под тканью пальто.

— Выходи, — остановился я у дома, в котором она была прописана.

— Как вы узнали, где я живу? — удивилась учительница.

— На черепе твоего Кондратия погадал. Иди, — отстегнул ей ремень безопасности и открыл дверь. — Сама-то дойдешь?

— Если вы не заметили, то я дееспособная.

Слова-то какие!

Взглядом проследил за тем, как она, гордо скользя по тротуару, подошла к подъездной двери. Уронила связку ключей — раз, другой, третий, шестой… а затем встала на колени и начала рыться в снегу, похоже, окончательно потеряв ключи.

Внутренне сопротивляясь тому, что делаю, я вышел из машины, стянул с себя куртку и накинул ее на уже продрогшую Олеговну, которая сначала отпрянула от меня, а затем признала.

Нашёл ключи, которая она каким-то образом умудрилась подбросить до клумбы, и открыл подъездную дверь.

— Дальше справишься? — протянул ей ключи, мимо которых промахнулась ее рука, а затем, когда я ей вложил связку ключей в ладонь, мимо ступенек промахнулась уже ее нога. Едва успел поймать Олеговну за локоть и дернуть на себя за секунду до того, как ее лицо встретилось с бетоном. — Этаж какой? — выдохнул вопрос ей в лицо.

— Не скажу, — гордо и тупо. Очень тупо.

— Тогда будем гулять по ступенькам, пока не протрезвеешь.

— Прогулки полезны, — с каким-то неадекватным задором взвизгнула Олеговна и стартанула по ступенькам вверх. В этот раз она смачно упала на колени, порвав чулки. Из ранок почти мгновенно начала сочиться кровь.

— Чё ж ты такая рукожопая-то, а? — задался я вопросом и в этот раз подхватил ее на руки. — Этаж? Последний раз спрашиваю.

— Шестой, — дула она мне в лицо вместо того, чтобы дуть хотя бы в сторону своих коленей.

— Тогда какого хрена ты не к лифту пошла, а по ступенькам?

— А лифт тут не работает.

— Только попробуй мне потом хоть что-нибудь предъявить по своему Кондратию, — стал я с ней на руках подниматься на шестой этаж. — За секунду спущу с шестого этажа на первый. Без лифта. Дееспособная, твою мать…

— Я сама открою, — держалась Олеговна за ручку своей квартиры так, будто её ветром как тряпку колыхало.

— Стой, где поставил, — сдвинул я ее в сторону и сам открыл дверь ее квартиры. Первым вошёл внутрь, подсветил стены телефоном и нашел выключатели. Узкая прихожая осветилась ярким светом, и в нее на ногах, как на циркуле, вошла Олеговна, рухнув задницей на мягкий бежевый пуфик. — Ладно. Дальше точно сама дееспособишься.

Сняв с ее плеч свою куртку, оставил ключи от ее квартиры, сумочку и паспорт на полке с флаконом духов.

— Я никому не нужна-а-а… — донесся мне в спину протяжный вой Олеговны, едва я толкнул дверь ее квартиры, чтобы выйти.

Твою-то мать…

— Все меня бросают! — громкий всхлип за спиной, породивший новую волну скребущих по моим позвонкам кошек.

Это не твоё дело, Миша. Ты просто доставил училку своего сына до дома. До ее дома, чтобы эта пьяная дура не наделала никаких фатальных ошибок, начиная от знакомства с сомнительными элементами в баре, и заканчивая одиночным возвращением домой через маньяка. Если бы не камеры в баре, по которым можно было понять, что вместе с ней в одном месте находился я, то хрен бы я стал так напрягаться. Но теперь, слыша вой, от которого сворачивались уши, стало понятно, что нахождение Олеговны у себя же дома, еще не значило, что вечер закончится для нее без глупостей.

— И что ты ноешь? — закрыл я дверь и повернулся к ней, нервно сунув руки в карманы куртки.

— Почему?… Почему всегда так? Те мальчики, что мне нравятся уходят к другим?

— Мальчикам? Хреновая для училки формулировка про мальчиков. Яснее выражайся.

— Ну, парни! — рванула Олеговна руку к лицу и от души утерла сопли рукавом пальто. — Почему они всегда выбирают этих?… — показала она фиги на уровне своих сисек и широко расставила ноги, жестом указав на их бесконечную длину. — Почему всегда выбирают красивых? А душа? А как же душа?! Она же ведь тоже должна быть красивой. Жопу и сиськи можно сделать, а душу — нет!

— Ясно, — вздохнул я, поняв, какой здесь диагноз. — Тебя бросил мальчик, да, девочка?

— Прямо сейчас он делает предложение другой, — полился новый ручей слёз и разразилась очередная волна с утиранием соплей рукавом. — Какой-то проституточной Элле. А не мне — Марусе.

— Марусе? — хохотнул я, не сдержавшись. — Ты серьёзно себя Марусей называешь?

— Угу, — быстро-быстро закивала Олеговна, явно сдерживая всхлипывания, что сотрясали ее узкие плечи.

Внезапно, она прикрыла рот ладонью, вскочила на ноги и, подворачивая их на высоких каблуках, метнулась к одной из белых дверей. Свет она там не включила, но я по звукам понял, что угодила она лицом в унитаз, в который прямо сейчас летело всё то, что она с горя выжрала.

— Куда я лезу? Идиота кусок! — выругался я себе под нос. Снял куртку, ботинки и пошёл к училке, предварительно включив свет в сортире.

Стоя на коленях перед унитазом, Олеговна выворачивала в него душу, вместе с тем успевая громко плакать между приступами рвоты. Не глядя, она выкинула руку в сторону и протянула мне очки. С облегчением выдохнул, увидев, что линзы их не были наполнены закуской, и отложил их на край раковины. Там же с полочки взял заколку для волос и кое-как собрал ею густые волосы на макушке.

— Спасибо, — выдохнула Олеговна едва слышно. — А вам разве не противно?

— Ты блюешь в разинутую пасть унитаза, а не в мою. Можешь продолжать.

— Спасибо, — выронила она хрипло и снова плеснула содержимым своего желудка в унитаз. — Я же не ела огурцы! — возмутилась вдруг громко Олеговна и потянула руку, чтобы ковырнуть то, что из нее вылетело.

— Ты еще обратно этим закуси, — одёрнул я ее руку и помог встать болтающемуся на каблуках туловищу. Нажал кнопку слива унитаза. Подвел училку к раковине, включил холодную воду и как щенка буквально ткнул ее лицом в раковину. — Умойся.

— Холодная! — брыкалась Олеговна.

— Отрезвляющая.

Одной рукой удерживая ее за затылок, второй я плескал ей в лицо холодной водой, то и дело прерывая вой брошенной собаки, что раздавался изо рта Олеговны. Закончив с умыванием, не глядя, приложил к ее лицу первое попавшееся под руку полотенце, от души потёр и только после этого помог Олеговне выпрямиться, чтобы посмотреть на ее лицо.

— Матерь божья, — неосознанно дернулся я, поняв, что превратил училку в панду.

— Тушь чуть-чуть подтекла, — пыталась Олеговна вглядеться в своё отражение.

От греха подальше убрал от нее очки. Не хватало еще, чтобы она кони двинула от своего же отражения.

— Где твоя постель? И сними ты это пальто, — попытался я стянуть с ее плеч ткань, но Олеговна снова взбрыкнула.

— Я не лягу с вами в одну постель. Вы не достойны касаться моего бутона и познать его плодов.

— Сдалась мне твоя грядка? — поморщился я и, всё же, стянул с неё пальто. Пришлось увезти ее обратно в прихожую, чтобы снова усадить там на пуфик, повесить пальто, а затем присесть на корточки и попытаться стянуть с брыкающейся Олеговны еще и сапоги, чтобы посмотреть, что с коленями. — Сиди ровно. Аптечка где? — спросил я, когда стало понятно, что кровь из ранок сочится не слабо.

Ноги у нее одноразовые, что ли? До первого падения?

— Чтобы вы в нее подбросили что-нибудь наркотическое? Или опоили меня моим же снотворным? — щурилась Олеговна, пытаясь разглядеть мое лицо. — Не скажу.

— Тогда ходи, дура, вся в крови, — махнул я на неё рукой. Бросил в угол прихожей ее сапоги и взял свою куртку, чтобы одеться и свалить отсюда.

— А давайте потанцуем, Михаил Захарович, — вдруг игриво повисла на моем плече Олеговна.

Не баба, а стробоскоп.

— Потанцуем? — переспросил я насмешливо. Вроде, и психануть хочется, но вместе с тем, становится интересно, что еще она может выкинуть. — Ты хочешь доломать целые остатки своих спичечных ног?

— Между прочим, — изогнула она бровь и для пущей убедительности подняла указательный палец правой руки. — Я в третьем классе заняла первое место на Снежном балу. А там, чтобы вы понимали, я танцевала вальс.

— Угу, пока все остальные плясали танец маленьких утят, — скептически пробормотал я себе под нос. — Хочешь танцевать — неси аптечку. Не хватало еще, чтобы ты мне своими кровавыми коленями джинсы измазала.

— Только пообещайте, что потанцуете со мной.

— Обещаю, — сказал я, чтобы она отстала. Да и танец вряд ли состоится, так как совсем скоро эта танцовщица вырубится. — Аптечка где?

— На кухне в верхнем угловом ящике.

— Кухня где?

— Там, — показала Олеговна уже подготовленным указательным пальцем и первая пошла в том направлении. Похоже, машинально включила свет и сама достала аптечку. — Вот. Только вы не больно делайте.

— Не обещаю. Я впервые оказываю медпомощь пьяной училке. А первый раз, как известно, бывает больно. Садись. Хотя, не садись. Колготки сначала сними.

— На мне чулки.

— Мне без разницы. Снимай, — открыл я аптечку. Беглым взглядом нашел вату, пластыри, бинты, зеленку и перекись. Сойдёт.

— Не получается, — снова хныкала Олеговна, пытаясь отстегнуть бретельку, которой место на лифчике, от чулок.

— Что ж ты за… Маруся такая? — отставив аптечку, обхватил плечи Олеговны и усадил ее на стул. — Сиди ровно и не вальсируй хотя бы минут пять.

Из разреза зеленого платья выглянула худая нога. Колено разбито в фарш.

— Не надумаешь там себе ничего? — спросил я на всякий случай, потянувшись в бретельке, к которой крепился чулок.

— Нет, — прятала она лицо в ладонях и тихо всхлипывала. — Только вы быстрее давайте.

Кое-как смог отстегнуть чулок. Спустил его до колена и понял, что тонкая ткань уже прилипла к ране.

Рванул руку к перекиси и щедро залил окровавленное место.

— Как много пенки! — то ли восхищенно, то ли шокировано выдохнула Олеговна. — Это, наверное, из-за того, что в крови шампанское?

— Угу, — дёрнул я бровью. Аккуратно потянул за тонкую ткань, и та без сопротивления сползла с колена, а затем и полностью с ноги.

Тот же фокус с перекисью пришлось проделать и со вторым коленом.

— Пинцет есть? — спросил я, заметив крошки, похожие на бетонные в одной из ран.

— В комнате, — снова начала реветь Олеговна.

В этот раз не стал спрашивать, где находится комната, и так было понятно, что она находилась за единственной еще не открытой дверью.

С фонариком в телефоне нашёл выключатели и включил свет в комнате. Бабский зефирный уголок. От обилия розового и белого цвета глаза готовы были лопнуть. На мелком столике с косметикой нашел пинцет.

Вернулся в кухню-студию и обнаружил Олеговну ровно в том же плачущем положении, в котором и оставил.

— Так, — сел я на корточки, чтобы острое колено было на уровне моих глаз. — Слушай внимательно, Маруся. Сейчас я буду вытаскивать мусор из твоей раны, сиди и не дёргайся.

— Хорошо, — всхлипнула она и еще сильнее прижала ладони к лицу.

Одной рукой прихватил ее ногу ниже колена и зафиксировал. По светлой коже побежали мурашки.

— Сейчас будет неприятно, — предупредил я и аккуратно подцепил пинцетом самый большой кусок мусора в ее ране.

Маруся тихо всхлипнула, явно стиснув зубы, чтобы снова не разреветься.

— Еще один. Последний, — произнес я, чтобы её успокоить и дать понять, что зря она так трясется. Пинцетом подцепил темный инородный кусок, торчащий из ее раны, и этим же коленом получил точный удар в нос, из-за чего меня отбросило назад на жопу, а нос прострелило тупой болью.

— Маруся, твою мать! — схватился я за нос, чувствуя, что из него хлынула кровь.

— Простите, пожалуйста, — спохватилась Олеговна, начав метаться по кухне, вместе с тем выворачивая свою аптечку. — Я на приеме у невролога всегда очень сильно дергаю ногой, когда он молотком своим…

— Я-то к тебе с пинцетом пришел, нервная, — запрокинул голову и встал на ноги, надеясь, что поток крови быстро завершится.

Олеговна, бросив аптечку, выбежала из кухни и теперь что-то валила на пол в ванной комнате.

— Вот, — прибежала она обратно. И, шурша так, будто открывала для меня конфеты, всунула мне что-то в одну ноздрю, а затем и в другую. Какой-то хренью пощекотало губы. — Удобно?

— Вроде, — опустил я голову и посмотрел в глаза пьяной панды. — А что это?

— Мои тампоны. Подошли? Мне вот с ними очень удобно. Их даже почти не чувствуешь. И кровь они отлично впитывают…

— Помолчи, Маруся. Просто помолчи, — пришлось отвести обеими руками нитки ото рта, чтобы можно было сделать глубокий вдох, попытаться успокоиться и не подавиться ниткой от затычки.

— Не дёргайся.

— Больно, — пискнула Олеговна, обнимая рулон бумажных полотенец.

— Вот поэтому и не дёргайся. Быстрее закончим, быстрее освободишься.

Пришлось снять с себя свитер, чтобы Маруся перестала натягивать мне его ворот на голову.

Кое-как смог раскрасить ее коленки зеленкой. От пластыря Олеговна отказалась наотрез, объясняя это тем, что боится их отрывать. Зато теперь пару дней будет ходить с зеленкой на ногах. Из-за того, что она брыкалась, намазал я ей зеленых полос куда пришлось. Даже платью немного досталось.

— Всё. Иди, — встал я и закинул бутылёк зелёнки обратно в аптечку. Использованные ватные палочки собрал в пучок. Примерно прикинул, что мусорное ведро может находится под раковиной, и не прогадал. В него же закинул и тампоны, которые вылетели из носа, как пробка из бутылки шампанского. Надо сказать, удобная штука. Хоть в свою аптечку покупай — лишним точно не будет.

Пришлось ополоснуть нос и лицо от ощущения присохшей крови. Оставив полотенце на полке, где и взял, я повернулся в сторону гостиной и только в эту секунду заметил, что здесь имеется подобие перегородки между кухней и гостиной в виде стеллажа, уставленного кактусами разных размеров, цветов и форм. Машинально окинул кухню взглядом и понял, что нормальный цветов здесь нет. только кактусы кругом.

Самой хозяйки этого колючего царства видно не было, зато было прекрасно слышно, как в ванной текла вода и снова выла Маруся.

Подавив вздох раздражения, пошёл к ванной, где, остановившись у закрытой двери, громко постучал.

— Ты там выяснила, что не тонешь? — спросил я, чтобы перекричать шум воды.

— Косметические процедуры провожу, — откликнулась Олеговна глухо.

— А ноешь из-за чего?

— Не получается, — с громким всхлипом.

Усмехнувшись, качнул головой и вернулся в студию. Налил себе стакан воды и стал ждать, когда Олеговна явит себя миру. Заодно прислушивался к тому, что происходит в ванной комнате. К счастью, она так и продолжала там всхлипывать периодически чем-то брякая.

Мазнул взглядом по помещению и попытался понять, откуда в квартире на шестом этаже под телевизором взялся камин. И как с ее координацией она еще не спалила весь дом?

Подошёл ближе и стало понятно, что камин сделан из коробок, которые Олеговна просто раскрасила краской под кирпич. А внутри него находились не угли, а черные провода гирлянды. Только начало декабря, а она уже подготовила квартиру к Нового году. На «камине» стояли фотографии, на которых была изображена Олеговна в разных возрастах, а вместе с ней ее семья и, похоже, тот самый «мальчик», что сделал предложение не ей.

Взял одну из рамок и пригляделся к широко улыбающейся Олеговне. Обычно, вызывая меня в школу, она не улыбается вообще. Ведет себя как типичная строгая училка, которая готова вставить свою указку мне поперек задницы. А на этой фотографии в обнимку с какой-то блондинкой она улыбается вполне искренно. Пьяная, наверное, и здесь.

— Это моя сестра, — от неожиданности слегка вздрогнул и повернулся корпусом, обнаружив рядом с собой Олеговну в белом махровом халате. Вздрогнул повторно, увидев на ее лице маску с круглыми прорезями для глаз. — Красивая, правда?

— Кто? — поморщился я, надеясь, что мне не придется выдавливать из себя комплименты для торчащих из-под маски глаз.

— Моя сестра, — забрала у меня Олеговна из руки фоторамку и кончиками пальцев погладила лицо блондинки. — Младшенькая моя. Красавица. Родители всегда говорили, что у Миры в этой жизни за ее красоту будет всё. А у меня… а мне нужно быть умной.

— Нормально твои родители рассудили, — вскинул я насмешливо брови. — Твоей сестренке всё за красивые глазки, получается, а тебе — придется постараться только потому, что мордой не вышла?

— Но Мира правда очень красивая.

— С фотошопом и я красивая, — фыркнул я, унося опустевший стакан обратно в кухню.

— Если бы на этой фотографии был фотошоп, то и я тоже получилась бы красивая. Нас здесь папа фотографировал. Мира как раз поступила на первый курс столичного журфака. Она молодец, — вернула Олеговна фоторамку на «камин». — А мне моя внешность и такая нравится. Я даже благодарна, что я лицом не вышла. Зато сразу понятно, что меня не за внешность полюбили. Как мой Витюша, например, — вздохнула она.

Подняла руку и стянула с лица маску, превратившись в совсем еще девчонку. Больше двадцати лет ей теперь точно не дашь. И как она тряпками умудряется превращать себя в сухую сорокалетнюю тётку?

— Меня на первом курсе соседка по комнате пригласила на двойное свидание. Я понимала, что она берет меня с собой только для того, чтобы на моем фоне казаться еще красивее, чем есть, но всё равно пошла с ней. Стало интересно, что за парень мечта там такой её ждёт. А потом парень её мечты выбрал меня. Представляете? — загорелись ее серые глаза, под которыми теперь не было черных следов туши. — Мой Витюша тогда выбрал меня, а теперь… — вздохнула она горестно и швырнула использованную маску для лица на обеденный стол. Подошла ко мне почти вплотную, подняла голову и заглянула пьяными глазами в мои. — Мне так не везет, потому что я некрасивая?

— Нормальная ты. Тряпки только бабкины перестань носить и очки нормальные купи.

— Мне нравится мой стиль, — повела Олеговна плечом. — Он уникальный.

Если только «уникальный» — синоним слова «стрёмный».

— Смотрю, тебе уже лучше, — заметил я. — Поеду я тогда домой. Постарайся до утра никуда не вляпаться, — попытался ее обойти, но тонкие пальчики подцепили край моей футболки и потянули обратно.

— Михаил Захарович, я знаю, что мне нужно, — прижалась она к моему торсу грудью. — Снимите футболку.

— Когда ж тебя отпустит, Маруся? — вздохнул я устало.

С трудом отцепил тонкие пальцы от края своей футболки и попытался вновь соблюсти дистанцию между нашими телами. Но хрен там. Олеговна вновь прильнула ко мне и вцепилась в футболку.

— Вы не понимаете, Михаил Захарович, мне очень нужно! — умоляюще заглянула она в мои глаза.

— Не нужно тебе это, дура, — сбросил с себя её руки. — Иди спи. Если совсем невмоготу, руками себе помоги.

— Руками не получится. Мне нужен ваш запах. Понимаете? Я хочу, чтобы вы пометили меня своими феромонами.

— Иди-ка, всё-таки, спи, Маруся. Не хватало мне еще метить училку своего сына чем попало, — положив ладони на ее узкие плечи, развернул Олеговну в сторону выхода из гостиной.

— Вы не понимаете! — снова взбрыкнула она. — Это ведь природа! Здесь всё очевидно: если Витя учует на мне запах другого самца, то в нем пробудится инстинкт собственника. Он сразу захочет вернуть меня себе в нашу съемную квартиру.

— Да хоть в хомячью клетку, — фыркнул я. — Я тебя точно метить ничем не собираюсь. Мой метчик на тебя не среагирует, даже если ты голая передо мной спляшешь.

Возможно, мои слова слишком резки и обидны для любой другой трезвой женщины, находящейся в своём уме, но Марусю они нисколько не оскорбили и не остановили.

— Я вам никогда этого не говорила, Михаил Захарович, но от вас всегда очень вкусно пахнет. Даже запах сигарет не портит вашего особого запаха.

— Ты подкатываешь ко мне, что ли? — вскинул я изумленно брови. — Неплохая попытка, Маруся, но нет.

— Вам жалко дать мне свою футболку? — вцепилась в мои плечи Олеговна. — Буквально на часок. Я пропитаюсь вашим запахом и постараюсь сохранить его до встречи с Витей.

— Так тебе футболка моя нужна? — дошло до меня, наконец. С легкой улыбкой закатил глаза, кажется, радуясь тому, что смог избежать изнасилования училкой.

— Да! — закивала Олеговна быстро. — Всего на часок. Я верну ее. Честно-честно.

— Не вернешь сама — стяну силой. И не заблюй, — закинул руки за голову и за ворот стянул с себя футболку. — Держи.

Футболка в моей вытянутой руке оказалась невостребованной. Олеговна зависла на моем торсе и с каждым, разглядываемым ею сантиметре моей кожи, её глаза становились всё шире и шире.

— Маруся, запах самца, — пощёлкал пальцами перед её лицом. — Бери, пока дают.

— Это у вас от чего? — спросила она, коснувшись подушечками пальцев старого уродливого шрама на мои ребрах справа.

Непроизвольно вздрогнул и слегка отпрянул.

— Это, Маруся, не твоё дело.

— А это? — коснулась она другого шрама значительно меньше с левой стороны живота.

— А это пуля, Маруся.

— В вас стреляли? — вскинула она на меня испуганный взгляд. В серых глаза внезапно образовались озёра слёз.

Твою-то мать! Опять сейчас реветь будет…

— Нет. Я просто упал на пулю.

— Больно было? — спросила Олеговна, кончиком указательного пальца, очерчивая края шрама.

— Щекотно, — отнял ее руку от своего торса и вложил в ладонь футболку. — Надевай, пока не передумал.

— Мне только на часок, — напомнила она зачем-то.

И, вместо того, чтобы уйти в свою комнату или еще куда-нибудь, чтобы спрятаться и переодеться, Маруся повернулась ко мне спиной, положила футболку на спинку дивана и сняла с себя халат, оставшись абсолютно голой.

Глядя несколько секунд на ее проступающие через тонкую светлую кожу позвонки, ждал, что она одумается, взвизгнет как поросенок и умчится в комнату, но этого не произошло. Кажется, она настолько была в угаре от действия алкоголя, что даже не сообразила, что осталась без одежды в квартире с, по сути, посторонним и неизвестным ей мужчиной.

Ветка сакуры, блин, — тощая, пьяная и совершенно без башки.

Пришлось отвернуться самому, пока Маруся искала вход в мою футболку.

Снова наполнил себе стакан водой. В этот раз до половины — пить особо не хотелось, как, впрочем, и пялиться на недокормленную Марусю.

Машинально открыл холодильник и проверил его содержимое. Холодильник наполнен богаче, чем мой. А еще говорят, что у учителей зарплата маленькая. Только почему при таком многообразии и обилии продуктов, она тощая как её безголовый Кондратий? Булимия, наверное. В унитаз она выворачивалась отменно.

— Мм, как вкусно пахнет! — протянула блаженная за моей спиной. — Витя точно с ума сойдёт.

Слегка повернул голову, чтобы краем глаза разглядеть, оделась ли она.

К счастью, моя футболка закрыла ей всё почти до коленей.

— Угу, — повел я бровью и захлопнул холодильник. — Особенно, когда узнает, что под этой футболкой ты без трусов.

— Вы подглядывали?! — выпучила Маруся возмущенно глаза. — Как вам не стыдно?! Вы же взрослый человек!

— Это не я тут перед тобой светанул тощей копилкой. Так что засунь свои возмущения обратно туда, откуда они вылетели.

— Вы всё видели, да? — значительно успокоилась Маруся и, будто бы, постыдилась даже.

— Я не смотрел.

— Я вам не нравлюсь, да? Совсем?

Не диалог, а пляски на минном поле.

— Скажем так, Маруся, ты не в моем вкусе. Я предпочитаю женщин попышнее, помясистей, а ты… — бегло оглядел ее с босых ног до головы с влажными после душа волосами. — … Не моё. У меня большие руки, и если я захочу взять тебя за сиську, то у меня может сработать рефлекс сцарапывания прыщей. Вряд ли ты это оценишь.

— Вы сцарапываете у себя прыщи? — брезгливо поморщилась Маруся, кажется, вообще, не поняв, что я ей только что сказал. Потому что, если бы поняла, то точно обиделась. — Фу! А знаете, что я еще не люблю в мужчинах?

— Страшно представить, — бросил я равнодушно. Посмотрел на наручные часы, чтобы засечь час, после которого мне можно будет сдернуть с нее свою футболку и уехать домой.

— Ненавижу, когда мужчина грызёт свои ногти. И знаете, делает это так… — перебрала она тонкими пальцами, как щупальцами в воздухе, явно подбирая слова. — … с аппетитом. Аж ноготь на свету блестит оттого, какой он обсосанный.

— И что в этом плохого? — криво ухмыльнулся я. Внутренний пацан так и хотел засунуть палец в рот и хорошенько наслюнявить. До блеска на свету. — Зато сразу понятно, что палец чистый.

— Но это мерзко! Меня один раз даже вырвало, когда водитель автобуса всю дорогу мусолил большой палец своей грязной руки, а потом этим же пальцем отсчитывал мне сдачу.

— И куда тебя стошнило? Прямо на водилу? — оказывается, с ней может быть интересно разговаривать, когда она не кричит на меня за то, какой я плохой отец или не ноет из-за своего пресвятого Витюши.

— Нет, конечно! — возмутилась Маруся. — В лоточек с мелочью.

— Какая прелесть, — допил остаток воды и поставил стакан на столешницу.

— А давайте потанцуем, — снова засияло веснушчатое лицо.

— Маруся, — вздохнул я, качнув головой. — Что насчет того, чтобы прижать свой зад на ближайший час и никуда не рыпаться?

— Но я не хочу прижимать свой зад. Говорят, если много сидеть, то может появиться геморрой.

— М. Так вот, что я насидел себе в том баре. Ну, давай, танцуй.

— Я одна не умею. Я с вами хочу.

Резко рванув ко мне, Маруся так махнула руками, что сшибла со столешницы стакан, который вдребезги разбился у наших ног.

— Куда, блять?! — до того, как Олеговна сделала еще шаг, подхватил ее на руки и понёс к дивану, переступая через осколки. Уложил на диван, укрыл пледом почти до самых ушей и строго приказал. — Лежи здесь, и больше никаких танцев.

— Но мне скучно.

— В пупке поковыряйся, скатай себе друга из того, что там найдешь. В общем, делай всё, что хочешь, но ближайший час с дивана ни ногой, иначе точно голову свою бестолковую расхерачишь.

— Вот и я для всех как катышек пупочный, — опечалилась шальная императрица, снова пустив сопливую слезу. — Все вспоминают обо мне только когда им скучно. Никому я по-настоящему не нужна. Совсем никому.

Миша, познай дзен. Познай этот ебучий дзен и не ляпни чего лишнего! Тут каждое сказанное тобой слово может и будет использовано против тебя.

— Мне нужна, — ляпнул я с небольшим дополнением. — Ты мне нужна сидящая здесь и никуда не рыпающаяся.

— Нужна? Вам? Правда? — из больших серых глаз потекли крупные капли слёз. — Мне так никто и никогда не говорил.

Ебучий дзен меня покинул и пришиб нахрен Марусю, когда она бросилась ко мне на шею, и, честно слово, лучше бы придушила, чем начала целовать.

Еще никогда и ни одна женщина не пыталась засунуть свой язык в мой рот настолько настойчиво и открыто. Помимо обслюнявленной Марусей бороды мокрым у меня был даже нос.

— Маруся, что б тебя! — рявкнул я на девушку, отчего она замерла лишь на секунду, а затем предприняла новую попытку забраться мне в рот. — Хватит, я сказал!

Пришлось грубо схватить ее за плечи, оторвать от себя, запихнуть ее же язык обратно в ее дурную башку и усадить задницей на диван.

— Какого хрена ты делаешь? — резким движением руки тыльной стороной ладони отёр свой подбородок.

— Я… — посмотрела на меня Маруся огромными, как её внезапный порыв, глазами. — Я не знаю. Я думала, так правильно.

— Правильно что? Прыгать на каждого, кто тебе доброе слово скажет? У тебя язык при свете дня за зубы, наверное, вообще не возвращается, если ты каждого так вылизываешь?

— Я ни с кем, кроме Вити никогда не целовалась, — ответила Маруся приглушенно, опустила глаза и снова пустила слезу. В этот раз делала она это совершенно беззвучно. Лишь узкие плечи дрожали.

— Дура, — качнул я снисходительно головой. Накинул на ее ноги плед и вернулся в кухонную зону, где кое-как нашёл веник и совок.

Собрав осколки стакана, вернулся к дивану, на котором уже лежала Маруся, но всё так же продолжала тихо плакать, культурно утирая уголком пледа сопли.

— Подержите меня за руку, Михаил Захарович.

— Когда ж ты уже уснёшь-то, а? — буркнул я себе под нос. Обошёл диван и сел напротив Маруси на низкий журнальный столик. Из-под пледа вынырнула ее светлая рука с тонкими пальцами и потянулась ко мне. Закатив глаза, нехотя обхватил ее горячие пальцы своими и заглянул в серые заплаканные глаза. — Дальше что? Поборемся? Или на пальцах поиграем? Что ты еще придумала, Маруся?

— Я устала бороться, Михаил Захарович, — вздохнула она, глядя сквозь меня.

Ясно. Пришла стадия алкогольно-философских разговоров

— И с чем же ты таким боролась, что устала? — мне не было интересно и добровольно я бы никогда ее слушать не стал. Просто эту стадию я знаю отлично. И лучше ее поддержать, так как, чем быстрее она выговориться, тем быстрее уснёт.

— Я всегда борюсь за что-то: за своё счастье, например; за внимание родителей; за то, чтобы меня приняли достойной того, чтобы просто жить, учить детей; за то, что даже некрасивые умеют любить и тоже хотят быть любимыми.

— С чего ты взяла, что ты некрасивая? Да, не модель с обложки, но и не уродина ведь. Просто такая… на любителя.

— Ну, я же не вампир. В зеркале отражаюсь и сама всё прекрасно вижу.

— Не вампир? — улыбнулся я уголком губ. — А бороду ты мне сейчас обсосала так, будто нет-нет да посасываешь что-то у людей.

— У вас очень приятный голос, Михаил Захарович, когда вы так тихо разговариваете. Говорите со мной еще, — взгляд ее стал ясным, будто она и не пила вовсе. А еще Маруся мне улыбнулась. Тепло, будто мы с ней закадычные друзья. Протрезвела, что ли? Нет. Трезвая Олеговна мне не улыбается. Никогда. Трезвая Олеговна всем своим видом показывает, как вертела бы меня на вертеле потолще над костром побольше. — А еще у вас очень хороший сын. Хоть и хулиган, совершенно непослушный и своенравный, но он очень хороший. Я никому не рассказывала и он, наверное, тоже, но в прошлом месяце ваш Артём защитил девочку из старшего класса от другого хулигана. Тоже постарше него.

— Так вот откуда у него тогда «фонарь» под глазом взялся?

— Угу. Их было бы два, «фонаря» этих, если бы я не вмешалась. Я тогда так быстро сбежала со школьного крыльца, что даже каблук на сапогах сломала. Мне кажется, Тёме очень нравится эта девочка.

— И в каком классе та девочка учиться? — где-то внутри меня, очень глубоко, заистерил обеспокоенный отец.

— В десятом. Хорошая девочка, отличница. Зариной зовут. Только я вам ничего не говорила, — приложила она указательный палец свободной руки к своим губам и снова спрятала руку под пледом.

Класс. Моему восьмикласснику нравится девчонка из десятого. Приплыли…

— Так, если мой сын хороший, то какого хрена, Маруся, ты вызываешь меня в школу по два раза в неделю?

— Но он ведь хулиган! — уставились на меня возмущенные серые глаза.

— Аргумент, — дёрнул я бровями.

Опустил взгляд на руку, что держал и почувствовал, как в ней пошевелились тонкие пальцы, пощекотав мою ладонь.

— Я ведь умру, да? — спросила вдруг Маруся.

Несколько растеряно поднял на ней взгляд, но она на меня смотрела. Она смотрела на то, как ее пальцы играют с моей ладонью и глядят линии на запястье.

— Все мы когда-нибудь умрем, Маруся.

— Но я точно сегодня. Я еще никогда столько не пила. Мне ужасно стыдно, и я буквально каждой клеточкой себя чувствую, как алкоголь разъедает мои внутренние органы. Внутри всё горит. И до утра я точно не доживу.

— Не знаю, насколько ты живучая сегодня, но утром после такой пьянки ты точно захочешь пару раз сдохнуть.

— Как можно хотеть сдохнуть? — поймала она мой взгляд. — Это ведь жизнь! Она дается только один раз и всего одна. Разве можно от нее отказаться?

— Теперь для меня всё сошлось, Маруся… Тебя не рожали, нет. Ты выпала из какой-то охерительно доброй и наивной сказки, когда старая библиотекарша забыла закрыть детскую книгу. А потом ты, как в «Терминаторе», потребовала её одежду. Отсюда и стиль твой уникальный и восприятие мира сказочное.

— А вам хотелось сдохнуть, Михаил Захарович?

— Давай-ка, Маруся, баиньки.

Запихнув ее руку под плед, я погасил свет в гостиной. Около минуты постоял в темноте и, убедившись, что Маруся свернулась калачиком и больше фестивалить не собирается, побрёл в её комнату, где рухнул на постель поверх покрывала. Устало потер лицо, подложил под голову какую-то плюшевую хрень и прикрыл глаза, надеясь хоть немного вздремнуть. Усталость и дежурство давали о себе знать.

Едва провалившись в сон, снова из него вынырнул, когда в гостиной одинокой волчицей завыла Маруся.

— Твою-то мать…

— Ммгмгмг…

Поверить не могу, что эти звуки исходят от меня. Как же мне плохо. Настолько плохо, что страшно открыть глаза — они либо лопнут от боли, что сковала мою голову, либо выпадут, когда я пойму, что проснулась не у себя дома.

Еще никогда моя голова не болела настолько, чтобы было больно даже кожу головы, причем только на макушке. Будто меня за волосы кто-то всю ночь усиленно тянул. Как репку дедка.

Боже, хоть бы я была дома. Последнее, что я помню из бара — это вкусный синий коктейль и большую выпуклую бородавку на лице мужчины, который настойчиво хотел, чтобы мы продолжили вечер у него дома.

Хоть бы я была у себя. Плевать, даже если с тем с бородавкой. Хотя, вдвойне лучше было бы, если бы оказалась у себя дома в гордом одиночестве.

Нерешительно приоткрыла один глаз и выдохнула с облегчением, когда увидела свой самодельный камин из коробок, а в нем вместо настоящих углей — гирлянду. Значит я в своей гостиной, на своём диване и рядом со мной совершенно точно никто не лежит, так как купленный по скидке диван настолько узкий и мелкий, что на нем хватает места только мне одной.

Сглотнула слюну пересохшим горлом и поморщилась от болезненный ощущений в нем. Мне в глотку будто биту всю пихали. Неужели я проглотила какой-то из бокалов, когда пыталась пить без рук? Боже… я пыталась пить без рук, будто это умение мне было необходимо. Какой позор, какой позор, Марина Олеговна! А если бы в том баре был кто-нибудь из родителей? Похоже, не зря я училась пить без рук, так как скоро, если слухи дойдут до директрисы, эти руки мне придётся протягивать, чтобы просить милостыню и платить ипотеку, в которую я совсем недавно сдуру влезла с головой.

Кто-то стрижет каре после расставания, а я покупаю квартиру в ипотеку. Каждый начинает новую жизнь по-своему.

Размяв пальцами больное горло, будто это хоть сколько-нибудь уменьшит болезненные ощущение, я поняла, что что-то на мне не то. Одежда какая-то не та. Незнакомая мне. Опустила взгляд и даже без очков поняла, что балахоном на мне надета чья-то футболка. Кого я обманываю? Чья-то?! Она мужская! Мужская! У меня такой точно никогда не было.

От ужаса мои глаза округлились, дыхание перехватило, а все болезненные ощущения отошли на десятый план, когда я, сдернув с себя плед, поняла, что проснулась не просто в незнакомой мне мужской футболке, но еще и без трусов. Абсолютно, совершенно без трусов. Ни одной гребаной нитки, что хоть сколько-нибудь могла сохранить мою честь, на мне не было.

— Что я наделала? — выронила я хрипло. Схватилась за голову и пришла в еще больший ужас, увидев свои разбитые колени, криво замазанные зеленкой. — Что я наделала? Что я наделала?

— У тебя там паничка, что ли? — донесся со спины грубый голос.

От неожиданности я вскрикнула и натянула плед до самого подбородка. Резко развернулась в сторону, откуда исходил звук мужского голоса, и испытала самую сильную в своей жизни смесь из страха, позора и унижения, когда за столом своей кухни увидела Кострова Михаила Захаровича без футболки.

Без футболки, очевидно, потому, что она была на мне. Осталось только надеяться на то, что под столом он не был в моих трусах.

— Вы?! — выронила я, до последнего продолжая не верить своим глазам.

Лучше бы я уехала с тем козлом с бородавкой на лице, чем проснулась сегодня утром в компании человека, который являлся последним человеком на планете, с которым я хотела бы общаться и проводить время добровольно.

— Мы, — кивнул Михаил Захарович сухо и отпил чай из моей кружки, снова вернув внимание к своему телефону.

— Что вы здесь делаете?

Данный вопрос заставил мужчина слегка вскинуть бровь, будто бы он был чему-то удивлен, и улыбнуться уголком губ. Совершенно гадко и неприятно.

— И ты это спрашиваешь, Маруся, после того, что между нами было этой ночью? — откинулся на спинку стула и чуть склонив голову набок, насмешливо посмотрел на меня.

— Что? — выдохнула я, до последнего надеясь, что всё совсем не так, как я уже успела представить себе в красках. — Что между нами было?

— Что? Совсем не помнишь, как ты стояла на коленях, я держал тебя за волосы, а потом из твоего рта выходило больше, чем ты, в принципе, могла в себя впихнуть?

В одно мгновение паззл сложился. У меня не осталось вопросов ни к тому, отчего у меня болела кожа головы на макушке, ни к тому, отчего у меня болело горло и теперь можно даже не спрашивать, почему у меня стерты колени. Довольно яркая картинка предстала перед моими глазами и теперь навсегда опечатается на моих веках, как позор всей моей жизни.

Очень короткой и бестолковой жизни.

Мне не суждено дожить до старости. Мне суждено умереть со стыда прямо в эту секунду и прямо на этом диване, купленном по скидке.

— Нет, нет, нет! — затрясла я головой, которую тут же позорно спрятала под пледом. — Этого не может быть. Не может быть… Я не могла так низко пасть.

Или могла?

Откуда мне знать?! Я никогда в своей жизни не пила ничего крепче вина и не больше одного бокала. А о количестве выпитого вчера мной алкоголя можно только догадываться, но даже примерные его подсчёты дают понять, что выпила я очень много. И, очевидно, мозг мой настолько упал на дно, что пришел к мысли о мести Вите. Но как среди того скопища мужчин в баре я откопала именно Кострова? Почему он? Почему не тот тип с бородавкой, чьи намерения попасть ко мне в трусы были более чем прозрачными?

Я решила не просто отомстить Вите за его женитьбу, но еще и себя наказать за что-то, переспав в пьяном угаре с Костровым?

Где ж я так провинилась-то, а?

— Ты опять там ноешь? — раздраженно спросил мужчина.

Судя по громкости его голоса и давления, что на меня оказывалось даже через ткань тонкого пледа, Костров был совсем рядом. Буквально нависал надо мной.

Я не ныла, но очень хотелось. Желательно при этом биться головой о стену.

Ладно. Я взрослый человек и за свои поступки должна отвечать, как взрослый человек.

Медленно стянув с головы плед, я сразу встретилась глазами с недовольным Костровым, который, оперевшись руками о спинку моего крошечного в сравнении с ним диванчика, смотрел на меня сверху вниз.

— У нас с вами всё было, да? — пискнула я робко.

— Что именно «всё»? Конкретизируй.

Разговаривает со мной так, будто преступника допрашивает.

— Ну, всё, — описала я в воздухе рукой круг. — Вообще всё…

— Например? — давил на меня своим авторитетом мужчина.

Не выдержав его прямого взгляда, позорно опустила глаза и уставилась на его обнаженный торс, испещренный шрамами. Наверняка, я коснулась каждого шрамика и задала кучу тупых вопросов из разряда «а в вас стреляли?».

— Ну… секс? — выронила я едва слышно и на секунду снова заглянула в серые глаза, в которых вспыхнула насмешка. — Не секс, да? Я просто сделала вам приятное ртом?

— Своим ртом, Маруся, ты точно ничего приятного мне не сделала, — откровенно смеялся надо мной Костров.

Конечно! Откуда мне, вообще, уметь делать приятное ртом?! Я ведь никогда не практиковалась в этом деле. И почему после всего, что между нами было, я до сих пор с ним на «вы»? Он-то не стесняется, тыкает. Ночью, наверное, тоже не стеснялся и тыкал, куда придется.

— Вам больно было? Поэтому у меня так кожа головы болит?

— Подожди… — нахмурился Костров. — Ты думаешь, что отсосала мне?

— Ну, зачем так грубо? — поморщилась я и снова спряталась под пледом. — Просто… попробовала одну штучку.

Пока Костров тихо смеялся, я сгорала от стыда под пледом.

— Можешь расслабиться, Маруся. Свою… штучку я бы тебе ни за что не доверил на пробу. Учитывая твое вчерашнее состояние, ты бы играла с ним как кошка с дохлой мышью.

— Ничего не было? — резко села и сдернула с головы плед. — Совсем ничего?

— Ты, конечно, знатно пососала мои нервы, но штучку свою я тебе пробовать не давал.

— Фу-ух, — выдохнула я с облегчением. — Подождите, Михаил Захарович! А почему тогда я… ну, на мне… — указала я не себя, намекая на его футболку.

— Почему ты без трусов и в моей футболке? — спросил он в лоб, а я снова захотела спрятаться под пледом. Вместо этого молча и виновато кивнула. — Хрен тебя знает. Витюше какому-то мстила. Фитонциды мои грабила.

— Феромоны, — поправила я на автомате, кажется, начиная понимать, что творилось в моей голове, пока я не контролировала себя. — Простите меня, пожалуйста.

— Это всё охренеть как весело, но отдай мне мою футболку, — протянул Костров руку ладонью вверх.

— Да, конечно! — спохватилась я. Потянулась к краю футболки, намереваясь стянуть ее прямо здесь и сейчас, но вовремя остановилась, вспомнив, что кроме футболки на мне нет ничего. — Я… Мне нужно в ванную.

— Что я там не видел? Можешь и здесь снять.

— Вы видели меня голой?! — округлились мои глаза, а чувство стыда снова накрыло с головой. — И даже после этого вы будете утверждать, что между нами ничего не было?

— Слушай, Маруся, — наклонился ко мне явно раздраженный Костров. Поймал мой взгляд и жестко зафиксировал. — Я уже давно не пацан, чтобы при виде голой девки мой член дергался как карась на льду. Ясно? А теперь отдай мне мою футболку, и я поеду домой и нормально высплюсь без твоего плаксивого присутствия рядом.

— Простите, — снова опустила я стыдливо глаза. — Не знаю, что на меня нашло. Вернее, знаю, но не думала, что всё обернется так.

— Футболку, — сухо потребовал мужчина.

— Сейчас, — кивнула я, боясь поднять на него взгляд. Обернулась пледом, пряча ноги, и встала с дивана. Тут же поймала головокружение и потеряла равновесие. Если бы не рука Кострова, вцепившаяся в мой локоть, то упала бы я лицом прямо на свой самодельный камин. — Спасибо.

— Тебя и трезвую одну оставить нельзя? — хмуро спросил мужчина.

— Можно. Это я случайно чуть не упала.

Я могла бы тоже ему грубо ответить, но не в моем положении строить из себя принцессу.

Пристыженным щенком я скрылась в своей комнате, где по помятой постели поняла, что на ней-то Костров и спал. Быстро переоделась в свою домашнюю одежду, надев предварительно самые целомудренные трусы, что у меня были. А такие у меня были абсолютно все, кроме того комплекта, который я надела вчера.

Собрала волосы в пучок на макушке, ужаснулась своему отражению. Нашла запасные очки и ужаснулась своему отражению еще сильнее. Никогда не думала, что моё лицо может становиться раза в три больше обычного. Как же много жидкости я в себя влила этой ночью!

— Вот, — вышла я из комнаты и отдала Михаилу Захаровичу его футболку.

Пока он одевался, я исподтишка смотрела на его торс и пришла в шок от обилия на нем шрамов самого разного размера. Без очков всё казалось не таким страшным, как с ними. А еще его торс имел рельеф. Красивый, если игнорировать шрамы. У Вити там, где должен быть пресс, было просто ровно и гладко.

— Что увидела, Маруся? — спросил Костров, оправляя на себе футболку.

— Ничего, — улыбнулась я натянуто, всё ещё стыдясь смотреть ему в глаза. — Просто пытаюсь понять, хороший вы воин или плохой.

— В смысле?

— У вас так много шрамов на теле. Мне просто стало любопытно: вы хорошо защищались и всё могло бы быть гораздо хуже, или вы слишком уязвимы и поэтому всё так?

— Я смотрю, тебе уже лучше? — хмыкнул мужчина. — Пока думаешь, квартиру проветри. От твоего перегара кактусы скоро сдохнут.

Кактусы… Сам-то колючий не хуже любого кактуса, а еще пушистиков моих обижает.

Но окно я, всё же, открыла. Честно говоря, выйдя из ванной комнаты, я тоже почувствовала эту вонь.

— А можно еще один вопрос, Михаил Захарович? — спросила я, пока он натягивал на себя свитер.

— Только быстро, — бросил он нервно, в очередной раз глянув на наручные часы.

— Если, как вы говорите, у нас с вами ничего не было, то почему у меня болит горло, кожа головы и содраны колени?

— Потому что ты блевала, Маруся, дальше, чем выдела. И единственное, за что я тебя трогал, это волосы, пока ты рыгала в унитаз. А колени у тебя в мясо, потому что нехер бухой на каблуках по лестницам бегать.

— Правда? — выдохнула я с таким облегчением, что снова закружилась голова.

— Что я тебе про карася говорил?

— Вы еще про кошку с дохлой мышкой говорили.

— Одна херня. Не было у нас ничего и не могло быть.

— Почему? — его интонация покоробила. Мог бы и более интеллигентно сказать, что я не ахти.

— Теперь тебя не устраивает, то у нас ничего не было?! — выгнул он бровь. — Раздевайся, исправим.

Грубиян!

— А как вы…? Почему вы оказались рядом со мной и у меня дома?

— Не поверишь, Маруся, — прошел он мимо меня в прихожую, где начал надевать верхнюю одежду. — Как раз с коллегами перемывал тебе косточки, а тут ты пьяная на барной стойке запела.

— Я пела на барной стойке?!

Хоть обратно под плед беги.

— И танцевала.

Кошмар!

— Михаил Захарович, а вы никому не расскажете?

— Прямо сейчас приеду домой и напишу большое сообщение в родительский чат, — ответил он невозмутимо. Надел ботинки, выпрямился и посмотрел на меня холодно сверху вниз. — Или лучше голосовое?

— Не нужно никому ничего рассказывать, — едва ли не расплакалась я. — Я больше так не буду.

— Точно? — спросил он строго-строго. Даже брови свёл так, будто они сейчас срастутся в одну.

— Точно. Никогда-никогда. Только не рассказывайте никому, а я клянусь, что больше не вызову вас в школу, даже если Артём будет вести себя хуже некуда.

— Ты реально думаешь, что я буду шантажировать тебя этой херней?

— Нет? — спросила я с надеждой.

— Ты не в школе набухалась. А то, как ты проводишь свое время вне работы, ни меня, ни кого-либо волновать не должно. Но в следующий раз бухай хотя бы с подружкой какой-нибудь. Не факт, что в следующий раз без трусов проснешься из-за того, что в душе помылась.

— Хорошо. Но я больше не буду.

— А это уже не моё дело. Но мне лучше больше не попадайся.

— Не буду. В смысле, пить больше не буду.

— Угу, — выдохнул мужчина устало, не имея ко мне более никакого интереса. Открыл дверь квартиры и, закрыв ее перед моим носом, не сказав ни слова, ушёл.

С подружкой! Точно! Она, наверное, там с ума сходит.

Зная себя, я точно не могла ей не позвонить. И звонила я ей, наверняка, в разных стадиях своего незапланированного опьянения.

Не в ладу со своими руками и дурной похмельной головой, кое-как нашла свой телефон в дебрях сумочки.

И… бинго! Тридцать семь пропущенных от Лены. О количестве сообщений в разные мессенджеры лучше вообще не говорить. Она меня точно убьёт, когда найдёт.

Желая успокоить и себя, и свою подругу, быстро набрала ее номер, приложила телефон в уху и начала извиняться уже до того, как пошли гудки.

— Прости, прости, прости…

После второго гудка кто-то позвонил в дверь. Сейчас Михаил Захарович скажет, что у нас на самом деле всё было и еще видео покажет… прямо в родительском чате.

Открыла дверь и сразу наткнулась на взъерошенную и запыхавшуюся подругу.

— Червонец, я тебе убью! — хваталась она за дверные косяки моей двери. — И хорош мне звонить. Тута я.

— Лена! — сложила я бровки домиком, готовясь к тому, что меня сейчас начнет отчитывать подруга, которой уже за тридцать, хоть и выглядит она как моя ровесница. — Прости меня, пожалуйста!

— Ну, что ты, — отмахнулась та нарочито небрежно. Прошла в прихожую и плюхнулась на пуфик, держась за бок. — Подумаешь, я из-за твоего звонка положила болт на то, что у меня овуляция, бросила мужа за сотни километров отсюда и примчалась на твоё спасение на собачьей упряжке. В прямом, блин, смысле на собачьей упряжке! Потому что в той экологически чистой деревне зимой до большой земли можно добраться только на собачьей упряжке или снегоходе. Снегохода я не нашла, зато собак там как в корейском гастрономе — бери любую.

— Прости, Лена, пожалуйста! Я знала, что у тебя очень важные выходные и поэтому не хотела звонить, но перебрала и, видимо, всё-таки, позвонила.

— Из твоего звонка и так было понятно, что ты обжеванная, — снимала Лену куртку и ботинки, отдавай мне поочередно свои вещи. — Меня напрягло только обилие мужских голосов рядом и тот факт, что ты плакала. Надеюсь, они тебя на карусели не прокатили?

— Откуда в баре карусель?

— Оттуда! — передразнила меня Лена. — Вот пустила бы тебя дюжина мужиков по кругу, тогда бы ты и узнала, откуда в том баре могла взяться карусель. Ты чё, Маруська? Головой-то соображать надо, когда алкоголь заказываешь. Меру бы хоть свою для начала выяснила, прежде чем бухать в гордом одиночестве. Или меня бы хоть дождалась.

— Мне так стыдно, — поковыляла я за подругой в кухню, где она сама, прекрасно зная, что и где находится, налила себе стакан воды.

— Ну, давай, узник алкобара, рассказывай, только в это раз внятно, что произошло?

— Витя женится на другой, — всхлипнула я.

— Бог есть! — возвела Лена триумфально взгляд к потолку и снова посмотрела на меня. — Иначе я не знаю, как еще объяснить, что он отвел тебя от этого альфонса.

— Витя не альфонс. Просто ему сложно дается общение с новыми людьми.

— Ему сложно дается — соскочить с женской шеи. А с твоей он соскочил, когда ты стала училкой и начала зарабатывать меньше, чем тогда, когда ишачила на двух работах, пока твой драгоценный Витя искал себя. Кстати, а с каким таким мужиком ты уехала из того бара?

— А ты откуда знаешь про мужика?

— Ну, вообще-то, я сначала заглянула в бар, из которого ты мне звонила, а уже потом поехала к тебе. Бармен мне сказал, что тебя со стойки снял какой-то хмурый тип. Что за тип, Маруся?

— Это отец Кострова, — выронила я затравлено, точно зная, какая сейчас последует реакция.

— Костров?! Отец Кострова, который Костров?! Я ничего не путаю? Этот тот упертый баран, с которым ты постоянно бодаешься и которого терпеть ненавидишь?

— Угу, — поморщилась я и начала ногтем ковырять край стола.

Что я могу сказать? Всё именно так и настолько плохо.

— Маруся, ты хоть понимаешь, что он мент, и всё, что ты натворила, пока была невминько, он использует против тебя при первой же возможности?

— Он сказал, что ни его и никого вообще не должно касаться, как я провожу своё время вне работы.

— Ну, конечно! — всплеснула Лена эмоционально руками. — Он как истинный джентльмен заверил тебя, что у каждой женщины должен быть один маленький черный запой. А потом, я тебе гарантирую, — потрясла она указательным пальцем перед моим носом. — Он точно подложит тебе свинью и поднимет вопрос о твоей профпригодности, как только ты пикнешь против его сына.

— Лен, ну, пожалуйста, и так тошно. И стыдно. И плохо.

— У тебя с ним точно ничего не было?

— Точно… я не помню…

— А как по ощущениям? Входящие были? Пропущенные? — уже явно ехидничала подруга. — Ладно. Шучу. Не было и ладно. Будем считать, что у тебя был заслуженный отбухной. Ты же в свой выпускной не пила? Ну, вот — теперь догнала своих сверстников в развитии.

— По-моему, я фатально отстала.

— Это уже детали, — отмахнулась Лена и достала из моего холодильника салат с креветками, который я приготовила вчера вечер в надежде на то, что вечер мы с Витей продолжим в моей квартире. — Ты мне лучше расскажи, что там за история с женитьбой твоего додика? Он прям реально женится?

— Угу. Элла её зовут, — сгримасничала я, чувствуя, что чувство стыда очень быстро сменилось злобой.

— Так вот, что ты говорила! Я думала, ты кусок горячей картошки не дожевала. Элла, значит, ну-ну, — кивнув, Лена влезла в свой телефон, что-то набрала, полистала, а затем мне в лицо ткнула фотографией, на которой я сразу узнала Витю и кольцо на пальце другой девушки. Чертовски красивой девушки с русыми волосами. — Она?

— Я ее не видела ни разу. Я, вообще, только вчера узнала о ее существовании. Но, если Витя с ней, то это она.

— Вот она курица, — злорадствовала Лена, листая что-то в своем телефоне. — Прикинь, она больше полугода постила фотки о том, что у нее умерла бабка, а теперь постит фоточки с моря и дорогими шмотками, и пишет «спасибо, бабуля, за наследство». Ну, теперь понятно, почему твой Витюша так быстро женится. Наследство там, поди, немаленькое.

— Не демонизируй его, пожалуйста. Ты же знаешь, что я к нем чувствую.

— Этот Витя твой… — проворчала Лена, явно стараясь смягчить то, что она на самом деле о нем думала. — Знаешь что, подруга? — решительно вопросила Лена, нажевывая креветку. — Мужика тебе надо. Нормального. Такого немного грубого, чтобы только-только из пещеры был. Короче, полная противоположность твоему восковому Витюше. Да и где это, вообще, видано, чтобы мужик выглядел красивее своей женщины?! Нет, так не пойдет. Будем искать тебе горячего неандертальца с большой дубиной. Есть кто на примете?

— Нет. И так, как мне было хорошо с Витей, мне уже ни с кем не будет.

— Ну, если уж тебе с Витей было хорошо, то представь, как тебе будет охуенно с нормальным мужиком.

Пришлось строго взглянуть на подругу и дать ей понять, что этой темы я касаться не хочу, ибо она мне неприятна и болезненна. А еще я не люблю, когда в моем присутствии матерятся.

— Ладно, Маруся, ты права. Рано тебе еще нормального мужика заводить… во всех смыслах. Будем обходиться подручными средствами.

— В смысле?

— Не переживай. Я всё возьму в свои руки и передам в твои. Тебе понравится. По крайней мере, от Витюши ты уже не будешь в таком восторге после той волшебной палочки, что я тебе подарю.

— Что ты мне подаришь, Лен? Не нужно мне ничего больше дарить. Вы и так с Лёшей мне целую кухню на новоселье подарили. Хватит с вас подарков до конца моей жизни.

— Марусь, не пессимизди, а. Всё в рамках приличия будет.

Понедельник — день тяжелый. Но еще ни один из моих понедельник не был отяжелен чувством стыда и страха перед предстоящим уроком у восьмого класса, в котором учится сын Кострова.

Я хоть и хотела верить в то, что Костров-старший сдержит своё слово и не расскажет сыну о том, в каком состоянии видел его учительницу, но, всё же, понимала, что никаких сдерживающих факторов для того, чтобы не рассказать эту историю, у Михаила Захаровича нет. К тому же, можно догадаться, что пьяная училка, вытворяющая всякого рода дичь, — это отличная история на ужин.

Звонок на урок уже прозвенел, длинный школьный коридор почти опустел, не считая проносящихся мимо опоздавших детишек, а я всё стояла у двери в свой кабинет и собирала имеющиеся у меня силы на то, чтобы войти и не выдать ни единой морщинкой, насколько мне будет больно, обидно и страшно, если весь восьмой класс засмеется в голос и станет тыкать в меня пальцем, попутно изображаю пьяниц.

— Ну, всё. Пора, — резко открыв дверь в кабинет, я нацепила на губы легкую улыбку, игнорируя мальчишек, которые чуть пригнувшись возвращались на свои места. — Здравствуйте, дети!

— Здравствуйте! — нестройное по классу.

Взгляд сам собой нашёл Кострова, которого я сама же еще в начале года пересадила за первую парту прямо перед собой, чтобы было проще отслеживать его шалости. Теперь же, глядя в серые глаза точь-в-точь как у его отца, мне хотелось запрятать мальчишку на заднюю парту, поближе к обезглавленному Кондратию.

И смотрит-то как! Раньше я никогда не замечала, насколько отец и сын похожи. По крайней мере, по этому холодному взгляду можно безошибочно определить родство.

— Открываем тетради, записываем тему урока… — начала я урок, а сама то и дело поглядывала на Кострова-младшего, который не выражал никаких эмоций. Ну, разве что раздражение к моей персоне, которое, скорее всего, было вызвано тем, что в прошедшую пятница я снова приглашала его отца в школу. И, наверняка, из-за этого у Тёмы был довольно серьёзный разговор с отцом.

Но, к сожалению, череп Кондратия мне это не вернуло.

Урок в восьмом классе прошёл относительно спокойно, что большая редкость для этого класса. Учитывая, что сейчас мы активно проходим систему пищеварения человека, очень даже странно, что на эту тему не нашлось пару шутников. Хотя, совсем скоро мы начнем изучать размножение и развитие человека, и там все самые главные шутники оживятся настолько, что мне придется краснеть, выкручиваться и уворачиваться от неудобных вопросов.

— Костров, задержись на минуту, — остановила я мальчишку, который спешил как можно скорее покинуть мой кабинет сразу после звонка.

— Да, блин… — вздохнул он тяжело, явно от души закатив глаза. — Да не брал я ваш череп! Даже если и брал бы, то всё равно вернул бы его потом. Нафиг он мне нужен?

— Хорошо, Артём, — кивнула я сдержано, а сама в глубине души очень сильно выдохнула, полностью удостоверившись в том, что Костров-старший ничего не рассказал своему сыну и недавнем казусе. — Я тебе верю. Можешь идти.

— Чё? И всё? — поморщился парнишка и нахмурил брови ровно так же, как его отец на пороге моей квартиры, когда уходил. — Так просто?

— Конечно. Если ты говоришь, что это не ты — значит, это не ты. Или я не могу позволить себе такую роскошь как вера твоим словам? — улыбнулась я мальчишке.

Все его одноклассники носили галстук, как того требовала единая школьная форма, но бунтарь Артём мог позволить себе ходить без галстука с расстегнутым воротом рубашки. Галстук у него был, правда повязывал он его на лямку своего портфеля.

— Можете, — протянул Артём, глядя на меня с явным подозрением. — Я пойду?

— Иди, конечно. Урок окончен.

Едва за Костровым-младшим закрылась дверь, я сняла очки, уткнулась лбом в классный журнал и, закрыв глаза, шумно выдохнула. Напряжение последних сорока минут покинуло меня окончательно. Понедельник перестал казаться пыткой.

— Надеюсь, ты не ревешь там? — в кабинет вошла Лена, неся в руке милый розовый подарочный пакет.

— Ой! А ты как тут оказалась? — резко выпрямилась я. Надела очки и вгляделась в подругу, которая умела носить шубки и не казаться при этом выскочкой или ярой модницей. — И как ты прошла через охрану?

— Какая там охрана? — фыркнула Лена. — Бабка с маленьким телевизором для сериалов? Сказала ей, что я обеспокоенная мама, приехавшая за дочкой. С подарочком, — потрясла она передо мной розовым пакетом и поставила его на стол. — Открывай, восхищайся, благодари.

— До Нового года еще четыре недели, Лен. Зачем ты так рано с подарком заморочилась?

— Новогодний подарок ты себе сама сделаешь. Своими руками, так сказать. А это так… подручные инструменты для того, чтобы ты сделала себе подарок. Я же обещала тебе.

— Даже боюсь представить, что там, — с приятным предчувствием я нырнула в пакет и вынули из него все коробочки и пакетики и что там были. — Как много всего! Спасибо, Лена!

— Открой сначала, — усмехнулась подруга и подперла кулаком подбородок, с любопытством разглядывая распаковку подарка.

Я решила начать с самой большой коробочки.

— Ты в своем уме, Лена?!

— Я-то? — смеялась подруга. — Это ты меня только что чуть вибратором не зашибла. Держи, — подняла она его с парты и протянула мне.

— Не буду я! Убери.

— Держи давай. Иначе я в коридор с ним прямо так и выйду.

— Лена! — рыкнула я на нее и, сдерживая подступившую тошноту, попыталась запрятать «инструмент» обратно в коробку.

— Марина Олеговна, — заглянула в кабинет девочка из десятого класса по имени Зарина. Я же, внутренне взвизгнув, поспешила всё, что было на столе, закинуть в свою сумочку. — А репетиция Нового года в актовом зале будет?

— Д-да, Зарина. Кхм. Да. Я сейчас приду.

— Хорошо, — улыбнулась мне ученица и закрыла дверь.

Лена взорвалась смехом и вышла из-за парты.

— Ты так покраснела, что у тебя очки сейчас плавиться начнут. Расслабься.

— Расслабиться?! — я хотелось кричать, но пришлось разговаривать громким шепотом. — Ты вибратор в школу принесла!

— И не только его. Там еще много всего интересного. На досуге изучи.

— А вечером ко мне домой нельзя было это привезти?

— Вечером мне будет некогда, а подарок подарить захотелось побыстрее, — подмигнула мне Лена и пошла к выходу из кабинета. — Ладно, мне пора домой, а ты звони завтра, делись впечатлениями.

— Я с тобой больше не дружу! — шептала я ей яростно.

— Бу-бу, бу-бу, моя бубочка, — подразнила меня Лена и, отправив воздушный поцелуй, ушла прочь.

Всю срамоту пришлось спрятать в своей сумочке в кабинете, который я, конечно же, закрыла.

Во время раздачи ролей к новогоднему представлению и последующем подборе подходящего реквизита я то и дело думала и молилась о том, чтобы в кабинет никто не вошел и не решил порыться в моем столе. Это будет фиаско. Меня уволят. Не за пьянку, так за вибратор — точно.

Успокоиться я смогла только тогда, когда со всеми «приспособлениями», подаренными Леной, оказалась на автобусной остановке подальше от школы и детей.

Рядом со мной стояли четыре девушки, примерно мои ровесницы. Они были очень красивыми, длинноногими, веселыми и, так уж совпало, что из общего у меня с ними был только колпак Деда Мороза, который я взяла с собой и решила прогуляться в нем по городу, посчитав это забавным. А вечером дома мне нужно пришить к нему побольше блестящих камней. То же самое к завтрашнему дню должны сделать все дети, что будут участвовать в постановке.

В сумочке между тетрадями учеников и вибратором зазвонил мой телефон. Достав его, увидела, что мне звонил Витя. Первым порывом было — проигнорировать, но затем я взяла себя в руки и решила не играть в детский сад. Мы же друзья.

— Да, Вить.

— Привет, Марин, — приятный голос теплом растекся под кожей. Как же я по нему скучаю. — Слушай, у нас как-то не заладился в пятницу разговор. Прости, что убежал.

Скажи, что хочешь вернуться ко мне, и я прощу тебе, вообще, всё.

— Ничего страшного, — ответила я с улыбкой. — У тебя что-то случилось?

— Нет, ничего. Всё отлично. А у тебя как дела?

— Нормально. Как обычно. Почти, — хохотнула я, думая о том, что в моей сумке лежит вибратор и еще что-то, что страшно распаковывать.

— М-м, — протянул Витя. — Слушай, я в пятницу увидел тебя, всю такую новую, необычную и совсем забыл, о чем хотел попросить.

— И о чем же? — еще немного и я взлечу над землей на своих же ресницах.

— Можешь организовать мне мальчишник, Марин? У тебя всегда классные сценарии праздников, а я кроме тебя больше никому не доверяю. Сделаешь? По-дружески.

Окрыленную меня только что втоптали лицом в землю. Но… возможно, этот мальчишник — мой последний шанс вернуть всё назад.

— Хорошо, Витя. Я сделаю.

— Обожаю тебя! — шепнул он мне чувственно, пустив сердце в пляс. — Тогда встретимся на днях? Обсудим всё?

— Конечно, — выронила я с блеклой улыбкой.

— Тогда до встречи.

— До встречи.

Лене об этом ни слова — первая мысль, что промелькнула в моей голове. Она точно начнет меня отговаривать от этой затеи и, зная ее натиск, отговорит. А я не хочу упускать последнюю попытку.

— Грузимся, гражданочка, — зычный голос мужчины в полицейской форме вынудил меня вздрогнуть и в страхе оглядеться по сторонам.

Рядом со мной стоял полицейский «бобик», который уже был забит теми стройными и красивыми девушками в новогодних колпаках, как и у меня.

— Подождите! Куда вы меня ведете? — взбрыкнула я.

— Наказывать за занятие проституцией. Куда ж еще? — хохотнул мужчина и толкнул меня в машину к другим девушкам.

— Вы что-то путаете! Я педагог! Это ошибка! Я ничего такого не делала! Я не проститутка! — почти кричала я в отчаянии, силясь выбраться из машины.

— Мамка, что ли? — смерил меня взглядом второй мужчина в форме. — Ну, да. На проститутку ты не тянешь. Прыгай, мать. Наказывать будем.

Какой позор, Марина! Какой позор!

Так быстро скатиться от алкоголизма в проституцию…

И даже позвонить некому, чтобы приехали, рассказали, кто я на самом деле и спасли от всего этого. В первую очередь — от тесной камеры с четырьмя самыми настоящими проститутками, которые чувствовали себя здесь как дома и периодически заигрывали с проходящими мимо полицейскими.

Можно, конечно, позвонить Лене, но я даже примерно не представляю, чем она может мне помочь, кроме того, что скажет, что я хорошая подруга и ни в каком проститутничестве еще ни разу уличена не была. Хотя, возможно, мне может помочь её муж, Лёша. В его компании есть юристы, которые, наверняка, смогут вызволить меня отсюда. Но звонок друзьям влечет за собой большую цепочку вовлеченных во всё это недоразумение людей. Так что звонок Лене и Лёше придется оставить напоследок, когда других вариантов попросту не останется.

Можно, конечно, еще позвонить директору школу и попросить для меня положительную характеристику, но я уверена, что меня уволят уже на этапе объяснения причины того, для чего, зачем и куда мне нужна эта характеристика.

Остается надеяться только на себя и на то, что полицейские верно рассудят, что никакой проституткой я быть не могу. К счастью, невооруженным взглядом видно, какова разница между мной и настоящими проститутками.

— Что у нас сегодня на ужин? — знакомый мужской голос заставил меня сжаться в комочек и понять, что влипла я по полной.

— Здорова, Камаз. Да так, селедок пару килограммов выловили. Свежемороженых. Час назад привезли погреться.

— Ясно, — выронил мужчина сухо и, обернувшись, бегло глянул на нас, сидящих за решеткой. Абсолютная незаинтересованность в серых глазах тут же сменилась азартным блеском, когда, отвернувшись, Костров почти сразу обернулся вновь и встретился со мной взглядом.

Чисто интуитивно я скрестила ноги и закрыла лицо козырьком ладони. Но уже через две секунды до меня дошло, что именно так на кадрах видеохроник, что я видела по телевизору, и ведут себя самые настоящие проститутки, когда прячутся от ока камеры, их снимающей.

Мгновенно захотелось забиться в угол и кричать в приступе истерики, что я не та, за кого меня приняли.

— Что? Вся пятерка — проститутки? — вопросил Костров. Повернулся к камере лицом и, скрестив руки на груди, с легкой улыбкой стал разглядывать «селедок» в колпаках Деда Мороза. Особое внимание, конечно же, было уделено моей персоне.

— Ну, да. В одном месте поймали, — ответил ему пухлый мужчина в форме. — Вон та в пуховике и в очках их мамка, походу. Сейчас Романов придет, допросит. Может, притон возьмем перед праздниками.

— Веди-ка «мамку» в мой кабинет, Антипка, — скомандовал Костров.

— Сам допросишь? Ты же брезгуешь проститутками, Камаз.

— Веди, я сказал.

— Не ведите, — шепнула я мужчине, который открыл клетку, чтобы вывести меня оттуда. — Я дождусь Романова, — села я обратно на жесткую металлическую скамью.

— Тебе понравилось тут, что ли? — хохотнул Антипка. — Иди, давай. Не хватало еще из-за проститутки леща от Камаза отхватить.

Мужчина мягко толкнул меня в спину, затем заставил остановиться, закрыл за мной камеру и надел на меня наручники. Молча провел по коридору и завел в кабинет, за единственным столом в котором сидел Костров и, почесывая черную щетину большим пальцем правой руки, молча наблюдал за тем, как меня завели в кабинет и усадили на стул напротив.

— Наручники-то ты ей нахрена надел? — спросил Костров у своего помощника.

— Так положено же.

— Ты бы еще конвой к ней приставил. Сними наручники.

Мужчина снял с меня наручники и вышел из кабинета, оставив наедине с Костровым, на которого я теперь, наверное, никогда не осмелюсь поднять взгляд. С этого дня его сыну будет официально разрешено делать в моем кабинете всё, что он посчитает нужным.

— Что, Марина Олеговна, совсем туго нынче с зарплатой? — спросил Костров с нескрываемой улыбкой в голосе.

— Ничего смешного, Михаил Захарович, в этом нет.

— Конечно. Что смешного в том, что у учительницы моего сына есть сутенер?

— У меня нет сутенера! — возмутилась я и так осмелела, что подняла голову и посмотрела в серые глаза напротив.

— Частница?

— Что? — нахмурилась я. — Я не проститутка! Это какая-то нелепая ошибка, Михаил Захарович! Я не понимаю, как меня могли принять за проститутку. Честное слово, я просто стояла на остановке и ждала свой автобус, чтобы поехать домой. Но, видимо, из-за этого чертового колпака… — в сердцах я стянула его с головы и швырнула на стол. — …меня приняла за проститутку. Но я не она.

— Сколько за час берешь? — поинтересовался Костров нарочито строго.

— Какой час?

— Классный, Марина Олеговна, — бросил мужчина, а сам спрятал улыбку в кулаке, прикрываясь поддельным кашлем.

— Я понимаю, как всё это выглядит в свете того, в каком состоянии вы меня видели в минувшие выходные, Михаил Захарович. Но я клянусь, к проститутничеству я не имею и никогда не имела никакого отношения. Отпустите меня, пожалуйста.

— Камаз, сумку её досмотришь? — заглянул в кабинет Антипка.

— Неси, — лениво кивнул Костров, а моё сердце упало в ботинки и потеряло сознание от мысли о том, что именно находилось прямо сейчас в моей сумочке.

— Эта, сразу видно, профессионалка. Столько приблуд с собой возит, — сказал Антипка почти даже с уважением, занося в кабинет мою сумочку. Поставил ее на стол перед Костровым и молча вышел, снова оставив меня наедине со своим начальником и моим позором.

— Не смотрите туда, пожалуйста, — это была моя последняя отчаянная попытка избежать неизбежного.

— Думаешь, преступники от нас могут уйти, сказав волшебное слово «пожалуйста»? Нет, Марина Олеговна, такое у нас не прокатывает… больше, — сурово посмотрел на меня мужчина и придвинул мою сумочку к себе поближе. Убрал мою шапку с помпоном в сторону и завис с явным намерением присвистнуть. — Глубокая ты, однако, женщина, Маруся, — произнес Костров и достал вибратор из моей сумки.

Мне не осталось ничего иного, кроме как начать плакать в голос. Потому что объяснить появление в своей сумке вибратора, да так, чтобы в это можно было безоговорочно поверить, я точно не смогу. Костров не поверит в то, что мне его буквально только что подарили, даже если Лена привезет ему чек и съёмку с видеокамер в магазине.

— Мне его подруга после уроков завезла. Подарила, — попытка не пытка. — Я им не пользовалась честно. И не собиралась, — плакала я уже навзрыд.

— Да? И что это? Ты решила заменить череп Кондратия на более наглядное пособие? Репродукции учишь? Или это новая модернизированная указка? М-да, Маруся, если бы мне в моё школьное время учитель угрожал такой указкой, был бы я отличником…

— Только никому об этом не говорите, пожалуйста! Я вас прошу! — взмолилась я, когда Костров потянулся к своей куртке и достал из нее телефон. Мозг мой в этот момент был готов взорваться в приступе паники и едва контролируемой истерики.

— Обижаешь, Марина Олеговна. Сейчас вот возьму и этой штукой по клавишам в родительский чат на тебя настучу, — для большей наглядности Костров начал тихо постукивать вибратором по экрану своего телефона, а я в какой-то момент на самом деле поверила, что он пишет в родительский чат. — Шучу я. Сядь и расслабься. Штучку дать?

— Хватит, пожалуйста! — взмолилась я и спрятала лицо в ладонях.

За плачем было слышно шуршание целлофана. Очевидно, Михаил Захарович решил распаковать остальные Ленины подарки.

Какой кошмар! Я ведь даже не знаю, что там еще может быть.

— М-да, Марина Олеговна. Оказывается, караоке на стойке — это еще цветочки. А я-то думал, что всё в этой жизни видел.

— Меня посадят, да?

— Конечно. Вот прямо на эту штуку и посадят. Лет на пять, — он уже даже не пытался прятать, улыбку, откровенно надо мной насмехаясь. — Подруга подарила, говоришь? Организация оргазма группой лиц по предварительному сговору — это дело серьёзное, Марина Олеговна.

— Правда? — громко всхлипнула я.

— Маруся, голову включи. Или тебя этой штукой по ней надо щелкнуть?

— Пожалуйста, прекратите им так… трясти.

— Ладно. Не ревнуй, — закинул он вибратор обратно в мою сумку и снова сверху накрыл моей шапкой. — До дома сама доберешься или опять во что-нибудь вляпаешься?

— Вы меня отпускаете? — посмотрела я на него настолько заплаканными глазами, что даже очки не смогли сделать изображение четче.

— Не задерживаю. Вижу, у тебя и так дел полно.

— Я могу идти? Так просто?

— Можешь вприпрыжку. Иди уже, — придвинул он ко мне мою сумку и махнул рукой на дверь. — Хотя, нет. Не иди, — бросил Костров хмуро, что-то прочитав в своем телефоне. — Довезу тебя, от греха подальше. Всё равно нам в одну сторону.

— А ничего подписывать не нужно? Показания давать?

— Ты проститутка? — спросил мужчина, и посмотрел на меня так холодно и остро, что я почувствовала себя бабочкой, пришпиленной к стулу.

— Я не проститутка, — выдала я тут же. — Честно-честно. Я совсем не проститутка. У меня всего один мужчина был. И я с ним не из-за денег…

— Всё, хорош, — остановил меня Костров взмахом руки. — Биографию мне тут еще всю свою расскажи. Поехали. Колпак наденешь?

— Ни за что!

— Ну, пошли тогда.

Костров практически вытолкал меня из кабинета в узкий темный коридор.

— Камаз, ты утку нашёл? — крикнул ему из соседнего кабинета мужчина с пузиков.

— Кажется, да, — глянул на меня как-то уж очень подозрительно Костров.

— В выходные забрасываем.

— Понял.

Я с большой настороженностью прошла мимо клетки с сидящими в ней гордыми проститутками, которые вели себя так, будто попали в спа-салон на процедуры, а не за решетку. Лишь на улице я смогла нормально вдохнуть и почти расслабилась, когда Костров мягко подхватил меня под локоть и, чтобы я не споткнулась на всё еще трясущихся после допроса ногах, довел до машины.

— Хорош трястись, — рыкнул он на меня недовольно, пока я пыталась попасть в защелку ремня безопасности. — Чё ж ты такая бедовая? — убрал он мои руки и сам меня пристегнул. — Выдыхай. Никто тебе ничего не сделает. Кто как хочет, так и дрочит. Знала такое правило?

— Отвратительно, — поморщилась я, отвернувшись к стеклу. — И стыдно.

— Ладно тебе. Видел я, что всё в упаковках и не использовалось еще ни разу. На, — потянулся он к бардачку, вынудив меня убрать колени в сторону, и положил поверх моей сумочки упаковку салфеток. — Вытри тушь и сопли.

— Какой позор, — сморкалась я самозабвенно. — Будет лучше, если я сама уволюсь. Таким, как я, не место в школе. Чему я детей научить могу?

— Ты в кабинете не наревелась? Сделаешь доброе дело — очистишь карму.

— Какое доброе дело?

— Позже узнаешь. Сейчас тебе пока еще рано. Соскочишь, — глянул на меня Костров и вырулил с парковки.

Какая приятная у него машина: маленькая, черненькая, красивая и такая… мужская, что весь салон пропитан только его запахом. Очень приятным запахом. Но я никогда ему не признаюсь, что пахнет он приятно.

— А почему вас Камазом называют? У вас фамилия ведь не Камазов.

На самом деле мне не была интересна история появления его прозвища, но я была готова говорить о чем угодно, лишь бы увести тему подальше от содержимого моей сумки. Уверена, Костров еще не все шутки пошутил по этому поводу.

— Ты, Марина Олеговна, в школе не училась, что ли? Сразу учить пошла?

— В смысле?

— В прямом. Ты где была, когда клички по инициалам раздавали?

— Не знаю. Мне кличку не по инициалам дали, а по очкам, — отвернулась я обиженно к стеклу, будто это Костров виноват в том, что я всю жизнь была просто «очкушка».

— А мне вот по инициалам. Костров Михаил Захарович. «К», «М», «З». Камаз.

— Как примитивно.

— Какая у тебя фамилия, Маруся-необычная.

— Чернявская. И не называйте меня Марусей.

— Чернявская Марина Олеговна… Стало быть…

— Я не играю, — перебила я его раньше, чем он успел бы договорить то, что звучало хуже, чем «очкушка».

— Зря, Чернявская Марина Олеговна. По-моему, очень лаконично, Чернявская Марина Олеговна. А главное, в тему последних дней и событий, Чернявская Марина Олеговна.

— Боже, — закатила я глаза. — Да говорите уже коротко. Поняла я.

— Чернявская Марина Олеговна, — словно подразнил меня Костров.

— Скажите просто — чмо. И так всё понятно.

— Хотел сохранить интригу до конца пути.

Через несколько минут машина Кострова остановилась у моего подъезда. Я по привычке нырнула в сумочку, чтобы взять шапку, но тут же отбросила эту идею, когда на глаза вновь попался… штучка.

— Что со штукой будешь делать? — словно услышал мои мысли Костров. Даже смотреть на него необязательно, чтобы знать, что он улыбается. — Выбросишь?

— Да!.. в смысле, нет. Подруга за него деньги заплатила. Жалко.

— Ну, ты это… Штучку-то помой как следует. Мало ли. Её весь отдел, наверное, потрогал.

— Перестаньте, пожалуйста. Я не собираюсь им… пользоваться.

— А чё так? Поругались? Теперь штучка будет стоять, но в углу?

— Хватит, пожалуйста.

— Иди уже, Чернявская Марина Олеговна. Мне ехать нужно.

Кто-то весьма настойчиво душил чайку под моим диваном.

— Скажи еще раз, — показалась Ленина голова. Лицо её было настолько красным, что еще немного и его ошметки разлетятся по всей моей небольшой квартирке.

— Я с тобой не разговариваю, — выдала я максимально строго и, сложив руки на груди, снова уставилась в потолок.

— Проститутка! — заржала Лена и снова упала на пол, по которому каталась уже минут двадцать. — Маруся-проститутка! Бог мой! Бюджетная… или эта… которая государством бесплатно даётся?

— Очень смешно. Иди в полицию, найди Кострова, и шутите с ним на эту тему, сколько вам хочется. Он тоже, наверняка, не всё ещё пошутил.

— У меня просто в голове не укладывается, как можно было решить, что ты проститутка? У тебя же буквально на очках, на веснушках, на одежде выгравировано, что ты училка до мозга костей и знаешь всё про мозг костей. Как? Как можно было принять тебя за проститутку?!

— Это всё колпак Деда Мороза виноват. Ненавижу Новый год.

— Угу. Сказал человек, у которого за месяц до Нового года уже стоит самодельный камин из говна и палок.

— Из коробок и скотча.

— А я как сказала?

— Совсем… — вспылив я резко села и перегнулась через низкую спинку своего диванчика, чтобы увидеть Лену, лежащую на полу в полном блаженстве после только что закончившегося приступа смеха. — А знаешь, что самое обидное? Не то, что меня приняли за проститутку и закрыли за решеткой с настоящими проститутками, а то, что всё это видел Костров и рылся в моей сумочке, в которой, кстати, из-за тебя нашёл много чего интересного, — пришлось взять диванную подушку и отлупить подругу, которая вновь закатилась от смеха. — Ничего смешного в этом нет.

— Подумаешь, взрослый мужик увидел ненастоящий писюн. Думаешь, это травмировало его психику? Наверняка, он по долгу своей службы столько всего повидал, что твой резиновый писюн для него — это просто кусок резины… или из чего он там? Дай пожмякать, — вытянула она руку вверх. — Заценю.

— Вот забери его и жмякай сколько тебе влезет.

— У-у, малышка! Я тетя взрослая, мне много влезет.

— Я не хочу это слышать.

Отвалившись снова на диван, я прикрыла голову подушкой и закрыла глаза, снова мысленно представляя, как могла бы красиво выйти из ситуации со… штучкой, если бы у меня была хоть капля дерзости, фантазии и умения собраться в критической ситуации.

— Слушай, — соскребла себя Лена с пола и, судя по моим внутренним ощущениям, нависла надо мной и моим скромным диванчикам. — А выходит, что Костров-то не такой уж и плохой мужик. Ну прикинь, он видел тебя бухую, блюющую, поющую, спящую, проститутничащую и никому ни слова не сказал ведь. Не проболтался.

— Это пока что. Ты сама говорила, что при первой же возможности он всё это использует против меня.

— А, может, нет. Какая, говоришь, у него кличка?

— Камаз.

— А точно! У тебя же — чмо.

— Уйди, а!

— А ты наладь контакт с его сыном-Камазиком. Глядишь, большой Камаз станет добрее к тебе, Оке. О! Или не налаживай. Пусть маленький Камазик почаще нарушает ваши школьные правила, а ты за это будешь вызывать его отца и почаще с ним видеться. Кстати, покажешь, как он выглядит. Он в «социалках» есть?

— Нет. Я как-то хотела создать общую группу со всеми родителями, но он и еще несколько родителей сказали, что этим не занимаются. Но у меня в телефоне есть фотографии с первого сентября этого года. По-моему, он попал в кадр на нескольких из них.

— Ну, так показывай. Заценю самца.

— Нет. Я даже свое лицо тебе показывать не хочу.

— Эй, лицо со срамом. Хватит в прятки играть. Фотку показывай. Я хочу видеть.

— Боже, — покряхтев, я достала из заднего кармана шортов телефон. Нашла в нем фотографии, на которых был замечен Костров и протянула Лене. — Смотри.

— Вот это брутал! — выдохнула Ленка восхищенно. — Охренеть! А какой взгляд суровый! Аж мурашки по коже. И как ты с ним бодаешься и даже трахнуть его не хочешь?

— Во-первых, он отец одного из моих учеников. Во-вторых, я не рассматриваю его как мужчину в принципе…

— И, в-третьих, твой сраный Витюша нахрен сломал твой внутренний компас, показывающий на нормальных мужиков, — всучила мне Лена обратно телефон. — Можно я отпинаю его хорошенько, если увижу.

— Что за глупости, Лен? — перекатилась я на бок и уставилась на свой камин.

— А этот Камаз… он женат? У него есть девушка, женщина?

— Я не интересовалась. С его сыном я пересекаюсь только на уроке биологии, и по всем возникающим с ним проблемам его классрук и директор сразу сказали мне, чтобы я обращалась к его отцу. Но я как-то слышала разговор Тёмы с одноклассником, из которого поняла, что мамы у него нет.

— Надеюсь, там ничего трагичного?

— Я не знаю.

— Ну, так спроси. Деликатно так. Аккуратно. Хоть у классрука его. Глядишь, будет шанс, что и на твоей улице перевернется Камаз с пряниками. С одним. Тульским. Они, говорят, самые большие.

— Ты меня добить сегодня решила?

— Я, вообще-то, тебе специально два дня не звонила. Терпела. Думала, ты тут мои подарочки осваиваешь, а ты, оказывается, так пошла в разнос, моя дорогая, что даже в проститутничестве была замешана.

— Иди-ка ты… к мужу.

— И пойду. И тебе того же желаю.

Пока Лена гордо топала в прихожую, вибрация моего телефона пощекотала бедро. Глянув на экран, я сразу подобралась, натянула на губы улыбку и ответила, стараясь не опоздать.

— Привет, Вить!

— Привет, Марин, — и снова тепло и мурашки по коже от его голоса. — Что там насчет моего мальчишника? Не передумала?

— Нет, конечно. Не передумала. Накидала пару вариантов…

— Это он? Додик? — шипела рядом Лена, которая в пуховике влетела в гостиную и буквально повисла на моей шее.

— Может, встретимся тогда через пару часиков? Я как раз свободен на оставшийся вечер. Обсудим всё.

— Пошёл ты, знаешь куда?! — крикнула Лена, силясь отобрать у меня телефон.

— Лена! — крикнула я на нее шепотом и, прижав телефон к груди, убежала в ванную комнату, где едва успела закрыться от подруги.

— Прости, Вить. Ты же знаешь Лену…

— К сожалению… — протянул он разочаровано. — Видимо, встречаться со мной ты не станешь?

— Почему же? Давай встретимся. Конечно.

— Ой, дура, Маруська! — донесся из-за двери Ленин голос, которая, очевидно, стояла и подслушивала. — Как есть, дура.

— Ну, тогда жду тебя через два часа на нашем месте?

— Хорошо. Я приду, Вить.

— Угу, собачкой ссущей прибежит, — голос Лены отдалялся от двери. — Чихуахуёвина, блин.

Лена: «Ставлю сотку на то, что твой Витюша скажет, что организованный тобой мальчишник — это твой подарок ему на свадьбу. И будешь ты сама платить за арендованных для него шлюх и выпивку».

— Да когда ж ты уже успокоишься? — буркнула я себе под нос и закинула в сумку телефон с сообщением от Лены.

Кажется, уже далеких шесть лет назад мы с Витей сняли у Лены квартиру. В то время она, как раз, вышла замуж за Лёшу и, соответственно, осталась жить у него. Изначально она относилась одинаково хорошо и ко мне, и к Вите, но потом, когда мы вдруг стали с ней общаться не только в те моменты, когда нужно было вносить плату за аренду, её отношение к Вите резко изменилось. Она, конечно, не позволяла себе подобного рода острые шуточки в его адрес, как делает это сейчас, но всем своим видом ему, а мне словами, давала понять, насколько сильно он её раздражает. А однажды, когда я платила за очередной месяц, Лена предложила выселить Витю и оставить меня жить одну в квартире, уменьшим арендную плату вдвое.

— Я опоздал? — сел напротив меня чуть запыхавшийся Витя. Одарил широкой улыбкой и поправил русую челку, закрывшую его лоб.

— Нет. Я просто пораньше пришла.

— Новые очки? Тебе идёт.

— Спасибо, — поправила я очки, которые, в общем-то, ничем не отличались от тех, что я обычно носила. Но было чертовски приятно, что Витя заметил, что они новые.

— И это платье… — плавно скользнул Витя взглядом по моим плечам и ниже. — Мне нравится. Ходи так чаще.

— Спасибо, — смущенно улыбнулась я, чувствуя румянец на щеках и бешено колотящееся в груди сердце.

Я думала, что перестаралась, когда собиралась в это кафе. Но нет. Всё в меру. И Витя это оценил.

— Что там с моим мальчишником? Есть что-нибудь интересное? — потер он руки и подался вперед, глядя на меня во все глаза. Чертовски красивые глаза. Сколько раз я их целовала…

— Ам… кхм, да. Я тут кое-что посмотрела, — нырнув в свою сумку, я достала из нее планшет с целой презентацией. — Нашла сайты нескольких наших клубов. Прикинула примерное меню и программу. В правом нижнем углу есть цены. Нужно только определиться с клубом и арендовать зал, комнату или столик. Зависит от того, сколько человек ты пригласишь на свой мальчишник.

— Будут только самые близкие. Ты же знаешь, Марин, я дружу только с настоящими. Хотелось бы, конечно, чтобы и ты тоже там была со мной, но это же мальчишник, — положил он ладонь поверх моей руки и мягко сжал. — Я очень ценю, что мы остались с тобой друзьями.

— Я тоже, — очень хотелось взять его крепче за руку и уволочь за собой в свою квартиру, чтобы никуда и никогда не отпустить. Но этого я себе позволить никак не могла. Пришлось взять в руки себя и достать из сумочки блокнот с ручкой, чтобы уточнить последние детали. — Так. Кхм. Сколько человек будет на мальчишнике?

— Помимо меня еще трое.

— Это окончательно? — перо ручки зависло над бумагой.

— Да. Больше некого. Да и смысла нет. На свадьбе потом еще погуляем.

— Конечно, — улыбнулась я натянуто.

— Прости, Марин. Я бы с радостью пригласил тебя на свадьбу, но ты ведь и сама понимаешь, что невеста будет не рада присутствию на свадьбе бывшей девушки своего жениха.

— Конечно, Витя. Я всё понимаю.

А еще я надеюсь, что после мальчишника никакой свадьбы не будет. Потому что на мальчишник я точно приду.

— А мальчишник будет твоим подарком мне на свадьбу. Ты же не против? — улыбнулся он обезоруживающе и потянулся к моим рукам, снова их сжав.

Что-то внутри меня взбунтовалось от такой его прямоты и дерзости.

— Вить, я бы с радостью, но у меня ипотека, как ты помнишь.

— А, ну да, — разочаровано выдохнул он и откинулся на спинку стула, нацепив на лицо маску отрешенности. — Прости, что так прямо тебе об этом сказал. Просто я думал, мы друзья.

Стало неловко. Обижать Витю, когда он и так становится от меня всё дальше мне не хотелось.

— Вообще-то… — начала я, прикидывая, где могу взять деньги. — Есть у меня кое-какие накопления. Для друга не жалко.

Глаза Вити буквально вспыхнули восторгом и благодарностью, когда она подняла на меня взгляд.

— Я обожаю тебя, Марина. Всегда знал, что ближе тебя у меня никого в этом городе нет.

— Да брось, — опустила я смущенно взгляд я и смахнула с блокнота несуществующую пыль. — Выбирай клуб и день. Я всё сделаю.

После каждой встречи с Витей я возвращалась домой окрыленная. В этот раз время и сил на то, чтобы расправить крылья у меня не было. Во-первых, мне нужно где-то найти приличную сумму денег на мальчишник, а, во-вторых, нужно отправить Лене сто рублей, тем самым подтвердив ее догадки.

Второй пункт хоть и был менее приятным, но, по крайней мере, он был самым выполнимым из двух.

Молча, без каких-либо предварительных сообщений или звонков, я перевела Лене сто рублей и сосредоточилась мыслями на том, как быстро найти нужную мне сумму денег всего за две недели.

Через несколько минут от сложных мыслей меня отвлекла смс-ка от Лены:

«Лох — не мамонт. Да, Маруся? Лох — Витин друг.»

Звуки неясной возни из моего закрытого кабинета подняли тревогу внутри меня и заставили шевелиться волосы на затылке.

Хоть бы не драка! Хоть бы не драка!

По расписанию сейчас урок у десятого класса, и если кто-то из них решит подраться, то разнять этих парней, которых со спины уже вполне можно счесть за мужчин, я не смогу. Да и мой типичный учительский внушающий тон они вряд ли услышат и примут к сведению, пока один из них не окажется на полу.

— И чё?

— А ты чё?

— Она моя тёлка!

Фу!

— Тёлку свою в котлетах найдёшь, — рыкнул Костров Артём и, увидев меня, поспешил ударить первым по лицу парня, который на голову был выше его.

Началась драка, при виде которой мне, если честно, захотелось забиться с остальными девчонками в угол и смотреть оттуда выпученными от ужаса глазами. Но пришлось вспомнить, что я здесь учительница и вмешаться в месиво из кулаков и ног, практически не имея шанса отлепить их друг от друга.

— Ребята! — кричала я, буквально с разбегу вклинившись между парнями, которые начали заваливаться на парту. — Остановитесь сейчас же! Костров, Рыбин!

Кто-то меня услышал? Ага, конечно…

В кабинете падали стулья, переворачивались парты, а я почти дошла до той степени отчаяния, когда готова была вцепиться обоим парням в волосы и хотя бы так оттащить их друг от друга.

— Прекратите сейчас же! — поймала я кого-то из них за руку, но меня сбросили как блоху. Прошло буквально мгновение и Костров, взяв где-то недюжинную силу, швырнул своего оппонента в старый шкаф с плакатами и прочими наглядными материалами. От силы, с которой в него прилете парень, шкаф мгновенно развалился как карточный домик. — Разошлись! — разозлилась я по-настоящему.

Громко ударила классным журналом по ближе всего стоящей парте и, похоже, только этот хлопок смог унять парней, которые хоть и прекратили драться, но смотрели друг на друга горящими ненавистью глазами.

— Костров! Вечером в школу отца. Рыбин! Далеко не уходишь и после уроков помогаешь ремонтировать Костровым шкаф. Костров, быстро в свой класс.

— Урод, — буркнул Рыбин в спину уходящему Кострову.

Я нашла взглядом Зарину — девочку, из-за которой, наверняка, этот конфликт и разгорелся. И взглядом попросила её, наконец, уже определиться или хотя бы не пудрить мозги восьмикласснику Кострову.

Мои руки тряслись, мысли в голове путались, но урок нужно было начинать. И желательно, провести его так, чтобы полученный только что стресс сошел на нет не только у меня, но и у всех собравшихся.

По глазам большинства учеников было видно, как они напуганы и растеряны. Парни, конечно, старались выглядеть так, будто всё ещё на кураже и им это по приколу, но, к счастью, все они еще дети, а детские глаза врать еще не научились, хоть и языки их делают это в совершенстве.

После уроков, пока я наводила порядок в сломанном шкафу, опустошая его от карт, схем и плакатов, в мой кабинет вошли Костровы: хмурый отец и его провинившийся, по внешнему виду которого было видно, что он дрался, но не было видно, чтобы он об этом хоть сколько-нибудь жалел.

— Добрый вечер, Михаил Захарович, — пришлось говорить первой, потому что, судя по лицам отца и сына, говорить из них не собирался никто. — Артём сказал вам, в чем причина вашего визита в мой кабинет?

— Хлипкий шкаф, — хмуро бросил мужчина. Оценив взглядом масштаб бедствия, снял куртку, оставил ее на спинке близстоящего стула и закатал рукава. — Инструмент есть или со своим нужно было прийти?

— В кабинете труда, — ответила я сдержано.

— Слышал? — обернулся Костров-старший к сыну. — Неси.

— Щас, — меланхолично бросил Артём и вышел из кабинета, оставив меня наедине со своим отцом.

— И всё? — вскинула я возмущенно брови. — Вы действительно считаете, что проблема в сломанном шкафе, а не в агрессивности вашего сына? Он первый начал драку.

— Слушай, Марина Олеговна, — вздохнул Костров устало. Поднял дверь шкафа и визуально прикинул, где она должна находиться. — Это пацаны. Пацанам свойственно иногда помахать кулаками. Тем более, насколько мне известно, дрались они за девчонку?

— Да. Но какая разница, из-за чего или из-за кого? Ваш сын не умеет контролировать свои эмоции и силу. Поговорите с ним, как отец с сыном. Неужели вечерами вы не общаетесь и не узнаете у сына, как проходит его день и что его тревожит?

— Слушай, мой сын живет с моими родителями. И, поверь мне, они интересуются всеми сферами его жизни. И, если бы моего сына что-то тревожило, то я бы точно узнал об этом. А здесь была обычная драка двух павлинов, не поделивших девчонку. Я в их возрасте тоже дрался и, поверь мне, Марина Олеговна, не испытывал никакой тревоги ни перед дракой, ни после неё.

— Вы… непробиваемый мужлан! — ткнула я в его грудь указательным пальцем и тут же спрятала свою руку за спину, наткнувшись на суровый взгляд серых глаз, смотрящих на меня, как на муху в супе. — Артём еще совсем ребенок. И вы не можете не понимать, что ему нужны родители. Особенно в этот сложный переходный период его жизни. Просто побудьте с ним рядом, поговорите, узнайте своего ребенка. Я не буду доводить произошедшее сегодня до директора, но и вы мне пообещайте, что попытаетесь хотя бы поговорить со своим сыном. Все его драки, поведение… да он же буквально кричит о том, что у него что-то внутри не так. Что-то его тревожит и он не знает, что с этим делать. Одно дело — рассказывать о чем-то бабушке с дедушкой, и совсем другое — открыться отцу…

— Вы закончили, Марина Олеговна? — перебил меня холодным тоном Костров-старший. — Я пришёл сюда, чтобы починить ваш древний шкаф, а не сломать свои уши вашей педагогической лапшой.

— Так я и думала, — гордо вскинув подбородок, я отошла в сторону. Собрала карты и села за свой стол, чтобы закончить наведение порядка.

Вслед за Костровым-младшим кабинет вошёл Рыбин и явно стушевался под леденящим душу взглядом Кострова-старшего. Зато у Кострова-младшего всё было отлично. Я надеялась, что он так ж стушуется, глядя на сурового отца, но он, похоже, был даже рад совместному труду с ним.

И кого я этим наказала? Только Кострова-старшего и Рыбина, который сейчас боялся сделать лишнее движение, чтобы на него вновь не посмотрели холодные серые глаза довольно сурового человека.

— Артём и Костя, не забудьте здесь всё помыть, напомнила я парням, когда они подмели мусор и закинули его в ведро.

Оба хотели было возмутиться, но тут мне на выручку очень кстати пришёл Костров-старший.

— Живее, — произнес он спокойно, но этого хватило для того, чтобы оба парня зашевелились в нужном направлении.

— Марина Олеговна, — заглянула в кабинет Зарина — яблоко раздора. — Я вам колпак доделала.

— Спасибо, Зарина, — улыбнулась я ей и приняла из рук красный колпак в стразах. — Можешь идти.

— До свидания, — кивнула она и, робко глянув на Кострова-старшего, вышла из кабинета.

— Из-за нее мальчишки подрались, — сказала я, когда не стало слышно звука шагов ученицы в опустевшем коридоре школы.

— И? У моего сына отличный вкус, — повел Костров плечом. — Или мне его и за это нужно отчитать?

Чуть поведя бровью, мужчина зажал губами два черных самореза, взял шуруповерт и прижал дверь к шкафу, приготовившись ее прикрутить к законному месту.

Сейчас или никогда. Нужно успеть, пока рядом нет учеников. Уверена, в том, что мне нужно, Костров вполне может мне помочь. Вернее, только он и может.

— Михаил Захарович, — начала я робко, теребя в руках красный колпак.

— М? — примерился он одним саморезом к отверстию.

— Мне нужны две проститутки.

Наступила долгая тягучая пауза, во время которой Костров медленно повернулся ко мне, вынул изо рта второй саморез и смерил меня строгим взглядом.

— Ты бы, Маруся, колпак пореже снимала. Может, не такая отмороженная на голову была бы.

— Мне только на один вечер. И только две. У вас их, между прочим, целых четыре, а я прошу только половину…

— Не тарахти, — поморщился мужчина, остановив меня поднятыми руками. — Во-первых, какого черты ты решила, что у меня есть четыре проститутки? Во-вторых, Маруся, для какого такого вечера учительнице моего сына понадобилось аж две проститутки? Тебе не много будет?

— Это не мне. Это для мальчишника. Я… Я хочу сделать Вите мальчишник. И я читала, что на нем обязательно должны быть танцующие проститутки.

— Стриптизерши, — покачал Костров головой и подпер плечом целый шкаф. — И подожди… Для Вити? Для того Вити, из-за которого ты лила сопли и блевала полночи?

— Не утрируйте. Ничего не полночи, — произнесла я тихо, с опаской глянув на входную дверь. — Он мне друг и я просто хочу сделать подарок своему другу. Предсвадебный.

— В виде мальчишника? Угу, — крепко задумался мужчина. Почесал щетину большим пальцем и с любопытством посмотрел на меня. — Не хочешь побыть моей бывшей? Я бы тоже не отказался от пары шлюх на вечер.

— Мне они не для этого нужны, Михаил Захарович. Я… — пришлось вдохнуть поглубже, чтобы набраться смелости для следующих слов. В идеале было бы, конечно, говорить прямо из шкафа, чтобы не так стыдно было. Но придется принять тот факт, что мы взрослые люди, а взрослым людям свойственно разговаривать по-взрослому. — Я вчера прочитала статью о том, что мужчинам нравится, когда женщина ведет себя с ним гораздо более раскрепощено, чем с любым другим. А танец — это лучшее средство для раскрепощения. И я хочу, чтобы прос… стриптизерши научили меня такому танцу. У них очень красиво получается. Я в кино видела…

— А-а-а! — притворно закричал Костров, делая вид, что сверлит себе висок шуруповертом. — Маруся, твоя кашеобразная логика сломала мне мозг. Какие, нахрен, проститутки? Не ты ли на днях ныла перед вибратором из-за того, что тебя приняли за одну из них? А теперь просишь…

Услышав в коридоре приближающиеся шаги, я интуитивно бросилась на Кострова и накрыла его рот ладонью и колпаком, боясь, что там может быть кто-то из учителей, которые случайно могут услышать то, что им лучше не знать вообще.

Медленные шаги проследовали мимо моего кабинета и отдалились.

Повернув голову, встретилась с насмешливым взглядом серых глаз. Резко убрала руки от его рта, но отходить не стала. Почти шёпотом продолжила объяснять, что мне от него нужно и для чего.

— Мне только на один вечер, Михаил Захарович. Они меня научат красиво двигаться, выступят со мной в одном номере, и я их отпущу. И, конечно, я заплачу за их услуги.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, Маруся: с чего ты взяла, что у меня где-то в запасе есть проститутки?

— Ну… ну, я слышала, что полиция их… крышует.

— Ты еще и по фене ботать научилась, — осуждающе покачал головой мужчина. — Умеешь ты, конечно, удивлять, Маруся. А сама без проституток станцевать не сможешь?

— Не смогу. Я некрасивая, а на мальчишнике помимо Вити будет еще трое мужчин. Должны же и они тоже на что-то смотреть. На меня — им вряд ли понравится.

— Да кто тебе сказал, что ты некрасивая?! — смерил меня злым взглядом мужчина. — Припизднутая на голову — да. Но не некрасивая. На вкус тех, кто любит фарфоровые статуэтки, ты вполне себе секси. Только тряпок поменьше носи, а-то непонятно, сколько тебе лет и есть ли под этой блузкой сиськи.

Я секси? Ничего себе!

— Ну, пожалуйста, Михаил Захарович! Ну, дайте мне две проститутки!

В ответ Костров лишь тихо хохотнул. Опустил взгляд на мои руки, сжимающие красный колпак и, забрав его, надел мне на голову.

— Ты бы, всё-таки, пореже его снимала. А-то скоро еще и дурь попросишь тебе раздобыть.

— Ладно. Я поняла, — отошла я от мужчины разочаровано. — Сама найду. Может, они опять на той остановке стоять будут…

Отошла я вовремя, потому что в кабинет как раз вошли мальчишки с ведрами и швабрами. Судя по их относительно веселым лицам, эти оба успели помириться или пошли на временное перемирие для общего блага и помывки полов.

Михаил Захарович продолжил сборку шкафа, а я снова ушла к своему столу, чтобы навести на нем порядок и пойти уже домой. Через ту остановку, но в этот раз без колпака.

— Хэх, Маруся, — хохотнул вдруг Костров, насмешливо глянув на меня через плечо.

Стало очень стыдно, что я обратилась с подобного рода просьбой именно к нему. Можно было бы сразу пойти на остановку и не терпеть насмешки.

Мальчишки закончили уборку, Костров собрал шкаф и помог мне сложить в него всё, что выпало из него еще днем.

— Ладно, Маруся, дам я тебе двух проституток, чтобы ты потом на родительском собрании не говорила, что родители школе не помогают, — потянулся он в карман джинсов и достал из него телефон. — Только ты их стрипухами называй. На проституток они теперь обижаются.

— Правда?! — округлились мои глаза. Клянусь, я была готова броситься ему на шею и крепко-крепко обнять.

— Кривда. Записывай номер. Я сейчас договорюсь с ними, а по времени вы сами потом решайте: когда, где и сколько.

— Большое вам спасибо, Михаил Захарович. Вы меня очень выручили!

— Выручили… — покачал он головой. — Могла бы просто набухаться и выдать этому Вите всю свою раскрепощенность. Дешевле бы вышло.

— Всё равно спасибо.

— Дожил, блин… — вздохнул Костров, продолжая искать нужные контакты в своем телефоне. — …Организую проституток училке своего сына. Кому расскажи — не поверят.

Неутешительное окончание дня.

Если со стриптизершами всё прошло относительно гладко, но свой ценник они мне пока не сказали, то с бронью специального зала всё оказалось гораздо сложнее. Внеся тридцать процентов предоплаты за зал со сценой и пилоном, я почти осталась без средств к существованию.

На самый черный день в коробке из-под «рафаэлок» у меня лежит сумма на погашение двух платежей по ипотеке на тот случай, если я вдруг вылечу с работы и на некоторое время останусь без заработка. В принципе, этой суммы мне вполне хватит на то, чтобы заплатить за весь Витин мальчишник. Но я клятвенно обещала самой себе, что не трону этих денег, даже если буду помирать от холода и голода.

Можно попробовать попросить денег у Лены, но я уже вижу, как она тычет мне фигой в нос и брызжет слюной и матом в адрес Вити. У родителей? Просить у родителей денег на мальчишник — это даже звучит смешно. А еще постыдно.

Что ж, ради, возможно, последнего шанса в своей жизни мне придется разочек сломать свои принципы и взять деньги из заначки на черный день.

Чтобы прийти к неутешительному выводу, мне пришлось подняться на свой этаж по лестнице. Когда ходишь, думается лучше и решения принимаются гораздо быстрее.

— Неужели! — восторженный голос заставил меня вздрогнуть. Из руки едва не выпали ключи от квартиры.

Резко подняв взгляд, я увидела младшую сестрёнка, которая ждала меня у двери моей квартиры с большой плоской коробкой в руках.

— Напугала, — приложив ладонь к груди, я пыталась отдышаться и прийти в себя после столь неожиданной эмоциональной встряски.

— Не ссы, Маруся, — хохотнула сестра.

— Мира! Что за словечки? — цокнула я нарочито строго, а сама потянулась скорее обнимать сестру. — Привет, красавица моя. Ты где пропадала?

— Ну, меня много где носило. Но твое новоселье я пропустить не могла.

— Только мое новоселье было полгода назад.

— Ну, плюс-минус, — покачала Мира головой. — Запускай бычка. Я в туалет хочу. Уже часа три тебя тут жду, а последний час поглядываю на коврик у твоей двери, оценивая, насколько он может быть впитывающим.

— Фу. Иди скорее. Дверь напротив.

— Держи свой подарок и мою шубку, — всучила мне сестра в руки все перечисленное. На ходу скинула сапоги на высоченных каблукых и побежала в уборную, где, не закрывая дверь, выдохнула с большим облегчением. — Фух, блин! Думала, лопну.

Я аккуратно поставила свои и сапожки Миры на коврик в прихожей, повесила свой пуховик и ее шубу на вешалку, и включила сестре свет в уборной.

— От души! — крикнула Мира благодарно.

В кухне я поставила чайник, посмотрела на коробку в подарочной обертке и призадумалась о том, что там могло бы быть. Ума не приложу.

— Нет. Коврик у твоей двери столько точно бы не впитал, — Мира вошла в кухню. Сладкий запах ее духов разнесся по всей квартире. Взяв коробку, которую принесла с собой, сестра вручила ее мне. — Вот. Держи. Мой тебе подарочек на новоселье.

— И что там?

— Открой и узнаешь, — Мира прихватила вазочку с маленькими печеньками и плюхнулась на мой диванчик. — Миленько, — кивнула она на мой самодельный камин. — Сама делала?

— Да.

Сев на диване рядом с сестрой, я начала распаковывать подарок. Внутри коробки оказался большой паззл в виде окна с видом на Париж.

— Нравится? — вопросила Мира.

— Очень! — выдохнула я восхищенно. — Я именно о таком и мечтала!

— Я помню, — довольно улыбнулась сестра. — Так что запасайся жидкими гвоздями и клей окно в Париж, Прованс и… где там еще вкусное вино разливают?

— Жидкие гвозди? — не вопрос и звуки паники, вылетевшие из меня. — Они бывают жидкими? Или нужно самой разжижить обычные? А как их разжижить?

— Сразу видно, у моей сестры не было нормального хозяйственного мужика, — хохотнула Мира. — Приходи в любой строительный магаз и попроси жидких гвоздей — нальют.

— А обычный обойный клей не подойдет?

— Ну, если хочешь, чтобы твое окно в Париж упало на твой стол во время завтрака, то можешь и на обычный клей посадить эти панели.

— Ладно. Поняла. Схожу в строительный, — отложив на журнальный столик коробку, я подсела поближе к сестре и положила голову ей на плечо.

— Ты чего, старушка моя пригорюнилась? Я всего на пару дней приехала, так что тебе недолго меня терпеть, — прижалась Мира щекой к моей макушке. — Это, кстати, не весь подарок, — сестра слегка приподнялась и вытянула что-то из заднего кармана. — Вот тебе ещё, — перед лицом застыла рука с пачкой пятитысячных купюр.

— Что это? — выпрямилась я, не спеша принимать явно крупную сумму.

— Деньги, Марусь. Ты что, с учительской зарплатой забыла, как деньги выглядят? Держи.

— Зачем мне деньги? Не нужно мне денег! Ты мне и так уже картину подарила. Хватит, Мир.

— Давай-ка, сказки мне не рассказывай. Деньги ей не нужны, — закатила сестра глаза и всунула мне в руки купюры. — Когда это людям с ипотекой деньги были не нужны? Держи. К тому же, ты реально думаешь, что картинка из пластиковых панелей — это хороший подарок на новоселье?

— Это замечательный подарок!

— Деньги бери. Здесь сто тысяч. Хватит тебе на пару платежей по ипотеке, — пару? Да здесь почти на пять платежей! — А, вообще, хочешь я с сусликом поговорю, и он закроет твою ипотеку?

— Не надо ни с кем говорить! И… Какой суслик? У тебя же этот был… как его… хомячок?

— С хомячком я еще в прошлой жизни рассталась, — фыркнула Мира. — Теперь у меня есть суслик, который дал мне сегодня денег на новую шубку. Как видишь, я купила шубку попроще, а остальные денежки дарю тебе.

— Тем более, не надо, — попыталась я обратно всучить ей ее деньги. — Забери, Мир. Я их не возьму.

— Значит, я звоню своему суслику, говорю, как обстоят дела, он приезжает и дарит тебе еще больше.

Мира решительно достала из кармана телефон. На безымянном пальце ее правой руки ослепительно блеснул бриллиант.

— Ты замуж выходишь? — перехватила ее руку, заодно отняв телефон.

— Что-то типа того. Представляешь? Но я сказала, что раньше старшей сестры замуж не выйду. Так что поторопись, иначе суслик соскочит. И деньги возьми. А то я не только суслику позвоню, но еще и родителям пожалуюсь на тебя.

— Мира… — выдохнула я, качнув головой. — Это очень большие деньги!

— Вот эта блестяшка… — поиграла она кольцом с бриллиантом перед моим лицом. — …стоит гораздо дороже, чем твои большие деньги. А это ты еще мою шкатулку с драгоценностями не видела. Всё, Маруся. Это не обсуждается. Неси чай. Хотя, нет. Не неси. Отдыхай пока, я сама всё сделаю. Доставку закажем?

— У меня борщ в холодильнике есть.

— Значит, закажем. Сяки-маки?

— Ладно, — согласно выдохнула я.

А день, в общем-то, не так уж и плохо закончился.

— Вот так. Сможете? — спросила я и выключила видео на ноутбуке.

Две проститу… стриптизерши молча переглянулись и лишь молча повели бровями.

— Слушай, подруга. Хрень какая-то получается, — произнесла мне одна из них и перекинула длинный черный хвост за плечо. — Мы танцуем, а ты трахаешься? Не, так не покатит.

— Я не… не для этого! — даже в пустом зале, в котором девочки репетировали, я оглянулась, боясь, что нас кто-то может услышать. — Я хочу, чтобы вы меня немножко научили. Я выйду в конце вашего танца, покажу, что я тоже немного умею двигаться и…

— И потрахаешься, — перебила меня вторая девушка. — Так не пойдет, подруга. Весь танец будешь плясать с нами. Если хочешь отбить жениха, то отбивай его на максималках, а не так, чтобы мы за тебя сиськами потрясли, а помяли потом только твои.

— Ну… там будет еще трое мужчин. Они и вас могут… помять. Если вы захотите, конечно, — торопливо добавила я.

— Блаженная, аллё! Ты угораешь, что ли? — рассмеялась та, что с длинным черным хвостом. Отошла чуть в сторону и села на шпагат. Судя по размеру ее кожаных шортов-трусов, ее половые губы только что поцеловали паркет. На это место я, пожалуй, постараюсь не наступать. — Мы только ради того, чтобы нас не мяли, ушли в стрипуху. И теперь показываем сиськи задротам за большие деньги, но при этом трахаться ни с кем не нужно, еще и соцпакет есть. Спасибо твоему Камазу и его дружочкам, кстати. Так бы мы с Лялькой уже давно на органы пошли в очередном притоне.

— Во-во, — поддакнула ей вторая и тоже села на шпагат.

Наверное, зря я, вообще, на этот пол встала в ботинках. Негигиенично как-то получается.

— Ну, — перевалилась девушка с хвостом из шпагат на живот и подперла ладонями подбородок. — Показывай, что умеешь. Нам нужно знать, с чем нам предстоит работать ближайшие полторы недели.

— Кстати, насчет «работать». Сколько я вам должна за ваши услуги?

— За тебя Камаз попросил. Так что нихрена ты нам не должна. Снимай свой пуховик, черевички и показывай, что там под тряпками. Сиськи, задницу тоже расчехляй.

— Так сразу?

Честно говоря, хотелось вжаться в стену и по ней же ускользнуть отсюда подальше. Но я сама сюда пришла, сама попросила Кострова, чтобы он помог мне в этом достаточно щекотливом деле, и сама пройду весь этот путь, на который уже вложена большая сумма денег.

— Раздевайся-раздевайся, — поторопила меня взмахом руки девушка с хвостом. — У нас тоже дела есть помимо тебя.

— До белья раздеваться?

— Нахрен нам твои трусы нужны? Пуховик хотя бы сними. Нам нужно понять, с чем работать.

— Хорошо.

Отойдя к металлической вешалке в углу пустого танцевального зала, я сняла шапку, пуховик и ботинки. Оправила на груди бахрому блузки и повернулась к девушкам.

— Ебаться-сраться, — выдохнула девушка с хвостом. — Ты целка, что ли?

— В смысле?

— Девственница? — уточнила вторая. — Судя по блузке, тебя касалась только моль.

— Я не хочу обсуждать подробности моей личной жизни. И, предупреждая ваши насмешки, нет — я не девственница.

— Ну, хоть знаешь, как член выглядит. Уже неплохо. Так-с, — встала с пола дама с хвостом. Подошла ко мне почти вплотную, обошла кругом и вытянула край блузки из юбки.

— Что вы?!.. — попыталась я остановить ее руки.

— Сексуальность твою пытаюсь найти. Достоинства фигуры, — скучающе произнесла она. Закатав край моей блузки, девушка завязала ее края на талии, превратив приличную блузку в похабный топик. Еще и пуговицы верхние расстегнула. — Юбка… Угу. Ну, эта хрень безнадежна. Так что снимай. Оль, принеси липучку.

— Ща, — бросила вторая девушка, блондинка, и встала с пола. Зашла за какую-то черную ширму и вынесла оттуда маленькую красную юбку в черную клетку.

— Зачем? У меня ведь тоже юбка в клетку, только зеленая.

— Не тупи, Марина, — поморщилась девушка-хвост. — В твоей юбке геморрой хорошо прятать, но не мужика соблазнять. Снимай эту, надевай эту. И поживее. Наше время тоже не бесплатное.

Подавив внутри себя желание стыда и брезгливости перед клочком красной ткани, которую здесь называют юбкой и, наверняка, еще ни разу не стирали, я переоделась и встала перед девушками, ожидая, когда они уже перестанут меня разглядывать и дадут комментарии тому, что видят перед собой.

— Очки сними, — подала мне Оля руку ладонью вверх. — И волосы распусти.

— Ты как, кстати? Без очков нормально видишь? — поинтересовалась девушка-хвост.

— Нормально. Только глаза устают, если долго щурюсь.

— Ясно. Значит, купим тебе линзы для следующего раза.

Пришлось распустить косу и рассыпать волосы по плечам.

— Хм, — хмыкнула девушка-хвост и чему-то начала медленно кивать. — Смотри-ка, а так и не скажешь, что фигурка у тебя зачетная. На нее бы мяса, конечно, побольше.

— Я за такую талию и ключицы душу бы отдала! — жадно разглядывала меня блондинка. — Не нужно ей мяса. И так хорошо.

— Ладно. Я, походу, поняла, что мы будем танцевать. А ты, Марина, пройдись-ка до пилона. Только сексуально, понимаешь? Так, чтобы даже у меня встал.

— Ну… кхм… хорошо. Только у вас вряд ли может что-то встать. Возможно, вы слегка возбудитесь, что будет заметно по…

— Ты мне угрожаешь, что ли? — хохотнула девушка-хвост совершенно беззлобно. — Иди давай, возбуждай меня, чтобы было заметно.

— Хорошо, — вдохнув полной грудью, я расправила плечи, увидела перед собой пилон и пошла прямо к нему, стараясь выглядеть максимально сексуально. — Ну, как?

— Ты срать, что ли, хочешь? Задницу расслабь, — подошла ко мне девушка-хвост и совершенно бесцеремонно шлёпнула по заднице, из-за чего я возмущенно от нее отпрянула.

— Вы чего?

— А ты чего? Ходишь так, будто понос между булками зажала. Расслабься, — меня снова шлёпнули по заднице. — Сало на заднице должно немного колыхаться. Плечи назад, — нажала она ладонями на мои плечи. — Спину ровно. Задницу расслабь и слегка подкрути, будто показываешь ее всем шлюхам бывшего. А теперь пошла. Уверенно! Так, чтобы первый же на тебя посмотревший, кончил прямо в свои застиранные трусы, намочив катышки, что яйцами зовутся.

Показывать задницу всем шлюхам бывшего? С этого и можно было начинать.

Смотри, Эллочка.

— Вот так, детка! Ты — секс! — хлопала в ладоши Оля, стараясь подбодрить максимально возможно. — Взгляд! Взгляд тоже должен быть увереннее! Не щурься. Перед тобой всё чисто, не запнешься. Голову выше.

— Класс! — подбодрила меня девушка-хвост. — А теперь обратно. Сексуальный разворот и пошла в другую сторону. Молодец! А теперь врубаем музыку, и отрабатываем сегодня сексуальный выход на сцену. Завтра вечером начнем ставить номер.

— Отлично! Спасибо, девочки.

— Нам-то за что? Камазу спасибо говори. Мы так, побочка.

— Камаз, завтра.

— Помню.

Сев за руль своей машины, запустил двигатель для прогрева, закурил и устало откинулся башкой на подголовник, выпуская облако дыма из легких. Бесконечный, сука, день.

В кармане куртки зазвонил мобильник. Юлька — одна из стрипух.

И что ей надо? Маруся, наконец-то, поняла, что занимается полной хренью, устраивая бывшему мальчишник, в котором вызвалась сама быть стриптизершей? Сильно сомневаюсь. Башка у меня сегодня точно болит не от того, что на нее упало небо, сраженное Маруськиной адекватностью.

— Да? — сухо ответил на звонок и снова глубоко затянулся, ожидая, когда мне расскажут, по какому поводу беспокоят.

— Слушай, Камазик, — произнесла Юлька тихо, будто не хотела, чтобы её кто-то услышал. — Можешь заехать к нам в студию? Буквально минут на пять, — добавила она торопливо, точно зная, что я откажу. — Нам нужен подопытный кролик.

— Кролик? Я вас из дерьма доставал, чтобы вы опять по кроликам скакали?

— Злой ты, что пиздец, — вздохнула она нарочито обижено. — У Марины сегодня третья репетиция уже. Мы хотим понять, не загаситься ли она, когда дело дойдет до танцев перед настоящим мужиком. Просто посидишь пару минут на стуле, пока она перед тобой станцует.

— Думаешь, она станет передо мной плясать?

— А перед кем ей еще плясать? Не левого же мужика нам с улицы звать? С тобой-то безопасно, ты не отреагируешь похабно на училку своего сына. Заедешь? Всего пять минуточек.

— Сейчас приеду, — согласился я нехотя. Делать крюк по городу ради того, чтобы посмотреть на пятиминутную тряску костями не было никакого желания. Но нужно напомнить Марусе, что завтра ее ждёт кое-какое дело. Да, оно произошло из низкого шантажа, но типаж Маруси в виде хрупкой боязливой лани — именно то, на что клевал маньяк в каждой своей жертве. Видимо, искал только тех, кто не мог дать ему настоящего отпора, но брыкался достаточно для того, чтобы завести извращенца.

Войдя в пустую танцевальную студию, в очередной раз убедился, что верно поступил, отправив Маруся к девчонкам. На все сто процентов уверен, что она бы точно сунулась к настоящим уличным проституткам за их опытом, который завел бы её в такие ебеня, из которых её не смог бы вытащить и я. Голая проституция — это еще половина той беды, что с ней могла бы произойти. Проституция под наркотой — это уже серьёзно.

Дошел до зала девчонок, внутри которого был слышен активный женский трёп. Открыл дверь, и от внезапного визга едва не лишился слуха.

— Михаил Захарович, что вы здесь делаете? — верещала Маруся из-за стойки, за которую убежала так быстро, что я не успел понять юбка на ней или трусы такие.

— Приехал посмотреть, как ты проститутничаешь.

— Садись, — поставила мне Юлька стул почти по центру зала.

Расстегнул курту и сел на стул, расставив ноги и заложив руки за голову.

— Ну, Маруся, показывай, чему научилась, — бросил я в сторону ширмы, за которую зашли Юля и Оля, шепотом начитывая что-то Олеговне.

— Обещайте, что не будете смотреть и никому не расскажете, — крикнула оттуда Маруся.

— А на мальчишнике ты тоже попросишь всех закрыть глаза?

— Нет. Просто… Неловко как-то. Вы же родитель.

— Я сейчас уставший от работы овощ, который хочет только жрать и спать. Живее, Маруся. Я вытрахан этим днем. На тебя не посмотрю и не трону.

— Ну, хорошо, — согласилась она совсем неуверенно. — И не смейтесь, пожалуйста.

— Выходи уже, Маруся. Иначе сам за ширму зайду.

— Юль, включай, — шепнула Маруся решительно.

Из-за ширмы вышла улыбающаяся Юлька, подошла к аудиосистеме и, подмигнув мне, произнесла:

— Сейчас проверим, есть ли жизнь на Марсе, — глянула она многозначительно в область моей ширинки и включила музыку. — Давай, Маруся. Клиент ждёт.

С первыми тягучими словами исполнителя из-за ширмы выглянула ножка в туфлях на тонком каблуке.

Слегка поведя бровью, я проследил взглядом путь от щиколотки к колену и знатно удивился, поняв, что на Марусе точно не одна из ее юбок, что обычно прикрывает все вплоть до асфальта под ее ногами.

Короткая клетчатая юбка красного цвета едва прикрывала задницу Маруси, когда она вышла полностью из-за ширмы и вильнула ею в такт музыке.

Поднял взгляд выше и почувствовал, как у меня шевельнулся… волос на затылке, когда стало ясно, что на Марусе нет ни единой ниточки от её балахонистых блузок, а сиськи собраны в черный кружевной топ.

Но вишенкой на этом внезапно похабном торте оказалась не одежда, а тот взгляд без очков, которым Маруся заглянула мне в глаза и заставила почувствовать сухость в горле и мурашки по рукам, закинутым за голову.

— Смелее! — суфлировала ей Юля. — Да, детка! Вот так!

Рано я покурил. Сейчас сигаретка не помешала бы.

Практически раздетая Маруся сейчас вытворяла то, из-за чего мне хотелось сдвинуть ноги и поправить член, которому приспичило приподняться и посмотреть, что там вытворяет Олеговна.

Подростковые мечты о сексуальной девушке в костюме училки пришлось оставить в прошлом. Сейчас все мысли занимала училка в костюме сексуальной девушки, которая так владела своим телом, что я до сих пор с трудом верю в то, что под балахонами могла скрываться такая грация. Да, тощая, да, не в моем вкусе, но что-то манящее в ее образе сейчас определенно было.

— Дала волну! — командовала Юлька как на соревнованиях по боксу, а Маруся повернулась ко мне боком, игриво прикусила ноготь мизинца и дала волну телом так, что продемонстрировала мне кружево черных трусов, которое едва могла спрятать тряпка, именуемая юбкой.

И глаза… Как она на меня смотрит, чёрт!

Еще немного, и я вспомню, что такое дрочить.

— А теперь давай змейку! Пошла!

Маруся огладила ладонями своё тело, вынуждая следить за её руками, подмечать родинки на плоском животе и изгибы тонкой талии, а затем встала на колени и поползла ко мне не змеей, нет. Пантерой. Пантерой, у которой есть намерение ни то трахнуть меня, ни то сожрать.

— Дави его. Давай! Клиент потёк! Это твоя игра, твои правила, Марина!

Марина, похоже, вошла в раж настолько, что абсолютно забыла о том, кто перед ней сидит. Тонкие пальчики впились в мои колени и расставили их шире настолько, что яйца, которые едва не оторвали друг друга, подтянулись и подобрались, очевидно, приготовившись к тому, что со своей координацией Маруся мне их попросту оторвет в одно из вихляний своей задницей.

И, похоже, она забыла, что должна была дать змейку, а не душить моего питона, которому и так становилось всё теснее и теснее в трусах и джинсах.

Девчонки за спиной затихли, когда Маруся, плавно ведя плечами, прижалась грудью к моей груди. Горячее частое дыхание коснулось моих губ, теплые ладони легли на мои плечи, и я сам не понял, когда начал удерживать уже сидящую на мне Марусю за бедра, тепло которых буквально жгло ладони.

Очередное движение ее бедер и, я клянусь, она потерлась своим влажным местечком о мой член. Рефлекторно впился пальцами в ее бедра и притянул плотнее к себе. Если она еще хоть пять секунд продолжит таким образом испытывать мое терпение и воздержание нескольких последних месяцев, то к этому приватному танцу нам точно пригодится приватная комната. Если она сама не хочет выкинуть из своей головы дурь про Витюшу, то это с легкостью могу сделать я. Правда есть один минус — потом самому придется гаситься, потому что Маруся вобьёт в свою голову новую дурь, но уже связанную со мной. А мне это не нужно.

Пытку закончила умолкшая музыка.

— Ну как? — спросила Маруся хрипло, не спеша спрыгивать с моих коленей.

В одно мгновение из ее глаз улетучился взгляд похабной сучки и вернулась уже привычная мне Марина Олеговна, которая в свободное от работы время перевоплощается в припизднутую Марусю.

— Нормально, — выронил я сухо и помог Марусе встать на ноги рядом со мной.

Почувствовав под ногами твердый пол, Олеговна прикрыла одной рукой задницу, другой — грудь и побежала за ширму.

— Точно нормально, Михаил Захарович? Я не смешно выглядела.

— Нормально, — ответил я вновь.

Попугай, твою мать! Башку включи!

— Молодец, Марина. Это было круто! — закатила глаза Юлька и сложила руки на груди, подперев спиной стену. — Только в конце ты всё сделала не так, как репетировали и договаривались. Нельзя давать клиенту тебя трогать. Он ссаться должен от этого желания, но ты должна оставаться недоступной.

— Я помнила! — кричала из-за ширмы Маруся, которая, судя по треску наэлектризованной ткани, переодевалась в своё. — Просто, если бы Михаил Захарович меня не поймал, то я бы свалилась с его коленей на пол. Так ноги трясутся. И руки. Точно всё нормально было, Михаил Захарович? Я ничего лишнего не сделала? Оцените, как мужчина. Только честно.

— Точно, Маруся. Собирайся, домой тебя отвезу, — ответил я сухо и, встав со стула, вернул его на место к стене.

— Ага, хорошо.

— Слышь, Михаил Захарович, марсианина поправь, — стрельнула Юлька насмешливым взглядом на мой пах, где слишком очевидно топорщилась ткань.

— Всё круто, Марина. Можешь не переживать, — прикусывая нижнюю губу, чтобы не заржать крикнула Юлька за ширму.

— Ух! У меня до сих пор руки трясутся, — восхищенно верещала Маруся, пытаясь пристегнуться в моей машине.

— Я вижу. Дай сюда, — забрал из ее рук ремень безопасности, который она даже вытянуть нормально не могла, и пристегнула Марусю. — Посиди спокойно до своего дома. Без танцев.

— Не могу остановиться. Такое ощущение, что тело до сих пор просится в пляс. Никогда не думала, что подобного рода танца могут быть интересными. И знаете что? — повернулась она ко мне, прожигая пристальным взглядом щеку.

— Что? — бросил я, поняв, что она не продолжит, пока я не спрошу. — Я обязательно продолжу заниматься танцами даже после мальчишника. Они столько сил и энергии дают, а еще, мне кажется, что я стала гораздо увереннее в себе. И даже ходить красивее начала. Да, прошло всего три занятия, но девочки так хорошо всё объясняют и показывают, хоть и своеобразно и грубо. Но всё равно мне очень нравится. Спасибо вам за девочек, Михаил Захарович. Вы очень мне помогли, и я очень вам благодарна.

Закончив свой многобуквенный треп, Маруся положила на мою руку, держащую руль, свою ладонь и мягко пожала. Пришлось побороть в себе желание сместить ее руку себе на яйца, чтобы она хоть как-то сняла с них томление, которое сама же и вызвала, виляя задницей в неположенном на моих коленях месте.

— Не за что, — ответил я и влился в городской поток машин. При повороте руля ненавязчиво убрал руку Маруси со своей.

— О! И спасибо, что поймали меня там на стуле. У меня нога неудачно на каблуке подвернулась. Я думала, что точно ногу сломаю, если упаду. Но хорошо, что у вас очень сильные руки, Михаил Захарович.

— Не за что, — дёрнул я бровями. Как у нее рот к вечеру не устает после ведения уроков? — Я думал это часть программы, как и твоя смелость, с которой ты села мне на колени, женщина-вамп.

— Ну, вообще, я не должна была садиться к вам на колени. Только подразнить, но из-за того, что потеряла равновесие, а вы меня поймали, я случайно на вас села, а дальше импровизировала. Хорошо, что вы тоже включились. Девочки сказали, что даже если всё пошло по одному месту, я все равно должна делать вид, что так и планировала сделать.

— Отлично получилось, — хмыкнул я одобряюще.

— Спасибо! Вы только не обижайтесь, Михаил Захарович, но на вашем месте я представила другого, чтобы танец получился. Иначе я бы точно испугалась и даже из-за ширмы не вышла бы.

Руки непроизвольно сжали руль. И дураку понятно, кого она там представляла, пока натирала своим задом мои яйца. Хорошо, всё-таки, что не потрахались и не потрахаемся. Было бы стрёмно после процесса узнать, что она представляла на моем месте другого.

— И что там насчет доброго дела, Михаил Захарович? Когда я смогу его сделать? Я очень хочу сделать вам что-нибудь приятное.

Господи, Маруся! Нельзя разбрасываться такими словами в компании старого извращенца. У тебя очки треснут, когда ты узнаешь, что мне нужно для того, чтобы стало приятно.

— Сделаешь, — кивнул я скорее своим мыслям, нежели ее готовности помочь. — Завтра вечером жди моего звонка.

— Хорошо. А что мы будем делать?

— Ничего особенного. Нужно будет твое присутствие. Буквально минут на пять-десять.

— Хорошо. Мне как раз нужно утром ненадолго в школу, а вечером я смогу вам помочь столько сколько нужно.

— Вот и договорились, Маруся.

— Всё готово?

— Спецы подъезжают к месту. Наши парни здесь на периметре, стараются не светится. Что у тебя? Где «утка»? Два подозрительных хрена уже почти час ходят по парку.

— Любой хрен в такое время в плохо освещенном парке подозрителен. Сидите тихо. Сейчас моя «уточка» прилетит.

Сбросил звонок и снова набрал Марусю.

— Да, Михаил Захарович, я уже подхожу. Представляете, на остановку раньше случайно вышла. Мы точно в парке встречаемся? Я ничего не перепутала? — дышала она тяжело. Явно отнеслась ответственно к моей просьбе и спешила.

— Точно, Марина Олеговна. Я тоже немного задерживаюсь, — сказал я, стоя у одного из выходов из парка. — Побродишь там немного, хорошо? Заодно не замерзнешь.

— Ладно. Только вы побыстрее давайте. А-то вы попросили меня одеться, как я обычно в школу одеваюсь, а в юбке в такой мороз и почти ночью холодно. А еще очень страшно, — добавила Маруся уже шепотом. — Говорят, что в этом парке орудует маньяка. Правда, его, вроде недавно поймали, но всё равно не по себе здесь находиться.

— Не волнуйся, Марина Олеговна. Все маньяки этого города под моим контролем.

— А что такого важного мы должны с вами сделать в этом парке почти в полночь? Смахивает, будто мы обряд какой-то собрались провести. Религиозный, — хохотнула Маруся.

— Да, почти. Сейчас найду девственницу и приведу ее для обряда. Ладно, мне тут пора перестраиваться, иначе пробку создам. Погуляй там немного, сейчас приду.

— Хорошо, — ответила меня Маруся слегка дрогнувшим голосом, явно войдя в парк.

Отправил парням предупреждение о том, что «утка в пруду» и начал мерить шагами площадку недалеко от тропинки, симулируя, что кого-то жду, чтобы не было понятно, что я сторожу один из выходов на тот случай, если гондона не успеют или не смогут поймать те парни, что прятались внутри парки.

Чем больше ждал, тем сильнее превращался в одно сплошное ухо, которое пыталось уловить каждый шорох внутри парка. Я доверял парням, но сейчас, когда по парку уже минут двадцать бродила Маруся, мне хотелось контролировать процесс лично, а не стоять на стреме, ожидая, когда всё это закончится.

Прошло еще около десяти минут. Мне надоело ждать, пачка сигарет почти подошла к концу, да и Маруся, наверняка замерзла в своей юбке, но терпеливо ждала, когда я появлюсь сам, не мучая меня ни звонками, ни смс-ками.

— Помогите!

Душераздирающий женский вопль раздался из глубин парка. Едва нашел в себе силы для того, чтобы устоять на месте и не бежать сразу. Это грозило срывом операции. Те, кто находился ближе всего, должны были дать сигнал.

— Нет!

Крик повторился. Грудь изнутри царапнула глыба льда из злости и страха. Какого хрена они ждут?

— Пожалуйста, не надо! — кричала Маруся. — Пожалуйста! Мне больно! Кто-нибудь! Помогите! — уже выла она, возможно, из последних сил.

Забыв нахрен ранее обговоренный план, побежал в парк.

— Камаз, твою мать! Рано! — кричала мне рация, но плевать я хотел.

За эти секунды я сотни раз пожалел о том, что, вообще, решился заманить Марусю на это дело. Плевать, что она идеально подходила под типаж тех, кого маньяк выбирал своими жертвами. Таких полно. Можно было взять любую другую и с лучшей подготовкой, а не рисковать Марусей, у которой и так не все дома. Что с ней будет после всего этого?

Идиот!

— А нам всё равно, а нам всё равно. Не боимся мы… а-а-а! Показалось. Урна не может шевелиться. Это просто игра воображения. Просто игра воображения…

Уже минут двадцать гуляю по парку и не понимаю, как Михаил Захарович умудряется задерживаться в такое время? Пробок нет совсем. Движение на дорогах свободное.

Может, он готовит специально для меня какое-нибудь нераскрытое дело, в котором я должна ему помочь. Всегда мечтала побыть хоть раз в жизни в роли детектива. Пусть даже и пустяшного.

Маруся Ватсон и Камаз Холмс. Холмсом могла бы быть и я, конечно, для большей крутости. Хотя бы в своем воображении. Но и так понятно, что моего опыта для Холмса точно не хватит. Да и Ватсон из меня, в общем-то, тоже с натяжкой.

Мечтая о лупе, трубке и шляпе охотника за оленями с двумя козырьками, я в очередной раз зашла на тускло освещенную тропинку парка. Тропинок здесь было много: какие-то были проложены, а какие-то протоптали жители города, чтобы было удобнее срезать путь.

В очередной раз мозг решил сыграть со мной злую шутку. В этот раз мне показалось, что под деревом шелохнулся заснеженный холм и от него поднялось облако пара. Канализационный люк, наверное. А почему он шевельнулся? А потому что там черепашки-ниндзя и учитель Сплинтер делят пиццу. Всё логично.

Боже! Что я несу?

Может, позвонить Михаилу Захаровичу и перенести встречу на следующий день — более солнечный? Нет. Не стоит его беспокоить. Вдруг я своим звонком чему-то помешаю, и он задержится еще сильнее, чем задерживается сейчас. Смс? Нет. Это тоже отвлекает.

С мыслью о том, что, всё-таки, нужно было надеть старые рейтузы, которые хоть и выглядели не очень, но грели лучше тех новых, что сейчас на мне, я переложила сумочку из руки в руку и неспешным шагом пошла дальше. За спиной послышались ещё чьи-то шаги. В этот раз мне не показалось. Я точно совершенно отчетливо услышала, как под чьим-то ногами проскрипел снег.

Ненавязчиво обернулась, делая вид, что просто смотрю по сторонам и, вообще, у меня тут полуночная традиционная прогулка. На одной со мной тропинке в метрах ста от меня стоял мужчина в черном. Сначала я обрадовалась, предположив, что это Михаил Захарович, но когда мужчина сделал шаг в более яркий луч фонарного света, я поняла, что это совсем не Костров. Да, этот мужчина тоже был высок, но уж слишком сутулый и худой. Михаил Захарович тоже не был толстым, но даже на расстоянии было понятно, что под курткой у него имеются мышцы, а этот же мужчина выглядел так, будто не питался нормально последние месяца три и не поднимал ничего тяжелее стульчака унитаза.

Отвернулась от мужчины и пошла в противоположную от него сторону. Нельзя показывать, что я испугалась, пусть сейчас биение собственного сердца казалось мне гораздо громче, чем хруст снега под ногами. Просто нужно поверить в то, что этот мужчина просто сокращает путь до дома через парк. Мало ли, какие у людей бывают смены. Может, он доктор и совсем недавно спас чью-то жизнь, а его за маньяка и насильника приняла.

Намерено свернула с тропинки, по которой за мной шёл мужчина и пошла к той, которая была параллельна это и вела в ту сторону, откуда этот мужчина пришёл. Не будет же нормальный человек преследовать меня, возвращаясь туда, откуда пришёл, если он спешит домой?

Как хорошо, что логика не покидает меня даже в критической ситуации. И очень плохо, что этот мужчина последовал за мной.

Чувствуя ледяную руку паники, вцепившуюся в моё горло, я ускорила шаг. Мужчина ускорился тоже. Теперь мне уже не было холодно. Я не чувствовала ничего кроме животного страха, теперь на собственном примере понимая, что испытывают животные, когда их преследует хищник.

Взглядом лихорадочно искала возможный выход из сложившегося положения. Может, сказать, что у меня месячные, и маньяк сам отстанет? А вдруг месячные — его любимый фетиш?

Или сказать, что у меня со здоровьем всё плохо, что я заразная? А вдруг он такой же? То есть, на самом деле больной?

Через деревья была видна освещенная яркими фонарями дорога. Точно! Рвану к ней, выбегу на дорогу и лучше брошусь под машину сама, чем дам какому-то маньяку к себе прикоснуться.

Ручки сумки стиснула сильнее и рванула в сторону дороги. Всё шло просто идеально, мой побег почти удался, спасение было совсем близко. Ближе, чем маньяк, бегущий следом. Но скользкая тропинка предпочла сыграть со мной злую шутку, уронив на колени, которые совсем недавно зажили, а теперь их прострелило новой болью. В попытке встать я запуталась в собственной юбке, наступила на шарф и снова упала на колени, потеряв очки.

Рот накрыла чья-то вонючая рука в перчатке. У меня не было возможности сделать даже маленький вдох. Кто-то волок меня обратно в парк в его самую темную часть.

— Пикнешь, и я тебе голову отрежу, — коснулся уха голос моего будущего убийцы, а вместе с ним горла коснулось холодное лезвие ножа, немного царапнув кожу. — Будешь молчать, я буду ласковым. Поняла?

Задыхаясь слезами и страхом, не переставая цепляться за эту жизнь и деревья, что мне попадались, я аккуратно кивнула.

Рука на губах слегка ослабла. Это позволило мне сделать один короткий вдох и крикнуть, что было сил:

— Помогите!

— Молчи, сука! Молчи! — мой рот снова накрыли ладонью. — Никто не придёт. Никто!

— Нет!

Пнув каблуком по ноге убийцы, я рванула вперед так быстро, насколько могла. Игнорирую боль в коленях и подвернутой ноге, пробежала совсем немного. Буквально несколько шагов и снова оказалась схвачена человеком, который в этот раз предпочел не затыкать мне рот, а, уронив на землю, начал бить руками и ногами, вдавливая лицом в снег.

— Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! Мне больно! Кто-нибудь! Помогите!

Молила я в отчаянии, прекрасно понимая, что шансов спастись у меня нет. Чуда не произойдёт. Никто не придёт на помощь. Но, всё равно, не имея шанса встать от силы ударов, я пыталась уползти, царапая ногтями застывшую холодную землю.

— Помогите!

— Камаз, у него нож!

Мне послышалось?

Очередного удара не случилось. Они все прекратились словно по волшебству, стоило убийце услышать дурацкое прозвище моего спасителя.

Мгновение, и черная тень сшибла моего обидчика с ног.

Уползая за дерево, я не видела, что происходит, но понимала, что там точно завязалась драка.

Ко мне подошла еще одна тень. Уже рефлекторно я попыталась от нее отползти и найти спасение еще за каким-нибудь деревом.

— Спокойно, девочка, — произнес тихий голос, не похожий на голос убийцы. Мужчина показал мне свои руки, в которых не было ничего. — Я от Камаза. Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты молодец. Молодец.

— Где… где Михаил Захарович? — обняв свои колени, я тряслась всем телом. Холод и страх перемешались во мне воедино. Дышать было практически невозможно. Грудь сдавило спазмом, которому я не могла сопротивляться.

— Сейчас придёт. Закончит и придёт. Пошли со мной. Тебя осмотрит врач. Согреешься.

— Нет. Не трогайте меня! Не прикасайтесь! — отползла я от мужчины и вжалась спиной в дерево, снова обняв себя за колени.

Словно поняв, что меня и в самом деле сейчас лучше не трогать, мужчина, всё так же демонстрируя мне ладони, встал и отошел на несколько шагов назад.

— Вы чего ждали, мрази?! — тут же толкнул его, вышедший из тени Михаил Захарович.

Демонстрирующий мне ладони мужчина, не удержал равновесия и упал на снег.

— Передержали. Согласен, — вполне спокойно и даже не разозлившись, ответил мужчина, вставая на ноги. — Подумали, она переигрывает. Он ее почти не тро…

— Пошли нахуй отсюда!

— Камаз…

— Это приказ! — рявкнул Михаил Захарович, а я затряслась еще сильнее.

Несколько секунд молчания и сухой ответ:

— Есть, товарищ майор.

Мужчина с ладонями ушёл прочь. Я даже не заметила, что он был не один, а в компании еще двух мужчин.

— Маруся, — тихо позвал меня голос Михаила Захаровича, когда сел передо мной на корточки и протянул ко мне свои руки. — Ты как? Ранена?

— Михаил Захарович! — всхлипнула я, давая волю эмоциям. Рванула вперед и как обезьянка обвила руки вокруг его шеи.

Не удержав нас, мужчина сел на снег и обнял меня не менее крепко, притянув к горячему телу, сердце внутри которого стучало ничуть не тише моего.

— Тише, Маруся. Тише, — поглаживал он меня по волосам и словно убаюкивал в своих руках. — Всё закончилось. Я отвезу тебя домой.

— Не бросайте меня, пожалуйста!

— Не брошу. Я с тобой. Слышишь? Никто больше тебя не тронет. Никто. Всё закончилось.

— У вас… у вас всё нормально?

Знаю, что задаю этот вопрос сотый раз за последние минут десять, но не могу перестать его задавать. Мне нужно отвлечься. Нужно забыть о только что случившемся, иначе у меня точно, как сказала бы Лена, брызнет фляга.

— Нормально у меня всё. Нормально, — хмуро бросил Михаил Захарович. Снова что-то понажимал на сенсорном экране в своей машине и глянул на меня из-под насупленных бровей. — До сих пор не согрелась?

— Меня не от холода трясёт. Это нервное.

Приходилось себя обнимать, чтобы остановить чечетку нервов по всему телу.

— Приехали, — резюмировал Костров, остановившись неподалеку от моего подъезда.

— Не оставляйте меня одну. Хотите, я с вами к вам домой поеду? Обещаю, я буду вести себя тихо, только не бросайте.

— Никто тебя не бросит. Идём.

Едва он вышел из машины первым, как меня затрясло еще сильнее, а уж когда Михаил Захарович пошёл по траектории, словно подальше от меня, я и вовсе захотело снова разревется. Но, к счастью, он лишь обошёл машину и клумбу перед ней, чтобы зайти с моей стороны и помочь уже мне выйти из машины.

Конечно же, я не смогла открыть ни подъездную дверь, ни дверь собственной квартиры. Да я даже ключи из сумочки не смогла вынуть трясущимися руками. Всё за меня сделал Михаил Захарович, хладнокровию которого я могла только позавидовать и однажды тоже научиться быть настолько же невозмутимой и непрошибаемой как он.

Мужчина молча включил свет в прихожей, помог мне снять верхнюю одежду, параллельно скидывая с себя обувь, и провел меня в гостиную на диванчик. Мягко, но твердо посадил на его край и обхватив ладонями моё лицо, заставил сфокусироваться на его серых глазах.

— Посиди здесь секунду. Я за аптечкой. Никуда не ухожу.

— Х-хорошо, — втянула я сопли, которых после мороза и плача было слишком много даже для такого резервуара как моя голова.

Михаил Захарович, как и обещал, вернулся почти через секунду. Придвинул журнальный столик поближе ко мне и сел на его край. Вынул из аптечки всё необходимое для обработки ран и начал обрабатывать моё лицо. Нижнюю губу и лоб над левой бровью засаднило.

— Ай! — пискнула я, когда терпеть уже было невмоготу.

— Не балуйся. Это всего лишь перекись.

— Всё равно больно.

— До свадьбы заживёт, — сказал Костров, кажется, машинально и с самым серьёзным лицом из всех, что я у него когда-либо выдела, продолжил обрабатывать раны еще и на моих руках.

Я сломала почти все ногти, пока царапала землю и убийцу, пытаясь избежать, по сути, неизбежного.

Если бы не Михаил Захарович…

— Не реви, — поймал он мой подбородок пальцем и снова заставил посмотреть ему в глаза. — Ты сильная и смелая. Если тебе от этого станет легче, то ты, похоже, почти выцарапала тому ублюдку глаз. Теперь в тюрьме ему выбьют второй и надеюсь, чей-то хуй.

— Серьёзно?! — округлились мои заплаканные глаза и вместе с тем я испытала какой-то приятный душевный подъем, на секунду подумав, что, наверное, могла бы и сама справиться с тем маньяком. Но в следующую секунду я представила уродливое лицо с вытекающим окровавленным глазом. — Меня сейчас вырвет.

— В сортир. Быстро.

Как на веселых стартах мы с Михаилом Захаровичем помчались в сортир, в котором мужчина успел включить свет до того, как я упала перед унитазом на колени. И даже успел поймать мои взлохмаченные волосы, зафиксировав их на макушке рукой.

— Похоже, это уже традиция, — выдохнул Костров.

— Простите.

С трудом подавила внезапно подступившую отрыжку. Михаил Захарович помог мне встать и довел до раковины, включил прохладную воду и смыл содержимое унитаза.

С опущенной головой трясущимися руками умывала лицо, понимая, что еще долго не рискну взглянуть на свое отражение. Наверняка, там каша абсолютная каша, потому что казалось, что жжёт каждый миллиметр кожи, словно оно — открытая рана, на которую насыпали килограмм соли.

— Всего две царапины, — сказал вдруг Костров, будто мысли мои прочитал. — Не бойся. Смотри.

И всё же, я с опаской подняла взгляд на своё отражение. Огромные красные от слёз глаза, распухший нос и, как и сказал Михаил Захарович, всего две царапины — рассечена нижняя губа и немного бровь. Скорее всего я поцарапалась о веточки, что были под снегом, пока убийца елозил моим лицом по земле.

— Я думала, всё гораздо хуже.

— Я тоже, — вздохнул Костров устали и стянул с себя куртку. — Умойся, и обработаем тебе колени.

— Михаил Захарович! — вскрикнула я, забыв о своих ранах, когда на левом боку мужчины увидела проступающую через серый свитер кровь. — Вас зарезали!

— Угу. Насмерть, — усмехнулся Костров так, будто ему всё это казалось забавным. — Задел, всё-таки, гондон.

— Вас срочно нужно оперировать! Возможно, понадобятся новые органы!

— Маруся, не создавай пиздеца на ровном месте, — сурово остудил меня мужчина и снял с себя свитер вместе с футболкой, что была под ним. — Видишь? Всего-лишь царапина.

Только практически уткнувшись носом в его торс, я смогла без очков и заплаканными глазами разглядеть рану, которая и в самом деле казалось схожей с кошачьей царапкой, которых в детстве у меня было полно на руках от домашних кошек.

— А вдруг она только внешне кажется пустяшной? Вдруг она очень глубокая, и у вас повреждены внутренние органы?

— Я бы почувствовал нехватку ливера. Пошли, обработаем тебе колени. Колготки сама снимешь?

— Но почему тогда так много крови? — проигнорировала я его слова, продолжая разглядывать рану.

— Адреналин, Маруся. Давление поднялось. Мне, всё-таки, уже не двадцать. Идём, говорю. Пока у тебя колготки к коленкам не присохли.

Сказав это, мужчина первым вышел из ванной комнаты, снова заставив меня вскрикнуть от шока и ужаса, когда я увидела его окровавленный с одной стороны зад в джинсах.

— Михаил Захарович! — я машинально закрыла рот ладонями, боясь закричать и напугать соседей своим воплем. — Ваша попа! Снимите штаны и встаньте раком, я вас обработаю.

— Маруся, держи себя в руках, — тем не менее, он оглянулся на свой зад и задумчиво хмыкнул. — Идем. Колени не ждут.

— Он… убийца сделал вам что-то с кишкой? Порвал? — в голове промелькнули самые ужасные картины. Вдруг это последствия удара ножом и рана на самом деле не такая уж пустяшная?

— Маруся, — рыкнул на меня сдержано мужчина. — Иди-ка ты… в кишку. Но сначала на диван.

— Вам нужен проктолог, Михаил Захарович!

— Чтобы он меня в спину поцеловал? Не волнуйся, Маруся, течь далеко от дырки. Само зарастет.

— Снимайте штаны, я вам говорю!

Теплая ладонь мягко легла на поясницу и слегка нажала.

— Сильнее прогнитесь, Михаил Захарович.

— Вечер перестает быть томным, — вздохнул я обреченно и оттопырил зад сильнее.

Стоя с голым задом, со спущенными джинсами и трусами, опираясь о стеллаж, сплошь заставленный кактусами, я отчетливо понимал, что не так я планировал закончить сегодняшний день. Совсем не так.

— Я схожу за очками, — произнесла Маруся откуда-то из моей задницы. — Постойте так еще немного.

— Не лучшее место ты выбрала для изучения моего богатого внутреннего мира. Не те богатства увидишь.

— Мне кажется, у вас там осколок. Но без очков я могу ошибаться. Сейчас запасные принесу. Не разгибайтесь, — пошлепала она меня мягко по пояснице, как коня в стойле, и быстрыми шагами вышла из гостиной.

— Вот! — вернулась она через пару минут уже в очках и с прозрачной сумочкой в руках.

— Косметичка? Серьёзно? — вскинул я брови. — Ты мне там что-то пудрить собралась?

— Нет. Просто у меня здесь пинцеты есть. Вдруг вам осколки нужно будет вынимать. А, вообще, давайте лучше «скорую» вызовем. Вдруг я что-нибудь не так сделаю.

— Ты, главное, кольцо на пальчик не надевай. Остальное я стерплю. Стекло — не пуля.

— Кольцо? — нахмурилась Маруся, явно туго соображая после случившегося недавно.

— Анальное, Маруся.

— Фу, Михаил Захарович! Я и не стала бы! Да и зачем?… У вас отвратительное чувство юмора и неуместное.

— Слушай, мне долго тут очком светить?

— Ой, простите. Я сейчас всё сделаю. Если будет сильно больно, то сразу скажите. Я лучше вызову «скорую».

— Резче, Маруся. Жопе холодно уже. Что там? Красиво — в попе слива?

Сзади началась какая-то возня. На пол что-то упало и покатилось.

— Простите. Руки трясутся.

— Помолюсь твоим кактусам, чтобы ты, всё-таки, не надела моё кольцо.

— Всё. Приготовьтесь, Михаил Захарович, сейчас будет больно.

— Давай уже.

— Кажется, здесь два осколка, — произнесла Маруся после небольшой паузы. — Вынимаю?

— Можешь еще посмотреть. До утра. Мне же так классно.

Судя по едва ощутимым прикосновениям в ягодице, Маруся приступила к делу, ради которого поставила меня раком.

Стиснул зубы, ожидая большой боли, но ничего не произошло. Сильнее ощущался зуд, нежели боль.

— Кажется, всё. Повезло вам, что у вас джинсы толстые, еще и на карман попало. Совсем неглубоко вошли осколки.

— Дай посмотреть, что там.

Маруся дала мне небольшое зеркало в форме красного сердечка, чтобы я мог разглядеть свой раненный зад.

Рана была небольшая, шрама остаться не должно. Странно, что я сразу, когда поскользнулся у той витрины, в которую врезался ублюдок, не обратил внимание на то, что у меня порезан зад. Хотя, в тот момент было совершенно не до мыслей о жопе. В тот момент я думал о том, не порезал ли он Марусю.

— Зеленкой залей.

Отдав зеркало обратно, снова впился руками в стеллаж и приготовился к тому, что сейчас моя жопа точно будет гореть. Но шуршание закончилось тем, что Маруся лишь слегка погладила мой зад.

— Ты что там?

— Гемостатическая губка. Не переживайте, она рассосется в ране и остановит кровотечение. Только вы всё равно обратитесь к врачу. Вдруг я не всё убрала из раны. И постойте еще немного. я вам ягодицу от крови очищу. Перекисью. Больно не будет.

— А нахрена тебе столько кактусов? — спросил я, чтобы отвлечься от ощущения того, что мне подмывают зад, который я уже минут пятнадцать не могу расслабить. Зная Марусину удачливость и сноровку, есть риск, что она может случайно угодить мне в самый эпицентр моей неприкрытой сейчас ничем задницы и уронить в него что-нибудь.

— Они очень красивые. Знаете, как великолепно они цветут? Я понимаю, что для всех они колючие, невзрачные и неказистые, но я их очень люблю. В них есть душа. Не то, что в пошлых розах.

Нахрена спросил? Сейчас ведь начнется урок биологии.

— Всё. Можете одеваться.

— Теперь ты раздевайся.

Натянув джинсы, подошёл к Марусе, которая села на диван, сняв сначала рейтузы, а затем колготки. Только рейтузы она смогла снять полностью, а вот колготки только до колен.

— Что я тебе говорил? — вздохнул я устало, сев напротив нее на журнальный столик. Пришлось перекатиться на одну ягодицу, чтобы было меньше болевых ощущений.

Немного перекиси на раны, пару капель Марусиных слёз, связанных со страхом того, что вместе с колготками я вырву ей коленные чашки, и, наконец, у меня получилось снять с нее колготки.

Раны на коленях оказались достаточно внушительными. Она будто проехалась на них по асфальту место десять. Останутся не только коросты, но еще и синяки.

— Давай договоримся, что в этот раз ты не будешь пинать меня в нос.

— А я вас пинала?

— Было дело. Запах твоих тампонов останется со мной навсегда.

Румянец залил веснушчатые щёки. Что ж, хотя бы реветь перестала, и то хорошо.

— А теперь пару минут потерпи.

На обработку ее ран ушло даже меньше времени. И весь процесс Маруся просидела молча. О том, что ей было больно было видно только по побелевшим пальцам, которыми она сжимала край дивана, чтобы перетерпеть.

— Всё. Ты молодец, — отбросив на столик рядом с собой окровавленный ватный диск, я подался чуть вперед. Подцепил пальцами Марусин подбородок и заставил посмотреть мне в глаза. Сам же оценил царапину на ее шее. — Больно? — мягко коснулся тонкой кожи рядом с раной и остановился на ключице.

— Нет. Мне совсем не больно. Я из-за страха даже боль не почувствовала. Обидно только, что лицо веточками поцарапала. В понедельник ведь в школу нужно идти.

— Веточками? — хохотнул я и, всё же, намочил ватный диск перекисью, чтобы обработать царапину от ножа на ее шее. — Ты думаешь, что со снеговиком дралась в парке?

— Я не знаю, кто это был, но надеюсь, что его накажут.

— Накажут, Маруся. Накажут. За его действия ему грозит несколько пожизненных.

— Так ему и надо!

Мелкий боевой хомяк.

Перехватил её руки и поднес к своему подбородку. Заплаканные серые глаза посмотрела на меня с немым вопросом через толщу очков.

— Спасибо тебе, что, всё-таки, пришла в такой час в парк, Маруся. И прости меня идиота, что не предупредил тебя даже в самый последний момент о том, ради чего на самом деле тебя туда позвал. На пацанов тоже не злись. Они думали, что ты в курсе того, что там готовится.

Облака слёз в её глазах рассеялись. Сейчас на меня смотрела обозленная девушка, которая, похоже, поняла, в чем я ей только что признался. Тонкие брови нахмурились, из взгляда улетучилась вся ранимость и наивность.

— Вы… вы это специально? — Маруся резко вырвала свои руки из моих. — Вы знали, что… И вы…?! А если бы он меня убил сразу? — заметалась она по комнате.

— Не убил бы. Он любит играть со своей жертвой.

— И вы так хладнокровно об этом говорите?

— Профдеформация, — повел я меланхолично плечом.

Звонкая пощёчина послужила точкой в этом диалоге.

— Уходите, — выронила Маруся тихо. — Я не хочу вас больше видеть и знать.

— Маруся… — потянулся я вновь к ней, но повторная пощечина обрубила во мне это желание.

— Убирайтесь! Вон!

Кричала она в слезах. Ее снова начало трясти, но только теперь успокоить я её буду не в силах.

— Просто ответь мне на вопрос: если бы я тебя предупредил, ради чего зову в парк, ты бы пришла? Даже зная, что всё под контролем, ты пришла бы? Стала бы добровольно рисковать ради того, чтобы этого человека, насилующего и убивающего еще совсем молодых девчонок, поймали? Пришла бы?

В ответ Маруся лишь отвела взгляд в сторону.

Стало ясно, что отвечать она не собирается. Так же, как был ясен ее ответ.

В ванной комнате я собрал свои вещи, оделся и вышел из квартиры.

— Стойте! — окликнула меня Маруся, когда я начал спуск по ступеням. — Вы забыли.

Практически в лицо мне полетел телефон и ключи от машины. Едва успел их поймать.

— Знаете что, Михаил Захарович? — вдруг воззрилась она на меня гневно. — Ваш сын плохой только из-за вас. Только вы причина того, что он плохо ведет себя в школе. Потому что тот момент, когда вас вызывают в школу, — для него единственная возможность увидеться с отцом. Даже с таким недостойным отцом как вы.

— Молодец, Маруся. Умеешь делать больно.

— Но не так как вы, — бросила она напоследок и хлопнула дверью, скрывшись в своей квартире.

«Способ размножения растений в результате развития корней, стеблей и листьев — это…»

— Вигитырианское размножение, — прочитала я по слогам и не смогла сдержать улыбки. — Ты же ж мой биолух.

Ручка зависла над контрольной работой ученика.

Ладно. Поставлю ему за этот ответ полбалла. Всё-таки, среди тех ответов, что он зачеркнул, был и правильный вариант написания слова «вегетативное». И нужно не забыть на следующих уроках акцентировать внимание не только на терминах и их значениях, но еще и на том, как они пишутся.

Итоговая оценка — четыре. Молодец, Василий. Даже не верится, что получилось привить ему интерес к предмету. По каким-то странным убеждениям, он упорно считал, что, если мы на уроке изучаем строение цветка или повадки животных, то этот урок только для девочек и ему, мальчику, таким интересоваться не следует.

Нужно поговорить с его родителями после очередного родительского собрания.

Вздрогнула всем телом и слегка подпрыгнула на стуле, когда поверх тетрадей чья-то рука положил человеческий череп.

Резко вскинула взгляд и наткнулась на сурового Кострова-старшего, который, оставив на моем столе череп Кондратия, не глядя, сделал пару шагов назад и сел на угол парты.

— Что? Даже не обнимешь? — вопросил он, слегка поведя бровью.

— Кого?

— Кондратия, — указал Михаил Захарович взглядом на череп. — Но можешь и меня. В принципе, такая благодарность тоже сойдёт.

— Благодарность? За то, что вы и ваш сын наигрались казенным имуществом? Обойдётесь, — фыркнула я и состроила максимально занятой вид, продолжив проверять контрольные работы учеников шестого класса. Я всё ещё была зла на этого человека. Он подбросил меня маньяку и ни слова не сказал о своем замысле, подвергнув мою жизнь такому риску, который не мог мне присниться даже в моих самых кошмарных снах. — И верните череп туда, где вы или ваш сын его взяли.

— Директрисе твоей? Так она, вроде, наигралась им уже. Вернее не она, а ее внучка на своем спектакле.

Что?! Анна Ивановна украла череп из моего кабинета? Возмутительно!

От внезапного открытия я даже забыла об обиде на Кострова и посмотрела ему в глаза, чтобы точно увидеть в них, что он не врет.

— Может, матюкнешься хоть? Помогает выразить всё то, от чего у тебя сейчас глаза выпадут. Нельзя всё держать в себе, Маруся.

— Для вас я Марина Олеговна. Запомните это, Михаил Захарович, и больше никогда не смейте называть меня Марусей. Так меня могут называть только самые близкие мне люди, а не те, что бросают меня на растерзание маньяку в ночном парке. И зачем вы пришли? Хотите еще куда-то меня заманить? Что на этот раз? Наркоманы? Притон с проститутками? М? Или еще не придумали, куда меня можно закинуть, но решили пока подержать рядом с собой? Что вы молчите? Нечего сказать?

— Ну… — повел Костров меланхолично бровью. — Мужчинам даже чисто анатомически сложно переговорить женщину — двойной набор губ, всё-таки, не нам дан.

Волна возмущения промчалась по всему моему организму и ударилась об макушку настолько сильно, что я даже привстала и открыла рот, чтобы что-то ему сказать, но поняла, что в диалоге с полицейским любое моё слово будет использовано против меня же.

И как он смеет говорить такие гадости так открыто?!

— Может, матюкнёшься, всё-таки? Вижу же, что хочешь.

— Я не стану опускаться до вашего уровня, Михаил Захарович, — гордо тряхнув волосами, я снова села на стул, сделав вид, что вставала лишь для того, чтобы оправить подол платья.

— Зря. Опустилась бы. Я тебя тут многому научить могу.

Не желая и дальше разговаривать с мужчиной, я взяла очередную тетрадь и продолжила проверку контрольной работы.

— Спасибо, что пришла вчера в отделение и дала показания, — произнес Михаил Захарович и совершенно иным тоном.

Как-то по-доброму, что ли.

— Я не для вас старалась, — ответила я, не отрываясь от тетради, в которую смотрела, но ничего не понимала, так как испытывала давление чужой ауры. — Этот человек — преступник и он должен понести наказание, если не за те жертвы, что, скорее всего, тоже на его совести, то хотя бы за то, что он сделал со мной.

— Он сознался во всех эпизодах. И в твоем тоже. Думает, что за чистосердечку ему скостят срок.

По коже пробежал холодок. Страх заставил заглянуть Михаилу Захаровичу в глаза.

— Его ведь не выпустят?

— Не выпустят, — уверенно, без заминки ответил мужчина. — Но в позднее время, всё же, не гуляй. У любого маньяка может быть подражатель.

— Да что вы?! — вскинула я насмешливо брови. — А давайте я погуляю там в позднее время. Или еще где-нибудь. Наверняка, в городе еще полно преступников, для поимки которых нужна наживка.

— Хватает, — повел Костров плечом так, будто для него это сущий пустяк. — Но с их поимкой ты вряд ли сможешь нам помочь. А за этого… еще раз спасибо и еще раз прости, что втянул тебя во всё это. Нужно было предупредить. Ты имела право выбирать, как тебе стоило поступить.

— Знаете… — опустила я взгляд на тетрадь. — …Я думала над вашим вопросом о том, что было бы, если бы вы предупредили меня заранее. И знаете, даже отбросив то, что со мной уже произошло, я понимаю, что ни за что бы не пошла в тот парк, даже зная, что за мной наблюдают куча полицейских. И я почитала об этом маньяке в интернете и теперь нахожусь в совершенно смешанных чувствах: с одной стороны я рада, что такой человек, как он, наконец-то, пойман и те убитые им девушки будут отмщены, и новых жертв не будет; но с другой стороны, Михаил Захарович, — подняла я на него взгляд и заглянула прямо в серые глаза, что сейчас внимательно смотрели на меня. — Нельзя так поступать с человеком. Понимаете? Я же тогда с жизнью прощалась. Думала, не увижу больше, ни родителей, ни сестру, ни эту школу, ни ее учеников… никого. Я была уверена, что в том парке под деревом моя жизнь и закончится.

— Я знаю, Марина. И я не снимаю с себя ответственности за содеянное. Можешь наказать меня, как тебе вздумается. Или попроси, что хочешь. Всё сделаю.

— Постарайтесь меня больше не обижать, Михаил Захарович. А для этого просто держитесь от меня подальше. И череп Кондратия верните… Кондратию.

— Логично, Маруся, — согласно кивнул Костров. Оттолкнулся от парты, взял с моего стола череп и, проходя мимо скелета к выходу из кабинета, водрузил его на место.

Вот теперь все встало на свои место и вернулось, как было.

— Проститутки, проститутки, проституточки мои!

— Лена! — одёрнула я подругу, которая после долгой репетиции упала между Олей и Юлей на пол. — Не говори так!

— Забей. Мы на это не обижаемся, — махнула рукой Юля и приложила голову к плечу Лены, ко второму плечу моей подруги прижалась голова Оли.

Когда Лена сегодня утром напрашивалась со мной на эту репетицию, я не думала, что она так быстро и так тесно подружится с девочками.

— Я же любя, — распласталась она по полу. — Не думала, что у меня в ногах так много мышц. Уже всё ноет. Но эту палку, — указала подруга на пилон. — Я бы точно поставила у себя дома. Вещь!

— Намекни своему. Пусть прикрутит. Заодно, может, сам для тебя станцует, — подмигнула ей Юля.

— Не. Реально классное занятие это ваше стриптизёрство. Покруче фитнеса будет. А со стороны кажется, что вы просто жопой вертите в такт музыке или даже не в такт. Главное — вертеть и мужикам подмахивать. А тут вот как всё сложно, оказывается. Но ноги у меня реально болят. Маруся, спасибо, что прихватила и меня сегодня с собой.

— К слову, я не хотела тебя «прихватывать». Ты сама за мной увязалась.

— Злючка-козлючка, — подразнила меня Лена.

Сидя в позе лотоса перед тремя лежащими на полу девчонками, я чувствовала себя неуютно. Было видно, как они меня разглядывают и явно что-то хотят сказать. В школе на меня и побольше людей за раз смотрят, но здесь же на меня оказывалось какое-то особое давление.

— Что? — не выдержала я, наконец.

— Может, расскажешь уже, как к тебе Камаз извиняться приходил? — поиграла Юля черными бровями.

— С чего вы взяли, что он ко мне приходил?

— Это же Камаз! — цокнула Оля. — Он, конечно, суровый камень, но дохрена правильный суровый камень. Если он знает, что за ним косяк, то точно признает его. Приходил ведь?

— Приходил. Позавчера, — опустив взгляд, я сделала вид, что крайне увлечена разглядыванием своих гольфов.

— Я же говорила, — фыркнула Оля. — А ты чё?

— Ничего. Сказала, чтобы держался от меня подальше и больше не обижал.

— Ты бы так Витюше своему сказала.

Даже, не глядя на Лену, я знала, что сейчас она закатила глаза.

— Это тот Витюша, которого Маринка собирается отбить танцем? — подобралась вся Юля, готовясь слушать историю, которую лично я ей рассказывать не собиралась. Зато это точно сделает Лена.

— А Маринка вам не рассказывала разве, ради кого она тут учится трусами светить? — нешуточно удивилась Лена. Всем своим существом, без слов, я пыталась дать понять подруге, чтобы она ничего не рассказывала. Но куда там? — Она с этим Витюшей, девчонки, несколько лет снимала у меня квартиру. Я не оговорилась, девчонки. Она снимала. Потому что Марина работала на двух, а-то, одно время, и трёх работах, чтобы оплачивать квартиру и покупать своему Витюше безглютеновое молочко, чтобы Витюша поменьше дристал…

— Вообще-то, Витя тоже работал.

— Да ты что? И сколько? За шесть лет хоть полгода стажа в его трудовой наберется? — набросилась на меня Лена, будто я её чем-то обидела. А затем, когда я не нашла, что ей ответить, она вновь вернулась к рассказу с интонациями сказки на ночь. — А потом, когда Марина закончила универ и начала работать только учителем, где начала зарабатывать, естественно, меньше, чем на трёх работах, Витюша вдруг понял, что они с Мариной друг другу не пара. Вот и сказочки конец, девчонки. А теперь Маринка, вооружившись вами, репетирует для него танец-бумеранг, после которого он должен к ней вернуться.

— Это правда? — посмотрела на меня Юля с неподдельной злостью и разочарованием в карих глазах.

— Лена, ну, зачем ты так? — спросила я подругу, чувствуя подступающую к горлу обиду.

— Правда-правда, — стояла она на своём, отвечая за меня. — Если не хочешь сама открывать глаза на своего Витюшу, который красиво умеет только в уши ссать, то, может, тебе девчонки откроют глаза, раз у меня не получается.

— Ты… ты не видела, какой он хороший, когда мы наедине. Никто не видел. Ты же его совсем не знаешь, Лена. Никто не знает Витю так, как я.

— По-моему, не знаешь его только ты, — огрызнулась вдруг Лена, но тут же глубоким вдохом успокоила себя. — Ты пойми, Марина, я тебя люблю так же сильно, как, наверное, могла бы любить свою дочь, которой у меня, похоже, никогда уже не будет в этой жизни. И мне до слёз обидно видеть, как ты стелешься перед этим уродом, который и ногтя твоего не стоит. Открой уже глаза и пойми это. Да хотя бы возьми в пример тот случай с маньяком. Ты позвонила мне ночью вся в слезах, и я сразу приехала. И ты звонила своему Витюше. И где он? Приехал? Нет! У него, видите ли, девушка под боком спит. Ему неудобно. А наутро он перезвонил или приехал, чтобы узнать, как у тебя дела, как ты себя чувствуешь? Нет! Потому что ты ему нахрен не нужна. Очнись уже, Марин, и пойми, что у тебя какая-то больная зависимость и одержимость этим Витей. Да, он твоя первая любовь и, как известно, первая любовь всегда самая сильная, но, по-моему, тебе уже пора понять, что это самообман. Ты сейчас заплатишь за его мальчишник, потрясешь перед ним задом, возможно, он даже трахнет тебя напоследок, и на этом всё. Ты останешься раздавленная. Я не знаю, что должно произойти такое, чтобы ты, наконец, посмотрела на этого Витю трезвым взглядом без розовой пыли.

— Ты реально платишь за мальчишник бывшего и планируешь на нем станцевать? — округлились глаза Юли. — Ты, конечно, отбитая, Марин.

— Предлагаю нассать ему на торт, — вклинилась Оля. — Пусть охренеет от того, какие пропитанные коржи.

— А вместо крема предлагаю навалить, — поддержала ее Лена.

— Вы… Я сейчас очень на вас обижена, — скрестила я руки на груди и демонстративно отвернула от них лицо.

— Я, конечно, сейчас ни в коем случае не оправдываю поступок Камаза, — начала Юля аккуратно. — Но сейчас мне кажется, что в сравнении с тем, как поступал и поступает с тобой твой бывший, Камаз просто ангелочек с белоснежными крылами и пухлой жопкой.

— Вот именно, — согласилась вдруг с ней Лена, которая той ночью после маньяка проклинала Кострова, как только могла.

— Кстати, как тебе его жопка? — коснулась Оля моего колена. — Заценила, пока стёклышки вынимала? Кстати, вот бы это были стёклышки от твоих розовых очков.

— Отстань, — закатила я глаза. — И я ничего у него не заценивала, а просто оказывала помощь.

— Да секси у него зад. По крайней мере, в джинсах выглядит возбуждающе.

— У него очень много шрамов на теле, — сказала я, задумчиво. Мозг подкинул картинку того, как я касалась их. Но я знаю, что этого точно не было. Похоже, моя фантазия играет против меня.

— Он мент. Что ты хотела? — подметила Лена. — Тут, либо пузо, либо шрамы.

— Знаете что? — щёлкнула Юля пальцами, будто ей пришла в голову гениальная идея. — А давайте устроим проверку. А, Марина?

— В смысле?

— Давай, мы проверим, кто больше мужик и кому ты больше симпатична — Вите или Камазу.

— И каким образом? Да и зачем мне это нужно?

— Каким образом? — задумчиво постучала себе по нижней надутой губе Юля. — А давай, ты сегодня вечером, но только не совсем поздно, позвонишь Вите и Камазу и скажешь, что с тобой что-то случилось и нужна срочная помощь. Мужская помощь. Только звони часов в десять-одиннадцать, чтобы твой Витя не смог сказать, что он спит или ещё чего.

— И что я скажу? Что банку с огурцами открыть не могу?

— Скажи, что… ну, не знаю… — взмахнула Лена руками. — Палец о тумбочку ударила. Сломала! Или о шкаф. Ногу!

— А шкаф упал и его нужно поднять! — включилась Юля, явно воодушевленная этой идеей.

— Это глупо. Ваш… Камаз, — передразнила я их. — Скажет, чтобы я не занималась ерундой и не мешала ему спать, а Витя…, - в этот момент мне стало самой интересно, приедет ли он ко мне. Ведь время и в самом деле не очень позднее. Не ночь. Воображение учтиво подбросило картинки того, как Витя обхватывает мою щиколотку пальцами, гладит, шепчет, чтобы не боялась и не волновалась, и обматывает эластичным бинтом. Возможно, даже мазь какую-нибудь наносит… — Ладно. Я попробую. Но только, чтобы утереть вам носы, и, чтобы вы перестали говорить о Вите плохо.

— Да-да, конечно, — хохотнула Лена иронично.

Ничего глупее в своей жизни я еще не делала.

Кто в здравом уме в десять часов вечера будет проходить мимо тумбочки с намерением сломать об неё палец или нарочито запинаться так, будто сломала его, а потом лежать на полу и притворно корчиться от боли? Никто! Только я, идиотка, которая пошла на поводу у трёх подруг и решила устроить совершенно идиотскую проверку на предмет того, кто больше мужик.

В очередной раз, проходя мимо слегка выдвинутой тумбочки в своей спальне, я нарочито коснулась ее мизинцем, а затем, приложив ладонь ко лбу, с болезненным стоном упала на кровать.

Ну, бред же!

Осталось только облить живот кетчупом, разбить о голову яйцо и высунуть язык, и тогда даже эта глупость будет выглядеть куда более правдоподобно нежели то, что я сейчас репетирую.

Нет. Нужно написать Лене, что я этим заниматься не стану. Костров точно не приедет, так как я сама попросила его держаться от меня подальше, а Витю своим звонком я могу поставить в затруднительное положение. Всё-таки, свободно он себя сможет почувствовать только на мальчишнике, пока рядом нет его невесты.

Вынула из кармана домашних шортов телефон и удивленно вскинула брови, обнаружив, что меня добавили в беседу под названием «Таинственная залупка». В созданной беседе помимо меня были еще Лена, Оля и Юля.

Они издеваются?!

«Серьёзно? — напечатала я в чат. — Другого названия не нашлось?»

«Для нас ведь тайна, кто к тебе приедет. Хотя для большинства всё и так очевидно… » — ответила мне Лена.

«Ты уже звонила кому-нибудь?» — поинтересовалась Юля.

«Нет ещё. Волнуюсь. И теперь мне эта затея еще больше кажется глупостью»

«Нужно же с чего-то начинать сеять в твоё сознание зерна сомнения, — написала тут же Лена. — Начинай ломать ногу. Мы не уснем, пока не узнаем результат»

«С тебя фоточка спасателя в обнимку с твоей ногой» — добавила безжалостно Оля.

Не стала им ничего отвечать. Отбросила телефон на подушку, посмотрела на свои ноги и пришла к выводу, что для начала их нужно хотя побрить, а потом уже «ломать». Они, конечно, были изуродованы синяками и сбитыми коленями, но будет отлично, если они не заколют до смерти моего «спасителя».

Что я творю? Позорище.

После душа застыла один на один напротив тумбочки и поняла, что размерчик не тот. Тут действительно понадобится шкаф. Желательно на самом деле его уронить.

Предварительно вынула из шкафа все свои вещи, а затем, пользуясь всеми имеющимися у меня силами, раскачала шкаф и едва успела отскочить в сторону за секунду до того, как меня им накрыло бы.

Ногу прострелило болью. Врать не придется — похоже, я ее подвернула, когда отбегала в сторону.

Больно не до слёз, но пока эффект имеется, нужно успевать звонить.

Присев на кровать как можно красивее, я закинула на нее ногу, обхватила лодыжку и первым набрала Витю.

Кажется, сердце перестало биться, пока я слушала длинные гудки.

— Да? — ответил мне нежный женский голос, будто я в сказку позвонила. — Алло? Говорите, вас не слышно.

— Да, кхм… здравствуйте, — подобралась я, настроив голосу деловой тон. — Могу я услышать Виталия?

— К сожалению, он сейчас в душе. Но я передам ему, что вы звонили. Может, нужно передать ещё что-то?

— Эмм, нет. Спасибо, — улыбнулась я натянуто, будто она могла меня видеть.

Эллочка…

Голос настолько приятный, что аж тошнит.

Сжала телефон пальцами, понимая, что больше не хочу никому звонить и пытаться что-то проверять. Первая же попытка оказалась провальной и станет отличным поводом для слёз на всю оставшуюся ночь.

Не хочу и не буду.

Собрав остатки сил, зашла в совершенно идиотский чат, где девчонки уже делала ставки на то, кто приедет, — побеждал Камаз. Единогласно.

Пусть забирают все свои ставки обратно. Никто не приедет, потому что я больше никому звонить не стану.

Едва я подобрала нужные слова, как мне позвонил Витя. Сам!

О, боже!

Втянув обратно сопли и утерев слёзы, я снова закинул ногу на постель и приготовила плаксивую интонацию. В общем-то, сейчас даже притворяться не надо — я и так заплаканная.

— Да?

— Привет, Марин, — практически шепотом произнес Витя. — Ты звонила. Что-то случилось?

Он волнуется! И волнуется настолько сильно, что сам мне перезвонил!

— Я… я тут разбирала шкаф и случайно его уронила. Себе на ногу. Очень больно.

— Как тебя угораздило? — спросил Витя обеспокоенно всё тем же шепотом.

— Я, если честно, сама не поняла, как так произошло. Но теперь у меня ужасно болит нога, а еще нужно как-то поднять с пола шкаф. Ты можешь приехать ненадолго? Буквально минут на двадцать.

— Я… Я, конечно, могу, — ответил Витя и, клянусь, в этот момент я была готова начать прыгать по постели. — Но, понимаешь, Марин, у нас с Эллой сейчас романтический ужин. Она уже зажгла свечи, всё приготовила. У нее не будет девичника и вместо него она организовала для нас двоих этот вечер. Понимаешь? Я не могу ее бросить.

— Понимаю. Меня ты можешь бросить, а её нет, — выдохнула я, чувствуя, как жизненные силы буквально вытекали из меня через кончики пальцев. Идея о том, что я проведу эту ночь в слезах уже не казалось мне невыполнимой.

— Не говори так, Марина. Ты же понимаешь, что у нас с тобой совершенно особенные отношения. Особая связь, — шептал Витя, будто из кладовки говорил. — Не запутывай меня, пожалуйста, моя красавица. Ты очень много для меня значишь. А сейчас меня ранят твои слова о том, что я тебя бросил. Всё совсем не так, Марина. Ты особенный для меня человек. Всегда такой была, есть и будешь.

Его слова, произнесенные с таким трепетом и нежностью, заставили меня переосмыслить то, что я ему только что сказала.

— Ты прав, Вить. Я тебя понимаю. И нога, на самом деле уже почти не болит, а шкаф я завтра с Леной подниму. Не к спеху.

— Вот видишь. Ты всегда была самой понимающей. За это я тебя и полюбил.

«Я тебя полюбил» — слова рассыпавшие мурашки по всему моему телу.

Полюбил! Не любил когда-то, а именно полюбил! Значит, до сих пор любит!

— Тогда спокойной ночи? — выронила я, пряча улыбку за кончиками губ.

— Спокойной, Марин. Если ноге станет хуже, то обязательно звони в «скорую». И утром мне напиши, как твоё самочувствие. Постараюсь заехать перед работой.

— Хорошо, Вить. Спасибо тебе.

Еще несколько минут после окончания разговора я сидела с глупой улыбочкой. В груди было так тепло и хорошо, но вместе с тем, всё же, было немного обидно из-за того, что Витя не приедет. Зря старалась — роняла шкаф, брила ноги. Но даже его слова помогли мне почувствовать себя лучше.

Теперь осталось позвонить Кострову. Но так не хотелось. Наверняка он мне нагрубит, скажет, что я дура неуклюжая или вовсе не поднимет трубку.

Но будет нечестно, если я хотя бы не попытаюсь ему позвонить. А потом просто напишу в чат с ужасным названием о том, что все они проиграли и ко мне не приедет вообще никто. А еще им всем завтра придется приезжать ко мне и поднимать шкаф.

Сделала вдох поглубже и набрала Кострова.

Гудок за гудком. Я уже перестала ждать, что он ответит и просто смотрела на экран телефона, ожидая, когда истечет время дозвона, и я смогу лечь спать.

— Слушаю, — сухо и хрипло ответил мне Костров.

— Добрый вечер, Михаил Захарович, — поспешила я приложить телефон к уху, чувствуя, как оно начало гореть от стыда перед тем, что мне предстоит сказать.

— Добрый, Марина Олеговна. Что-то срочное или ты меня просто так разбудила?

Чёрт! Он спал. Сейчас точно пошлёт меня куда подальше.

— Простите, что разбудила вас, Михаил Захарович. Просто тут такое дело… в общем, я шкаф уронила… на ногу… себе, — выдавливать приходилось по слову, потому что буквально после любого из них я могла быть отправлена в далекое пешее.

В телефоне повисла пауза. Очень долгая и затяжная пауза, словно Михаил Захарович уснул.

— И почему я не удивлен? — выдохнул он, наконец, всё так же хрипло и устало. А вот это обидно! Можно подумать, что со мной постоянно происходит что-то неказистое и глупое. — Сама-то как? Живая?

— Ну, если звоню вам сама, то, очевидно, живая.

— Ясно. А нога? Сломана?

— Не совсем. Я ее подвернула, когда отпрыгивала в сторону. Не критично. Просто… — позорно прикрыла глаза, в очередной раз понимая, насколько это глупая затея — со шкафом, ногой и звонками. Никто не приедет. Можно было даже не надеяться на иной исход. — Простите, что побеспокоила вас, Михаил Захарович. Это я от страха излишне паникую. Со мной всё в порядке. Нога почти не болит, а шкаф я завтра с подругами подниму. Добрых снов.

Не дав ему шанса ответить, а именно — пошутить, я бросила трубку. Написала в чат о том, что никто не приедет, и положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть и не слышать ничьих шуточек, подколов или жалости по этому поводу.

Всё! Баста!

Я соблюла все условия идиотского плана и больше я никому ничего не должна. Только шкаф немного сдвину в сторону, чтобы не мешал мне ходить. Хорошо, что я уронила самый узкий из двух, иначе меня бы точно придавило.

Переоделась в свою пижаму, приготовила себе ромашковый чай и, прихрамывая, пришла в свою комнату. К утру нога болеть уже не будет.

Чай поставила на тумбочку, туда же положила телефон, на экран которого предпочла не смотреть. И так было понятно по вибрациям, что чат с ужасным названием бомбит кучей смс.

Залезла под одеяло и, всеми силами игнорируя, что мне кто-то звонит, взяла чай и книжку. Через пару секунд любопытство взяло верх, и я, всё-таки, взглянула на экран и решила, что нужно ответить, раз уж разбудила человека.

— Да, Михаил Захарович, — насторожено ответила я. Наверняка он понял, что я его обманула, я сейчас посадит меня за ложные показания.

— Рапунцель, косу свою скинь. Ну, или дверь подъезда мне хотя бы открой.

— Да. Сейчас, — ответила я машинально, а у самой сердце ухнуло в пропасть и руки затряслись.

Он правда приехал? Зачем он приехал? И что мне теперь делать?

Идея с кетчупом и яйцом теперь не казалось такой уж плохой.

Какой нормальный человек в такой час поедет в другой конец города из-за малозначимой травмы ноги совершенно постороннего человека? У Кострова дел своих совсем нет? Нечем заняться? Последний маньяк пойман и преступников больше не осталось?

А мне-то что теперь делать? Открыть ему дверь и сказать, что всё прошло? Я, как в детстве, приложила обслюнявленный подорожник или просто с ладони сдула вавку?

Если он увидит, что у меня всё почти в порядке с ногами, то точно сломает мне одну из них, чтобы я не баловалась полуночными звонками.

Ладно. Фух! Я взрослый человек, который отвечает за все свои поступки сам. Даже за самые глупые. Поэтому мне не составит труда час-другой посимулировать более тяжелую травму ноги, чем есть на самом деле.

Кнопкой домофона открыла ему подъездную дверь и сразу открыла замки своей квартиры. Встала, как цапля, согнув одну ногу в колене, и приготовилась ждать Михаила Захаровича, стараясь не выглядеть виноватой в том, что, мало того, что разбудила его, так еще вынудила приехать ко мне.

Хмурый Костров вошёл в мою квартиру. Суровым взглядом осмотрел меня с головы и ниже, сосредоточив внимание на ноге.

— Точно не сломала?

— Точно.

— А почему тогда не наступаешь?

— Боюсь. Вдруг я тогда ее не сломала, а сейчас наступлю, и она сломается.

— Ты точно биологию в школе преподаешь? — беззлобно хохотнул Костров и снял с себя куртку и ботинки. Сел напротив меня на пуфик и похлопал по своей коленке. — Давай сюда свою ногу. Посмотрю, что там у тебя.

— Прям так и давать? — округлились мои глаза удивленно.

— Можешь дать в танце. Ногу, — требовательно пошлёпал себя по колену.

Смущаясь и до последнего сомневаясь в том, что это хорошая идея, я неуверенно оперлась стопой о мужское колено.

Прохладные пальцы обхватили лодыжку и слегка приподняли ногу, вынудив меня опереться спиной о стену и в нее же вцепиться пальцами.

— Вы мне ее так за голову заправите, Михаил Захарович, — паниковала я, глядя на то, как он поднимал мою ногу все ближе к своему лицу и пытался что-то в ней разглядеть.

Может, он хиромант какой — по ногам читает судьбы?

— Подвернула, говоришь? — вернул Костров мою ступню на свое колено.

— Ну, вроде да. Я же говорила вам, что просто испугалась и навела лишнюю панику. Ничего серьёзного. К утру пройдёт.

— Что-то холодное и тугая повязка тебе все равно нужны. Иначе, как ты будешь плясать перед своим бывшим?

Он уколоть меня пытается? Еще в глаза так смотрит… с укором и насмешкой.

— Ну, спасибо, что приехали и подсказали, — хлопнула я в ладони и многозначительно посмотрела на дверь, намекая на то, что кое-кому пора к себе домой.

— Не за что, — повел Костров бровью.

Встал в пуфика, сократил между нами расстояние в один шаг и вдруг подхватил меня на руки.

— Что вы делаете?! — на всякий случай, вцепилась в его шею, обхватив руками так, что, скорее всего, если передержу, то точно придушу.

— Исключаю риск того, что ты себе еще что-нибудь повредишь, пока до посадочного места скачешь. Куда идём?

— В комнату. Если вам не сложно, — ослабила хватку и уловила на лице Кострова неподдельное удивление, когда он увидел лежащий на полу шкаф.

— Всё-таки, хорошо, что ты мне косу свою скидывать не стала. Наверняка бы она вместе с головой твоей полетела.

— Я случайно его уронила, — буркнула я обижено. — Просто хотела навести порядок, потянулась к верхней полке и… вот.

— Посиди пока тут минуту. Постарайся больше нигде не наводить порядок.

Усадив меня на край моей кровати, Михаил Захарович подошёл к лежащему на полу шкафу и начал поднимать его.

— Что вы делаете?! — подскочила я на обе ноги и подбежала к нему, помогая придерживать шкаф. — Он же огромный и тяжелый! А если он вас придавит?

— Не слишком ли быстро цапля козой обернулась? — выгнул Костров бровь. Глядя на меня с очень большим подозрением, поставил шкаф на место.

Как загипнотизированный кролик под взглядом удава, я тут же убрала руки от шкафа и согнула больную ногу.

— Это я за вас испугалась. Стресс, — произнесла я, стараясь, чтобы слова мои звучали достоверно. — В стрессовых ситуациях человек даже с открытым перелом может бежать от опасности. Недолго правда, но всё же.

— Бинт эластичный есть?

— Есть, — кивнула я тут же. — В кухне, в аптечке.

— Ну пошли, — Михаил Захарович наклонился, чтобы снова подхватить меня на руки.

— Подождите! Я телефон возьму.

Убедительно прихрамывая, дошла до тумбочки и взяла телефон. Повернулась к мужчине и как маленькая протянула руки, ожидая, когда она возьмет меня на руки.

— Таинственная залупка? — чуть сощурился Костров, глянув на экран телефона, который ударил в мою ладонь вибрацией. — Ты точно меня ждала, Маруся?

Боже! Какой позор!

— Это… — от неловкости на лбу выступила испарина, а лицо, наверняка, сейчас цвета вина. Резко прижала телефон к груди. И, если бы не преграда в виде Михаила Захаровича, то я бы точно уже бежала по лестнице вниз. — Это подруги шутят. Не обращайте внимание.

— Чат с подругами под названием «Таинственная залупка»? — повел Михаил Захарович бровью и подхватил меня на руки. — Как, оказывается, много я не знаю об учителях. Пойдем знакомиться, раз меня угораздило в тебя вляпаться, Олеговна.

И почему я не обладаю способностью телепортироваться из одного места в другое?

— Как ощущения?

— Холодно, чешется и хочется вас пнуть. Не со зла. А еще я думаю, что приготовить из стручковой фасоли, которую вы размораживаете на моей ноге.

— Это кто-то ест? — Михаил Захарович брезгливо скривил губы, посмотрев на пакет с фасолью. — Я думал, это для красоты в аквариуме. Или крабовые палочки протухли.

— Это для красоты здоровья. Между прочим, очень полезно и вкусно. И уберите уже, пожалуйста, этот пакет, — хныкнула я тихо. — Мне кажется, что у меня скоро цистит разовьётся. Правда, очень холодно.

— Плакса, — вздохнул мужчина и отложил пакет на журнальный столик. Перехватил мою ногу и начал обматывать тугим эластичным бинтом.

— А после этого та часть ноги, что ниже бинта, наверняка лишится кровоснабжения и ткани омертвеют. Спасибо вам, Михаил Захарович, за помощь, — выронила я иронично и попыталась стянуть «больную» ногу с его колена.

— Стоять, — проявил Михаил Захарович командирский тон, обхватил мою лодыжку пальцами и вернул мою обратно себе на бедро. — Поврежденной ноге лучше некоторое время находиться в покое и чуть выше уровня всего тела. Так что лежи, если еще не передумала с плясками. Или тебе не даёт покоя второй пока еще стоящий шкаф?

Как маленькая обиженка я скрестила руки на груди и отвернула лицо в сторону выключенного телевизора. Когда я его последний раз включала? Когда Мира приезжала, наверное.

Находиться рядом с Михаилом Захаровичем на одном маленьком диване, пока моя нога покоится в непосредственной близости от его паха — не то времяпрепровождения, на которое я рассчитывала этим вечером. Вернее, не на того человека я планировала складывать свои ноги.

И сидит такой — спокойный, уверенный, будто так и должно быть. Руку с ноги выше места фиксации бинтом не убирает. Будто мы семейная парочка, устроившая перед телевизором за полуночным просмотром сериала.

Всё-таки, хорошо, что я догадалась побрить ноги. Сейчас бы стыдно было. Или, всё-таки, не нужно было брить? Глядишь, укололся бы раз-другой, да перестал бы меня лапать.

— А вы почему приехали? — спросила я, когда гробовая тишина начала угнетать. Причем только меня. Кострову, похоже, было вполне комфортно в тишине и покое. — Просто хотели помочь? Или из чувства вины после парка с маньяком?

— И то, и то, — меланхолично ответил Михаил Захарович. — К тому же, вздроч ты мне устроили заслуженный. После парка-то. Не парься. Отдыхай.

Сказав это, Михаил Захарович откинулся назад и слегка съехал ниже по дивану. Не забывая придерживать мою ногу, которую теперь положил себе на живот, прикрыл глаза и устало вздохнул.

Отдыхай — это он сам себе сказал, что ли?

Хотелось легонько его пнуть, чтобы очнулся и не вздумал засыпать, но телефон в руке привлек к себе внимание.

Уже полночь, а «таинственные залупки» не дремлют.

Тихонько разблокировала телефон и шелохнулась от экрана, увидев череду неверующих в то, что ко мне никто не приедет:

«Быть такого не может!»

«Кое-кто точно приедет! Я уверена»

«И я. Возможно, Маруся получит за свои фокусы со шкафом, но Камаз точно приедет»

«Витя, наверняка, придумал тысячу и одну причину на эту ночь, чтобы не ехать. Например, свеча от геморроя поперек встала и не рассасывается даже его натренированным задом»

Лена такая Лена…

«О! Наша принцесса в чате. Кто-то приехал? Рассказывай. А еще лучше — показывай»

«Ага. Я как раз давно Камаза не видела. Как он там, кстати? Ворчит?»

Фыркнув про себя, я исподтишка навела камеру на дремлющего Кострова и сфотографировала, как он невозмутимо держит мою перебинтованную ногу.

Внезапная яркая вспышка ослепила, кажется, даже меня.

Моё лицо и уши мгновенно начали гореть, а мне захотелось провалиться прямо в этот диван, чтобы он меня поглотил и обратно никогда не выплюнул.

— Фоторепортаж для таинственных залупок? — спросил Михаил Захарович, не изменив позу и даже не открыв глаза.

— Это… я случайно фонарик включила, а потом сразу выключила. Я не фотографировала.

— Ну-ну, Маруся. Ну-ну, — слегка изменил мужчина положение голову, кажется, устроившись для еще более комфортного сна.

Пока он не смотрел, я отправила фотографию в чат. Почти мгновенно её лайкнули все, кто был в этой беседе.

«До этого дня я была уверена, что познала все виды оргазмов. Оказывается, есть еще такой. Как красиво, девкииии!» — написала Лена.

— А вы… кхм, — прочистила я горло и решила говорить более громко и уверено, чем начинала. — А вы тут спать собрались, Михаил Захарович?

— Твоей ноге нужен покой в один-два дня, а мне примерно столько же нужно сна после дежурства. Давай поможем другу, но с небольшой корректировкой сроков.

— Это как?

— Оба посидим спокойно час-два. Я вздремну, заодно буду уверен, что ты никуда не полезешь хотя бы эти пару часов. Наверное, после полуночного разбора шкафа планировала еще плитку в ванной отодрать? — открыл он один глаз, чтобы насмешливо на меня посмотреть.

— Ничего я не планировала. А шкаф иногда необходимо разбирать, чтобы избавиться от ненужного и избежать захламления.

— И как ты умудрилась захламить шкаф двумя юбками и блузкой?

Михаил Захарович снова закрыл оба глаза и слегка от меня отвернул лицо.

Уж лучше спал бы, чем пытался тут провоцировать меня на конфликт. Прикусила язык, не желая вступать с ним в полемику. Если хочет немного выспаться, то пусть спит. Заодно не будет сыпать на меня завуалированные оскорбления.

Мужлан.

— Может, вам пледик дать? — спросила я, всё-таки, помня, что я гостеприимная хозяйка, пусть даже если гость мой абсолютный хам.

— Ты мне еще бусики предложи, — уже будто сквозь сон произнес Михаил Захарович. — Не нужно мне ничего. У тебя и так тут жара. Спасибо, — добавил вдруг он, отчего мои брови слегка взметнулись вверх.

Ну, надо же! Товарищ хам знает слово «спасибо»?!

Скрестив руки, долгое время сидела в тишине. По дыханию, что было под моими ногами, поняла, что Костров уснул.

Хорошо, что не храпит. Иначе я не была бы столь терпеливой и накрыла бы его надменную морду подушкой.

— Не дёргайся, — хватка на «больной» ноге усилилась.

— Я не дёргалась.

— Ты нервно трясла ногой. Расслабься и постарайся тоже вздремнуть.

— Мне нужен плед. Я не умею спать, не укрывшись хоть чем-то. И фасоль нужно убрать в холодильник. Не в морозильник, а в холодильник.

— Как, блять, с вами, бабами, сложно, — устало вздохнул Костров и встал, аккуратно уложив мои ноги на то место, где сидел. — Где твой плед?

— Подо мной, — бросила я с вызовом, за что получила суровый взгляд полицейского, просканировавшего меня всю до последней косточки.

Костров молча, но с нескрываемым недовольством, склонился надо мной и запустил руки под мою попу. В момент, когда наши носы почти столкнулись, в моей голове произошло странное — возникла картинка того, как мы целуемся.

Тело бросило в жар. Я не умею так мечтать, да и не стала бы мечтать о поцелуе с ним. Воспоминание? Быть такого не может! Просто потому, что я не стала бы отвечать на его поцелуй. Ни за что!

— Чего застыла?

— Ничего, — ответила я машинально и приняла с благодарностью плед, которым меня укрыл Костров.

Михаил Захарович взял пакетик со стручковой фасолью и, судя по звукам, положил его на полку в холодильнике. Выключил в гостиной зоне свет, вернулся на диван, вновь положил мои ноги себе на колени и снял с себя пуловер, оставшись в футболке. Будто меня здесь не существовало, устроился на диване поудобнее, сложив свои ноги на журнальный столик, а мои — себе на живот, и снова обхватил больную щиколотку пальцами. Шумно вздохнув, прикрыл глаза.

А я всё это время не могла выкинуть из головы картинку нашего поцелуя, которого не точно не было и быть не должно. Но отчего-то я помнила, что его щетина приятно покалывала мои губы. И язык. Почему язык? Бред какой-то…

— Говори, — коротко произнес Костров и повернул ко мне лицо.

— Что говорить?

— Что хочешь сказать. Чувствую же, что свербит у тебя.

— Я… мы… О, Господи!

На лбу аж испарина выступила. Как об этом можно спросить?

— Му-хрю… А если по делу?

— Мы с вами целовались, Михаил Захарович? — выдала я на одном дыхании и была готова завернуться в плед, как в кокон гусеница, когда на лице мужчины отразилась вспышка веселья, а широкая его бровь поползла вверх.

— Не целовались, — произнес он прямо, отчего я облегченно выдохнула. — Ты не умеешь.

— Что?! С чего вы взяли? Между прочим, я отлично целуюсь.

— Докажи.

— Ничего я не буду вам доказывать, — отвернулась я обижено и буркнула себе под нос. — Детский сад.

— ЧТД, — выронил Костров тоном победителя и снова отвернулся для сна.

— Я умею целоваться.

Хотелось пнуть его, если он и сейчас не поверит мне на слово.

— Не умеешь.

— Умею.

— Нет, Маруся.

— Да, Михаил Захарович. И прекратите называть меня Марусей. Это имя не для вас.

— Конечно. Оно ведь для тебя, Маруся.

Не выдержала и слегка пнула его в живот той ногой, что не была намерено покалечена.

— Неубедительно, Маруся, — словно дразнил меня Костров. — И кстати, насчет поцелуя, — повернулся он ко мне снова и заглянул в глаза, словно ожидая в них что-то увидеть. — Мы не целовались, но подбородок ты мне в тот вечер облизала так, как никто до тебя.

— Вы врёте, — выронила я тут же, а сама в этот момент очень четко уловила картинку того, как вешаюсь на Кострова, цепляюсь за его шею и прохожусь языком по щетине. Какой позор! — Простите, пожалуйста. Я была пьяна.

— Ну, раз мы всё выяснили, то дай мне теперь вздремнуть пару часов. Можешь телек посмотреть, он мне не помешает.

Ему-то, конечно, ничего не помешает. А как мне теперь жить с информацией о том, что я вешалась на родителя своего ученика, как последняя… неквалифитутка?

Сон без картинок, как всегда, оборвался резко, выкинув меня в реальность, в которой я, какого-то хрена, спал головой на Марусином животе.

Её ноги всё ещё лежали на моих ногах и были прикрыты пледом. А вот моя рука, на которой я лежал, похоже, во сне пытаясь устроиться компактнее на это диване для гномов, была отдавлена моим телом и вела себя так, будто требовала ампутации.

Точно зная, что я проснулся на несколько минут раньше будильника, рванул руку к карману джинсов и вынул из него телефон, вырубив будильник, который должен был сработать только через полчаса.

Протерев глаза, глянул на Марусю, которая после несколько часового пыхтения, всё-таки, вырубилась.

Сдержав улыбку, снял сползшие на ее губы очки и почти аккуратно положил их на журнальный столик, что стоял неподалеку. Почти — потому что Маруся, почувствовав рядом с собой движение, тоже начала двигаться. Стоило мне податься вперед к столику, как она предпочла повернуться в обратную от него сторону, закинуть одну ногу мне на плечо, а второй пнуть мои ноги, чтобы вытянуться на своем гномовском диване во весь рост.

— Разбудить тебя, что ли, чтобы поседела от самой себя? — хохотнул я, пытаясь незаметно скинуть ее ногу со своего плеча. Но во сне Маруся оказалась куда более сильнее, чем в бдящем за мной состоянии.

Можно, конечно, попробовать пойти через низ, но тогда и рискую быть застуканным в самое неожиданное время в самом неожиданном месте Марусиного тела. А это грозит приступом очередного неконтролируемого пиздеца в виде Марусиного возмущения по поводу того, что я своим не чищенным ртом не туда ей дыхнул.

— Михаил Захарович, у вас такой мягкий рот… ном-ням, — вдруг выдала Маруся во сне, причмокнув губами.

— Зато характер какой, — подмигнул я ей, будто она могла меня видеть.

Приятно, однако, что я ей снюсь. Но будучи в сознании она хрен когда в этом признается.

Предпринял еще одну ненавязчивую попытку встать. В этот раз у меня получилось скинуть с себя Марусины ноги, а затем Маруся скинулась с дивана сама, когда очнулась и внезапно поняла, что всю ночь проспала со мной на жалком подобии полноценного дивана.

— Михаил Захарович! — выпучились на меня с пола серые глазища, в которых не было ни капли сна. Только страх и ужас кричали на меня из глубин её ярких колодцев. — Мы… Вы… Какой кошмар! — накрыла она рот ладонями и затрясла головой. — Какой кошмар! Как вы могли? Нам ведь нельзя!

— Что нам нельзя? Бюджетникам спать не положено?

— Но не друг с другом! В смысле… Какой кошмар!

— У тебя пластинку заело? Расскажи-ка мне лучше, что за сон тебе со мной в главной роли снился? Мягкий рот, говоришь? — дразнил я ее намерено, понимая, что моим любимым развлечением становится выбивание Маруси из равновесия.

— Ничего мне не снилось. И вы мне точно не снились, — тут же пошла Маруся в полное отрицалово, а сама покраснела так, будто в кастрюле борща всю ночь голову вымачивала. — Чушь какая-то, — буркнула она себе решительно под нос и встала с пола, выпутавшись из пледа.

Одернув пижамную футболку, пошла в сторону сортира, напрочь забыв о вчерашней подвернутой ноге. Теперь связь между ней и «таинственными залупками» стала для меня еще более очевидной. Если Маруся в компании своих подружек так решила отомстить мне за парк, то пусть балуется. В принципе, я даже выспаться умудрился.

— Только давай живее, Маруся. Клапан скоро лопнет, — крикнул я в сторону ванной комнаты, где почти сразу после моих слов зашумела вода.

Пройдя в кухонную зону, наполнил чайник и поставил на кипячение. Опершись о край кухонной раковины бедром, понял, что та с каждой минутой начинает всё больше смахивать на идеальное место для поссать.

Пришлось идти к двери ванной комнаты и стучать.

— Только покойник не ссыт в рукомойник. Слышала такое? — крикнул я через закрытую дверь.

— Не смейте гадить в кухонную раковину, — тут же ответила Маруся и поток воды в ванной прекратился, а уже через несколько секунд вышла и сама Маруся, посмотрев на меня, так будто я отжал у нее квартиру, а в раковину не просто поссал, но и насрал три кучи. — Можете воспользоваться унитазом, как полагается культурному человеку.

— Надеюсь, с непривычки попаду. Давненько я культурно не ссал.

Явно подавив большое возмущение, Маруся пошла в сторону кухни и уже оттуда произнесла.

— Если хотите почистить зубы, новые зубные щетки есть за зеркалом над раковиной, в которую тоже нельзя писать. Берите любую.

Собственно, от щётки я не отказался, так же, как и от жидкого мыла и других двухслойных благ культурного человека.

В кухне Маруся колдовала над прожаркой куриного мяса, поливая его какой-то чухнёй из бутылочки, пока в двух микро-кастрюльках, как из детского набора, что-то варилось. Не заметив моего появления, передвигаясь по маленькому кухонному уголку почти не глядя, Маруся пыталась открыть маленькую банку томатной пасты. В этой кухне всё маленькое. Хотя для одной худой Маруси здесь всё в самый раз.

— Дай, — подошёл я к ней, пока она тряслась, пытаясь открыть банку.

Забрал у нее томатную пасту и без особых усилий открыл, удивляясь тому, что Маруся не смогла с ней справиться.

— Чай или кофе? — спросила она, сливая с кастрюль воду, а в сковородку к другим овощам и мясу закинула стручковую фасоль, которую мы еще вчера вечером разморозили на ее ноге, на которой сегодня она отлично скакала.

— Чай. Сам налью, не отвлекайся от своего варева, — слегка сместил девушку в сторону. Примерно помня, где у нее находятся кружки, достал две. — Чай или кофе?

— Чай. Зелёный. Пакетики вот здесь. Там же и для черного, — ткнула она пальцем над моей головой.

Налил нам обоим чай, по коротким Марусиным командам достал из холодильника всё, что она попросила и оставил на столе. Через несколько минут передо мной встала тарелка со спагетти, обложенная соусом, выглядевшим так, будто хомяка на ней разорвало — тут и морковь, и стручковая фасоль, и помидоры, и что-то еще, напоминающее болгарский перец.

Рядом с тарелкой легли ложка и вилка, а напротив села Маруся, которая, похоже, уже не грузилась моим присутствием в ее доме и вела себя относительно свободно.

— И как это есть? — озадачился я.

— Ртом, — бросила Маруся невозмутимо и быстрым движением руки машинально поправила очки на переносице.

— Он у меня мягкий. Боюсь, не справлюсь.

— Перестаньте, — буркнула девушка себе под нос, которым едва не уткнулась в свою тарелку, лишь бы не смотреть в мою сторону, чтобы я не смог разглядеть вновь выступивший на ее щеках румянец.

— Как нога? Вчера, вроде, смертельно болела.

— А… я всё, — нарочито беззаботно ответила Маруся.

— «Я всё» — у меня так Тёмка малой говорил после того, как посерит. Нога-то как?

— Господи, — выдохнула девушка, явно обескураженная моей «культурностью» во время завтрака.

— Не сдерживай себя, Маруся. Матюкнись хоть раз, легче станет.

— В мире не существует ничего, что заставило бы меня сматериться даже один разочек.

— Ну-ну.

Маруся, ты львица, тигрица… ослица, падшая женщина и гореть тебе в аду.

— Да хватит уже эту юбку одёргивать, — шлёпнула меня по руке Юля. — Сама просила ошлюшить тебя, так что неси теперь свою шлюшью честь гордо хотя бы пару минут во время танца. Нам скоро выходить.

— Угу.

Я сегодня, вообще, не была многословна. Чем ближе наступал вечер и момент, когда мне нужно будет выйти с танцем в юбке, которая едва прикрывает попу, тем сильнее мне хотелось забиться под любой тяжелый предмет мебели, чтобы меня им придавило и я думать перестала о таких глупостях, как стриптиз на мальчишнике.

А еще эти дурацкие мысли у дурацком Михаиле Захаровиче. Мы уже две ночи провели вместе. Две! В моем стакане теперь стоит вторая щетка, которой он пользовался, а у меня рука не поднимается, чтобы убрать ее, будто за это могут арестовать. Костров — может.

И еще этот сон, из-за которого у меня теперь, похоже, еще долго будет бессонница. После слов Кострова о том, что я облизала его подбородок будучи в нетрезвом состоянии, мне всю ночь снилось, как я пытаюсь попасть в его рот своим языком и только под утро мне это удалось. А еще снилось, что его губы, которые пытались от меня убежать, ласкали мой живот. Возможно, не страстными поцелуями, но дыханием точно.

Совершенно неуместный бредовый сон.

— Ты хоть покажи нам, кто из этих четверых твой Витюша? — полюбопытствовала Оля, пока мы издалека смотрели на то, как мужчины входили в вип-комнату.

— Тот, который в голубом пиджаке, — ответила я гордо, глядя на то, как мой мужчина галантно открыл своим друзьям дверь, подождал, когда они все войдут, а сам вошёл последним.

Наутро после случая со шкафом он мне звонил. Жаль, что я была в одной машине с Костровым, который подвозил меня до школы после завтрака. Но было приятно слышать, как Витя обеспокоен моим состоянием и как сожалеет о том, что не смог приехать, пока я была еще дома.

— Ну, такое, — поморщилась Оля брезгливо. — Я думала, там хоть качок какой будет или красавчик. А тут, мягко говоря, на любителя.

— Да и голубой пиджак будто бы в тему, судя по укладочке и маникюрчику, — разочаровано буркнула стоящая рядом Юля.

— Камаз бы его, конечно, раздавил, — задумчиво протянула Оля.

— Ну, ты нашла кого с кем сравнивать — Камаз с консервной банкой. Дырявой…

— Девочки! — не выдержала я. — Хватит. Мужчины вернулись с перекура, нам скоро выходить.

— Иди пока за ширмой готовься. Мы свои роли и так помним. Только заходи, на всякий случай, пригнувшись. Не хотелось бы, чтобы раньше начала танца тебя увидели. И роковуху включи, чтобы у них там яйца у всех от твоего взгляда поджались.

Легко сказать.

Чем ближе я находилась к Вите, тем большее волнение испытывала.

Фух! Нужно собраться и показать ему, что он потеряет, когда женится на другой. Уверена, после моего танца на другую он даже не посмотрит.

В вип-комнату я вошла через дверь, которая выводила через узкий тихий коридорчик на небольшую сцену, и сразу нырнула за ширму. Собравшись в комочек, притаилась и, морально себя подготавливая к тому, что так старательно репетировала, начала ждать, когда заиграет музыка и на сцену выйдут еще и девочки.

— Ну, твоя очкастая даёт! — услышала я гадкий голос человека, которого с этого момента буду считать своим врагом. — Не думал, что она реально стрипух закажет. По ней не скажешь, что она в курсе их существования.

— Это всё херня, пацаны, — сказал еще чей-то голос. — Но как ты, Витёк, смог её так обработать, чтобы она оплатила твой мальчишник — это я не понимаю. Это, блять, уметь надо.

Фу! Враг номер два.

— Хорош, парни, — так, Витя! Заткни их всех, мой хороший! — Это вам смешно, а мне раньше её ещё и трахать приходилось. Это сейчас она готова последние трусы с себя снять, думая, что я вернусь к ней. Даже на встречу по поводу предложения в платье припёрлась. Думала, я ей предложение делать собрался. Дура, блин, — хохотнул Витя с циничной издёвкой, пока я, зажимая рот ладонью, тихо плакала за ширмой утопая в собственной горечи. В зал с первыми нотами нашей песни так же незаметно, как и я минутой ранее, вошли Оля и Юля, которые увидев меня в слезах, растерялись, не зная, что им делать дальше. А Витя тем временем продолжал вколачивать гвозди в гроб с моим самоуважением. — Сейчас со мной тоже, конечно, та еще дура, и даже тупее Марины, но Элку хотя бы трахать классно. А Маринка ляжет на спину, глаза закроет и ждёт, когда я её обработаю. Хорошо, что хоть кончала всегда быстро.

— Я симулировала. Чтобы тебя не обижать, — сказала я твёрдо, выглянув из-за ширмы.

Глядя в глаза Вити, увидела, как он растерялся и стушевался под мои взглядом.

Я могла бы его оправдать тем, что он пьян и не ведает, что говорит, но он был трезвым. И, судя по выражению его лица, всё, что он только что сказал, было действительно тем, что он чувствовал и испытывал каждый раз, когда находился со мной наедине.

— Марина, — начал он что-то говорить, ради чего встал с дивана и шагнул в мою сторону, вытянув руку. — Красавица моя…

— Больше не поверю! — сорвался мой голос на крик. — Никогда.

Смахнув тыльной стороной ладони слёзы со щеки, я развернулась на месте и, едва не сбив ошалевших девчонок с ног, вышла вон из вип-комнаты, пронеслась по залу, взяла своё пальто и, почти не различая перед собой дороги, пошла как можно дальше от грязи, в которую меня только что окунули лицом.

Зашёл в комнату малого, надеясь, на то, что он разделит со мной заказанную пиццу, но Тёмка уже вырубился, даже не сняв со своих ног ноутбук с какой-то статьёй к предстоящему докладу по обществознанию.

Решив, что сегодня его тревожить не стану, да и завтра не в школу, ибо выходной, аккуратно забрал у него ноутбук и отложил его на стол. Укрыл сына одеялом, поправил подушку и потрепал спящего малого по плечу.

С пиццей и бутылкой пива устроился на диване перед телевизором, не надеясь увидеть там что-то интересное. Скорее желание занять чем-то глаза, пока занят рот. Открыл пиво, взял кусок пиццы и приготовился нормально пожрать. Телефон, лежащий рядом со мной на диване, оповестил о звонке протяжной вибрацией. Перевернув его мизинцем с куском пиццы в руке, увидел, что звонила мне Юлька.

Ну, и нахрена? Я прекрасно помню о том, что у Маруси сегодня приворожительные пляски перед бывшим. Нахрена мне звонить? Сообщить о результате? И так понятно, что у него встал. Там даже у мертвого приподнимется, чтобы одним глазком посмотреть.

— Руки заняты, — бросил я несколько нервно в сторону телефона, где звонящая Юлька ждала, похоже, до последнего гудка, и только потом мобильник заглох. Но через несколько секунд зазвонил вновь. — Чтоб вас…

Закинул надкусанный кусок пиццы обратно в коробку, отёр руку салфеткой и, сделав глоток пива, ответил на звонок.

— Неужели, блять! — матерный выдох мне в ухо. — Убивать будут, хрен дозвонишься.

— Поэтому звони, когда убьют.

— Типичный мент, — цокнула Юлька. — Марина куда-то ушла. Раздетая.

— В смысле? — в груди что-то дёрнулось, по рукам пробежал холодок. Плохой знак. Очень плохой.

— Этот говнюк, Витюша ее. Оказался тем еще мудаком и столько всего наговорил своим друзьям, таким же мудакам. И о том, как трахал ее, и о том, какая она никакая… Короче, он не знал, но Марина была рядом и всё слышала. Сейчас она ушла из клуба, и мы ее не можем найти. Телефон, сумку и приличные вещи она оставила здесь. Поможешь найти её? Не отказывай, Камаз. Девчонка в декабре на улице в босоножках, в чулках и почти без юбки. Мало ли что. Тем более это Маруся. Сам понимаешь…

— Мать вашу! — пиво поставил на столик, туда же швырнул коробку с пиццей и резко встал, пройдя в прихожую. — Адрес клуба. И в чем она была?

Получив нужные данные, на всякий случай отправил их своим пацанам. И пускай маньяка в городе сейчас не было, зная Марусю, она легко может найти нового.

Перед выходом оставил Тёмке записку на тот случай, если не вернусь к утру, о том, что меня срочно вызвали на работу. Он знает, что так иногда случается, поэтому поймёт.

Первым делом приехал к клубу, в окрестностях которого не нашёл никого, кто хоть сколько-нибудь походил бы по описаниям на ту Марусю, которая ушла из клуба, практически в чем мать родила.

Покружил по району, посмотрел по остановкам и на всякий случай набрал Юльку, которая, словно в отместку, ответила только на второй мой звонок, тяжело дыша.

— Марина не возвращалась?

— Нет. Мы бы позвонили, если бы она вернулась.

— Что с дыхалкой?

— Отрабатывали деньги, которая Маруся на мудака своего потратила. Этот мальчишник он запомнит надолго. Урод.

— Без мокрухи, надеюсь? Хотя, похуй. Можно и с мокрухой. Вы еще в клубе?

— Да, мы тут еще побудем, может, Марина за вещами вернется. И подруге ее позвонили, кстати. Если Марина придёт к ней, она нам позвонит. Ну, а мы тебе, соответственно.

— А гондон этот?

— Тоже здесь.

— Говоришь, перетирал с дружками, как трахал Марину?

— Прикинь? Типа, она хуже бревна.

— Встретишь моих парней? Покажешь им, чью рожу мать родная узнать не должна?

— Без проблем, Камазик.

— Давай, до связи.

Пока пара ребят с дубинками ехали по душу Марусиного бывшего, я снова покружил по району, пешком заглянул в темные дворы, поспрашивал у редких прохожих, но не нашёл ни единого следа Маруси.

Может, повезёт, и окажется, что у нее здесь подружка какая-нибудь живёт?

Зазвонил телефон.

— Что у вас?

— Слушай, Камаз. Ну, мы нашли тут похожую по описанию в другом районе. На остановке сидела. Но она вообще босая, ничего не говорит и только плачет. Она, нет? Одета по-шлюшьи, как ты описал. На Марину Олеговну разок среагировала. Куда её?

— В мой кабинет. Принесите ей какое-нибудь одеяло, стакан воды и обогреватель. И не трогайте её больше. Сейчас приеду.

Наверное, еще никогда я так быстро не шёл к собственному кабинету. Колотящееся за рёбрами сердце настоятельно напомнило о том, что я уже не пацан, и бегать даже на короткие дистанции без предварительной основательной разминки мне лучше не стоит. Но ноги точно знали, что меня нужно как можно скорее донести до, похоже, теперь уже во всех смыслах отмороженной Маруси.

Распахнул дверь кабинета. Взглядом сразу нашёл спину Маруси, завернутую в темно-синий плед. Опущенная голова с медно-русыми завитушками слегка содрогалась вместе с плечами в такт тихому плачу.

Зашёл в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь. Обойдя Марусю, остановился ровно напротив неё. Понимая, что сама она голову не поднимет, чтобы хотя бы посмотреть на меня, присел рядом с ней на корточки и коснулся ее ноги ниже колена через толщу пледа.

— Эй, Маруся, — позвал я её едва слышным шёпотом.

Она никак не отреагировала. Лишь тихо-тихо всхлипнула и поспешили утереть нос платком.

Из-под края пледа выглянули пальцы ног.

— Почему ты босая?

Слегка качнув головой, Маруся предпочла отмолчаться. По опухшему лицу, носу и затекшим глазам я понял, что плакать она не прекращала с момента выхода из клуба. И, похоже, еще не скоро остановится. Так и до обезвоживания можно дореветься. Хоть водой бы сопли запивала.

— Пойдём. Я отвезу тебя домой, — нормально и обычным своим голосом говорить не получалось. Как ссыкливый пацан сидел рядом с ней и боялся спугнуть голосом или движением. Мало ли куда еще может понести Марусю. Придётся скручивать.

Снова вялое движение головой. Отрицательное.

— Ми… Михаил Захарович, — произнесла она вдруг, едва заметно всхлипнув. — Чем я такое заслужила? Я ведь никому никогда ничего плохого не сделала. Почему со мной… так? За что? Я не понимаю. Это ужасно. Лучше тогда, вообще, не жить, чем так. В чем смысл?

Глупая.

— Смысла нет в том, что во время преждевременных родов у тебя умирает жена и ребёнок. А в том, что произошло с тобой сегодня, Маруся, очевидно, смысл какой-то есть. Не знаю, какой. Я не знаток отношений и женской натуры, но, думаю, со временем ты сама разберешься.

Плач стих. Серые заплаканные глаза уставились на меня, не моргая. Не знаю, что она пыталась увидеть на моем лице, но смотрела она долго.

— Ваша жена?… — дрогнули покусанные губы.

— Не надо, — остановил я её, качнув головой. Я и так сказал больше, чем мог сказать по этому поводу за последние семь лет. Это не та тема, о которой я буду когда-либо говорить ещё. Встав на ноги и выпрямившись во весь рост, я снова обратился к девушке. — Если ты закончила реветь, то поехали домой. Я донесу тебя до своей машины. Либо ты можешь надеть мои ботинки, а я переобуюсь в кроссовки. У меня здесь есть, — указал я на шкаф в углу, на дне которого с лета пылились кроссовки.

Маруся не спешила мне отвечать. Утерев сопли, тоже встала со стула. Синий плед соскользнул с ее плеч, практически обнажив ее фигуру. Под распахнутым пальто было короткое подобие её обычной блузки, обнаженный живот, короткая клетчатая юбка, едва прикрывающее белое кружево белья, и чулки, которые оказались рваными на коленях и ниже.

Похоже, побитые Марусины коленки — это уже какая-то её особенность. Если не по глазам узнаю, так по коленям — точно.

— И ты в таком виде ходила по городу?

Ничего не ответив, Маруся вдруг нерешительно обхватила мою шею руками. Словно привыкая ко мне или давая мне самому возможность привыкнуть к происходящему, не размыкая рук, подошла вплотную к моему телу. Мягко прижалась и обняла крепче, когда я нерешительно обхватил ее талию в ответ.

Так мы и простояли. Долго и молча. Я не решался разомкнуть рук первым. Не хотел. По крайней мере, обнимая меня, Маруся не плакала и не всхлипывала. Дышала только как-то странно, словно пыталась что-то удержать в себе.

— Простите, я… кхм, — отпрянула она плавно и сделала шаг назад. Опустила глаза, более на меня посмотрев. — Я, наверное, позволила себе лишнее… Не стоило…

— Ботинки или на руках? — перебил я ее, понимая, какой темы она хочет еще раз коснуться.

— Ботинки, — кивнула она, быстро приняв решение. — В доме лифт всё ещё не починили. Вам будет тяжело нести меня.

— Тогда надевай быстрее, пока не остыли.

Сняв с себя ботинки, развернул их к Марусе, чтобы ей было удобнее надевать. Сам же дошёл до шкафа и достал из него кроссовки, постучав их друг о друга, чтобы отлетела пыль.

— Едем? — спросил я, когда, надев кроссовки, выпрямился и посмотрел на притихшую девушку, смотрящую в пол или на платок в своих руках.

— Да, — выронила она едва слышно.

До машины мы шли в молчании. В машине молчали тоже. Лишь после клуба, забрав её вещи, я нарушил тишину, чтобы узнать, как она оказалась в другом конце города, да еще и босая.

— Я села на такси. Назвала первый пришедший на ум адрес. Денег не было с собой — отдала золотой браслет. Он маленький и старый, но таксисту было достаточно и его. А на туфлях сломался каблук, поэтому я выбросила их в урну рядом с остановкой, а потом меня забрали полицейские.

— А если бы тебя кто-нибудь другой забрал? Какой-нибудь отморозок. Ты об этом подумала? — злился я.

— Нет, — тут же, не задумываясь, меланхолично ответила Маруся, продолжая не смотреть в мою сторону и теребить платок в своих руках.

И снова тягучее молчание до её квартиры, в которую я был намерен войти вместе с ней и остаться до утра, лишь бы эта дурочка не придумала с собой ничего сделать.

— Спасибо, Михаил Захарович, — остановила она меня, не позволив переступить порог ее квартиры. Сняла мои ботинки со своих ног и вручила мне их в руки. — И спокойной ночи.

— Маруся, ты же не придумала никаких глупостей? — насторожился я, силясь поймать ее взгляд и хоть что-нибудь прочитать в нем.

— Я просто хочу побыть одна. Подумать. О себе. И теперь о вас, — заглянула она, наконец, в мои глаза, снова находясь на грани расплакаться. — Я буду без глупостей. Обещаю.

Очередная салфетка полетела в мусорный пакет. За два дня я устала плакать. Зато отлично освободила полки и фотоальбом от Витиных фотографий. К счастью, кроме фотографий у меня от него ничего не осталось. Если, конечно, не брать во внимание гадкий осадок, от которого было тошно и легче пока не становилось.

Он использовал меня. Всё шесть лет он просто использовал меня. Терпел, чтобы однажды сорвать куш в виде такой же глупышке, которой досталось наследство. Её он тоже использует, а затем, когда денег у нее не останется, выбросит за ненадобностью.

Какая же я ничтожная. За шесть лет даже в очках не смогла разглядеть, что он из себя представляет.

Сколько раз мне об этом говорила Лена? Сколько раз она пыталась убедить меня в том, что мне внезапно открылось позавчера вечером? А я не верила. Дура. Думала, она ничего не смыслит в настоящей любви. Не понимает, что любовь бывает разной, и у нас с Витей она была по-своему особенной.

Идиотка!

Не было никакой любви. Имя этого человека даже в уме произносить тошно.

Собралась духом, села на диване, смахнула со стола упаковки салфеток и конфетные фантики. Скинула с плеч плед и со всем мусором в руках пошла к пакету.

Всё, достаточно! Я не стану шесть лет страдать по шестилетним отношениям, которые, как оказалось, были ненастоящими.

Но я ведь по-настоящему любила.

По щекам вновь потекли слезы, но я снова взяла себя в руки, смахнув их рукавом растянутого домашнего свитера.

Хватит, я сказала! Больше он не достоин ни одной моей слезинки.

Наверное, слишком агрессивно для чайника, я налила в него воду и поставила обратно на платформу, нажав кнопку для кипячения. С невозмутимым лицом прошлась по всей квартире, собрала грязные вещи и закинула их в стиральную машинку. Со своей постели стянула постельное и закинула его корзину для белья, чтобы постирать следующим.

Вернулась в кухню, к холодильнику и достала целиком курицу, чтобы разморозить и запечь. Мама всегда запекала курицу целиком, когда начинала какое-то новое дело или бралась за новый проект. Пить алкоголь в нашей семье не принято, поэтому мы просто ели курицу. Вот и сейчас я запеку курица в знак начала новой жизни. Главное, не подавиться костью.

И снова непрошенные слёзы выступили на глазах.

— Маруся, хватит! — рявкнула я сама на себя. — Забудь!

Может, матюкнуться, как советовал Михаил Захарович? Вдруг, и правда, станет легче?

При упоминании Кострова, по щекам снова покатились слёзы. Иногда я не понимала, о чем горше плачу: о себе или о его судьбе.

Я понимаю, что такое сравнивать нельзя, но сравнивая наши жизненные ситуации, приходит осознание того, что то, что случилось со мной, это абсолютный пустяк. Жизнь просто щелкнула мне по носу и сказала смотреть и слушать внимательнее, не терять голову от любви. Но то, что жизнь сделала с Михаилом Захаровичем… К чему это? За что? Жена, ребёнок…

Испугалась собственного всхлипа. Зажала рот ладонью и вздрогнула снова, когда в дверь позвонили.

Неловко отерев нос и слёзы, пошла в прихожую. Посмотрела в глазок и застыла, увидев своих таинственных залупок в полном составе.

— Девочки? — округлились мои глаза.

— Ты до сих пор ревешь, что ли? — сложив брови домиком, хмуро посмотрела на меня Лена и первой вошла в квартиру, обняв меня. — Ты сказала, не трогать тебя пару дней, чтобы успокоиться. А я смотрю, ты успокаиваться вообще не собираешься. Сколько можно, Маруся? Хватит, моя девочка. Хватит.

— Да я уже всё. Честно. Это я из-за другого, — втянув сопли, я оказалась в объятиях Юли и Оли, которые смотрели на меня так же жалобно и хмуро, как Лена.

— А мы к тебе с вкусняшками. Лена сказала, что ничего алкогольного, так что мы просто набрали пожрать. Побольше. До утра должно хватить. Устроим пижамную вечеринку?

— А я курицу, как раз, запечь хотела, — согласно закивала я, начиная плакать уже от радости. Даже не думала, что буду так рада девочкам, которых эти дни не подпускала к себе, даже на звонки их не отвечала.

— Вот и отлично! — бодро отозвалась Лена, вешая свою шубу. — Жрать так жрать. А за твою курочку можно и душу продать. Лёшику я уже сказала, что сегодня он дома ночует один, так что можно делать всё, что захочу.

Девочки с пакетами прошли в кухню, разложили свои покупки по всем поверхностям и стали набивать всем этим мой холодильник.

— Зачем так много сладостей? — округлились мои глаза от обилия конфет, печенья, мороженого. — Торт? Торт-то зачем?

— День рождения холостой Маруси. Это нужно отметить, — деловито отозвалась Лена. Приобняла меня за плечи и чмокнула в висок. — И ещё кое. Девочки? — улыбнулась подруга загадочно, а я насторожилась, когда ей той же улыбкой ответили Оля и Юля.

— Вы чего?

— Кусок дерьма, имя которого противно произносить, — начала Юля, ища что-то в своем телефоне. — Не женится. Возможно, вообще никогда. Смотри.

Перед моим лицом застыла рука с телефоном. Фото Вити с яркой красной надписью на нем «Альфонс и изменщик». Фотография на странице Эллы.

— А что случилось? — посмотрела я непонимающе на девочек. — Это вы сделали?

— Это он сделал. А мы лишь разрекламировали его «достижения», — показала Оля пальцами кавычки.

— Короче, — села Юля на стул, будто приготовилась рассказать очень длинную историю. — Ты убежала, а мы решили остаться и отработать свой танец. С небольшим дополнением… — таинственные нотки ее голоса заставили меня насторожиться.

— Что вы сделали, девочки? Вас за это не посадят? — на всякий случай уточнила я.

— Нам за это уже сказали спасибо. Мы повернули мальчишник в таком направлении, чтобы он был похож на оргию.

— Вы с ним… с ними…? — ужаснулась я.

— Фу! Ты чё?! — обиделась Оля. — Мы просто пофоткались и обставили всё так, будто у нас реально что-то с тем ублюдком было.

— К тому же, я не удивлена, Марина, что ты с ним не кончала, — Юля закатила надменно глаза. — Там член-то… у меня ноготь на мизинце ноги больше. Надо, кстати, проверить. По-моему, ты всё ещё девственница, потому что, вряд ли, он смог бы таким прыщом хоть до чего-нибудь достать.

— Девочки! — возмущенно вздохнув, я осуждающе на них посмотрела.

Но где-то в глубине души, некий гадский червячок был доволен тем, что кое-кого оскорбляют. Да еще так красочно. Я бы так точно не смогла.

— И вот ещё. Держи, — Юля вынула из сумочки пачку денег и положила передо мной на стол.

— Это что? Откуда?

— Это шантаж, деточка. Неприкрытый, наглый шантаж. Зря мы, что ли, раздевались и фоточки с тем ущербом делали? В общем, сказали ему, что если он нам не заплатит, то эти фотографии увидит его невеста. И сосать ему лапу в однушке, а не коктейль из трубочки с ней на берегу океана. Сегодня утром он принес нам деньги, как и договаривались. А мы всё равно слили его фотографии несостоявшейся невесте.

— И его еще немножко полицейские побили дубинками, но это только потому что он вёл себя недостойно и обижал хорошего педагога. Только поэтому, — убедительно кивала Лена. — Бюджетники за бюджетников горой! — сжала она воинственно кулак.

— Я ничего не понимаю, — опешив, я села рядом с Леной на стул и обалдело уставилась на пачку денег. — Здесь… сколько здесь? Очень много!

— Всего-то триста кэсиков. На новогодний подарок тебе хватит, — легкомысленно ответила Оля.

— Триста?!

— Я сейчас рифму ляпну, — пригрозила мне Лена.

— Девочки! Триста! — не унималась я. — Вы с ума сошли?! Ну-ка, заберите! Уберите! Вы что?! Так нельзя!

— Мы, вообще, требовали пятьсот, но он смог найти только триста.

— Да и за шесть лет он из тебя вытряс гораздо больше. Считай это компенсацией морального вреда, — безапелляционно сказала Лена. — И налей нам уже чай. Жрать хотим. Я столько о тебе думала и переживала, что почти не ела ничего.

Первый раз в жизни я взяла больничный. Первый раз в жизни я симулировала, что простыла. Хотя, не очень сильно я и симулировала. По большому счёту, я действительно чувствовала себя плохо, но болезнь моя была больше связана с психоэмоциональным опустошением нежели с физической болью.

Поэтому после ночёвки девчонок, которые меня очень поддержали и помогли не упасть на дно, я просто сидела дома на диване и читала всё, что попадалось под руку. Потому что всё, что попадалось под руку, как раз, было отложено на чтение на потом. А еще после девчонок осталось куча вкусняшек. Ночью мы больше разговаривали, чем ели. Полностью съеденной была только курица, облизывая пальцы после которой Оля и Юля объявили меня своей доброй бабулей, у которой всегда всё вкусно.

Это было мило. Спать вчетвером на полу тоже оказалось весьма мило. Я боялась, что кому-то может быть неудобно, но нет, утром все проснулись довольные и счастливые. Особенно я. В школьные времена и студенческие я почти ни с кем не дружила. По крайней мере, до ночевок не доходило. Я сегодня ночью я восполнила этот, как оказалось, достаточно большой пробел. Если у меня будет дочка, я буду всеми руками и ногами за то, чтобы она приглашала домой подруг или сама ходила к ним с ночевкой. Оказалось, что это не пустая трата времени, а очень даже весело. Почти терапия.

Не глядя, нырнула рукой в пакет и вынули из него леденец. Леденец-писюнец — как назвала его Юля. Проще говоря — фиолетовый член на палке, который, кстати, был не очень сладким, так как был приготовлен исключительно из натурального ягодного сока без добавления сахара. На вкус он именно таким и казался.

Сняла с леденца фантик и зажала его край между зубами. Девчонки на работе до вечера и вряд ли ко мне сегодня заглянут снова, так что можно, не краснея, сосать фруктовый член. Как мне будет угодно. И никто мне ничего не скажет и не осудит. Именно так и выглядит жизнь взрослой и независимой женщины, у которой есть ипотека.

Вынула одну ногу из-под пледа, слегка сползла вниз по дивану и удобнее переместила подушку. Леденец языком перекатила из-за одной щеки за другую. Не жизнь, а малина. Совсем скоро я доберусь до яиц… основания леденца.

В дверь кто-то позвонил. Мысленно прикинула, кто бы это мог быть, но не придумала. Возможно, кто-то из девочек приехал за своими перчатками, которые остались на полке в прихожей.

Скинула с себя плед, книга положила на журнальный столик. Оправив края теплой кофты, пальцами прочесала волосы и машинально поправила очки. Открыла дверь и удивленно вскинула брови, увидев за порог Михаила Захаровича — привычно хмурого, сурового и будто чем-то обеспокоенного.

— Ну, привет, — выдохнул он и пристально оглядел меня с ног до головы.

— Здравс… — торопливо вынула изо рта леденец-писюнец и запрятала его за спину. Поздно. Михаил Захарович уже всё увидел и теперь безуспешно пытался скрыть улыбку. — Здравствуйте.

— Развлекаешься? — бросил он короткий взгляд туда, где я за спиной прятала леденец.

— Ну… да, — ответила я растеряно.

— Тёмка сказал, что у него биологию на неделю отменили. Больничный взяла?

— Да.

— Болеешь?

— Нет.

— Пострелять хочешь?

— Да, — ответила я, не задумываясь и только потом поняла, о чем он спросил. — Что?!

— Корпорат у меня. Загородом. Нужно составить компанию. Ты же всё равно не занята? — мужчина смотрел на меня так, словно одним взглядом давал понять, что отрицательный ответ не принимается и услышан не будет.

— Ну… не занята, — несколько опешила я от такого натиска.

— Тогда досасывай, и поехали.

Боковым зрением вновь посмотрел на Марусю. Сидит, тревожится, помпон на макушке трясется. Наверное, нужно было уточнить, что стрелять в лес мы едем не по ней, а по другим мишеням. Но так даже забавнее. Пусть поволнуется еще немного перед неизвестностью, покусает губы, посмотрит по сторонам. В любом случае, всё это куда интереснее, чем ее протухание в четырех стенах с цветным хуем во рту.

— А нам долго еще ехать? — не выдержала Маруся. — Просто, город давно позади, а мы всё никак не приедем.

— Почти приехали. У тебя кроме варежек еще что-нибудь с собой есть?

— Я только варежки с собой взяла. А что нужно было?

— Лучше перчатки. В них стрелять удобнее. Ну да ладно, что-нибудь придумаем.

— Мы на улице будем стрелять? — вот теперь Маруся, впервые за всю дорогу решила посмотреть на меня прямо, а не исподтишка.

— Конечно. А ты думала, как в пейнтбол играют?

— Я думала, если в слове есть «бол», то там будет мяч. Вы говорили про пострелять, и я подумала, что я просто буду выдавать мячи из какой-нибудь пушки. Как у теннисистов, знаете?

— Ты и будешь выдавать мячи. Из пушки, кстати. Только очень маленькие мячи с краской.

— С краской?! Это, получается, и в меня тоже будут стрелять краской? Она отстирывается? Мне жалко эту куртку, она новая.

Бегло глянул на ее голубую дутую куртку. Хоть по погоде оделась, а не в осеннее пальто.

— Ты в колготках, надеюсь? — спросил я и увидел, как по веснушчатым щекам растекся румянец.

— Вы же сказали, одеться потеплее, — отвернулась от меня Маруся.

Можно подумать, что я спросил, какого цвета на ней трусы.

— Так в колготках или нет?

Доебись до нервного, подъеби ранимого, выбей Марусю из равновесия.

— Да, Михаил Захарович. Да! Я в колготках. В очень теплых, толстых колготках, — вспылила Маруся и сложила руки на груди, еще сильнее отвернувшись от меня к боковому стеклу.

Улыбаясь уголком губ, заехал на парковку. Судя по количеству машин, все уже здесь.

Кивком головы показал Марусе, что мы приехали и пора вытряхиваться из авто.

Всю нервозность и злобу мгновенно сдуло с лица девушки, когда она поняла, что мы добрались до места назначения. Растеряно на меня посмотрев, Маруся вышла из машины вслед за мной и сразу подошла ко мне, едва я обогнул капот машины. Она разве что за руку меня не взяла — так сильно боялась незнакомого для нее места и людей, что махали нам из-под крыши беседки. Но, стоило им понять, что я иду не один, а веду с собой девушки, как радостные вопли утихли и сменились любопытствующими шепотками и улыбочками.

Еще бы! Событие! Впервые за семь лет Камаз привел с собой девушку, а не ему привели ее. Лучше уж пусть со мной будет Маруся, чем те мокрощелки, которых под меня пытаются подложить друзья.

— Я здесь точно к месту? — спросила Маруся шёпотом и, всё-таки, взяла меня за руку.

Трусливая зайка.

— Расслабься. К месту, — заверил я ее я аккуратно сжал руку в белой мягкой варежке.

— Ну, ладно, — бросила Маруся неуверенно и натянула на губы улыбку, когда с нами начали здороваться жены моих сослуживцев.

Для них моя пассия, о которой они еще никогда не слышали, — большое событие, и его нужно оценить в первых рядах.

— Камаз, а мы думали, ты уже не приедешь, — поприветствовал меня рукопожатием и объятием Сергеевич.

— Долго вы, — подпевал ему Саня.

— Это из-за меня. Простите, — вступилась вдруг за меня Маруся. — Я долго не знала, что надеть, чтобы по погоде.

— Понимаем-понимаем, — кивнули мужики, даванув косячка на своих жён. — Та же болезнь.

— Товарищ полковник, — поприветствовал я полкана, вышедшего из домика с экипировкой.

— Давай не по форме. Не на службе, — сухо отрезал тот и пожал мне руку. — Твоя? — кивнул он в сторону Маруси, вокруг которой, как стервятники, кружили женщины.

Сама Маруся выглядела вполне естественно в их среде. Видимо, из-за специфики работы привыкла вести разговор сразу с несколькими людьми, задающими глупые вопросы.

Словно почувствовав, что я на нее смотрю, подняла взгляд на крыльцо, где мы стояли с мужиками, и поймала мой взгляд. Серые глаза слегка расширились, словно она пыталась показать, что находится в состоянии паники, но тут же взяла себя в руки и снова отвлеклась на болтовню дамочек, тряся помпоном на шапке.

— Моя, — кивнул я согласно.

— Тогда разбираем экипировку и приступаем. Год этого ждал.

Маруся шокировано посмотрела на белый комбинезон, пушку, маску… да, вообще, на всё, что я ей принес.

— Вы привезли меня на какое-кто спланированное убийство? — шепнула она, поглядывая на других, что уже во всю одевались. — Зачем столько мер предосторожности?

— Вот прилетит в тебя шарик с краской, оставит синяк в полбашки и поймешь. Одевайся.

— На глазах у всех?

— Тебе нужно особое уединение и аромасвечи, чтобы натянуть комбез поверх одежды.

— Нет.

Неуклюже, Маруся старательно пыталась попасть ногами в комбез. Безуспешно.

— Дай сюда, — забрал у нее камуфляж и присел у ее ног. Пришлось вспомнить, как мелкому Тёмке надевал когда-то колготы в садик. — Ногу.

Маруся положила ладони на мои плечи и покорно впрыгнула в комбез. Застегнув его, я проверил все резинки, чтобы у нее ничего нигде не сползло и не поехало.

— А если я кого-нибудь убью этой штукой? — в страхе шептала Маруся, указывая на пневмат с шариками краски.

— Я буду очень удивлен, если ты кого-нибудь этим убьёшь. Хотя, это же ты. Так что всё может быть. На всякий случай, не целься никому в голову.

— А если в меня попадут, что делать?

— Смотря куда. Но в тебя можно даже не попадать. Тебя и без единого выстрела легко нейтрализовать.

— Как?

Подошёл к Марусе очень близко, вынудив вскинуть подбородок, чтобы продолжать в легком волнении смотреть мне в глаза. Слегка склонил голову к ее лицу, губам и шумно выдохнул ей в очки, которые мгновенно запотели.

— Вот так, — рассмеялся я, глядя на обескураженную девушку, которой тоже было смешно, но вместе с тем ей хотелось еще и повозмущаться.

— Так нечестно!

— Поэтому снимай очки и надевай маску.

— Разве это маска? Это же целый шлем!

Пока Маруся рассуждала о размерах, я натянул на ее голову маску и зафиксировал ремень так, чтобы она не слетала. Девушка покорно поддавалась и следовала всему, что я ей говорил. Умиляло, что она всё время пыталась держаться рядом со мной, даже тогда, когда мы разошлись по позициям.

— Ты чего здесь? — обернулся я, увидев, что Маруся сидит рядом со мной в засаде, обнимая пневмат.

— Вы же сказали, что нужно спрятаться. Я с вами. Мы же в одном лагере. В красном, — показала она красную повязку на своей руке. — Я тоже буду стрелять в синих. Это же по правилам?

— По правилам. Только дуло от моей и своей башки убери подальше, — кончиком пальцев убрал её пушку в сторону. — А-то шмальнёшь в нас и каюк игре. Будем трупами прикидываться, пока все играют. А мы должны победить. Любой ценой. Поняла?

— Поняла! — воинственного кивнула Маруся, тряхнув белым помпоном на шапке.

— Может, всё же, наденешь мои перчатки? В варежках-то неудобно стрелять.

— У вас руки замёрзнут. Я приноровлюсь, не переживайте.

— Ну смотри.

— Погнали! — крикнул полкан из своего укрытия.

Снег под ногами команд перестал скрипеть. Все притаились и умолкли, ожидая, кто первый начнет игру, показавшись из своей засады.

— Сиди, Маруся, смирно. Дыши через раз.

— Угу.

— Держись моей задницы.

— Ага.

Моей ягодицы через ткань экипировки и джинсов неуверенно что-то коснулось.

Резко обернулся и увидел, как смотрящая во все глаза по сторонам Маруся-филин, обнимала одной рукой свою пушку, а другой держала меня за ягодицу.

Хотел было уточнить, что «держаться моей задницы» — это значит, держаться сзади и не высовываться, пока я не скажу, но Маруся так ответственно подошла к делу, что, если хочет держаться за мою задницу в прямом смысле слова, то пусть держится.

— Маруся, — хохотнул я, качнув головой, и аккуратно выглянул из-за укрытия, примерно прикидывая, кто где сидит.

— Пушку приготовь, — шепнул я Марусе, всё ещё держащей меня за зад. — Сейчас пойдём туда. Скорее всего, придется стрелять.

— Поняла, — лихо качнулся помпон на макушке.

— Раз, два… Пошли!

Пригнувшись, с Марусиной рукой уже на своей спине, вышел из укрытия и перебежал за желтую бочку.

За спиной послышались выстрелы и крик — Маруся шмаляла, не глядя, по жене одного из моих сослуживцев, которой приспичило так невовремя выбраться из укрытия. И попадала ведь! Не всеми выстрелами, но всё же.

Правда, пришлось эту воинственную амазонку выдернуть за шкирку и залечь с ней за бочкой, так как нас заметили другие.

— Я попала? — кричала Маруся, совершенно забыв или наплевав на то, что в укрытии мы должны быть максимально тихими.

— Попала-попала. Только тише будь. И в следующий раз стреляй молча и незаметно.

— Но всё правильно?

— Правильно, — улыбнулся я, увидев ее широко распахнутые горящие детским восторгом глаза за толщей стекла маски. — Ты молодец. Но в следующий раз будь тише воды. Поняла?

— Поняла! Это… Михаил Захарович, — навалилась она на меня, снова обняв пневмат. — … Это… у меня даже слов нет, чтобы описать, как это круто. У меня внутри аж всё кипит.

— Смотри, меня кипяточком своим не облей. И скажи уже матом. А-то я не понял, понравилось тебе или нет.

Я ее откровенно провоцировал. Но с недавних пор желание услышать от нее хоть одно матерное слово стало делом принципа.

— Некрасиво же! — стукнулась она своей маской о мою и говорила так тихо, чтобы мог услышать только я.

— Ну, одно словечко. Маленькое. Скажи «хуй».

— Такое короткое слово не в состоянии выразить ту гамму эмоций, что я сейчас испытываю.

— А какое в состоянии?

Воровато оглядевшись, Маруся повернула мою голову так, чтобы шепнуть мне на ухо.

— Охуительно, Михаил Захарович.

Но тут же отпрянула и накрыла маску, за которой должен был располагаться рот, ладонью в варежке.

— Ну, всё. Расстрел на месте. Ибо нехуй материться, — хохотнул я.

— Только вы никому-никому не говорите! Это ужасно.

— Ладно, — улыбнулся я девушке и аккуратно усадил рядом с собой. — Наше место уже все засекли, так что сейчас предлагаю передислоцироваться за тот деревянный щит, — указал я нужное направление. — Идёшь первая, я — прикрываю. Поняла?

Обернулся, но Марусю рядом не увидел. Твою мать! И куда она испарилась?

Покрутил по сторонам головой, но белого помпона нигде не увидел. Сейчас точно во что-нибудь вляпается, и я опять буду мазать ей коленки зеленкой и получать за это в нос.

— Нихуясе! — громкий вскрик полкана заставил насторожиться.

Я резко выпрямился и увидел, как в метрах пятидесяти от меня Маруся мутузила пневматом лежачего на земле полкана, который даже отбиться от нее не мог. Белый помпон на ее макушке ходил ходуном от стараний, с которыми она уничтожала моё непосредственное начальство. Если бы не пузо, то полкан точно свернулся бы эмбриончиком.

— Твою мать! — едва не выпали мои глаза от неожиданного поворота событий. Рванул к Марусе, на бегу обхватил ее талию рукой и унес за собой в укрытие, когда в нас начали стрелять. — Маруся, блять!

Хотелось злиться, но вместо этого я начал смеяться, понимая, насколько сильно Маруся вжилась в роль.

— Ты какого хрена в рукопашку-то пошла?

— Он проползал мимо нас. Я думала, выстрелю, а у меня пальцы в варежке запутались. А если бы я вас позвала, то он бы заметил, что мы его заметили. Времени на поиски другого решения не было. Пришлось молча идти и бить.

— Маруся ты… Маруся, — покачал я головой, приходя в себя.

— Я что-то не так сделала? Вы же сами сказали, что нам нужна победа любой ценой. Мы же победили?

— Ну, как сказать? Полкана — точно.

Громкий смех поднялся над компанией игроков, которые после веселых перестрелок решили перекусить самым сочным шашлыком, что я когда-либо ела, и пивом, которое я пить не стала. Михаил Захарович, кстати, тоже предпочел вишневый сок, как и я.

— … А я такой, главное, ничего не понял… — гоготал товарищ полковник. — Перебираюсь такой с места на место. Думаю, никто не видит, а мне в харю — хуяк! — и снежный ком прилетел, а потом по почкам приклад, как в девяностые.

Все собравшиеся снова рассмеялись, а я в очередной раз была готова провалиться под заснеженную землю. Лишь Михаил Захарович не поддался общей веселой истерии и курил на краю беседки, глядя на меня с легким из-за дыма прищуром и едва заметной улыбкой.

— Простите, пожалуйста, еще раз. Я очень сильно вжилась в роль. И за снежок в лицо тоже простите. В фильмах бросают песок или землю в глаза, чтобы на время ослепить, а у меня под рукой был только снег. Да и вы так опасно проползали мимо нас.

— Проползал? — хохотнула насмешливо женщина, которая, как я уже успела понять, была женой полковника. — Он, наверное, просто поскользнулся, да лежал и барахтался там как черепаха. Ждал, когда поднимут…

— Анка! — нарочито строго потряс указательным пальцем полковник, пока все остальные пытались спрятать улыбочки. Не скрывалась только его жена, которой укор мужа оказался в сладость.

— В какой школе ты, говоришь, преподаешь? — поинтересовалась у меня «Анка».

— В первой. Биологию, — ответить, глядя в лицо женщине, не получилось. Меня отвлек подошедший Михаил Захарович, который решил подлить мне сок в опустевший пластиковый стаканчик, что я теребила уже несколько минут, стесняясь попросить добавки, так как не скидывалась на всё, что было на столе и под ним. — Спасибо.

— Угу, — бросил мужчина и вновь отошёл к углу беседки, продолжив курить.

— Надо сказать детям, чтобы внука отдавали в первую школу. С такими боевыми учителями не страшно оставлять детей.

— Думаешь, у каждой училки в столе по пневмату? — разливал полковник по рюмкам алкоголь. — Камаз, выпей с нами. После такого знакомства с твоей можно и накатить. Всё равно же останетесь с Мариной с ночевкой в домике. Для всех же арендовали.

С ночевкой в домике?!

Перевела испуганный взгляд на Михаила Захаровича. Я не подписывалась ни на какие ночевки, ни в каком домике.

— Мы без ночевки, — озвучил Михаил Захарович мои настойчивые мысли, отчего я выдохнула с облегчением. — Я обещал Тёмке сегодня вечером каток. Так что нам скоро выезжать.

— Как ты, кстати, с Тёмкой нормально ладишь? — вдруг обратилась ко мне «Анка».

Пришлось умолчать, что ее вопрос достаточно бестактен. И почему я должна выделять именно Тёму?

— Как и со всеми детьми, — ответил я обтекаемо. — Просто не нужно забывать, что любой ребенок — это тоже личность, который хочет быть или казаться взрослым, но еще не знает как. А задача взрослых: ненавязчиво, без давления, задать правильную траекторию взросления, — говорила я, смотря в глаза Михаила Захаровича.

— Звучит как тост. Или лекция, — поднял рюмку мужчина. Александр, кажется. — За это надо выпить, короче.

Когда начало темнеть, а все собравшиеся стали гораздо веселее и громче, чем в начале столь нестандартного для меня корпоратива, Михаил Захарович решил, что нам пора ехать. Я была совершенно не против. Компания собралась отличная, и я бы с радостью посидела еще, но пока чувствовала некоторое напряжение, не зная, насколько именно могу расслабиться в компании людей, которых вижу впервые в жизни.

— Моё почтение, Марина Олеговна, — кланялся мне у машины уже очень пьяный Александр.

— До свидания, — улыбалась я ему, буквально проскальзывая в машину, чтобы избежать тесного контакта я нетрезвым мужчиной.

— Камаз… Во! — показал Александр большой палец Михаилу Захаровичу.

— Пиздуй, пока не переехал, — строго, как начальник, урезонил его мужчина и сел за руль. Укоризненно посмотрел мне в глаза, затем ниже. — Пристегнешься? Или пойдёшь продолжишь? — указал он взглядом на покачивающегося коллегу, идущего обратно к беседке.

— Ой, — спохватилась я и пристегнулась сама. Как пай-девочка сложила руки на коленях, выпрямила спину и приготовилась ехать. — Всё. Я готова.

Михаил Захарович молча завел машину, пристегнулся сам и, посигналив коллегам, тронулся с места.

— Спасибо вам, Михаил Захарович, что взяли меня с собой, — решила я выразить мужчине благодарность, так как в тишине с ним сидеть стало невыносимо тяжело. — Сегодня был отличный день. Я никогда не чувствовала себя так… много! — руками показала большую сферу, в которой могли бы поместиться все мои эмоции от неловкости и страха до эйфории и уюта.

— На здоровье, — с лёгкой улыбкой ответил мужчина, следя за дорогой.

— Ой, и скажите, сколько я вам должна? Вы же, наверное, и за меня тоже скинулись. И на бензин туда-обратно потратились. Скажите, сколько? Я вам переведу.

— Маруся, — позвал меня мужчина настойчиво, при этом, не глядя в мою сторону.

— Что, Михаил Захарович?

— Иди нафиг, Маруся, с такими вопросами.

— Но…

— Иди.

Обиженно надула губы, но не стала ничего отвечать. Не хочет говорить, сколько, тогда я сама ему переведу ту сумму, которую посчитаю нужной. Только попозже. Вечером. Чтобы он не нависал над моей душой своим грозным видом.

В кармане куртки телефон издал короткую вибрацию. Писала Юля:

«Девчонки, никто моих перчаток не видел? Дорогие, ска!»

«Они у меня. Ты на полке в прихожей их оставила» — напечатала я в ответ.

«Ништяк! Как раз мимо еду. Заскочу на пять сек?»

«Я сейчас не дома. Михаил Захарович взял меня на свой корпоратив, пострелять»

«*Ушла дрочить на классного мужика*» — прислала тут же Лена табличку с надписью.

Покрывшись румянцем, я закрыла чат, боясь, что «таинственные залупки» снова вызовут некоторые вопросы у Михаила Захаровича, который бегло глянул на меня и телефон в моих руках.

Вместо переписки, пожалуй, лучше займусь терпением — очень сильно хотелось в туалет. Количество выпитого за сегодня вишневого сока оказалось критичным. Я чувствовала себя банкой, налитой до краев, от которой потеряли крышку.

Поэтому скрестив ноги, и подперев рукой подбородок, стала смотреть на дорогу и мечтать о том, под каким из кустов под лучами закатного зимнего солнца мне было бы удобно пописать.

— Ты ссать хочешь?

В мои мысли и мечты бестактно ворвался голос Михаила Захаровича.

— Что вы такое говорите?! — выпучилась я возмущенно и тут же стушевалась под его проницательным прямым взглядом. — Просто писать немного.

— Остановиться?

— Я дотерплю. Не очень сильно хочу пока.

— Ты мне сиденье скоро задницей протрёшь, пока елозишь. Выходи.

Михаил Захарович остановил машину у обочины, на которой был только лысый куст, за которым не спрячется даже кошка.

— Я не смогу здесь.

— Я не смотрю. Иди.

— Я не пойду, — протестовала я. Посмотрела прямо перед собой и указала на небольшой, но достаточно густой лесок метрах в ста от нас. — Давайте, хотя бы, туда подъедем. Видите, как много там деревьев?

— У тебя так много накопилось, что один куст захлебнется?

— Михаил Захарович!

— Ладно, поехали, эстет.

Костров припарковался у обочины близ небольшого лесного оазиса. Я настороженно посмотрела между деревьями.

— Чего ждешь? Опять размерчик не тот?

— А здесь точно нет медведей? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Тебе-то какая разница? — хохотнул Михаил Захарович. — Ты только что полкана отмудохала как девочку в бантиках. Медведь тебе так… на колготки сгодится. Иди уже, ссы и не ссы.

Оставив на приборной панели варежки, я вышла из машины. Чтобы добраться до самого густого места в лесу, пришлось немного спуститься в канаву, перейти ее и пройти еще немного по толстому слою рыхлого снега.

Здесь уже были чьи-то следы, по которым было понятно, что кто-то входил в лес и, к счастью для меня, благополучно вышел.

Конечно, я не пошла по тем следам, ибо это не очень гигиенично — пользовать один и тот же снег дважды. Свернула в противоположную сторону, повернулась лицом к дороге. Машина Кострова была видно, но не настолько, чтобы он мог видеть меня. Надеюсь.

Задрала куртку, нащупала пальцами пуговицу на джинсах. Спустив сто зимних одежек, оголила зад и, не успев присесть, застыла, услышав странный звук. Словно кто-то простонал. Но очень тихо и мучительно, будто из-под толщи тяжелой ткани.

Желание сходить по-маленькому отступило в эту же секунду. Мгновенно натянув всю одежду на зад, я выпрямилась и прислушалась к звукам, готовясь в любой момент бежать к машине.

Звук не повторился. Скорее всего, мне просто показалось. Богатая фантазия в лесу может сыграть злую шутку.

Снова спустила джинсы и колготки, и снова странный стон повторился. Но в этот раз громче и настойчивее, давая понять, что это мне не показалось. Рефлекторно посмотрела под свои ноги, решив, что могла наступить на кого-нибудь в маскировочном костюме. Но под моими ногами оказался только снег.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросила я просто для того, чтобы убедиться, что нахожусь в этом лесочке одна, а звуки издает какая-нибудь птица.

Со стороны, в которую вели чужие следы, по которым я не пошла, донесся тихий-тихий плач. Как если бы плакал ребенок.

Руки мгновенно затряслись, по всему телу пошла дрожь и озноб. Торопливо застегнула пуговицу и молнию на джинсах.

— Кто здесь?

Пригнувшись, настороженно и неспеша двигалась в сторону, в которую вели следы и откуда доносилась звуки.

— О, господи! — сорвалось шокированное с моих губ, когда под деревом я увидела самого настоящего крошечного ребенка, завернутого в серый плед с розовыми сердечками.

Не до конца отдавая себе отчет в том, что делаю. Подбежала к ребенку, упала перед ним на колени в снег и быстро сняла с себя куртку. Боясь, что время уже идет на секунды, так как ребенок хныкал подозрительно тихо и вяло, завернула крошку в свою куртку и побежала с ним к машине, едва различая дорогу из-за выступивших слёз.

— Михаил Захарович! — кричала я на бегу. — Михаил Захарович!

Костров, смотрящий в противоположную от меня сторону, резко повернул голову и непонимающе нахмурился, видя, как я выбегаю из леса со своей курткой в руках.

— Что с тобой? — вышел он из машины.

— Ребенок, Михаил Захарович! Ребенок! Кто-то оставил в лесу ребенка! — кричала я и плакала, подбегая к машине.

Михаил Захарович, обежал капот, открыл для меня и ребенка дверь, стянул с себя куртку и накинул ее на меня и малыша, когда мы сели в машину. Вернувшись за руль, Костров включил все системы обогрева, что были в машине и сорвался с места, параллельно кому-то звоня.

Я же, прижимая тихо плачущего ребенка к себе, пыталась его согреть и отдать всё тепло, которое у меня только было.

— Разденься, — коротко бросил мне Михаил Захарович, придерживая у уха телефон. — Надо кожа к коже. Так ты только тряпки будешь прогревать минут сорок.

Не мешкая, оставив ребенка на коленях, я сняла с себя всё, что было выше пояса. Оставила только бюстгальтер. Выпутала ребенка из своей куртки, пледа, его тонкого белого комбинезончика, оставив только шапку на его голове.

— Девочка! — всхлипнула я громко, прижав крошку к груди. — Пуповина в зеленке.

— Новорожденная, — холодно заключил Михаил Захарович и укрыл нас всей одеждой, что осталась на моих коленях. — Холодная?

— Ручки и ножки очень холодные. И носик. И щёчки.

— Твою мать! — рыкнул мужчина и вдавил педаль газа еще сильнее в пол.

У подъезда к городу нас встретила машина ДПС с мигалками и сиренами. Я испугалась, что нас могут задержать за превышение, и мы потеряем, возможно, драгоценные минуты для жизни малышки, что продолжала плакать и трястись на моих руках.

— Это сопровождение. Не бойся, — Михаил Захарович положил свою ладонь поверх моей руки, обнимающей ребенка, а я переплела наши с ним пальцы. Мне было страшно. Так страшно, как никогда еще не было.

В сопровождении сотрудников ДПС мы без пробок и задержек доехали до больницы, у которой нас уже встречала бригада врачей.

Ребенка я отдала только когда вошла в больницу, не желая, передавать малышку на холоде.

Зажав рот ладонями, взглядом проводила быстро удаляющихся врачей, которые находу оценивали состояние крошки.

— Надень, — мягко произнес Михаил Захарович, протянув мне мою теплую кофту. Продолжая смотреть туда, куда унесли малышку, я как амёба надела кофту. — Всё, Маруся. Всё, — на затылок легла мужская ладонь и просто прижала меня лицом к широкой мужской груди. Сильные руки обхватили моё тело и крепко обняли. — Ты умница, — шепнул Костров, обнимая меня и поглаживая по спине.

Вцепившись в его свитер пальцами, не могла перестать плакать.

— Как там можно, Михаил Захарович? Она же еще совсем крошка! Как так можно поступать с человеком? За что? Что она сделала?

— Не медведей нужно бояться, Маруся. Не медведей…

— Пиздец…

Лена шумно выдохнула, откинула голову назад, мягко ударившись затылком и дверцу духовки и застыла взглядом на потолке.

Сардоническая усмешка сорвалась с её губ, когда по щеке скользнула слеза.

— Я просто не понимаю, — выронила она хрипло. — Почему? Как так получается, Марусь?… У меня два высших, квартира, машина, я могу обеспечить хоть десятерых. Не пью, не курю, витамины, спорт… А рожают эти… которые, залетела, как вдохнула, ради, как пёрнула, и выбросила ребенка, как люди мусор не выбрасывают. Почему? Где справедливость? Может, тоже начать бухать, жрать с помойки, трахаться с кем попало, а не с любимым мужем. Как нужно жить, чтобы заслужить ребенка? Что я делаю не так, что именно мне не дано быть матерью? Я как дура десять лет мечтаю о том, как прижму к груди своего самого любимого человечка на свете; втайне от мужа покупаю детские вещи, надеясь, что если они появятся в доме, то и ребеночек появится; начала верить и в Богу и в чёрта, чтобы уже хоть кто-нибудь из-них дал мне малыша, о котором я последнее время даже мечтать уже боюсь, чтобы лишний раз не расстраиваться. А эти… — указала Лена в пустое пространство перед нами. — Почему?

Высунув руки из-под пледа, я притянула плачущую подругу к себе и крепко обняла.

Сотрясаясь от тихих всхлипов, Лена легла головой мне на бедра и свернулась, прижав ноги к груди.

— У тебя всё будет, Лен. Обязательно будет, — шепнула я ей, поглаживая волосы. Стянула с себя плед и накинула на подругу, которая притихла, явно погруженная в свои мысли.

— Как она? Камаз что-нибудь рассказывал? С малышкой всё хорошо? — поинтересовалась Лена, стараясь отвлечься.

— Михаил Захарович сказал, что сейчас всё хорошо. Переохлаждение средней тяжести. Около двух часов девочка пролежала на холоде. Сейчас за ее состоянием следят врачи.

— Кошмар! Хорошо, что сегодня был относительно теплый день. Но все равно холодно. Тем более для новорожденной.

— Врачи сказали, что малышке меньше суток. Судя по тому, как обработана пуповина, рожали ее в роддоме.

— Значит, это существо, которое ее родило, быстро найдут, — уверенно и озлобленно произнесла Лена. — Я хочу лично посмотреть ей в глаза и своей рукой вырвать все придатки. Без наркоза, анестезии и молитвы.

— Когда я звонила, Михаил Захарович сказал, что как раз едет по адресу.

— Работёнка у него, конечно, — покачала головой Лена, снова усаживаясь рядом со мной на полу. — Уже почти десять. Ладно, Марусь, мне домой пора. Лёшка там, наверное, уже заждался.

— Только давай ты не за рулём. Закажи такси.

— Да, — кивнула Лена, утирая в уголках слёзы. — Ты права. В моем состоянии… Тогда я утром машину заберу. Хорошо?

— Конечно, — приобняла я ее и помогла встать с пола.

В прихожей Лена одевалась неспеша. Событие сегодняшнего вечера выбило из колеи всех, кто о нём узнал. Лично я сегодня точно не усну. У меня до сих пор тряслись руки, и морозило каждый раз, стоило мне вспомнить лицо малышки и ее тихий плач. Казалось, что я не могу согреться, сколько бы одежды и одеял на мне не было.

И малышка… Совсем одна, никому не нужная, выброшенная теми, кто должен любить ее безусловно.

— Лен, — слетело с моих губ. — А ты не думала усыновить ребенка?

— Удочерить, — улыбнулась Лена горько. — И об этом я подумала ровно в ту секунду, когда ты мне по телефону сказала о случившемся. В эту же секунду в моей голове вспыхнула эта мысль и горит до сих пор. Но, Марин, ты же понимаешь, что я живу не одна. Я замужем. И такое решение одна я принять не могу.

— Поговори с Лёшей. А хочешь, я поговорю? — неожиданно в моей голове созрел, на мой взгляд, безупречный план. — А давайте, вы её удочерите, а воспитывать буду я? Я вообще всё делать буду! Я бы сама её забрала, но мне с моей зарплатой, ипотекой и одиночеством никто не доверит ребенка. Ты бы её видела, Лен. Она такая крошечная. У нее такие яркие голубые глазки. Большие-большие. И реснички…

— Не трави душу, — остановила меня Лена, снова отирая потоки слёз по щекам. — И хватит с тебя геройства, Марин. Я поговорю с Лёшей. Хорошо?

— Хорошо.

Крепко обняв подругу на прощание, я проводила ее взглядом. С балкона проследила за тем, чтобы она села в машину такси, а не в свою.

В своей комнате, свернувшись калачиком на кровати, я сжимала в руке телефон, ожидая, когда мне позвонит Михаил Захарович. Он обещал, что позвонит, когда освободится.

И не обманул.

— Да! — ответила я на звонок, едва вибрация коснулась ладони.

— Почему не спишь? — усталый тихий голос с легкой хрипотцой подействовал на меня как успокоительное. Сердце перестало барабанить к груди как сумасшедшее, а дыхание выровнялось.

— Разве получится? — задала я встречный вопрос и услышала, как Михаил Захарович протяжно выдохнул. Курит — сразу поняла я. — Вы нашли… их?

Сказать слова «родители» или «мать» не поворачивался язык.

— Нашли, Маруся. Нашли.

— И что они? Они хоть сожалеют?

— Они сожалеют только о том, что не взяли побольше бухла и придется идти еще за одной бутылкой.

Глупый вопрос. Согласна. О каком сожалении можно говорить у таких, как сказала Лена, существ?

— Их накажут?

— Они задержаны. А дальше уже решаю не я. Но из всех вариантов, что перечислил сожитель той мрази, оставление в лесу на снегу был самым гуманным.

— Какой ужас! — накрыла я рот ладонью и зажмурила глаза, из которых хлынули слёзы. — За что они так с ней?

— Не знаю, Маруся. Не знаю, — вздохнул Михаил Захарович. В телефоне повисла пауза, и ничего не хотелось говорить. Но и трубку бросать тоже не хотелось. Даже такое присутствие Михаила Захаровича рядом со мной дарило мне какое-то умиротворение и спокойствие. Будто я подсознательно знала и понимала, что рядом с ним я в безопасности. — Поешь, — вдруг сказал Костров.

— Что? — не поняла я, ко мне он обращается или уже нет.

— Наверняка, до сих пор ничего не ела. После шашлыков прошло шесть часов. Поешь, Маруся. Хоть тех червей зеленых пожуй.

— Это фасоль, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Тогда и вы тоже что-нибудь поешьте. Только обязательно. Хорошо?

— Постараюсь, — выронил Михаил Захарович тихо. И снова повисло молчание, от которого в солнечном сплетении становилось всё теплее с каждой секундой. — Спокойной ночи, Маруся. Постарайся уснуть после того, как поешь.

— И вы. Спокойной ночи, Михаил Захарович.

Чувствую себя преступницей, которая еще и с уроков сбежала.

На самом деле, не сбежала, а ушла, как и положено — в конце рабочего дня. Но всё равно тревожно. Еще и врачей обманула, прикинувшись следователем. Зачем, спрашивается? Могла бы просто сказать, что я та самая девушка, которая спасла малышку из снежного холодного плена. Наверняка, меня бы и так пустили.

Или нет?

В любом случае, пришлось перестраховаться и сочинить целую легенду, почему мне нужно быть именно здесь и держать крошечную спящую малышку за ручку.

Какая она великолепная! Две ночи подряд мне снится. И две ночи подряд я боюсь опоздать, даже зная, что она уже в безопасности.

— Красавица, — шептала я тихо, боясь разбудить малышку.

— А та красавица, что в очках, сейчас по жопе получит, — раздался тихий мужской голос над головой.

Казалось, что сердце внутри замерло, и меня вот-вот покинет сознание, будто я преступник, которого поймали на месте преступления.

— Михаил Захарович, — выдохнула я с облегчением, когда обернулась и по серым глазам над медицинской маской узнала Кострова.

— Ты где ксиву-то взяла, следачка?

— В магазине сувениров, — достала я из кармана удостоверение, в котором значилось, что я являюсь генералом Юбилеевым.

— Ты еще и по званию меня обогнала, — взметнулись брови мужчины, пока он разглядывал удостоверение. — И как ты с этим фантиком умудрилась попасть не за решетку, а в палату?

— Я очень быстро показала удостоверение и очень много полицейских терминов сказала. Даже вот, — указала я себе в ноги, где лежала папка с подписью «Дело №…» и ручка, вложенная в нее. — В школе взяла.

— Подготовилась, — одобрительно хмыкнул Михаил Захарович. — Только следаки так не работают. Допрос младенца, Марусь? Серьёзно?

— Но получилось же.

— Конечно, получилось. Мне позвонили, и у тебя получилось.

— Оу, — выдохнула я и пристыжено опустила взгляд. Сейчас мне, наверное, влетит, и я сяду за подделку документов. С моей удачливостью именно так и случится. — Простите.

— И чего ты здесь забыла, Маруся?

— Просто… — пожала я плечами и кончиком пальца погладила крошечные пальчики девочки. — Не могу перестать о ней думать. Думала, если не увижу сегодня, то с ума сойду.

Михаил Захарович обошёл кувез, в котором спала девочка, и нерешительно коснулся пальчиков другой ее руки указательным пальцем. Маленький кулачок слегка сжался, крошка зашевелилась, а Костров отпрянул, словно испугавшись, что сделал малышке больно.

— Что там твои друзья? — спросил он, отойдя в угол палаты. — Решились?

— Да, — улыбнулась я. — Они согласны. Лена сказала, что это был самый долгий и тяжелый разговор за всю историю их отношений. Но я очень рада и горжусь ими. Они приняли правильное решение. Лена уже обратилась в опеку, чтоб узнать, какие документы и условия нужны. А Лёша переделывает пустующую комнату в их квартире в детскую для девочки.

— Если они, действительно, настроены решительно, и ты за них ручаешься, то я могу помочь ускорить процесс удочерения. С теми, кто ее оставил в снегу, уже всё решено, остались формальности.

— Правда?! — я смотрела на мужчину не моргая, едва сдерживая слёзы благодарности. — Вы правда им поможете?

— Если ты ручаешься за своих друзей, то…

— Ручаюсь-ручаюсь! Я всё сделаю. Всё, что попросите! — быстрыми шагами я подошла к Михаилу Захаровичу и бросилась на его шею, крепко обняв. — Спасибо Вам, Михаил Захарович!

Поцеловала туда, где под маской была колючая щетина на щеке, и слегка смутилась, поняв, что позволила себе лишнее, когда Костров слегка отклонил голову назад и вопросительно взглянул на меня сверху вниз.

Плавно убрала руки с его шеи, а он, вместе с тем, свои с моей талии. Я даже не заметила, что он меня тоже обнимал. Настолько была счастлива и счастлива до сих пор, что еще немного, и разбужу всех детишек, что были в палате.

— Звони, — повел мужчину бровью.

— Кому? Куда звонить?

— Друзьям своим. Или они не хотят увидеть свою будущую дочь?

— Вы… можно? — я точно сейчас расплачусь. — Прямо сейчас? Прямо сюда?

— Маруся. Не тупи. Под мою ответственность и побыстрее, пока я здесь. Конец рабочего дня, а я не спал сутки.

Трясущимися руками, плохо различая, что написано в телефоне, я позвонила Лене и попросила приехать сейчас же.

Через полчаса запыхавшиеся друзья с растерянными и словно напуганными глазами в сопровождении Кострова, который их провёл, подошли к двери палаты, где их ждала дочка.

— Маруся, — всхлипнула Лена и торопливо закинула голову назад, сдерживая слёзы.

— Тише-тише, — успокаивала я ее, как могла, параллельно надевая стерильные перчатки на ее руки и завязывая одноразовый халат. — Всё будет хорошо. Всё уже хорошо.

В стороне Михаил Захарович тоже помогал Лёше надеть халат, в котором тот, практически обездвиженный от волнения, запутался.

Когда Лёша и Лена были одеты, и медсестра одобрительно кивнула, запустив их в палату к малышке, я замерла за дверью, чтобы не мешать семье воссоединиться. Позволила себе лишь наблюдать за ними через окно в двери.

Медсестра аккуратно взяла малышку на руки и передала в руки Лене, которая, казалось, каждую секунду уточняла — «правда можно?».

Едва Лене вложили в руки малышку, как она расплакалась, уткнувшись лбом в плечо мужа, который тоже не смог сдержать эмоций, бережно касаясь ручки своей дочки.

— Маруся, уплывешь, — в голосе Михаила Захаровича слышалась добрая улыбка, а я только сейчас заметила, что по моим щекам текут реки слёз. Так много от счастья я не плакала еще никогда. — Иди сюда.

Костров положил ладонь на плечо, бережно снял с моего лица очки и прижал к своей груди, обхватив руками.

И снова я плакала на его груди и цеплялась руками за свитер, как в тот день, когда мы привезли в эту больницу малышку. Только тогда я плакала от горя, несправедливости и жестокости, с которой к девочке отнесся этот мир. А сейчас я плакала от понимания того, что у малышки теперь точно всё будет хорошо.

— Нет, Тём. Никаких девочек.

— Да, пап!

— Ты сам выбрал празднование Нового года у бабушки с дедушкой, так что, будь добр, отсиди всё мероприятие от звонка до звонка.

— Но…

— А завтра утром можешь валить хоть на все четыре стороны к своей Зарине. Домой в одиннадцать.

— Утра? — вопль разочарования в трубке.

— Если посрамишь честь Костровых в глазах девушки, то утра. А так, жду тебя вечером.

— Ладно, — согласился малой нехотя. — С Новым годом.

— Угу. Бабку с дедом там не терроризируй.

— Понял. Пока.

— Давай.

Оставил телефон рядом с собой и откинулся на спинку дивана, надеясь, наконец, расслабиться и постараться уснуть пораньше.

Закинув руки за голову, тихо хохотнул, поняв, что малой рассчитывал на то, что убежать от бабушки с дедушкой на свиданку ему будет проще, чем от меня. Колобок, блин.

Веки отяжелели и меня снова начало клонить в сон. Три дня выходных впереди звучали как фантастика, и в этой фантастике я собирался исключительно спать и жрать, когда не сплю.

Телефон у бедра подсказал мне, что моим планам суждено пойти по одному месту. Обычно, когда звонят мне, то ни к чему хорошему это не приводит. Обычно, это очередной пиздец под соусом еще большего пиздеца.

Маруся.

Ну, вот. Я же говорил.

Наверняка она наткнулась на какой-нибудь наркопритон, и меня снова ждёт работа. Это же Маруся…

— Да, — ответил я, прочистив горло.

— Здравствуйте, Михаил Захарович! — бодрый голосок, как конфетти. Отмечает, поди, уже. — Я… я не помешала?

— Нет, Маруся. Я собирался поспать.

— Поспать? В новогоднюю ночь?!

Того, гляди, прибежит и отмудохает меня указкой.

— Да, Маруся. Поспать. В новогоднюю ночь спать не запрещается.

— А я думала, вы с Тёмой отмечаете. Ну, знаете, суровым мужским коллективом, — в ее голосе слышалась смущенная улыбка.

Закрыв глаза, перекатился на бок, оставив телефон лежать на том ухе, что было сверху, чтобы не держать его.

— Тёмка остался в не менее суровом коллективе бабушки и дедушки.

— Мм, — протянула Маруся, явно пытаясь подобрать тему для разговора. — А я позвонила, чтобы вас с Новым годом поздравить. Наступающим. Через два часа.

— Поздравляй, — улыбнулся я уголком губ, словно за закрытыми веками мог видеть, как она опустила голову и улыбнулась, машинально поправив очки.

— С Новым годом, Михаил Захарович, — с легким смешком произнесла Маруся.

— Взаимно.

— Вы, получается, сейчас дома один? Я тоже.

Не понял! Глаза открылись сами, а над переносицей столкнулись брови.

— Почему ты одна? Разве ты не должна быть с подружками, с родителями, с сестрой… Или кто там у тебя ещё?

— Лена и Лёша в хлопотах. Кстати, спасибо Вам, Михаил Захарович, еще раз, что устроили на сегодня и завтра встречу с малышкой. Представляете, они ее Мариной назвали! В честь меня.

— Неудивительно, — улыбнулся я, снова закрыв глаза.

— А к родителям я не поехала в этом году. Мира, моя младшая сестра, решила познакомить наших родителей со своим женихом. В общем, я там лишняя. Да и не хочу я, чтобы родители смотрели на меня косо. Младшая сестра привела жениха, а я по уши влезла в ипотеку. Так что подожду еще годик, пока родители успокоятся, а следующий Новый год уже буду встречать с ними. Там и долг по ипотеке, как раз уменьшится.

— Родители могли бы тобой гордиться. Ипотеки на дорогах не валяются, а вот женихи…

В трубке раздался тихий смешок, а затем очень сильный кашель.

— Ой. Это я клея нанюхалась, — сдавленно произнесла Маруся.

От неожиданности открыл глаза и уставился прямо перед собой.

— Клея? Какого… клея?

— Ну, вообще, это жидкие гвозди, но на тюбике еще написано, что это универсальный строительный клей.

— А нахрена тебе в новогоднюю ночь понадобился универсальный строительный клей? Елка с потолка падает?

— Нет. И вместо елки у меня кактусы. Просто мне сестра подарила панели, такие, ну, знаете, как мозаика. Я думала, их просто и быстро приклею на стену, но что-то пока не получается. Да и от запаха клея уже кружится голова.

— Маруся… — вздохнул я, присаживаясь на диван. — Открой окно, проветри квартиру и жди меня. Приеду, прослежу, чтобы тебя не накрыло. Да, и от открытого окна подальше держись.

Приедет? Сейчас? Зачем он приедет?!

Не надо ко мне приезжать!

— Михаил Захарович, — попыталась я возразить в трубку, но звонок уже был прекращен.

— Ой, мамочки!

Отошла от открытого окна подальше и бегло оглядела гостиную, которая была завалена панелями. Еще и воняло как на стройке.

А про свой внешний вид я вообще молчу: старая футболка в пятнах, растянутые лосины, в которых я когда-то занималась йогой. Кто в таком виде гостей встречает?

Наспех привела себя в порядок, переоделась в новый домашний костюм, состоящий из шорт и свободной кофточки, который был таким плюшевым и белым, как облачко, что я почти год откладывала его для того, чего-то особенного. Думала, в новогодние праздники красивой полежу под пледом перед телевизором. Что-то особенное, похоже, случилось, но без «полежать под пледом».

Причесала волосы, собрала на макушке шишку и выпустила пару прядей по сторонам от лица. Миленько.

Улыбнулась своему отражению и в каком-то странном предчувствии с колотящимся в груди сердцем стала ходить по квартире, не в силах найти себе место и хоть немного успокоиться. Это же Михаил Захарович! Если он увидит, как сильно я ему рада, что насторожится или, вообще, испугается и уедет обратно домой.

Нужно успокоиться.

Вдох носом, выдох ртом. И так раз пять.

Фух! Вроде, отпустило.

В дверь раздался звонок.

А нет. Не отпустило.

Сердце вновь забилось в груди, как бешеное. Неконтролируемая широкая улыбка растянула губы. Пробегая мимо зеркала в прихожей, снова оценила свой внешний вид и была удовлетворена увиденному. Открыла дверь, надеясь, что голос не сорвется на радостный вопль при виде Михаила Захаровича, но улыбка тут же слетела с моего лица, а сердце, которое буквально только что порхало в груди, упало в пятки и скукожилось.

— Привет, Марина, — сказал Витя.

Если бы это было возможно, то от звенящей пустоты, в которую Витя уронил своё приветствие, у меня бы треснули очки.

Что он здесь забыл? Что еще ему от меня нужно?

Боже, как же он жалок. Бледное приведение за моим порогом. Сияет только маникюр, который лучше моего. И это пошлая красная роза в его руках. Мерзость. За шесть лет можно было бы запомнить, что я их ненавижу.

— Что тебе нужно? — произнесла холодно и подчеркнуто прикрыла за своей спиной дверь, давая понять, что внутрь моей квартиры он никогда не попадёт.

— Я… прости меня, Марин, — его губы дёрнулись, пытаясь изобразить сожаление, но я видела лишь отвращение. И чувствовала то же самое. — Я виноват. То, что я сказал… я так никогда не думал. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Эти шесть лет, что мы были вместе… — на этих словах он посмотрел в мои глаза так, словно пытался выдавить из себя хоть слезинку, пока я пыталась сдержать тошноту уже не от запаха клея. — … были лучшими годами в моей жизни. Давай вернем всё назад. Слышала, с кем Новый год встретишь с тем его и проведешь? Я хочу встретить его с тобой, Марина. Красавица моя…

Мой кулак сам, по какой-то неведомой мне траектории и с несвойственной мне силой влетел в Витин нос. От боли, прострелившей костяшки пальцев и руку до самого локтя, меня сложило пополам. Кулак пришлось зажать между коленями, наивно надеясь на то, что это хоть как-то облегчит мою боль.

Ничего подобного.

— Козёл! — прошипела я сквозь стиснутые зубы. Попыталась выпрямиться и гордо держать осанку, но, стоило поднять взгляд на ссутулившегося и едва не плачущего, но хныкающего Витю, держащегося за свой нос, как стало смешно. — Ты даже дерешься как баба.

Острый Витин взгляд впился в моё лицо. В несчастную сиротку со сломанным носом и розой вселился демон.

— Это потому что я тебя еще не бил, уродка фригидная! — трясясь как истеричка, выплюнул Витя и сделал широкий шаг ко мне с явным намерением ответить за кровоточащий нос равносильным ударом.

— Ну, это ты зря, петушок. Маруся, подержи-ка, — буднично, как на прогулке по солнечному лугу, Михаил Захарович передал мне корзинку, наполненную продуктами. Повернулся к Вите и, едва шевельнув рукой, заставил того стечь вниз по двери соседей напротив. Как мешок с мусором Костров поднял за шкирку держащегося за живот Витю и вопросительно на меня посмотрел. — Поджопник? Или сам пусть катиться?

Два поджопника! И можно я сама ему их выдам?

— Пусть сам катиться, — ответила я гордо и сдержано. Не хватало еще, чтобы в моих личных разборках участвовал Михаил Захарович.

Коротко кивнув, Костров отпустил воротник Витин модной дубленки, подошел ко мне практически вплотную, завел руку за мою спину и открыл дверь в мою квартиру, пропуская меня первой. Закрыл за нами дверь и забрал у меня увесистую корзинку с продуктами.

Едва мои руки опустели, как я снова схватилась за ушибленный кулак и начала припрыгивать по гостиной, едва сдерживая слёзы от боли.

— И как вы, мужчины, после первого удара бьёте еще и еще раз? Как же больно! М! — стонала я, пока Михаил Захарович раздевался в прихожей.

— Пошли, бедовая. Опять тебе первую медицинскую оказывать придется.

Усадив меня на диван, мужчина вынул из морозилки упаковку с пельменями-малютками.

— В садике напротив в курсе, что ты у них пельмени пиздишь? — усмехнулся Костров. Обошёл диван, сел напротив меня на журнальный столик, бережно взял мою боевую руку в свою и ласково погладил раскрасневшиеся костяшки подушечкой большого пальца, чтобы затем резко приложить к ним холод пельменей.

— Ауч! — вздрогнула я, собравшись обороняться, но тут же отбросила эту идею, когда пришло понимание того, что холод облегчил боль. — Спасибо.

— Я смотрю, полкан еще легко отделался после знакомства с тобой, — хохотнул Костров.

— Спасибо, что приехали, Михаил Захарович, — улыбнулась я, мельком посмотрев на его лицо, и снова опустила взгляд на наши руки. Поправила очки на переносице здоровой рукой и сосредоточилась на ощущениях отступающей боли. — А зачем вы такую большую корзину с продуктами привезли? Там даже ананас?!

— А что мне с ней одному делать? Твои друзья подарили, а один я столько не съем и не выпью. Будешь помогать.

— Боюсь, в имеющихся масштабах моя помощь будет не слишком ощутима, — улыбнулась я и втянула носом воздух. — Клеем всё равно пахнет.

— Давай закончим твою картину, пока тебя не накрыло, — Михаил Захарович убрал с моей руки пачку пельменей и оценил травму, очевидно, придя к выводу, что холода мне будет достаточно. Оно и хорошо, а-то от холода пальцы начали неметь. — Ты где, кстати, такой вонючий клей взяла? — спросил мужчина, закидывая пельмени обратно в морозилку.

— В строительном. И мне сказали, что он самый мощный.

— Из-за вони, наверное, — поморщился недовольно Костров и, заведя руки за голову, стянул с себя свитер, а за ним, немного подумав, и футболку тоже. — Тебя же ничего не смущает? — указал он на себя.

— Эм… — зависла я на его торсе и тут же торопливо подняла взгляд на серые глаза, состроив такое лицо, будто мы на родительском собрании. — Нет. Нет, Михаил Захарович, не смущает. Я уже видела вас голеньким. По пояс. Сверху, — добавила я торопливо, понимая, что начала краснеть вместе с очками.

— Я и снизу могу. Хрен знает, как на меня твой чудо-клей подействует.

— Я держу.

Михаил Захарович обеими ладонями прижал предпоследнюю деталь картины. Остался только левый угол и мы, наконец, сможем дышать, не боясь отравиться парами клея.

— Маруся, подмажь слева. Нижний угол отходит.

— Сейчас. Секунду, Михаил Захарович, — торопливо взяла с полки только что положенный на нее тюбик с клеем и подбежала к Кострову, прижимающему пластиковый прямоугольник к стене. — Простите. Извините.

Пришлось подобраться ему под руки, чтобы было удобнее намазать отошедший уголок клеем. Желая убедиться в том, что основательно всё промазала клеем, посмотрела на прямоугольник, наклоняя голову из стороны в сторону, чтобы лучше разглядеть и понять, не путаю ли я тень с дыркой.

— Маруся, ты сейчас своим волосатым помпоном мне нос сотрешь, — усмехнулся мне в макушку Михаил Захарович, а я за своим разглядыванием косяков совсем забыла, что забралась ему под руки, да еще и пучок на голове весь вечер ношу.

— Ой, — улыбнулась я смущенно. Быстро развернулась на месте и так и осталась стоять у стены между упертыми в нее руками Михаила Захаровича. Его шрамы снова завладели всем моим вниманием. Лучше бы он не снимал футболку. Я весь вечер кошусь на его торс, разглядывая каждый шрамик. Наверное, из-за этого мы так безбожно долго клеим это нарисованное окно.

— Что там увидела, Маруся? — раздался голос сверху, а теплом дыхания обдало лоб. — Дырку, которую заклеить нужно?

Ага. Там, где должно быть ваше сердце.

Нет. Михаил Захарович хороший. Очень хороший. Да, грубый, да, немного (много) мужлан, но сердце у него точно есть и оно очень доброе.

— Откуда он у вас? — спросила я, слегка коснувшись светлого шрама на его ребрах с правой стороны. Костров слишком очевидно напрягся, а по коже его пробежали мурашки, которые тут же исчезли. Быстрее, чем круги на воде. — Не расскажете? — заглянула я в его серые глаза, что смотрели сейчас на меня совершенно не по-доброму.

Может, стоить ему напомнить, что у него доброе сердце, пока он не пришиб меня на месте за, похоже, лишнее касание и неуместный вопрос.

— Я рассказываю тебе об этом один раз, ты молча слушаешь, не перебиваешь и больше никогда об этом снова не спрашиваешь, — сухо и холодно, словно пулями выстрелил, произнес Михаил Захарович.

Почувствовала себя виноватой, но молча и коротко кивнула.

— Этот шрам и мелкие рядом с ним… — начал Костров, но тут же осекся, похоже, решив, что ни с того начал. — Когда с моей женой и ребенком случилось то, что случилось, я бухой сел за руль. Не помню, сколько выпил, но помню, что так было нужно. Сел за руль, выехал на встречку. Сам. Тогда мне тоже так было нужно. Обрадовался встречному «камазу». Иронично, всё-таки, получилось. А потом… — Михаил Захарович шумно вздохнул, словно переведя дух. — А потом я вспомнил про Тёмку, подумал о том, что он, вообще, один останется, если и со мной что-нибудь случится, и свернул в сторону прямо перед носом «камаза». Но всё равно улетел в кювет. А этот шрам и еще несколько рядом с ним — это застрявшие во мне осколки лобового. Всё услышала? Запомнила? Удовлетворена? Кивни.

Рефлекторно быстро кивнула, едва сдерживая слёзы от истории, которая хоть и была рассказана сдержанным сухим тоном, но была пронизана такой болью, что, казалось, больно было даже мне.

— Если разревешься, я уйду прямо сейчас, и видеться мы будем только на родительских собраниях. А я на них почти не хожу, насколько ты знаешь, — строго, глядя мне прямо в глаза, произнес Михаил Захарович.

Хотелось сказать, что я не плачу и не собираюсь, только бы он не уходил. Но я понимала, что стоит мне открыть рот, как с губ точно слетит всхлип, а из глаз и носа что-нибудь капнет. Поэтому просто молча преодолела оставшийся между нами шаг, нерешительно обхватила руками крепкий горячий торс мужчины и прижалась щекой к его груди. Зажмурила глаза и крепко-крепко обняла Михаила Захаровича, боясь даже дышать, чтобы он не понял, что глубоко внутри я ревела белугой, утопая в слезах.

— Если хочешь придушить меня, чтобы я не заметил, как у тебя там сопли пузырятся, то сдавливай, Маруся, мне шею, а не рёбра.

— А знаете, что я заметила, Михаил Захарович? — спросила я, взяв себя в руки, но от мужского торса не отлипла и глаза поднять пока не рискнула.

— Рискну спросить — и что же?

— Что мне нравится вас обнимать. Вы так мило реагируете на мои объятия, — улыбнулась я. — Хмуритесь, будто вам это не нравится, но я чувствую, что вам приятно. Можете даже не признаваться мне, я и так знаю, что вам нравятся мои внезапные объятия.

Грудная клетка под моей щекой сотряслась от тихого смешка.

— Почему вы смеетесь? Я вас раскусила?

— Вспомнил старый прикол о том, как четкий план пошёл по пизде. Во всех смыслах.

— То есть?

— «Я годами вырабатывал плохую репутацию, был жесток, все меня ненавидели. И тут вдруг появляется какая-то баба, и всё, я «зая»».

Собирая целлофан от картины, которую мы клеили около часа, поймал Марусин взгляд и скромную улыбку, которую она тут же попыталась спрятать за почесыванием носа.

— Чему улыбаешься? — подловил я ее.

— Ничему, — кучерявая голова тряхнулась, отчего медные пружинки пришли в движение. — Просто.

— Что «просто»?

Маруся замялась, но потом сдалась. В глаза мне, правда, так и не рискнула посмотреть.

— Вы сказали про «заю», и я теперь не могу перестать думать о том, что вы «зая». Вам идёт.

— Не балуйся, — хохотнул я. — Дядя давно и безнадёжно Камаз. До «заи» уже не обчешешь.

— Это вы просто не пробовали. Но, уверена, вы обязательно найдёте ту, которая… обчешет ваш до зайца.

— Почешет мне яйца? — переспросил я, специально исковеркав всё, что Маруся только что мне милым голоском нащебетала.

— Михаил Захарович! — цокнула Олеговна возмущенно. Того, гляди, очки треснут. — Я про любовь и ласку, а вы про что?!

— Про то же самое. С яйцами грубо нельзя. Они любовь и ласку любят. Как зайки, только яйки.

Дешевая провокация, но так забавно наблюдать за тем, как Маруся смущается, но вместе с тем пытается возмутиться, держа лицо правильной училки.

— Принимай работу, — указываю я на картину, вони от поклейки которой хватит на всю девятиэтажку.

— Очень! Очень красиво, Михаил Захарович! — большими и круглыми глазами Маруся смотрела на стену перед собой, где теперь красовалось фальшивое окно в Париж. — А вам нравится?

Цветочки, вазочки, завитушки, занавесочки? Конечно! Я же в этом спец.

— Нормально, — пожал я плечами. Собрал оставшийся хлам и утрамбовал его в мусорный пакет. Завязал и быстро вынес в мусоропровод, уворачиваясь от Маруси, которой приспичило завернуть меня в куртку.

— Простынете же, Михаил Захарович!

— Где? В подъезде на шестом этаже? У мусоропровода? Не смеши, Маруся.

— Безответственно, — заключила она. Цокнула язычком и, оставив мою куртку в покое, утопала в кухню, где начала шуршать наполнением корзины, которую я с собой приволок.

Встал рядом с ней у раковины, помыл руки и тоже приступил к накрыванию стола плечом к плечу с Марусей. До курантов еще двадцать минут, а Маруся трясется всем телом, пытаясь открыть банку с маслинами.

Сильная и независимая, блин.

— Дай сюда, — забрал у нее банку и сам открыл, почти не напрягая рук. Вопросительно посмотрел на Маруся, молча спрашивая о том, как у нее, в таком случае, хватило сил на то, чтобы поднять эту банку.

— Я просто вам там немного сместила крышечку, — невозмутимо ответила она.

— Да, Маруся, крышечку ты мне точно сместила. Давай шампанское. Открою. А-то ты мне крышечку снесешь, а не просто сместишь.

— И охота тебе потом столько посуды мыть? — повел я иронично бровями, наблюдая за тем, как Маруся раскладывала мясную уже готовую нарезку из упаковок по блюдечкам. — Упаковка — это уже посуда. Бери и жри.

Потянулся к салями и получил смачный увесистый шлепок по пальцам.

Оба с Марусей изумленно выпучили глаза друг на друга.

— Ой, — выронила она, краснея, и тут же сграбастала мою руку в свои ладони. — Это я случайно, Михаил Захарович. Рефлекторно как-то получилось.

— Да ладно, — хохотнул я, давая ей понять, что ничего ужасного она не сделала и может расслабиться, пока сознанку не потеряла из-за прилива крови к кучерявой голове. — Это даже приятно, Маруся. Будто домой к родителям попал, и колбасы из-под маминого ножа попытался стащить.

— Вот держите, — Маруся отпустила мою руку и поднесла кусок салями к моим губам.

— Ну, так мама мне не делала. Обычно, после шлепка по руке я получал еще подзатыльник, потом поджопник от бати, и потом спокойно шёл обижаться в свою комнату. Голодный.

— А давайте мы не будем с вами обижаться друг на друга. И колбасу съешьте уже. Сегодня можно.

Приоткрыл губы и позволил Марусе вложить мне в рот кусок салями. По щекам ее снова растекся румянец, пока она залипала на то, как я жую.

Словно поняв, что я всё это время за ней наблюдал, Маруся резко отвернулась обратно к своим многочисленным блюдечкам под любой чих.

Открыл шампанское, вместе с бокалами поставил на стол и помог Марусе стаскать на этот же стол всю заполненную ею посуду.

Оглядев придирчиво стол, Маруся кивнула каким-то своим мыслям и залезла в верхний ящик, достав оттуда большие белые свечи.

— Или это уже перебор? — спросила она у меня, будто я знал начало ее мыслей.

— Они же не ректальные? Значит, не перебор, — достал из кармана зажигалку и поджог обе свечи, пока Маруся искала спички.

— Спасибо, Михаил Захарович, — улыбнулась она и села за стол напротив. Снова подскочила, достала из ящичка вилки, опять села и снова встала, будто что-то вспомнила.

— Всё здесь есть. Сиди. Куранты пропустишь, пока скачешь.

— А давайте музыку включим? — предложила Маруся. — Первый раз хочу узнать о наступлении Нового года не из телевизора, а по звуку фейерверков за окном. Вы не против?

— Включай.

Пока Маруся бегала за мелкой колонкой, я разлил по бокалам шампанское. Поднял взгляд на вернувшуюся из своей комнаты Марусю и заметил, что она подкрасила губы чем-то блестящим. Ну, или просто заточила за углом что-то жирное. Кто этих женщин разберёт?

— Так волнительно! — вздохнула она восхищенно, принимая из моей руки свой бокал. — Я впервые в жизни встречаю Новый год не с родителями.

— Поди, и шампанское первый раз не детское пить будешь?

— Нет. Мне с восемнадцати лет можно пить настоящее шампанское, — произнесла Маруся гордо.

— С восемнадцати? Я в восемнадцать уже подумывал о кодировке, — хохотнул я, разумеется, шутя. Но, судя по строгому взгляду училки по ту сторону стола, шутка пролетела мимо. — Шучу. О кодировке не думал. Просто пил.

— Да ну вас, — улыбнулась Маруся, явно пытаясь расслабиться в моем обществе, но выходило у нее это паршиво. Одно только поправление чертовых блюдечек по тысячи раз каждое выдавало ее волнение с потрохами.

Надо ее немного споить, что ли.

— Давай-ка, проводим старый год.

Звон бокалов на фоне лёгкой музыки. Смущенная Маруся, которая хотела что-то еще сказать, но прикусила язык, пригубив шампанское. И я, который отдыхал сейчас гораздо лучше, чем делал бы это просто лёжа на диване дома.

— Пойдём потанцуем, Маруся.

Выйдя из-за стола, немного прибавил музыку на портативной колонке. Подошёл к девушке, подал руку и подождал, когда сомневающаяся в каждом своем движении Маруся примет мое приглашение.

— Вы очень галантный и милый, — улыбнулась она, не зная, куда деть свои руки.

Наверное, мне стоило надеть футболку, прежде чем пускаться с ней в пляс.

— Просто я задолжал тебе танец.

— Вы мне? Когда?

— Когда ты бухая просила меня о нем примерно на этом же месте, — бросил я и, пока Маруся зависла, переваривая мои слова, положил ее ладони на свои плечи.

— Но в остальном я же прилично себя вела, да? — спросила с надеждой пришедшая в себя Маруся.

— Конечно, — нагло врал я. Не считая раздевания, попытки поцелуя и фееричного блёва. — Ты была само очарование.

— Ну, и хорошо.

Довольная собой, Маруся робко сместила свои руки выше по моим плечам и переплела пальцы за моей головой.

Молча и пристально разглядывала моё лицо. С лёгкой улыбкой, которая иногда становилась шире, подмечала какие-то видные только ей детали, затем снова возвращала внимание к глазам.

— У вас один правый глаз всегда чуть-чуть щурится.

— Инсульт с рождения.

— Михаил Захарович! — цокнула Маруся нарочито возмущенно и хохотнула. С трудом вернула лицу невозмутимое выражение. — Не смешно.

— Я так и понял, — улыбнулся я и немного сместил руки на ее талии к спине. Из-за чего, и без того короткая плюшевая кофта, слегка задралась, позволив мне коснуться обнаженной гладкой кожи кончиками пальцев.

Маруся заметно вздрогнула, когда я, не сдержавшись, провел подушечкой пальца линию вдоль позвоночника. Зрачки моментально расширились, на выступающих ее ключицах показались трусливые мурашки. Тонкие пальцы слегка задели волосы на моем затылке, словно она хотела их пригладить, но сразу себя остановила.

— У вас над губой маленький белый шрамик в виде буквы «х». Я раньше не замечала.

— Читай дальше. Может, там еще парочка букв есть, — улыбнулся я, а сам, за каким-то чёртом, опустил взгляд на ее губы.

Красивые. Не большие, не маленькие. Как надо. Слегка покусывает нижнюю задумчиво изнутри, будто и в самом деле занята поиском других букв над моими губами.

— Маруся.

— М? — вздёрнула она подбородок, чтобы видеть мои глаза, и оказалась поймана, когда я накрыл её рот поцелуем.

Я буквально пошёл ва-банк, не зная наверняка, ответит ли она на этот поцелуй, или же я буду послан туда, откуда приехал, уже через секунду.

Это не со мной всё происходит. Не может со мной такого происходить!

Я целуюсь с отцом своего ученика?!

О, боже!

Рефлекторно льну к его телу своим, когда теплые чуть шершавые ладони скользят по моей спине. Чувствую, как он сильнее ныряет пальцами под короткую кофту, но ничего не могу сделать. Я словно парализована мягкостью и вкусом его губ. Даже короткая щетина совсем не колет, наоборот, её приятно ощущать на своей коже.

Сильные, но такие ласковые в этот момент руки плавно скользят к груди. Не встретив моего сопротивления, подушечкой большого пальца Костров касается моего твердого соска.

От поясницы вниз живота простреливает яркая вспышка. Словно он не соска моего коснулся, а зажигалкой чиркнул.

И это отрезвляет.

Едва его язык снова касается моего, как я резко толкаю Кострова в плечи и делаю шаг назад. Будто боясь, что он снова меня поцелует, вскидываю руку и зажимаю пальцами его губы.

Смотрю в его глаза, заволоченные туманом похоти, и не знаю, что делать дальше. Не понимаю, как вырулить из сложившейся ситуации и не чувствовать себя неловко весь оставшийся вечер.

— Это… это харассмент, — выдыхаю я, наконец, собрав в своей голове хоть какие-то мысли, кроме тех, в которых мне хочется обратно в его сильные руки.

Отпускаю его губы и отхожу к столу. Залпом выпиваю шампанское из своего бокала. Немного подумав, выпиваю алкоголь и из бокала Михаил Захаровича, а затем, как в каком-то бреду, хватаюсь за бутылку и присасываюсь к горлышку. Холодная шипучая жидкость приятным теплом растекается по телу, но успокоиться не позволяет. Главным образом потому, что я чувствую на спине пристальный взгляд Кострова.

— В корзине есть ещё коньяк, виски и перцовка. Тебе открыть? — с легкой улыбкой в голосе спрашивает мужчина.

Оторвавшись от бутылки шампанского, я ставлю ее на стол. Снимаю очки, растираю глаза и упираюсь в стол ладонями, словно пытаюсь отдышаться, как после длительной пробежки.

— Это неправильно, Михаил Захарович. Нам нельзя.

— Нам нельзя сосаться во время родительского собрания, Маруся, — слышу, как он приближается ко мне сзади. — Хотя, если бы я узнал тебя поближе раньше, то, возможно, мы бы уже и на родительских собраниях сосались.

Его дыхание касается моего затылка. Я чувствую, как он дышит, чувствую, как задевает губами кожу, прокладывая дорожку к уху. И от неправильности всего происходящего так хорошо, что поджимаются пальцы на ногах и хочется просить добавки.

— Михаил Захарович, — с трудом беру себя в трясущиеся совершенно неуверенные руки и разворачиваюсь лицом к мужчине. Тьма его зрачков затопила радужку и очаровала, заставив замолчать и забыть о том, что я положила ладони ему на груди, чтобы оттолкнуть.

А и чёрт с ним! Пошло оно всё! Они все…

Привстаю на цыпочках и уже сама целую его в губы, гордясь собой. Гордясь тем, что я тоже умею быть инициативной.

Крепкие руки подхватывают меня за талию и, как пушинку, поднимают над полом и усаживают на край стола.

Слышу, как за спиной гремят блюдца, которые Михаил Захарович смещает одной рукой в сторону, а другой, ныряет в мои волосы и сжимает их в кулак, окончательно меня разлохматив.

Обхватываю его бедра ногами и прижимаю к себе. Неимоверными усилиями глушу в себе странное животное желание потереться этим местом о жесткую ширинку. Я никогда так не делала и, вряд ли, когда-либо стану.

Словно услышав моё тайное грязное желание, Костров сам хватает меня за бёдра и вжимает в свою ширинку. Я чувствую плавное движение его бедер. Мы словно занимаемся сексом, не раздевшись.

Как это называется?

Петтинг?

Это называется волшебством.

Боже, как чудесно!

Будто понимая его без слов, я поднимаю руки и позволяю снять с меня кофту, в которой уже кажется жарко. Вздрагиваю, когда кожа наших тел соприкасается. Хочется стыдливо закрыть грудь руками и спрятаться. Меня никогда еще не раздевали так горячо и страстно. Да еще при свете и на столе. Обычно я уже ложилась в постель обнаженная и ждала в темноте, когда Витя ляжет рядом, и начнется процесс соития. Но то, что происходило сейчас, — совершенное безумство, хаос, неконтролируемая мной стихия. И эта бесконтрольность будоражит. Хочется узнать, что еще она для меня готовит. Какие еще мои внутренние устои способна сжечь дотла.

Костров мягко убирает мои руки от груди и кладет их на ремень своих джинсов.

Вопросительно смотрю в его глаза, не понимая, насколько он серьёзен.

Лёгкий кивок, едва заметная улыбка, и снова его губы на моих губах. Глаза закрываются в приступе блаженства, а руки сами, словно делали это уже сотни раз, расстегивают ремень, пуговицу и ширинку.

И всё.

Я не знаю, что делать дальше. Дальше никаких инструкций нет. Я в лёгкой растерянности, но тут же о ней забываю, когда влажные поцелуи спускаются вниз по шее к ключицам и груди.

Костров всасывает вершинку, а я ищу руками опору за своей спиной, чтобы дать ему больше. Снова обхватываю его бедра ногами и тяну на себя. Уже нет сил терпеть это томление внизу живота. Мне нужно хоть малейшее прикосновение ко мне там.

Внезапно Костров прикусывает мой сосок зубами, отчего я не сдерживаю стона и тут же краснею. Распахиваю глаза, боясь увидеть на мужественном лице отвращение не только от моей внешности, но еще и от тех звуков, что я только что издала.

Боже! Разве можно так громко стонать? Это же неприлично!

— Прекрати думать, — чувствую горячий шёпот у своей шеи. — Просто получай удовольствие. Как я.

— Это неправильно, — качаю головой и снова закрываю глаза, запрокидывая голову.

— Вот и я думаю, что хуйня какая-то, — резко рубит Михаил Захарович. Убирает мои ноги со своих бедер и, вынуждая меня почувствовать стыд, сводит их вместе, словно вдруг очнулся от сладкого марева и почувствовал отвращение.

И только я думаю, что на этом всё закончится, как Костров хватается за резинку моих шортов и тянет их вниз вместе с трусами. Машинально приподнимаю зад, чтобы помочь ему и тут же начинаю мечтать о пледе или, хотя бы о том, чтобы он погасил свет. Но его голодный, совершенно дикий и незнакомый мне взгляд блуждает по моему телу и оставляет горячий след и мурашки там, где только что смотрел.

Прикрываю грудь и причинное место руками, опускаю взгляд ниже к его расстегнутым джинсам и понимаю, что он возбужден. Очень сильно возбужден.

Костров снова идёт в наступление. Едва его губы касаются моих, как я забываю о том, что нужно прикрываться. Хватаюсь за его плечи, позволяя ему совершенно бесстыдно протиснуться между моих ног бёдрами.

Голым задом на праздничном столе — какой негигиеничный кошмар!

— Ты опять дохрена думаешь, Маруся — краем сознания слышу недовольный шёпот. — Расслабься.

Легко сказать. Сам-то не голый. Хотя бы в штанах. А я…

Чувствую касание мужских пальцев на внутренней стороне бедра и вздрагиваю, когда понимаю, что он движется прямо к лону.

— Не надо, — шепчу я ему в губы, вяло пытаясь оттолкнуть его руку.

— Я не сделаю тебе больно, — шепчет в ответ, и я чувствую, как его пальцы касаются влажных складок. Только с его прикосновением понимаю, насколько у меня там мокро. Как же стыдно. — Расслабься.

Его шепот определенно обладает какой-то магией, иначе я не знаю, как объяснить, что я сразу расслабилась и слегка раздвинула ноги шире, чтобы нам обоим было удобнее.

Подушечки его пальцев кружат по клитору. Я близка к разрядке настолько сильно, что уже не замечаю ни громкости стонов, ни того, как стараюсь раскрыться еще шире настойчивым мужским ласкам.

Но внезапно я забываю, как дышать, когда понимаю, что его пальцы оказываются во мне. Дёргаюсь, но соскочить не получается. Распахиваю глаза и в ужасе смотрю на мужское лицо.

— Что вы сделали? — хриплю я не своим голосом.

— Два пальца в тебя вставил, — невозмутимо произносит Костров, с легкой улыбкой глядя мне в глаза.

— Как в розетку? — спрашиваю я первое, что приходит на ум, когда его пальцы начинают двигаться во мне.

— Как в розетку. И теперь ты просто обязана трахнуть меня на все двести двадцать. Или триста восемьдесят. Сколько в тебе?

— Во мне два пальца, — говорю я чисто машинально, потому что из-за движения этих самых пальцев во мне я совершенно не воспринимаю информацию вокруг. Ловлю единый темп с пальцами и понимаю, что уже не могу терпеть. Пружина внизу живота сжимается до предела, а Костров умелым движением пальцев отпускает ее, вынуждая меня биться в конвульсиях и цепляться за мужские плечи в унисон с фейерверками, разрывающимися за окном. Если бы не рука Михаила Захаровича, поймавшая меня за талию, то я бы точно свалилась со стола, но даже лёжа на полу не перестала бы наслаждаться приступом горячего удовольствия, растекшегося теплой рекой под кожей.

— Что это было? — шепчу я в широкое плечо.

— Если не ошибаюсь, один из видов женского оргазма.

— А есть ещё какие-то?

— Не знаю. Нужно проверить.

— Нужно, — киваю согласно и тяну вниз его джинсы вместе с трусами.

— Тише-тише, Маруся, — останавливает меня Михаил Захарович с легкой усмешкой. — Сегодня удовольствие получаешь только ты. Я не захватил с собой презервативы. Не планировал, что всё так далеко может зайти.

Не зная, как на это реагировать и что сказать, молча тянусь за салфетками, стоящими у края стола, и беру одну из них. Обхватываю запястье руки Кострова, которой он во мне был и стыдливо вытираю его пальцы от своих соков. Теперь я точно больше никогда не посмотрю в его глаза.

— Кстати, не думаешь, что два моих пальца в тебе — это отличный повод перейти на «ты»?

— Сейчас я думаю о том, что было бы отлично спрятаться в каком-нибудь подвали после всего, что между нами только что произошло, — бубню я себе под нос.

Михаил Захарович прекращает мои гигиенические процедуру с его рукой и, поддев пальцами мой подбородок, вынуждает посмотреть ему в глаза.

— И что это за настроения? Тебе не понравилось?

— Понравилось. Очень. Я не знала, что так умею и что так может быть.

— Девственница, что ли?

— Наверное, — неуверенно пожимаю плечами. — Если считать потерей девственности первый оргазм, а не проникновение, то, получается…

— Ты шесть лет трахалась вхолостую? — морщится Костров, и от его сурового взгляда я прячу грудь за ладонями и сдвигаю ноги. — Нахрена?

— Просто… Так вышло. Я думала, что не умею… это… ну…

— Кончать? — говорит за меня Костров.

— Угу, — взглядом ищу свои вещи и кошусь на плед на диване.

— Знал бы, притащил бы с собой коробку гондонов.

В этот момент мой еще не остывший от недавних ярких впечатлений мозг подкидывает мне воспоминание о подарке от девчонок, который они занесли еще вчера.

— Я сейчас, — строго, почти по-учительски, произношу Кострову. Спрыгиваю со стола и, прихватив по пути плед, и завернувшись в него, быстрым шагом иду в свою комнату, открываю шкаф и достаю из него коробку размером как из-под туфель, сверху которой был нахлобучен подарочный бант, и возвращаюсь с ней обратно в кухню, где Костров, как и я, несколькими минутами ранее, пьёт шампанское прямо из бутылки. — Вот.

Ставлю перед ним коробку на стол. И молча жду, когда он её откроет.

— Однако, Маруся, — присвистывает Михаил Захарович, наконец, ее открыв. — Ты все аптеки на районе обнесла?

— Это мне Оля и Юля подарили. Сказали, что Дедушка Мороз рассказал им о моих планах на этот год. И вот. Полная коробка презервативов.

— Уверена? — спрашивает Костров, заглянув в мои глаза. А у меня уже от одного его взгляда снова тянет внизу живота.

— Я хочу, — говорю я, как есть, и сбрасываю с плеч плед, позволяя ему упасть облаком вокруг моих ног. Вышагиваю из него и льну в горячему мужскому телу. Губы касаются моих, влажный язык проникает мне в рот, и я цепляюсь пальцами за широкие плечи, когда сильные руки подхватывают меня. Поняв, что меня куда-то уносят, не глядя, ныряю рукой в коробку с презервативами и беру их горсть.

Михаил Захарович оставляет меня на диване и сам стягивает с себя остатки одежды. Едва я увидела то, что таилось у него за ширинкой боксеров, как мне захотелось снова завернуться в плед и кричать «помогите!».

— Что застыла? — слышу голос сверху, пока смотрю на подрагивающую перед глазами плоть.

— Он… вы его… натёрли? Он сильно разбух. Почему он такой… большой?

— Ну, предположим, его мне натёрла ты только что на столе. И давай-ка ты не будешь мне выкать, хотя бы глядя на мой член.

— А если в глаза?

— Так, — решительно заявляет Костров и хватает первый попавшийся презерватив, которые я рассыпала по дивану. — Пора расколдовать твою выкалку, — рвёт упаковку и под моим шокированным взглядом раскатывает презерватив по всей длине члена. — Иди ко мне.

Послушно тянусь к его рукам и теряюсь, когда мужчина усаживает меня сверху. Я в этой позе совершенно ничего не умею и не знаю, как двигаться так, чтобы хорошо было хоть кому-то из нас.

— Опять дохрена думаешь. Расслабься, — шепчет Костров мне в губы и целует. Жадно, тягуче и при этом очень нежно.

— А если вам не понравится?

— Опять на «вы»? — в голосе слышен нарочитый укор. Звонкий шлепок по заднице дезориентирует, а в следующее мгновение я оказываюсь насажена на член и едва на захлебываюсь ощущениями, чувствуя, как сильно он меня заполняет. Как туго и тесно. Цепляюсь руками за плечи, упираюсь лбом в лоб и зажмуриваю глаза, от ярких ощущений. — Нравится?

— Очень, — киваю я часто-часто.

— А теперь двигайся. Вот так, — придерживая меня за бёдра, Костров задаёт темп, и он мне определенно нравится. — И не бойся сделать что-нибудь не так. Мужик примитивен — потри его палку, и он весь твой.

— Мой?

— Твой.

Ужасно щекочет нос и сводит правую руку и ногу. Похоже, я отлежала себе часть тела. Или не я.

Открыла глаза и обнаружила себя уткнувшейся в густую черную шевелюру. Мужскую. О, боги! Мысленно поблагодарила, что это голова, а не то место, что манило меня всю ночь.

Кстати, который сейчас час? Повернула голову к тумбочке и поняла, что время уже перевалило за полдень. Очков своих не рядом не нашла. Поразглядывать сопящего Кострова не получится.

И почему мы так странно спим? Разве не женщина должна спать на плече у мужчины?

Костров спал по-хозяйски. Будто я его плюшевая игрушка, которой он уткнулся в грудь, обнял одной рукой за талию, а другую, почему-то втиснул между бедрами и, похоже, ему вполне комфортно в таком положении и ничего не затекло.

А вот у меня затекла рука, на которой покоилась его голова и нога, которая приняла на себя массу его руки.

Какой он, всё-таки, тяжелый, боже!

Начала аккуратно двигаться, желая высвободиться из его объятий и, хотя бы, принять душ. Костров сегодняшней ночью плотно занялся наверстыванием моих оргазмов. Шесть за ночь — пожалуй, я не только наверстала, но еще сделала запас на ближайшие пару лет. У этого мужчины даже руки волшебные. Ох, что они ими вытворял! И как я краснела!

К щекам снова прилил жар. Улыбаясь сама себе, как дурочка, я продолжила путь освобождения из крепких мужских объятий. Сантиметр за сантиметром моя рука выскальзывала из-под его головы. И, вот, когда я уже почти освободилась, и осталось только неслышно свалиться с кровати, сильные руки вновь загребли меня в горячие объятия.

— Куда? — хриплый ото сна голос утонул в сгибе моей шеи. Уткнувшись носом, Костров шумно и протяжно вдохнул мой запах и несколько раз сонно поцеловал.

— Мне в душ нужно, — пропищала я жалобно. Щеки запылали еще ярче. Только сейчас я поняла, что мне придется смотреть ему в глаза и о чем-то разговаривать весь оставшийся день. Тёмка вернется домой только к одиннадцати — значит, до этого времени Костров, скорее всего, будет со мной весь день.

— Не нужно, — пробормотал так, чтобы я поняла, что его слова обжалованию не подлежат. — Поспи еще. Выходной же.

— Но мне, правда, очень нужно в душ, Михаил Захарович.

— Кто, блядь?! — поднял он резко голову и строгим взглядом серых глаз зафиксировался на моем лице. — Как ты меня назвала?

— Михаил Захарович, — сказала я невинно и отвела взгляд в сторону, чтобы он меня не испепелил.

— Маруся, — Костров сместился выше и, опираясь на локоть, навис надо мной. Обхватил мой подбородок и щеки пальцами, и заставил смотреть ему в глаза. — Мой член побывал в тебе сегодня три раза за ночь. Может, уже пора перейти на «ты»? Как считаешь?

— Считаю, что мне к этому еще нужно привыкнуть, — улыбнулась я виновато.

— Привыкнуть к чему? К моему члену в тебе или к тому, что меня можно просто Мишей называть? Кстати, Мишей меня можно называть и без члена в тебе…

— Мамочки… — шепнула я, краснея настолько, что, наверное, стала похожа на помидорку. Но улыбка так и рвалась наружу, несмотря на всю похабность ситуации и вопросов. — Ну, кто так ставит вопрос? Кошмар!

Спрятала лицо за ладонями, надеясь, что, когда их уберу, лицо не будет таким красным.

— Эй, красотка, — мягко шепнул Костров и попытался убрать мои руки от лица.

Слово «красотка» стало для меня триггером. Меня будто по лицу ударили. Всё веселье словно ветром сдуло. Я сама убрала руки от лица и, резко оттолкнув Кострова, выбралась из-под него. Быстрыми шагами добралась до шкафа и, игнорируя взгляд на моё обнаженное тело, достала халат и завернулась в него.

— В чем дело, Маруся? — спросил Костров вполне серьёзно без единого оттенка игривости, что была несколькими секундами ранее.

— Не нужно называть меня красоткой, красавицей или чем-то подобным. Хорошо? — вспылила я, сдерживая взявшиеся из ниоткуда слёзы. — У меня есть в доме зеркала, я прекрасно вижу и знаю, кто в них отражается. Ясно? Даже ради того, чтобы сделать мне приятно, не нужно говорить мне неправду. У меня всё в порядке с самооценкой, я адекватно себя оцениваю и вас попрошу делать то же самое, Михаил Захарович. Ни красавицы, ни красотки в этой квартире нет.

Чем больше я говорила, тем пасмурнее становилось мужское лицо. В конце моего спича он был уже не просто хмурым, а злым.

Где-то внутри подсознание шептало мне, что я злюсь не на того. Это тот «другой» называл меня красавицей, а я, как дура, верила и велась на всю ту лапшу, что он щедро навешивал на мои уши. И лишь в самом конце узнала, что я для него была лишь фригидной уродкой, когда после удара в нос из него, хлынула не только кровь, но и не прикрытая красивыми словами правда.

— Всё сказала? — холодно спросил Костров.

— Всё, — кивнула я и пошла прочь из комнаты. Нужно выпить стакан воды, чтобы не разреветься окончательно. Едва я добралась до графина с водой, мое запястье жестко обхватили пальцы Кострова. — Что вы…?

— Сейчас я покажу тебе адекватную оценку, — сказал решительно совершенно голый мужчина, ведущий меня за собой в ванную комнату. Знающе включил свет и поставил меня напротив зеркала, сам же остался за моей спиной. — Смотри.

— Куда? — спросила я совершенно растеряно.

— На себя смотри. В отражение своё с адекватной, блядь, оценкой, — не сказал, а топором порубил. — Что замолчала? Что видишь?

— Себя, — сказала я очевидное.

— Себя какую? Не тупи, Маруся, — рычал Костров за моей спиной и недовольно смотрел в глаза через отражение.

— Себя помятую, с похмелья… лохматую.

— Красивую?

— Михаил За…

— Красивую? — спросил он снова. С нажимом.

— Я уже всё сказала. Давайте не будем поднимать эту тему, — выронила я по-учительски строго и повернулась к двери, что выйти.

— Стоять. Всё она, блядь, сказала, — буркнул Костров, поймал меня за талию и прижал к себе спиной. Положил свой подбородок мне на плечо, удерживая одной рукой за талию, другой обхватил мои щеки и заставил снова посмотреть на отражение. — Смотри. Кого видишь?

— Зачем это? Давайте, не будем больше возвращаться к этому разговору. Я свою позицию выразила.

— А я тебя в нужную позицию еще не поставил. И выразила ты херню какую-то. Смотри внимательно. Очки дать?

— Я и так хорошо вижу, — огрызнулась я.

— Тогда смотри. Видишь, какие большие глаза? Яркие, серые. Видишь?

— Ну?

— Красивые?

— Михаил…

— Красивые, я спрашиваю?

— Ну… да, — ответила я нехотя. Если брать отдельно только глаза, то они у меня красивые. Ну, мне так кажется.

— Ресницы, хуицы, всё на месте?

— Грубиян, — закатила я глаза. — На месте всё.

— Дальше идём. Нос, — коснулся он кончика моего носа. — Чудо в конопушках. Красивый?

— Детский сад.

— Красивый?

— Красивый, — передразнила я его.

— Губы, — спустился его палец от кончика моего носа к губам и очертил их контур. — Пухлые, розовые, мной ночью покусанные, вкусные, сладкие… — шептал он интимно в ухо, из-за чего низ живота затопило теплом, и, похоже, я начала забывать, о чем мы тут с ним спорим. — Красивые?

— Красивые, — согласилась я и откинула голову на широкое плечо. Блаженно закрыла глаза, чувствуя, как мужские пальцы сжали сосок через тонкую ткань халата.

— Хуйня у тебя с самооценкой, Маруся. Переделывать надо. К тому же, если бы ты была так себе, у меня бы на тебя даже под таблетками не встал бы, — сказав это, Костров, взял мою руку, завел за спину и обхватил моими пальцами свой член. — Чувствуешь? Еще какие-то доказательства того, что ты красотка, нужны?

— Ну, может быть, одно, — ответила я игриво. Невозможно было сконцентрироваться хоть на чем-то, когда мне крутят соски, а в руку вложили твердый горячий член.

— И ты опять со мной на «вы»? Идём-ка, бунтарка.

— Куда?

— Кажется, ты в душ хотела.

— Мы вместе? Вдвоем будем мыться? — опешила я.

— Тебя что-то смущает? — невозмутимо спросил Костров и забрался в душ, уже включив воду и начав мыться. — Иди сюда. Места хватит.

— Это небезопасно. А если кто-то из нас в этой тесноте поскользнется?

— Есть один выход. Нам нужно закрепиться.

Мужчина потянул меня к себе, помог стянуть намокший халат и слегка отошел в сторону, чтобы я тоже поотмокала под струями горячеватой воды.

— А как нам нужно закрепиться? — напомнила я.

— Элементарно.

Костров повернул меня к себе спиной и вынудил опереться в стену ладонями.

— Вы что…? — задохнулась я и тут же прикусила нижнюю губу, заглушая стон, когда мужчина плавно вошёл в меня до основания.

— Кто я? — острые зубы коснулись моего плеча. Горячий язык собрал влагу на коже и проложил дорожку до самого уха. — Кто я, Маруся?

Сложно соображать и вести диалог, когда он так тягуче и настойчиво двигается во мне.

— Вы…

Хлесткий шлепок по попе.

— Неправильный ответ, Маруся. Кто я?

— Ми… Миша… О, господи! — шептала я почти в бреду, желая, чтобы он стиснул мою грудь сильнее, чем делает это сейчас.

— Миша, о, господи? Хм… мне нравится. Но нужно закрепить, — произнес он, наращивая темп.

Мне бы ехать домой после дежурства, да хорошенько отоспаться, но магнит внутри тянет меня в одном известном мне направлении. К девушке, которая с каждым днём занимает всё больше и больше моих мыслей. Не могу сказать, что это любовь до гроба, но то, что рядом с ней мне спокойнее и теплее на душе — факт.

Припарковался у школы, достал из машины небольшой подарочек в Марусином духе и пошёл к ее кабинету. Сдержанным кивком здоровался с учителями, что попадались мне на пути, и всем своим, пусть и напускным, но грозным видом показывал, что ко мне сейчас лучше не лезть. Имеются дела поважнее их возможных жалоб и предложений.

В кабинет стучать не стал. Просто тихо вошёл и закрыл за собой дверь.

Стоило увидеть Марусины ножки, стоящие на ступеньках стремянки, как головная боль отступила, а сон как рукой сняло.

От тонкого каблука поднялся выше по ноге. Ладони жгло от желания прикоснуться к ее ножкам и ощутить их гладкость и тепло. И это платье… я не помню на ней такого. Похоже, новое. Голубое, по-весеннему яркое. Тонкая талия обвита едва заметным ремешком. Волосы распущены, на макушке блестит заколка в виде какой-то ветки с цветами. Сакура, наверное.

Ну, конечно, куда моя веточка сакуры без сакуры? Никуда.

Маруся увлечена разглядыванием какой-то таблицы, которую достала со шкафа. Тонкие пальчики ныряют под волосы и растирают, похоже, уставшую и затекшую за весь рабочий день шею.

Похоже, вечером придётся раздобриться на массаж.

— Привет, красотка, — сказал я специально негромко, чтобы не напугать Марусю, иначе она свалится со стремянки.

— Миша! — обернулась она резко и шумно выдохнула. — Напугал.

Свернув быстро карту и положив ее обратно на шкаф, Маруся поспешила ко мне. Оставил подарок для нее на парте и помог ей спуститься, намеренно обняв покрепче и прижав к себе. Носом зарылся в сгибе ее шеи, закрыл глаза и полной грудью вдохнул легкий сладкий аромат.

— Я тоже соскучилась, — шепнула она нежно и обхватила руками мою голову, прижимая к себе. Невесомо поцеловала у виска. — Устал?

— Есть немного, — поставил ее на пол рядом с собой, но из рук не выпустил. Равновесие потеряю, если руки с ее талии уберу. Точно.

— А почему домой сразу не поехал? У тебя же дежурство было. Отдохнул бы.

— Ты же поняла, что я соскучился.

— Просто я хотела, чтобы ты это еще и словами сказал, а не только объятиями, — улыбнулась она игриво.

— Шантажистка, — притянул ее к себе и прильнул к губам. С наслаждением ощутил, как трепетно дрогнуло хрупкое тело в моих руках. — Это тебе, — вручил я принесенный ей подарок.

— Кактус? — вскинула Маруся удивленно брови. — Разве на восьмое марта не тюльпаны дарят?

— Кто тебя знает? Если для тебя розы — это пошлые цветы, то тюльпаны, наверное, вообще, наркоманы.

— В принципе, убедительно, — рассмеялась она и слегка коснулась едва видимых иголок кактуса. — Красивый. У меня такого нет.

— Я знаю.

— Спасибо, Миш. Ты, кстати, сам как кактус, — довольно жмурясь, она потерлась о мою щетину носом. — Колюченький.

— Маруся, пора уже что-то решать.

— В смысле? Ты о чем? — обеспокоенный взгляд из-за толщи очков проник мне в самую душу. — Что-то случилось?

— Два месяца поцелуев и обжиманий по углам… Не считаешь, что нам пора подумать о совместном проживании?

Явно растерянный взгляд забегал по моему лицу.

— Миша…

— Ты хочешь мне отказать, да?

— Я не хочу тебе отказать. Я сама об этом думала, но…

— Что «но»?

— Тёма, — сложила она бровки домиком, а в ярких глазах притаилась паника. — Ему не понравится. Как ты себе это представляешь, Миш? Может, подождём еще немного? Мальчика нужно подготовить к этому.

— Мальчик уже готов. Я с ним поговорил.

— Миша?!

— Что «Миша»? — передразнил я её. — Поговорили как отец с сыном. По-мужски. Вчера перед дежурством. Даже не подрались. Да, он не в восторге, но со временем привыкнет. Если не привыкнет, будет жить у бабушки с дедушкой, как привык. В конце концов, ему скоро пятнадцать. Пацан уже здоровый.

— Даже не вздумай отказываться от своего сына из-за желания жить со мной. Понял? — как же я тащусь, когда она врубает строгую училку. Так и хочется подразнить ее ещё, чтобы видеть этот стальной блеск в глазах. Но сейчас, к сожалению, немного не та ситуация. — Миша, ты меня, вообще, слышишь?

— А ты меня? Я тебе жить вместе предложил. Будешь?

— Кто так предлагает? Ты будто жвачкой со мной делишься.

— У меня и жвачка есть. Будешь?

— Миша, — строгая училка снова в деле. — Я серьёзно, вообще-то.

— И что ты предлагаешь? — сдался я и присел на край парты. — Пожить пока в подъезде, чтобы Тёмка свыкся с тем, что мы потом все вместе будем жить в квартире?

— Предлагаю не форсировать события. Давай начнем, хотя бы с совместных ужинов, хорошо? Например, завтра можно устроить праздничный ужин в честь восьмого марта. Посидим, поговорим, но ни на кого давить не будем, Миша. Хорошо?

— Что хорошего в том, что мы весь вечер будем прикидываться целками?

— А что хорошего в том, что ты надавишь на своего сына и заставишь его силой принять меня? Не боишься, что он может психануть и куда-нибудь сбежать? У тебя у самого горячий характер, а у Тёмки, в силу возраста, он ещё горячее.

— Я горячий, говоришь? — поддел пальцами тонкий ремешок на ее талии и притянул к себе.

— А то, что было до этого, ты услышал? — спросила Маруся дрогнувшим голосом, когда мои ладони забрались под подол ее платья. Чулки! Охуенно. — Миша, — шепнула она тихо и обхватила руками мою шею, слегка ее царапнув.

Я не фанатик БДСМ штучек, но, когда Маруся так по-хозяйски хватает меня за шею, будто придушить хочет, клянусь, я готов скулить, как сучка, умоляя, чтобы она не останавливалась.

— Кабинет изнутри закрывается?

— Миша, — выдохнула Маруся укоризненно, но прикусила нижнюю губу и прикрыла глаза, едва я коснулся её уже влажного белья. — Ну, кто так обсуждает серьёзные дела?

— Закрывается или нет?

— Закрывается. Но, только при условии, что завтра у нас будет совместный с твоим сыном ужин.

— Как скажешь. Будем действовать, как ты решишь. Ключ где?

— Вот, — Маруся достала из кармана платья ключик и вложила мне в руку. — Закрой сам. Я из-за тебя уже ничего не соображаю.

— Рано ты. Я еще даже к розетке твоей не подключился.

— Тёма, ну, пожалуйста! Ну, одну! Ну, хоть самую малюсенькую.

— Нет. Батя мне шею свернёт, если я опять выполню твой каприз. И сладкого тебе, вообще, нельзя. Батя сказал, не давать тебе даже одну конфету.

Для большей убедительности парень, не сильно-то напрягаясь, поставил пакеты со сладостями на верхний шкафик, почти под самый потолок.

Вырос, детина.

— Ну, Тёма! Ну, одну! Я папе ничего не расскажу. И фантик, как основную улику, уничтожу.

— Батя и твой врач сказали, что никакого сладкого тебе нельзя.

— А твой батя и врач сами когда-нибудь беременные были? А ты? Нет? Значит, дай мне конфету и не лишай женщину маленькой слабости. Ну, Тём. Тёмушка. Одну конфетку.

— Нет, — отрезал Тёма точно таким же тоном, как делает его отец, и пошёл в сторону своей комнаты.

— Ну, и ладно. Сама достану.

Не дойдя до своей комнаты, Тёма остановился и обернулся. Молча наблюдал за тем, как я, подтянув домашние штаны, взяла табуретку и взобралась на неё. Встав на цыпочки, достала пакеты со сладостями и, не сходя с «пьедестала», распаковала самую маленькую жевательную конфетку.

— Батя тебя четвертует.

— Он не узнает. И ты ему не скажешь. Ты же ему не скажешь?

— Ага, конечно, — фыркнул Тёмка и пошёл в свою комнату, оставив меня наедине с моим чревоугодием.

В кармане моих штанов зазвонил телефон. Запрятав в другой карман фантик, достала его и обрадовалась, увидев, что звонила мне Лена.

— Ну, что? Как у вас дела? Всё ещё воюете? — спросила она, смеясь.

— Воюем. Понемножку, — кивнула я и достала еще одну конфету. Стоило начать шуршать фантиком, как из комнаты с телефоном в руках вышел Тёма и укоризненно на меня посмотрел. — Но, знаешь, чем круглее у меня становится живот, тем боевые действия короче и мягче.

— Молодец пацан. Взрослеет, — одобрила Лена.

— Ага. Уже семнадцать лет, и ростом он уже весь в Мишу. Такой взрослый. И мужественный, — говорила я уже специально громче, потому что знала, что даже уткнувшись в телефон, Тёма прислушивался.

— Ну, ты молодец, мать. Устроилась за двумя каменными спинами.

— Да, — ответила я гордо и закинула в рот очередную конфетку. — И очень их люблю. Да-да, и Тёмку вредного такого и несговорчивого тоже очень сильно люблю. Хоть он и не дал мне конфет, — сказала я, повернувшись к парню, который прятал милую улыбку за напускным раздражением. Весь, блин, в отца. Того хоть оближи всего, но хмурость его бровей, всё равно, фиг разгладишь. — А у вас как дела? Как там моя маленькая тёзка?

— Представляешь, что моя доченька недавно мне выдала? Сказала, что теперь она принцесса, и ей нужна корона.

— Она же еще вчера домовёнком планировала быть.

— Это было до того, как она увидела ваши с Мишей свадебные фотографии. Теперь она хочет быть такой же, как ты.

— Моя-то радость, — умилилась я. — Поцелуй там мою крошку от меня. Завтра приеду в гости.

— У тебя завтра ПДР, вообще-то. Или ты не собираешься рожать ближайшее время?

— Ой, и не говори, — вздохнула я тяжело и потянулась за очередной конфетой. Тёма за спиной недовольно кашлянул. Пришлось отказаться от конфеты и взять печеньку. — Она солёная. Не сладкая, — сказала я ему шёпотом, чтобы он перестал так недоверчиво на меня смотреть. — Мне кажется, что я слон, — пожаловалась я Лене. — Ну, правда. Я уже столько аргументов привела для дочери, чтобы она уже родилась, а она всё никак.

— Не торопи. Всему своё время. А знаешь, какие у меня новости?

— Какие? — слегка насторожилась я. — Хорошие, надеюсь?

— Замечательные, — воодушевленно сказала Лена. — Ты сидишь?

— Ну… я на табуретке.

— Ну, тогда слушай. Представляешь, я сегодня сделал тест, потом еще один и еще… В общем, я беременна, Маруся.

— Правда?! — едва я успела спросить, как на мои глаза навернулись слёзы. Словно почувствовав что-то неладное, Тёма отложил телефон и подошёл ко мне ближе.

— Правда, Марусь, правда. Две полоски. Две! У Марины будет братик или сестричка! Представляешь?

— Я… Я так за тебя рада, Лена. За вас. Очень-очень. Фух! Аж разревелась что-то.

— Ты ссышь, что ли? — вопль Тёмы заставил меня вздрогнуть.

— О, чёрт! — глянув вниз, я поняла, что нужно взять себя в руки и не паниковать. Тёма точно испугается. — Алло, Лен. У меня воды отошли. Я тебе перезвоню.

Не дожидаясь ответа подруги, отключила звонок и уперлась руками в плечи стоящего рядом со мной Тёмы.

— Воды? — спросил он в состоянии лёгкой паники. — Ты рожаешь?

— Немножко, — очень сильно смягчила я обстоятельства.

— А я говорил тебе, что сладкое нельзя! Чё делать-то теперь?

— Для начала успокойся. Я еще не рожаю. У меня просто немного отошли воды и сейчас начнутся схватки… уже начались.

Зажмурившись, сильнее вцепилась в плечи парня и переждала небольшой приступ боли. Терпимо. Даже если бы было очень больно, Тёмке я бы всё равно это не показала.

— Ты как? — спросил он обеспокоенно, когда я открыла глаза.

— Всё хорошо. Видишь? Я еще не рожаю и даже не кричу. А теперь помоги мне спуститься с табуретки, закажи такси, а я пока соберу свои вещи и переоденусь. Хорошо? Только ничего не бойся и не паникуй.

— Пока ты это не сказала, я особо и не боялся. Какое, нафиг, такси? «Скорую» нужно вызывать.

— Не нужно, Тём. Просто делай, что я говорю, и всё. Я рожать начну только через несколько часов. Возможно, даже через двенадцать. Торопиться некуда.

— Батя меня контузит, — рыкнул недовольно парень и, подхватив меня на руки, бережно поставил на пол рядом с собой.

— Не контузит. Я тебя прикрою. Всё. С тебя такси и спокойствие, с меня собранный внешний вид.

Ужасно хотелось пустить слезу от боли и паники меня захлестнувшей, но нужно было держать лицо. Мальчишка очень сильно напуган. Страшно представить, насколько напуган и зол будет Миша. Ему новость о моей беременности далась с трудом, и я долго убеждала его, что со мной всё будет хорошо. Сейчас же я не имею права ни единой морщинкой показать, что мне тоже страшно, особенно после того, как месяцами убеждала Мишу и Тёму, что всё будет легко и просто.

— Такси уже у подъезда. Ты как? Может, лучше «скорую».

— Всё отлично. Идём, Тём. Врачу я уже позвонила.

— А бате? Он мне башку свернёт.

— А бате твоему я позвоню из такси. Держи сумку. Пойдём.

В машине такси я продолжала сохранять спокойствие, пока Тёмка места себе не находил и не сводил с меня обеспокоенного взгляда.

— Почему ты такая спокойная? — не выдержал он, наконец.

— А что? Что-то не так? — спросила я нарочито удивленно и оглядела себя. — Вроде, всё хорошо.

— Ты рожаешь, блин! — крикнул Тёма.

— Чё? В смысле?! — а вот теперь начал паниковать еще и таксист.

Зашибись!

— Успокойтесь. Со мной всё хорошо. И побудьте немного тише, я мужу позвоню, — с невозмутимым выражением лица набрала Мишин номер, и на втором гудке он уже мне ответил.

— Да, Маруся? Всё в порядке?

— Зая, тут такое дело… В общем, у меня воды немножко отошли…

— Твою мать! Ты где сейчас? Я еду.

— Я тоже еду и прямо в роддом. Всё хорошо, Миша. Со мной Тёма, даже он не паникует, — улыбнулась я, глядя на парня, который едва держался от того, чтобы выпрыгнуть на ходу из машины.

— Маруся, я даже по голосу знаю, когда ты пиздишь. Дай мне водителя «скорой» или врача, я им кое-что скажу.

— А мы на такси едем, — хохотнула я нервно.

— На такси, блядь?! Рожать? Маруся!

— Миша, успокойся. И, вообще, если будешь на меня кричать, я откажусь от партнёрских родов, и ты будешь ждать меня и ребенка в коридоре.

На том конце провода повисла пауза, во время которой Миша переваривал мои слова и явно фильтровал свои.

— Я еду в роддом.

— Хорошо. Встретимся там.

Партнерские роды — это не моя прихоть. Это Мишино принципиальное условие, и я его приняла. Я понимала, что, пройдя прошлый плачевный опыт, он хотел лично контролировать всё. Ему важно лично убедиться в том, что в этот раз врачи точно сделают всё возможное, чтобы трагедия прошлого не повторилась.

Всё схватки мы были вместе. Миша держал меня за руку, чутко реагировал на каждую мою эмоцию, понимал каждое моё желание и нежно целовал в те моменты, когда схватки отступали и давали мне возможность отдышаться и поговорить на отвлеченные темы.

И, конечно же, Миша угрожал каждому врачу и медсестре, что оказывались рядом со мной. Я слышала, что они его между собой прозвали «террористом». Он ведь, и правда, будто всю больницу в заложники взял.

— Всё, папаша, можешь расслабиться. Дочка у тебя здоровенькая, как и заказывал, — сказал акушер, когда мы с Мишей услышали первый плач своей дочери и сами же вместе с ней разревелись.

Приняв дочку на руки, Миша, не сводя с нее глаз, в которых стояли озёра слёз, подошёл ко мне и приложил плачущий комочек к моей груди. Почти сразу отошёл в сторону, отвернулся к стене, схватился за голову и, шумно выдохнув, провел по лицу ладонью, словно скидывая морок.

— Миш, — позвала я его нежно. — Мы здесь, вообще-то.

— Я… кхм… — взяв себя в руки, Миша повернулся к нам. Торопливо отёр свои щёки от слёз и подошёл, уткнувшись своим лбом в мой. — Я так тебя люблю, Маруся.