Переходя к событийной стороне повествования, следует отметить, что нельзя рассматривать, например, нормандское завоевание Англии в узких рамках событий 1066 г. — битвы при Гастингсе и коронации Вильгельма I, как это делали многие историки вплоть до конца XIX в., а в общих трудах нередко делают и сегодня. Во-первых, формальный акт коронации еще никак не означал свершившегося завоевания, собственно, и начавшегося после 1066 г. Во-вторых, нельзя рассматривать как датское, так и нормандское завоевание Англии в отрыве от политической истории всего региона Северо-Западной Европы, где происходило пересечение следующих политических тенденций: борьбы южноанглийских (уэссекских) королей за объединение Англии против группировок локальной, фактически родовой аристократии во главе с местными династиями; борьбы англосаксов с кельтскими государственными образованиями Уэльса, Шотландии, Ирландии, Корнуолла, шедшей уже долгие столетия с переменным успехом; борьбы англосаксов с викингами, приводившей к взаимной ассимиляции и огромному влиянию скандинавского этнокультурного элемента на политическую жизнь Англии, Ирландии, и др. Нормандское завоевание внесло заключительный аккорд — экспансию феодально-континентального политического начала в мир более патриархального Севера с его раннесредневековыми, по сути, процессами этногенеза и становления государственности. Объединив культурные традиции германского Севера и политические — континентальной Европы, нормандское завоевание в значительной мере обусловило своеобразие исторического развития Англии. Власть нормандских королей, начиная с Вильгельма Завоевателя, выступила в роли преемника прежней уэссекской, а затем датской династии в борьбе с кельтскими государствами и местным сепаратизмом, за централизацию; власть сменилась, а политические задачи остались прежними. Учитывая незавершенность этнополитических процессов в регионе в XI в., крайнюю этнокультурную пестроту и политическую раздробленность, порой трудно провести грань между внешней и внутренней политикой английских королей того времени. Хотя сами понятия «Англия» и «английский народ» возникли еще во времена Беды Достопочтенного и были достаточно употребительны, на деле они оставались довольно аморфными, формальными. На деле этническое и политическое самосознание англичан в рассматриваемую эпоху не поднималось выше локального уровня в рамках крупных исторических областей страны. Типичный тому пример — история Нортумбрии, одного из наиболее сильных англосаксонских королевств, — данный в блестящей работе Кэпелла «Нормандское завоевание Севера»; сначала — постоянные войны с соседними англосаксонскими государствами и шотландскими кельтами; затем, в IX в. половина Нортумбрии завоевана датскими викингами, создавшими королевство с центром в Йорке, а в X в. их дополняют норвежцы, пришедшие из Ирландии через северо-западное побережье Англии и западные склоны Пеннин; одновременно другая часть Нортумбрии попадает в руки усиливающихся кельтских государств (Стратклайд и др.). Все это время этнические элементы смешиваются, несмотря на войны между представляющими их династиями, правящими элитами — англосаксонскими, кельтскими, скандинавскими. Географическая изоляция Нортумбрии и Восточной Англии также весьма способствовала обособленному развитию этих областей, отрезанных от основной части страны болотами, лесами, реками, бездорожьем. В силу этого, еще накануне нормандского завоевания (то есть, в середине XI в.) жители, например, той же Нортумбрии вообще не относили себя к «англичанам», хотя формально Английское королевство существовало с 829 г.: южная часть Нортумбрии была населена «йоркширцами», срединная — «нортумбрийцами»; северные жители и вовсе именовали себя «людьми св. Кутберта». П. Вормальд отмечает, что Область Датского права в X в. не столько была «отвоевана» англосаксами у датчан, сколько «завоевана» Уэссексом — настолько существенны были этнокультурные и другие различия между областями Англии, сохранившиеся вплоть до нормандского завоевания[101].

Многообразие тенденций политической истории этого периода определяет характер хронологических рамок нашей работы. Завоевание Англии датчанами рассматривается с момента возобновления набегов викингов на Англию в последнее десятилетие X в. до 1017 г.; далее начинается период правления Кнута (1017–1035), рассматриваемый в нескольких параграфах главы, посвященной датскому завоеванию. Нормандское завоевание ограничивается 1066–1074 гг., до момента примирения легитимного наследника английского престола Эдгара Этелинга с действительным властелином Англии Вильгельмом. Но в свете исследования упоминавшихся выше тенденций политической истории региона, отнюдь не начавшихся и не закончившихся с нормандским завоеванием, необходимо иногда выходить за эти рамки и делать экскурсы в события вплоть до начала 90-х гг. XI в., многие из которых тесно связаны с нормандским завоеванием и его последствиями (восстание эрлов 1075, восстание в Дареме 1080, войны с датчанами и шотландцами, колонизация Уэльса).

Если IX в. прошел для Англии под знаком вторжений викингов, приведших к скандинавской колонизации значительной части страны и образованию Области Датского права (Денло), то X в. ознаменовался своего рода «англосаксонской Реконкистой», начатой еще Альфредом Великим и развернувшейся в полную силу при его потомках — Эдуарде Старшем (899–924), Этельстане (924–939), Эдмунде (939–946) и Эдреде (946–955). В результате этого процесса Англия была объединена в единое королевство под гегемонией Уэссекса, а прежде независимая Область Датского права была огнем и мечом приведена к покорности английской короне. Успехам англосаксов способствовали военно-политические таланты уэссекских королей, разобщенность самих скандинавов, в значительной мере превратившихся из завоевателей в обычных колонистов — земледельцев, торговцев, и т. п., что придало им уязвимость, свойственную оседлому населению перед лицом военной силы. В 954 г. пал последний крупный оплот скандинавов в Англии — Йорк, столица королевства викингов, правители которого состояли в родстве со скандинавской династией из Дублина[102]. В ходе этой «англосаксонской Реконкисты» норманны абсолютно утеряли наступательную инициативу и выступали в роли преимущественно обороняющейся стороны. Для самих англосаксов этот процесс имел ряд немаловажных аспектов: поскольку борьба с викингами велась под руководством (да и преимущественно силами) Уэссекса, для прочих исторических областей страны, особенно подвергшихся скандинавской колонизации, эта борьба, как уже говорилось, означала не столько отвоевание прежде утерянных земель, сколько завоевание их Уэссексом, государственную централизацию, проводимую в интересах уэссекской династии. Это послужило одной из ключевых предпосылок феномена «регионализма», о котором еще неоднократно будет говориться ниже.

После взятия Йорка на 30 лет наступило относительное затишье. Новообразованное Английское королевство переживало подъем. Британский историк Ч. Оман называл царствование короля Эдгара «золотым веком», когда авторитет Англии, превратившейся из прежнего конгломерата варварских королевств в относительно единое, сильное государство, вырос во всей Европе[103]. Оман также отмечает взвешенную этническую политику Эдгара в отношении скандинавского и англо-скандинавского населения страны, в том числе знати, которым гарантировались уважение их традиций, особенностей права и государственные должности (в том числе высокие) соответственно[104]. Это, безусловно, способствовало лояльности скандинавского населения Англии и поощряло процессы англо-скандинавского этнокультурного синтеза, начавшиеся еще в IX в. на территории Денло.

Этническую картину раннесредневековой Англии дополняли кельты, отнюдь не истребленные англосаксами, как принято считать, а органично влившиеся в процесс взаимной ассимиляции, причем не только на уровне покоренного, полузависимого населения, но и на уровне знати, в том числе высшей. Сходство патриархального уклада жизни англосаксов и кельтов облегчало этот процесс. В целом, можно говорить о том, что донормандское общество в Англии было англо-кельто-скандинавским по своему этническому составу[105].

После вступления на престол Этельреда II (978–1016) набеги норманнов на Англию возобновились. В историографии бытуют противоречивые мнения о причинах и характере этого движения. Одни исследователи делают акцент на том, что набравшие силу во второй половине X в. процессы классообразования и формирования ранней государственности в Скандинавии, сопровождавшиеся усилением королевской власти, привели к перерастанию обычных походов викингов, осуществлявшихся отдельными представителями знати, в централизованную военную экспансию под руководством королей (конунгов) с целью территориальных присоединений[106], что, в сущности, свойственно молодым государствам вообще. Другие историки заостряют внимание на том, что походы викингов в этот период осуществлялись зачастую как раз теми представителями скандинавского общества, которые боролись против централизации и сопровождавшей ее насильственной христианизации, проводившейся методами, достойными, по словам Ч. Омана, «Карла Великого или Торквемады»[107]. Эта позиция подтверждается скандинавскими источниками, изобилующими описаниями откровенного вооруженного насилия и зверств по отношению к непокорному населению и знати со стороны скандинавских королей-христианизаторов — Харальда Синезубого в Дании, Олава Трюггвасона и Олава Святого в Норвегии. Проигравшие в этой борьбе вынуждены были бежать за море в поисках новых мест для проживания и средств к существованию, и неудивительно, что значительная часть этих изгнанников выбрала привычные занятия викингов — пиратство, наемничество, и т. п. В частности, многие из них нашли прибежище в портах герцогства Нормандии, откуда совершали набеги на Англию[108].

Думается, истина лежит в совмещении обеих этих точек зрения. С одной стороны, завоевательные походы скандинавов конца X–XI вв. часто принимали государственный масштаб и возглавлялись конунгами, как, например, завоевание Англии Свейном Вилобородым и его сыном Кнутом, военные экспедиции Кнута в Норвегию и Швецию в 20–30-е гг. XI в., походы Харальда Сурового Правителя (Хардрады) и Свейна Эстридсена в Англию в 60–70-е гг. XI в. С другой стороны, значительная масса набегов осуществлялась в традиционной манере, небольшими отрядами пиратствующих вольных предводителей или правителей мелких государств викингов, расположенных на островах Ирландского и Северного морей, в Ирландии, Камберленде. Так, например, Олав Трюггвасон, покинув Норвегию в результате поражения в борьбе за престол, занялся привычным ему и ранее пиратством во главе внушительной рати, масштаб операций которой на Британских островах не уступал последующим завоевательным мероприятиям Свейна Вилобородого, хотя по сути своей это был простой грабительский рейд. Взойдя же на престол, Олав Трюггвасон стал королем и ревностным христианизатором Норвегии[109].

Другой пример — армия Свейна Вилобородого, завоевавшая Англию: она включала в себя как собственно королевское войско, так и отряды отдельных вождей — Торкеля Высокого, зятя Свейна ярла Эрика, и других. В норвежское войско Харальда Сурового в 1066 г. входили отряды ярлов Оркнейских островов, и т. п.[110] Таким образом, описанные выше попытки «классификации» походов викингов в данную эпоху лишь упростили бы комплексное восприятие этого явления.

Так или иначе, походы скандинавов в Англию возобновились именно с мелких рейдов отдельных отрядов, грабивших в 981 г. Девон и Корнуолл, в 982 г. — Дорсет, в 988 г. — опять Девон. В 991 г. последовал вышеупомянутый большой поход Олава Трюггвасона; пройдя огнем и мечом по побережьям Шотландии, Ирландии и Уэльса, норманны высадились в Восточной Англии и затем разбили ополчение Эссекса при Мэлдоне[111] (это событие отражено в известной англосаксонской поэме «Битва при Мэлдоне»). Получив выкуп в 10 тыс. фунтов серебром, в 992 г. викинги благополучно ускользнули от английского флота, пытавшегося застать их врасплох у побережья Восточной Англии, и отправились грабить Линдсей и Нортумбрию, взяв в 993 г. Бамбург. В 994 г. к Олаву Трюггвасону присоединился датский король Свейн Вилобородый, и они с флотом в 94 корабля совместно осаждали Лондон, перезимовав в Саутгемптоне. В результате дипломатических усилий лично короля Этельреда Олав Трюггвасон согласился за большой выкуп уйти в море и никогда больше не нападать на Англию. Однако оставался еще Свейн Вилобородый, чей флот в 997 г. разграбил земли Уэльса и Корнуолла в устье р. Северн и юго-западное побережье Англии, а в 998 г. — южное, разбив фирд (ополчение) Кента[112].

Здесь, перед тем как перейти непосредственно к событиям, повлекшим за собой датское завоевание Англии, целесообразно оторваться от повествования, чтобы охарактеризовать подробнее личности двух правителей — Этельреда и Свейна Вилобородого, и их царствования. Следует отметить, что информация о Свейне носит крайне отрывочный и полулегендарный характер, поэтому ручаться за ее абсолютную достоверность довольно трудно.

Свейн взошел на датский престол в конце 980-х гг., одержав верх в междоусобице с собственным отцом, Харальдом Синезубым. Поводом к ней, как сообщают саги, стали настойчивые просьбы Свейна к отцу о разделении власти с ним. Согласно Адаму Бременскому, Свейна выдвинула в качестве претендента на престол языческая оппозиция (по всей вероятности, военная), недовольная христианизаторской политикой Харальда Синезубого; Адам Бременский называет их «заговорщиками против христианства»[113]. Автор «Похвалы королеве Эмме», в свою очередь, отмечает, что Свейн был популярен в войсках и любим народом, тогда как отец его ненавидел[114]. Активную военную поддержку Свейну оказали легендарные йомсвикинги — воинское братство, напоминавшее более поздние рыцарские ордена и базировавшееся, вероятно, в устье Одера. Так или иначе, в сражении с флотом отца Свейн был разбит, но Харальд умер от ран, поэтому престол все равно достался Свейну[115]. Однако, уже через год он попал в плен то ли к шведам, то ли к западным славянам (вендам), был выкуплен, затем, по легендам, несколько лет скитался по чужим землям, став в итоге таким же викингом, как Олав Трюггвасон, и проведя всю дальнейшую жизнь в заморских походах, мало уделяя внимания собственно датским делам[116]. Видимо, поэтому, как отмечает П. Сойер, о царствовании Свейна Вилобородого известно крайне мало[117]. В источниках и литературе имеются весьма противоречивые сведения об отношении Свейна к христианству (что было актуальным в ключе происходящей христианизации Скандинавии), на чем основываются и характеристики его личности. Адам Бременский, например, говорит об эволюции Свейна от «безжалостного язычника» и «отцеубийцы» к обратившемуся христианину, даже учредившему в Дании три епископства и умершему в «христианской благодати»[118]. Цитировавшаяся выше «Похвала королеве Эмме» явно приукрашивает добродетели и Свейна, и его потомков, так как это произведение носит отчетливо тенденциозный характер. Ч. Оман дает Свейну крайне отрицательную характеристику, называя его «одним из последних представителей поколения языческих королей-разбойников», «жестоким варваром», «убийцей священников» и «поджигателем церквей»[119], считая его ни много, ни мало лидером языческой оппозиции в Дании. Скандинавские саги предлагают более взвешенный вариант, указывая на то, что, если Харальд Синезубый насаждал в Дании христианство в обязательном порядке, то Свейн, живя в основном завоевательными походами, попросту не уделял этому внимания, и поэтому в некоторых местах началось возрождение язычества, хотя христианская церковь отнюдь не перестала функционировать[120]. Сведения же об обращении Свейна в христианство ограничиваются упоминанием о его крещении около 976 г. Таким образом, по натуре это был скорее все-таки языческий король-воин, вроде русского Святослава, склонный к военным авантюрам за пределами родины.

Что касается короля Англии Этельреда II, то он был полной противоположностью Свейну, и за свои промахи и неудачи во внешней и внутренней политике, преследовавшие его на протяжении всего его царствования, получил в историографии прозвище «Нерешительный», или «Неспособный». Действительно, на первый взгляд, Этельред обладал весьма посредственными военными и организаторскими талантами, никак не напоминая такого харизматического вождя национально-освободительной борьбы против датчан, каким был Альфред Великий. Перед лицом внешней опасности он оставался пассивным и растерянным, предпочитая откупаться от «ярости норманнов» звонкой монетой. Военная удача никогда ему не сопутствовала, за редким исключением. В конечном счете, все это и послужило причиной того, что от него отвернулась значительная часть магнатов, служилой знати, массы подданных, уставших от многолетних войн, хаоса и разорения страны, и потому отдавших предпочтение энергичным и удачливым датским властителям — Свейну и его сыну Кнуту. Однако, историография XX в. несколько реабилитировала Этельреда, приняв во внимание объективные трудности, осложнявшие осуществление адекватной политики с его стороны. Прежде всего здесь следует упомянуть эгоистические, шкурнические, а порой и откровенно предательские настроения знати, как высшей, так и локальной, не раз приводившие к поражениям Этельреда. Так, например, неудача английского флота при попытке настичь эскадру Олава Трюггвасона у берегов Восточной Англии в 992 г. была обусловлена предательством элдормена (эрла) Мерсии Эльфрика, предупредившего викингов об этом (за что, правда, вскоре был ослеплен его сын)[121]. Неоднократно имели место случаи сговора представителей местной элиты с лидерами викингов: в одних случаях это делалось из стремления спасти свою вотчину ценой разграбления викингами соседнего графства или местности, в других — из-за традиционного сепаратизма бывших районов Денло, всегда тяготевших к прежней независимости от уэссекских королей и поддерживавших все нашествия скандинавов вплоть до 1070-х гг., в третьих — из-за явного нежелания сражаться и жертвовать своей жизнью (как, например, при взятии Олавом Трюггвасоном Бамбурга, когда командиры местного фирда (военного ополчения) первыми обратились в бегство, едва лишь начался бой, и увлекли за собой всех остальных)[122] или каких-либо личных корыстных интересов. Хрестоматийным образцом подобного поведения стал Эдрик Стреона — фаворит Этельреда, крупнейший магнат, многократно предававший и своего короля, переходя на сторону датчан в разгар боевых действий, и самих датчан. Придя к власти, Кнут Великий организовал показательное убийство Стреоны («и совершенно правильно», подчеркивает хронист), опасаясь держать при дворе подобного изменника[123]. В 1009 г. из-за междоусобной распри магнатов Бритрика и Вульфнота фактически погиб английский флот, высланный против датчан (см. ниже). В целом, причинами всего этого, на наш взгляд, являлось «регионалистское» сознание знати, отождествлявшей свои интересы не столько с абстрактным «отечеством», сколько с собственными владениями, вотчинами, графствами, и т. п., а также преобладание настроений феодальной анархии в среде крупной аристократии, обретшей значительную силу и самостоятельность в ходе войн со скандинавами в X в. и «распоясавшейся» при слабом, безвольном короле.

Наконец, стихийные бедствия — голод 1005 г., наводнение 1014 г. — усугубляли весь этот комплекс проблем, преследовавших Этельреда и его королевство. Сам Этельред имел на своем счету и определенные успехи: в 1000 г. он совершил победоносный поход в Камберленд (Камбрию) против «гальвежцев» (кельто-скандинавской общности, сложившейся в результате взаимной ассимиляции пришлых норвежцев и бриттов), угрожавших северным границам Англии[124]; династические браки родичей Этельреда с семьями разных элдорменов Англии укрепляли влияние уэссекского двора на периферии, а брак самого Этельреда с сестрой герцога Нормандии Эммой в 1002 г. подкрепил англо-нормандский договор, закрывавший для викингов порты Нормандии[125]. Таким образом, Этельред не был вовсе обделен талантами политика, и, как показали дальнейшие события, добросовестно подходил к исполнению своих обязанностей перед страной и подданными. В частности, в 1008 г. по его указу в кратчайшие сроки был выстроен и снаряжен флот для войны с датчанами на море[126]. Собственно, прозвище «Нерешительный», как указывает Д. Уайтлок — это искаженная вариация староанглийского слова «unraed» — «неразумный», каковой эпитет, в свою очередь, был придуман более поздними хронистами как рифма-антоним к «Этельред» — «благоразумный», с целью подчеркнуть несоответствие деяний короля его имени[127]. Так или иначе, определенная непоследовательность и медлительность в принятии решений в сочетании с вышеупомянутыми неблагоприятными обстоятельствами привели Этельреда к ряду роковых промахов и ошибок, одна из которых, собственно, и послужила поводом для Свейна Вилобородого к развязыванию полномасштабной англо-датской войны.

Речь идет о так называемой «резне в день св. Брайса» (13 ноября 1002 г.), когда якобы в целях предотвращения возможности поддержки викингов внутри страны Этельред повелел вырезать всех датчан, проживающих в Англии (по-видимому, подразумевались скандинавы вообще, так как в Англии их всех, как правило, называли обобщающим этнонимом «даны»)[128]. Надо заметить, современные историки скептически относятся к этому известию, записанному хронистами скорее всего на основе устной народной традиции[129]. Во-первых, скандинавы составляли добрую треть населения тогдашней Англии, а вкупе со смешанным англоскандинавским населением эта цифра возрастает до 50%[130]. Во-вторых, эти потомки воинственных норманнов за почти два столетия, прошедших с момента начала их массового переселения на Британские острова, превратились в обыкновенных мирных жителей, мало чем отличающихся от самих англосаксов и в массе своей верноподданных по отношению к английской короне. Более того, многие даны и англо-даны занимали руководящие посты в государстве, армии, местной администрации, и т. д., и также в основном были лояльны королю. Так, например, в 1003 г. во время датского вторжения наиболее упорное сопротивление датчанам оказали отряды эрла Ульфкютеля — дана по происхождению[131]. В XI в. статус Области Датского права основывался уже не на политическом суверенитете, а на ряде правовых привилегий и некоторой этнокультурной обособленности — в общем, на том, что в наше время назвали бы культурной автономией. Таким образом, версия о попытке «геноцида» датчан кажется несколько фантастической в силу и бессмысленности подобной затеи, и физической сложности ее осуществления. В «Англо-Саксонской Хронике», сообщающей о приказе Этельреда, лишь версия «С» (эбингдонская) утверждает, что «это было сделано», а остальные списки умалчивают о претворении этого приказа в жизнь[132]. Единственное свидетельство о массовой резне данов сохранилось в Оксфорде, в местной грамоте, датированной 1004 г. Это королевская грамота монастырю св. Фридесвиде от 7 декабря 1004 г., в которой Этельред упоминает об истреблении данов, «распространившихся по всему острову, словно плевелы среди зерна», предписанном им по совету и с согласия «лучших людей королевства», на благо страны и народа, и осуществленному «вплоть до смерти» (собственно, грамота подтверждает возмещение ущерба монастырю, чья церковь была сожжена вместе с укрывшимися в ней от преследования данами осаждавшими их англосаксами)[133]. Хотя в качестве мотивировки указа Этельреда «Англо-Саксонская Хроника» указывает некие обобщенные «намерения данов… лишить жизни короля и всех его советников и после этого овладеть королевством»[134], в целом в современной западной историографии преобладает мнение о том, что эта резня была локальной и распространялась на относительно небольшое количество данов из числа родни и соратников военного магната Паллига (датчанина на английской службе), изменившего королю и присоединившегося к очередному набегу викингов, грабивших английское побережье[135]. Таким образом, «резня» была карательной акцией в наказание за государственную измену, и в ходе этой акции пострадали, очевидно, не только родичи Паллига, но и значительное количество зависимого от него населения, ничем не виновного. Это соответствовало средневековой практике войны, когда вместе с противником уничтожались его деревни, челядь, имущество, скот, посевы, и т. д. С подобной беспощадностью было, например, подавлено восстание в Вустере в начале 40-х гг. XI в., вызванное повышением налогов, а ведь там речь шла уже даже не об этническом меньшинстве, вроде скандинавов или кельтов, а об истреблении коренных англичан английскими же войсками[136]. Наконец, следует заметить, что тогдашний уровень развития этнического самосознания вряд ли предполагал возможность идеи геноцида по национальному признаку.

Роковым это решение для Этельреда стало по другой причине. Жена Паллига Гуннхильд, также ставшая жертвой этой резни, была сестрой короля Дании — Свейна Вилобородого. Поэтому последовавшее в 1003 г. датское вторжение некоторые историки расценивают как акт кровной мести со стороны Свейна[137]. Этот акт вылился, по сути, в войну, растянувшуюся на полтора десятилетия и окончившуюся завоеванием Англии датчанами.

Интересно, что скандинавские саги указывают совсем иную причину войны. «Сага об Олаве Трюггвасоне» сообщает, что якобы еще на тризне в память своего умершего отца Свейн Вилобородый дал обет в трехлетний срок завоевать Англию и свергнуть Этельреда. Однако, далее в саге говорится, что многие из присутствовавших на пиру, в числе которых были вожаки пресловутых йомсвикингов, надавали много подобных обетов, будучи, как и Свейн, в изрядном подпитии, и наутро вспомнили, что явно наговорили лишнего[138]. Впрочем, эта версия является скорее типичным для устной традиции мотивом, вряд ли имеющим под собой реальную фактологическую почву. По мнению же Ч. Омана, идея завоевания Англии вызрела у Свейна позднее, в ходе войны[139], вероятно, под впечатлением от ошеломляющих успехов датского оружия — войны, начинавшейся в духе обычных походов викингов. Действительно, характерной чертой этой войны на первом этапе (1003–1013 гг.) было преобладание тактики стремительных рейдов датчан с кораблей вглубь английской территории с целью грабежа и молниеносного отступления обратно на корабли. Практиковались и «сквозные» рейды, когда, высадившись в одном месте, датчане совершали поход к другому побережью, где их ждал подошедший туда флот. Но, в отличие от нормандских завоевателей (см. далее), старавшихся захватить именно земли, территории, укрепляемые затем замками, датчане на первых порах абсолютно не пытались где-либо закрепиться, предпочитая привычную тактику викингов — базирование на каком-нибудь острове, набеги, и т. п. — тактику пиратов, а не захватчиков.

Итак, в 1003 г. войско Свейна Вилобородого высадилось в устье р. Экс и овладело крупным портом Эксетер. Местный элдормен Эльфрик, убоявшись боя, симулировал болезнь, в результате чего фирд, не могущий и не желавший сражаться без руководства, рассеялся, а датчане безнаказанно разграбили территорию южных графств вплоть до Солсбери и вернулись с добычей на корабли[140].

В 1004 г. Свейн высадился уже в Восточной Англии, где взял и затем сжег Норидж и Тетфорд, также большие и богатые города. Правда, на сей раз местное ополчение, возглавляемое даном (!) Ульфкютелем, оказало викингам ожесточенное сопротивление, существенно подорвав их силы, хотя и ценой собственного поражения. Тем временем в стране из-за неурожаев начался голод, и Свейн почел за благо увести флот домой, в Данию[141].

В июле 1006 г., однако, датчане вернулись снова. Высадившись в Сэндвиче (Восточная Англия), Свейн разослал грабительские отряды в Сассекс и Кент. Сбор общеанглийского войска, объявленный Этельредом, из-за плохой организации затянулся на всю осень[142], демонстрируя неповоротливость, отсутствие оперативности англосаксонской администрации, как на высшем уровне, так и на местах. Тем временем датчане, перебазировавшись морем в Саутгемптон и обосновавшись на о. Уайт, систематически совершали набеги на юг Англии, разбив поодиночке все (!) ополчения южных графств[143]. «Столь велик был страх перед данами, — повествует летописец, — что никто и думать не мог о том, как изгнать их из страны или защитить ее от них»[144]. Этот отрывок в полной мере дает представление о той панике и беспомощности, в которой пребывала королевская администрация, не говоря уж о населении. Тем временем датчане, получив в январе 1007 г. выкуп в 36 тыс. фунтов серебром, вновь благополучно отбыли домой[145].

Озабоченный критической ситуацией, в которой оказалась страна, Этельред предпринял, наконец, меры по укреплению ее обороноспособности. По его указу было осуществлено строительство флота для борьбы с викингами в их стихии — на море. С каждых 315 гайд (стандартных наделов) земли население обязано было выставить полностью снаряженный боевой корабль[146]. Флот был отстроен на редкость быстро и в июле 1009 г. вышел в море со своей базы в Сэндвиче. Однако здесь англосаксов постигла фатальная неудача: между двумя магнатами, командовавшими флотом — братом Эдрика Стреоны Бритриком и отцом будущего эрла Годвина Вульфнотом — разразилась ссора, в результате которой Вульфнот с 20 кораблями откололся от флота и ушел пиратствовать, а Бритрик с основными силами в 80 кораблей погнался за ним, но попал в шторм, уничтоживший большую часть судов. Тем временем вернулся Вульфнот и в вооруженной междоусобной схватке довершил разгром остатков столь нелепо и бесславно погибшего флота[147]. Англия фактически осталась без защиты с моря.

Пользуясь ситуацией, в конце августа 1009 г. в Англию вторглась новое войско викингов, на сей раз под предводительством Торкеля Высокого (брата одного из вожаков йомсвикингов Сигвальди), а также датских ярлов Хеминга и Эглава. Объединенные силы этих предводителей высадились в Сэндвиче и разбили фирд Восточной Англии. Этельред послал против них значительное войско, отрезавшее викингов от их кораблей, но в момент решающего сражения Эдрик Стреона, назначенный незадолго до этого элдорменом Мерсии и потому имевший под своим началом значительные воинские силы, предал короля («как всегда», — отмечает хронист!) и вышел из боя, в результате чего англосаксы вновь потерпели поражение, а датчане еще три месяца грабили Восточную Англию, разорив города Кембридж и Тетфорд, после чего на захваченных у населения лошадях совершили рейд по восточным графствам Уэссекса в Кент, где теперь базировался их флот; оттуда они вернулись к Рождеству 1010 г. с огромной добычей[148]. На следующий (1010) год, однако, последовал еще более сокрушительный набег этого же войска викингов, сперва высадившегося с моря снова в Восточной Англии, где при Рингмере (графство Норфолк) был опять разбит местный фирд, и сожжен г. Ипсвич, а затем учинившего тотальные грабеж и разорение 15-ти графств Восточной Англии и Мерсии. В довершение всего датчане захватили церковную столицу Англии — Кентербери — и взяли в заложники архиепископа Эльфги и ряд других церковных иерархов[149].

Королевскую администрацию во главе с Этельредом словно охватил паралич. Хронист сетует: «Не было предводителя, собравшего бы войско… Когда враги были на юге, армия была на севере, когда они были на востоке — армия на западе… Ни биться с ними толком не могли, ни даже дань вовремя собрать…»[150] Надо заметить, что даже современные историки отдают должное тактической мобильности норманнских ратей, стремительно нападавших и ускользавших от неповоротливой английской королевской армии, вынужденной ждать их нападения отовсюду, из любой точки береговой линии страны, которую, учитывая островное положение Англии, было невозможно полностью контролировать, тем более после гибели флота[151]. Тогдашние средства связи и оповещения были примитивными, а местные ополчения, как мы видим, не очень хорошо справлялись со своими задачами, не в последнюю очередь по вине своих военачальников, о чем говорилось выше. Решения принимались медленно, вяло, координация сил на локальном уровне отсутствовала. Наконец, безынициативность высшего руководства страны довершала все это. Англосаксам оставалось, как и прежде, выплачивать викингам дань, размер которой на сей раз составил 48 тыс. фунтов серебром. Это была значительная сумма, ради сбора которой Этельреду пришлось даже совершить грабительский поход против кельтского княжества Дифед на юго-западе Уэльса[152]. Тем временем датчане, раздраженные проволочками с выплатой дани, зверски убили архиепископа Эльфги, позднее причисленного к лику святых и почитавшегося в Англии как мученика[153]. Это, кстати, послужило причиной следующего события: по свидетельству большинства источников, Торкель Высокий, возмущенный расправой с архиепископом, перешел с 45-ю боевыми кораблями на сторону Этельреда, коему преданно служил вплоть до смерти того в 1016 г.[154] Впрочем, христианские хронисты, вероятно, преувеличили нравственный аспект этого поступка в свойственной средневековым авторам назидательной манере. Скорее всего, Торкелем двигало не христианское негодование по поводу содеянного его соратниками, сколько материальная заинтересованность в службе королю Этельреду, нуждавшемуся в боеспособных воинских контингентах и потому готовому хорошо платить. На эту мысль наводит тот факт, что впоследствии Торкель столь же верно служил Кнуту Великому. Кроме того, болезненная реакция на убийство, пусть и священника высокого ранга, была бы довольно странной для профессионального воина и пирата, сталкивавшегося с подобными реалиями всю свою жизнь. Вообще, для викинга переход от одного вождя к другому, более удачливому или щедрому, или из ипостаси пирата в ипостась наемника был обычным явлением[155]. «Похвала королеве Эмме» же указывает в качестве причины ухода Торкеля на службу к Этельреду его личные трения со Свейном Вилобородым, обвинявшим Торкеля в гибели лучших частей датского войска в ходе многочисленных сражений с англосаксами в 1009–1012 гг.[156]

Так или иначе, в апреле 1012 г. остальная часть датского флота отбыла домой, получив дань. Однако, последовавшая передышка оказалась для Англии недолгой: уже в августе 1013 г. со свежим войском прибыл сам Свейн Вилобородый, прошедший морем от Сэндвича в залив Хамбер и поднявшийся оттуда вверх по р. Трент до Гейнсборо[157]. Так начался решающий этап датского завоевания Англии (1013–1017 гг.), характеризовавшийся переходом от тактики пиратских экспедиций датчан к широкомасштабным боевым действиям на территории Англии непосредственно с целью ее завоевания.

По мнению П.Сойера, к решению завоевать Англию Свейна подтолкнули успехи Торкеля Высокого в предыдущей кампании. Якобы опасаясь, что Торкель сам завоюет Англию, богатую залежами серебра и плодородными землями, Свейн решил его опередить[158]. Высадка Свейна в Гейнсборо мгновенно продемонстрировала всю аморфность, рыхлость Английского королевства, управляемого уэссекской династией: Нортумбрия во главе с элдорменом Утредом, а затем вся остальная территория бывшего Денло сразу же изъявили Свейну покорность и, более того, поддержку. Так, ополчение Линдсея даже присоединилось к датскому войску для похода на юг[159]. Поход этот не заставил себя долго ждать, причем Свейн оставил в целости и сохранности территорию Денло и, лишь перейдя дорогу Уотлинг-стрит, служившую исторической границей Области Датского права, начал обычный грабеж и разорение, в котором активное участие приняли линдсейцы[160]. Учитывая столь яркий пример «регионализма», сепаратизма северян, можно говорить о том, что, по сути, уже в 1013 г. образовалось англо-скандинавское королевство, включавшее Данию и Денло, хотя, конечно, это политическое новообразование было еще весьма шатким и держалось в основном на авторитете датского короля-завоевателя, подкрепленном военной силой и симпатиями местной английской знати и населения.

В условиях продолжавшейся бездеятельности и деморализации английских властей Свейн с войском практически беспрепятственно совершил поход на юг страны, через Оксфорд и Винчестер — древнюю столицу Уэссекса — и далее, всюду встречая изъявления покорности со стороны местной англосаксонской знати, боявшейся и не желавшей воевать за неудачливого Этельреда. Серьезное сопротивление датчанам оказал только Лондон, бывший оплотом Этельреда и хранивший верность правящей династии[161]. Не сумев овладеть Лондоном, Свейн двинулся в Бат, где элдормен Этельмер фактически сдал ему весь юго-запад страны, выразив свою лояльность вместе с большим количеством знати. Оставшемуся в одиночестве Лондону не оставалось ничего, кроме как покориться. Этельреду же пришлось бежать вместе с семьей на родину жены, в Нормандию, в сопровождении Торкеля Высокого[162].

Казалось, уже ничто не препятствовало Свейну занять английский престол с соблюдением всех легитимизирующих процедур (коронации, и т. п.), но, отправившись обратно в Гейнсборо к сыну Кнуту, оставшемуся там во главе флота, он внезапно умер 3 февраля 1014 г.[163] Это привело к новому витку борьбы за престол. Часть уэссекских магнатов, подчинившихся Свейну неохотно, лишь из соображений безопасности, теперь стала призывать Этельреда вернуться в Англию. На сей раз Этельред проявил завидную активность: пользуясь ситуацией, когда датчане остались без руководителя, а наиболее боеспособная часть датского войска находилась далеко на севере, под началом Кнута, Этельред в апреле 1014 г. вернулся в Англию, довольно оперативно собрал ополчения Уэссекса и Мерсии и совершил победоносный марш в Денло, дойдя до Линдсея, сурово покарав местных сторонников датчан и вынудив Кнута отступить морем в Сэндвич, а затем — отплыть в Данию, где тому как раз пришлось принять участие в решении возникшего по смерти Свейна Вилобородого вопроса о престолонаследии. Однако в Дании королем был избран брат Кнута Харальд, поэтому Кнуту оставалось искать себе корону за пределами родины[164].

Согласно «Саге об Олаве Святом», активную поддержку Этельреду в его реванше оказал этот будущий норвежский король, ведший в то время жизнь викинга. В саге говорится о совместных боевых действиях Олава и Этельреда против датчан — в частности, об успешном штурме Лондона, — а также о том, что Олав еще в течение трех лет собирал по Англии подати от имени Этельреда и патрулировал ее берега[165]. Однако англосаксонские хроники об этом умалчивают, поэтому достоверность этих сведений — под вопросом, тем более если учесть факт вступления Олава на норвежский престол в 1015 г.

В 1015 г., получив подкрепления от своего брата, ставшего королем Дании, Кнут с новым войском вернулся в Англию, очевидно, полный решимости завершить начатое отцом завоевание. От Сэндвича он направился по морю на юг и высадился в Кенте[166]. Этельред к тому времени был уже стар и тяжело болен, поэтому оборону страны возглавили его сын Эдмунд (наследник престола) и элдормен Мерсии Эдрик Стреона. Между ними имела место острая личная неприязнь на грани вражды, что подрывало единство в рядах англосаксов и привело к очередной катастрофе: при столкновении королевской армии с датчанами Стреона вновь совершил предательство, перейдя с 40 боевыми кораблями на сторону Кнута. Эдмунд вынужден был отступить, дав возможность датчанам и примкнувшему к ним Стреоне заниматься грабежом графств Уэссекса и Мерсии, продолжавшимся до Рождества 1016 г.[167]

В начале 1016 г. Кнут и Стреона вторглись в центральные графства Мерсии. Собранное Эдмундом ополчение изъявило полное нежелание воевать, мотивируя это, по словам хрониста, отсутствием при войске короля (что неудивительно, так как Этельред уже не вставал с постели, будучи, по сути, при смерти). К тому же, далеко не все графства прислали воинов, вполне в духе эгоистических настроений локальной знати[168]. В этих условиях Эдмунду пришлось распустить ненадежное войско и ехать на север, в Нортумбрию, за помощью к элдормену Утреду. Тот, однако, тоже не горел желанием сражаться, ограничившись (совместно с Эдмундом) разорением земель Стреоны в Западной Мерсии (графства Стаффорд, Шропшир, Чешир). Тем временем Кнут совершил марш-бросок через центральные районы страны в Нортумбрию, поставив под угрозу владения самого Утреда и тем самым вынудив его выйти из войны. Невзирая на то, что Утред присягнул на верность Кнуту, его в 1018 г. убили по совету Стреоны, а управлять Нортумбрией (только южной — Дейрой; северная — Берниция осталась за братом Утреда Эдвульфом) был назначен сподвижник Кнута, норвежский ярл Эрик[169].

Эдмунду пришлось ни с чем вернуться в Лондон, где 23 апреля 1016 г. умер король Этельред[170]. Юг страны поддержал Эдмунда в качестве легитимного наследника престола; но, поскольку в северной части Англии доминировал Кнут, борьба за английский престол вступила в решающую стадию.

7 мая 1016 г. Кнут осадил Лондон. Тем временем Эдмунд собрал по всем графствам Уэссекса значительное войско и на протяжении лета дал датчанам ряд сражений в окрестностях Лондона и в Дорсете. Неудачный для датчан исход этих боев и провал неоднократных попыток взять Лондон штурмом вынудили их снять осаду. Когда датчане, изнуренные длительной кампанией, опять занялись грабежом местности, Эдмунд настиг их в Кенте и нанес им очередное поражение, заставив их укрыться в укрепленном лагере на о. Шеппи в эстуарии Темзы, близ нынешнего Гринвича. Показателен тот факт, что Эдрик Стреона в этой неблагоприятной для Кнута ситуации вновь переметнулся — на сей раз на сторону Эдмунда[171].

Однако датчане, отдохнув от летних боев, осенью снова предприняли поход вглубь страны, двинувшись в Эссекс и далее в Мерсию. Эдмунд, прозванный за свою полководческую энергичность «Железнобоким», собрал, по выражению хрониста, «весь английский народ»[172](!); действительно, в его войско вошли отряды из Уэссекса под началом самого Эдмунда, Мерсии во главе со Стреоной и Восточной Англии под руководством Ульфкютеля[173] — то есть, действительно со всей Англии, кроме Севера, контролировавшегося Кнутом. Впрочем, вряд ли на этом основании можно говорить о каком-то «народном» характере английского войска; скорее всего, имелись в виду, конечно, тэны — служилая знать, и, вероятно, гарнизоны бургов. 17 октября 1016 г. состоялась битва при Эшингдоне (графство Эссекс) — самое кровопролитное сражение этой войны, где обе стороны понесли более чем ощутимые потери, но англосаксы проиграли битву потому, что в решающий момент Эдрик Стреона с фирдом Мерсии опять предательски покинул поле боя, по-прежнему предпочитая балансировать между противоборствующими сторонами себе на пользу. В битве полегло значительное количество английских тэнов и высшей знати, в том числе элдормен Ульфкютель и многие другие[174]. «Вся знать Англии погибла там», — гласит «Англо-Саксонская Хроника»; по словам летописца, Кнут теперь «завоевал себе весь английский народ»[175]. Впрочем, это явное преувеличение, поскольку на последовавшей вскоре встрече Эдмунда и Кнута на о. Эльни на р. Северн, близ Глостера, был заключен мирный договор, согласно которому Кнуту отходила лишь часть территории страны на север от Темзы (Нортумбрия и Мерсия), а Уэссекс, Эссекс, Восточная Англия оставались за Эдмундом[176]. Автор «Похвалы королеве Эмме» утверждает, что Эдмунд пошел на переговоры по наущению Стреоны, как ни в чем не бывало вернувшегося ко двору и принявшего «пацифистскую» позу[177]. Так или иначе, хотя владения Кнута были больше по площади, следует отметить, что Уэссекс в XI в. был наиболее густонаселенной, урбанизированной и развитой в социально-экономическом отношении частью страны. Что же касается, например, Нортумбрии, то там сохранялось, по сути, архаичное общество, где почти полностью отсутствовали города и королевские бурги, королевская администрация и деление на графства, зачатки феодализации, в отличие от Уэссекса или Мерсии. Политическая власть на Севере находилась в руках местной наследственно-родовой аристократии, лишь номинально подчинявшейся английским королям и, как неоднократно показали дальнейшие события, не желавшей принимать королевских ставленников с Юга. Крестьянство на Севере в подавляющем большинстве не знало феодальной зависимости, являясь свободным[178]. В сущности, аналогичный тип общества был характерен и для государств скандинавов. Поэтому можно говорить о том, что в 1016 г., как и позднее в 1066–1069 гг. (см. следующую часть настоящей работы), существовала реальная возможность распада Англии на две части с принципиально разными путями исторического развития и социально-экономическими укладами: англосаксонский Юг, еще со времен Альфреда Великого идущий по пути государств континентальной Европы — централизации, феодализации (впоследствии, возможно, чреватой феодальной раздробленностью), и англо-скандинавский Север с его патриархальным укладом, могущий развиваться в рамках как возникшей Империи Кнута, так и какого-нибудь иного похожего образования — скажем, англо-норвежского государства Харальда Сурового, возникшего бы при удачном исходе экспедиции последнего в Англию в 1066 г.

Однако судьба распорядилась несколько иначе: 30 ноября 1017 г. Эдмунд Железнобокий умер, или, по версии некоторых устных народных преданий, был убит агентами Кнута. «Сага об Олаве Святом» утверждает, что «Эдмунда убил Стреона»[179]. Поскольку из имевшихся претендентов на престол (а у Эдмунда были брат Эдвиг и сыновья Эдмунд и Эдуард) наиболее сильным в военном отношении и зрелым по своим талантам политика был Кнут, знать Юга постепенно склонялась в своих предпочтениях на его сторону. Сам Кнут, разумеется, активно поддерживал эти настроения: в частности, он встретился с уитанами (членами высшего государственного совета — уитенагемота) в Саутгемптоне, чтобы завоевать их симпатии и тем самым подготовить почву для своего избрания на престол. Так оно и произошло: в декабре 1017 г. Кнут был провозглашен королем Англии и взошел на престол с соблюдением всех необходимых формальностей[180]. На этом завершилось датское завоевание Англии.

Англия входила в состав так называемой «Империи Кнута», складывание которой началось именно с воцарением Кнута в Англии. До этого он был, по сути, королем без королевства, могущим претендовать на датский престол в случае смерти своего брата Харальда, занимавшего оный. В лице Англии же он обрел собственное государство, независимое от Дании, и именно Англия стала центром его империи. После кончины Харальда в 1019 г. Кнут стал также королем Дании. Что же касается третьей части его империи — Норвегии, то за гегемонию над ней датские монархи вели борьбу еще со времен Харальда Синезубого, деда Кнута. В 1000 г. в результате поражения и гибели Олава Трюггвасона в морской битве со Свейном Вилобородым при Свельде Норвегия формально перешла под власть датской короны[181]. Однако, дело осложнялось тем, что Норвегия тогда представляла собой еще не столько единое государство, сколько совокупность почти автономных областей, могущих поддержать или отвергнуть любого правителя, в зависимости от ситуации. В 1015 г. датское владычество там уже закончилось, а на престол вступил Олав Святой (1015–1030), на протяжении всего своего царствования активно сопротивлявшийся попыткам Кнута вновь овладеть Норвегией[182]. В источниках уделяется много места этой борьбе и вообще скандинавской внешней политике Кнута, которую «Сага об Олаве Святом» характеризует как откровенно захватническую, сетуя на непомерные имперские аппетиты Кнута (что, впрочем, неудивительно, так как сага — норвежская)[183]. Адам Бременский также указывает, что в этой борьбе «даны сражались за власть, а норвежцы — за свободу»[184]. Опасаясь роста внешнеполитического могущества Дании в регионе, Олав Святой и шведский король Онунд даже создали коалицию против Кнута, успешно отразив его вторжение в 1026 г. в битве на р. Хельге (Скания)[185]. Однако, в ходе следующей экспедиции в 1028 г., с войском, в которое входило и немало англосаксов, Кнуту удалось прогнать Олава и, действуя где силой, где подкупом, поддерживая настроенных против Олава норвежцев (каковых было немало, учитывая суровые методы, которыми Олав осуществлял централизацию и христианизацию страны), присоединить Норвегию к своей империи. Управлять ей был послан сын Кнута Свейн. Кроме того, в державу Кнута номинально входили Исландия и Оркнейские острова — вассалы норвежской короны[186].

Наконец, когда в 1018 г. скотты в союзе со стратклайдскими бриттами (короли Малькольм и Оуэн Лысый соответственно) нанесли поражение элдормену Нортумбрии Утреду при Карэме, Кнут обратил внимание на беспокойную северную границу и в 1027 г. совершил ответный поход в Шотландию, в результате чего Малькольм формально признал его сюзеренитет[187].

Таким образом, Империя Кнута в политико-географическом отношении представляла собой довольно разнородный конгломерат государств, находившихся на разных уровнях общественно-политического и социально-экономического развития, из которых Англия, судя по всему, находилась на наиболее высокой ступени, хотя и внутри нее самой имели место значительные различия между областями. В этих условиях, по словам Омана, Кнут стал «строителем северной империи с центром в Англии»[188]. Попытаемся же теперь рассмотреть этот процесс поподробнее в его разных аспектах.

Приступая к анализу последствий датского завоевания и внутренней политики Кнута, следует отметить, что практически невозможно обнаружить в источниках и литературе сколько-нибудь точную информацию о количественно-демографических аспектах этого события — числе потерь среди разных слоев населения, численности сражавшихся войск, и т. д. Это резко отличает датское завоевание от нормандского, одним из плодов которого стала знаменитая «Книга Страшного Суда»; на основе ее данных исследователи восстановили многое из вышеупомянутого. В царствование же Кнута Великого ничего подобного этой переписи на свет не появилось, что было обусловлено иной природой (социальной, экономической) датского господства в Англии; подробнее речь об этом пойдет ниже. Таким образом, остается лишь сожалеть об отсутствии точных данных и довольствоваться весьма приблизительными оценками.

Итак, в 1017 г. завершилось датское завоевание Англии. Не следует чересчур прямолинейно понимать упоминавшиеся выше идеи об этнокультурном родстве англосаксов и скандинавов, поскольку такое родство отнюдь не исключает военных конфликтов в рамках одного цивилизационного ареала (чему примером служат, кстати, бесконечные войны между теми же скандинавскими странами на протяжении всей их истории). Скорее, это являлось нормой для раннесредневековой Европы, в том числе для ее периферии, где единые государства еще не сложились окончательно, пребывая в стадии становления. Те же викинги, например, вовсе не гнушались грабить владения своих соплеменников. Таким образом, датское нашествие было для англосаксов ничем иным, как иноземным завоеванием, сопровождавшимся значительными жертвами и разрушениями, трудностями, связанными с выплатой викингам дани, размер которой, как можно заметить из приводившихся выше данных, возрастал год от года. Полтора десятилетия широкомасштабных военных действий, ведшихся почти на всей территории страны, не могли не нанести ее жителям серьезного демографического и материального урона. Ежегодные записи хронистов свидетельствуют о крайней разрушительности набегов скандинавов; типичная фраза, характеризующая эти набеги: «Даны повсеместно жгли, убивали, разрушали все вокруг, как обычно»[189]. М. Лоусон видит в этом не банальную варварскую брутальность, а своего рода расчет: чем больше были жертвы и разрушения, тем больше был испуг населения и властей, и, соответственно, больше готовность выплатить выкуп, лишь бы поскорее избавиться от незваных гостей, способных продолжать свои деяния в том же духе[190].

Так или иначе, но точными данными мы, как уже говорилось, не располагаем. Что же касается численности сражавшихся армий, она, в принципе, поддается реконструкции. На первый взгляд, при ознакомлении с источниками не может не удивлять частота и активность военных походов норманнов, обрушивавшихся на Англию практически ежегодно. Уильям Малмсберийский уподобляет их головам гидры, без конца выползающим из Скандинавии взамен отсеченных[191]. С учетом этого, а также помня о почти постоянных победах датчан над англосаксами, можно было бы сделать предположение о большой численности ратей викингов, подавлявших англосаксов числом, как позднее монголы — разобщенные княжества Руси. Однако современные исследования говорят об обратном. Численность армий скандинавских конунгов первой половины XI в. не превышала нескольких тысяч человек (с учетом и собственно королевской дружины, и отрядов отдельных вождей, из которых, например, более чем наполовину состояло войско Свейна Вилобородого и Кнута, завоевавшее Англию)[192]. При этом, по логике, значительная часть войска должна была оставаться в пределах своей родины с целью защиты ее границ, осуществления карательных и административных функций, и т. п. Между тем, Англия, чье население в XI в. составляло около 1 млн. чел.[193] — цифра огромная по сравнению со Скандинавскими странами — обладала, как мы знаем, возможностью снарядить военный флот в сотню кораблей, что было сделано по приказу Этельреда в 1008–1009 гг. Если учесть, что боевой корабль Северной Европы мог нести в то время в среднем около 60 воинов[194], то приблизительная численность только «действующей» армии Английского королевства на 1009 г. составляла около 6 тыс. чел., а ведь еще имелись гарнизоны бургов, местные ополчения, отряды наемников, и т. д. А армия Кнута в битве при Шерстоне летом 1016 г. насчитывала около 1,5 тыс. чел. (30–40 кораблей)[195]. Выходит, не такими уж неравными были силы сражавшихся сторон. В 1066 г. Вильгельм Завоеватель провел успешную кампанию в Англии с войском в 5–7 тыс. чел., и вряд ли в операциях датчан в начале века были задействованы большие по численности силы. Проблема для англосаксов, как уже говорилось, состояла в плохом управлении войсками, нескоординированности действий, пороках администрации — от пассивности и неповоротливости до откровенного предательства. Разумеется, в таких условиях армия данов превышала и численностью, и боевыми качествами ополчение отдельно взятого графства, встречавшее противника в одиночку, без поддержки соседей и центральной власти, что случалось сплошь и рядом.

Как обычно, наибольшие потери пришлись на долю военного сословия — знати, тэнов, а также защитников бургов. Не зная в точности их число, можно, тем не менее, говорить о том, что они были весьма существенными, особенно в последний период войны; битвы Эдмунда Железнобокого с датчанами отличались исключительной кровопролитностью, а о битве при Эшингдоне хронист вообще писал, что «вся знать Англии погибла там»[196]. Хотя это эмоциональное преувеличение, оно подчеркивает серьезность потерь. Что же касается прочего населения, то здесь цифры неизвестны, и приходится полагаться лишь на упоминавшиеся выше констатации хронистами крайней разрушительности набегов скандинавов. Логично предположить, что наибольший урон понесли прибрежные города и районы Уэссекса и Восточной Англии, где датские армии осуществляли ежегодные высадки для дальнейших операций на суше; вместе с тем, земли Области Датского права, принявшие сторону Свейна и Кнута, если и несли потери, то минимальные, что явствует из сообщения источников о том, как датское войско с миром прошло по этим территориям и принялось воевать и грабить лишь после пересечения их исторической границы. Соответственно, и элита этих областей понесла наименьший урон.

Серьезным бременем для страны стала постоянная выплата викингам «датских денег», сумма которых выросла с 16 тыс. до 72 тыс. фунтов серебром за период с 994 по 1018 г. Последняя сумма — это размер контрибуции, взятой Кнутом с покоренной страны в качестве жалованья войску перед его демобилизацией[197].

Таким образом, доставшаяся Кнуту Англия находилась в далеко не лучшем состоянии, пребывая в послевоенной разрухе. Проследим теперь, какими методами внутренней политики ему удалось превратить завоеванную страну в центр своей империи.

Небезынтересен тот факт, что, в отличие от активного вооруженного сопротивления, оказанного англосаксами нормандцам в 1066–1071 гг. (см. следующую часть настоящей работы), ничего подобного в случае с воцарением Кнута в Англии не имело места. Можно ли объяснить это только тем, что страна была обескровлена продолжительными военными действиями и уже не имела сил к сопротивлению? Нет, очевидно, здесь были более глубокие причины.

Кнут был избран на царство ассамблеей («гемотом») магнатов и первых лиц королевства в Саутгемптоне, что являлось естественной и необходимой для того времени процедурой легитимизации королевской власти[198]. По идее, эти люди должны были выражать интересы народа; но либеральная историография XIX в. придала этому слишком прямую трактовку. Судя по многим примерам из истории средневековой Европы, народ в большинстве случаев следовал той линии, которую проводила элита, что воспринималось как естественный порядок вещей. Раннесредневековые государства с их неразвитым аппаратом управления основывались в значительной мере на личном авторитете и личных связях короля и прочих носителей власти, в том числе назначаемых им на места[199]. Таким образом, власть Кнута, как и позднее власть Вильгельма Завоевателя, во многом зависела от налаживания отношений с элитой покоренной страны; одной военной силой можно захватить власть, но ведь удержать ее гораздо труднее. Кроме того, любой новой власти, тем более установившейся в результате завоевания, необходимо соответствующее идеологическое обеспечение, в средневековой Европе неизбежно имевшее религиозный, христианский оттенок. Попробуем разобраться поподробнее в этих важнейших аспектах правления Кнута.

Уже первые шаги Кнута после восшествия на престол продемонстрировали такой курс внутренней политики, который на современный манер можно было бы назвать «национальным примирением». В 1017 г. он женился на вдове Этельреда Эмме Нормандской, тем самым как бы подчеркивая преемственность своей власти с уэссекской династией в глазах англосаксов[200]. В 1018 г. он распустил войско, с которым он завоевал Англию: получив вознаграждение в виде собранной по стране контрибуции, основная часть датской армии, состоявшая из отрядов отдельных предводителей, отбыла частично в Данию, частично — на службу к другим правителям и полководцам[201]. Армия, оставшаяся в непосредственном распоряжении Кнута, состояла теперь из 3-тысячного корпуса хускарлов — отборной королевской дружины, осуществлявшей, помимо военных, полицейско-административные функции, и флота в 40 кораблей с экипажами[202]. Кнут продемонстрировал намерение превратиться из завоевателя в защитника своего нового королевства, когда в том же 1018 г. разгромил, по сообщению Титмара Мерзебургского, эскадру викингов в 30 кораблей, пиратствовавшую у английского побережья[203] (не исключено, что своих бывших соратников).

В 1019 г. было обнародовано «Послание короля Кнута к народу Англии». В нем Кнут всячески подчеркивает равенство всех своих подданных перед богом, королем и законом независимо от этнической принадлежности — равенство как в правах, так и в обязанностях[204]. В изданных сразу же вслед за этим «Законах короля Кнута» эта линия получает дальнейшее развитие. В прологе к ним говорится об «общей христианской справедливости для всех», а сами законы всецело подтверждают эту идею, с одной стороны, гарантируя равные права и равную ответственность для англосаксов и датчан в юридических делах, относящихся к компетенции короны (уголовные преступления, преступления против религии и нравственности), а, с другой стороны, демонстрируя известный либерализм в отношении местного, областного права (например, в Денло), особенности которого в сфере мелких вопросов (размеры вергельдов, и т. п.) сохранялись и уважались законом[205]. Последнее, вероятно, способствовало популярности нового монарха среди населения тех или иных областей страны. Можно только гадать, какие эксцессы могли возникнуть в случае попытки Кнута унифицировать местные законы по датскому или даже уэссекскому образцу. Ведь местные особенности права были одним из существенных элементов локального самосознания, бывшего силой, вдохновляющей на борьбу с центральной властью во многих случаях. Поскольку эта борьба часто велась даже против «родных» королей, монарх-иноземец, завоеватель вынужден был действовать еще более тонко, чтобы не разбудить дремлющий дух сепаратизма, чреватого восстаниями и смутами.

Наконец, еще при вступлении на престол Кнут, по сообщению Флоренса Вустерского, торжественно обещал «править по законам короля Эдгара», эпоху которого рассматривали тогда как своего рода образец процветания и могущества Англии[206].

Еще более продуктивным в процессе осуществления политики «национального примирения» стало сотрудничество Кнута с церковью, ставшей его подлинной опорой в этой политике. Идея христианского единства всех подданных его многонациональной державы а устойчивая приверженность имиджу христианского монарха красной нитью проходят через все царствование Кнута. По его инициативе началась целая кампания по строительству и освящению монастырей, церквей, памятных сооружений в местах отгремевших битв англосаксов с датчанами, что сопровождалось пышными поминальными церемониями в память всех жертв войны, независимо от их этнической принадлежности[207]. В частности, подобные действа с участием самого архиепископа Йоркского Вульфстана и многих других духовных и светских лиц высокого ранга сопровождали основание церкви на месте битвы при Эшингдоне в 1020 г.[208] Это был глубоко символичный акт, как бы демонстрировавший окончание англо-датской вражды. В 1023 г. состоялся перенос из Лондона в Кентербери мощей архиепископа Эльфги, убитого датчанами в 1012 г.; Кнут поддерживал и культ св. Эльфги, являвшегося жертвой недавней войны, и даже культ св. Эдмунда — короля Восточной Англии, погибшего от рук викингов еще в IX в. и также почитавшегося англосаксами; на его мощах в 1032 г. Кнут основал монастырь[209]. Пропагандистское значение этих акций состояло в том, чтобы вселять мысль о полном разрыве Кнута с прошлым, как и его соратников, проливавших кровь христиан. Все это тем более примечательно, если вспомнить, что, например, отец Кнута прославился довольно суровым обхождением с церквами и священнослужителями в землях, подвергавшихся его набегам, а архиепископ Эльфги был убит ни кем иным, как людьми Торкеля Высокого, принявшего активное участие в поминальных церемониях при основании церкви в Эшингдоне[210]. Подобное «христианское перерождение» завоевателей страны должно было произвести впечатление на новых подданных.

Вообще, источники в один голос говорят о наилучших отношениях Кнута с английской церковью, об огромных пожертвованиях в ее пользу со стороны самого короля и его приближенных, больших земельных дарениях монастырям, зафиксированных соответствующими грамотами, о личном покровительстве Кнута многим монастырям, в том числе зарубежным[211]. Последнее связано с его визитом в Рим в 1031 г. с целью присутствия на коронации нового императора Священной Римской Империи Конрада[212], в ходе которого Кнут пекся уже, по всей видимости, об утверждении своей репутации христианнейшего монарха в общеевропейском масштабе, щедро раздавая милостыню, заботясь о паломниках, принимая покровительство над церквями и монастырями, в которых останавливался, в том числе в Сен-Бертене, где его мог лицезреть автор «Похвалы королеве Эмме»[213]. Помимо пропагандистского эффекта, религиозное рвение Кнута имело и материальный результат — освобождение английской церкви от уплаты подати в пользу папской курии. Учитывая все это, неудивительно, что Кнут состоял в наилучших личных отношениях со многими иерархами английской церкви[214].

Таким образом, сознавая свое положение монарха-иноземца в завоеванной стране, Кнут в полной мере использовал церковь, покровительствуя ей и получая взамен идеологическую поддержку с ее стороны. Практическое применение известного христианского постулата о том, что «нет ни эллина, ни иудея», в деле национального примирения между победителями и побежденными имело огромный положительный эффект: ничего похожего на то яростное сопротивление, которое англосаксы оказали во второй половине столетия Вильгельму Завоевателю, в царствование Кнута не происходило.

Причины этого следует искать также и во внутренней политике Кнута по отношению к светской знати, элите завоеванной страны. Здесь материальные аспекты имели, пожалуй, большее значение, чем идеологические, поскольку военная элита «мира викингов», как, впрочем, и рыцарство феодальной Европы, была в известной мере космополитичной, легко переходя с одной стороны на другую и меняя вождей, с которыми была связана узами личной договоренности. Выше приводилось уже достаточно примеров этому: карьера Торкеля Высокого, Олава Святого, судьба распущенной Кнутом армии, и т. д. Вместе с тем, усложнился и этнический аспект: английская элита еще с IХ–Х вв. стала в значительной мере англо-скандинавской, благодаря процессам ассимиляции первой большой волны норманнов, осевших на Британских островах в ходе военно-колонизационного движения. В результате завоевания Англии Кнутом эту волну, уже улегшуюся, сменила новая — те, кто пришел вместе с Кнутом. Попробуем проследить ее воздействие на разных социальных уровнях.

Основным источником, позволяющим судить о масштабах проникновения пришлой знати в структуру англосаксонского общества, являются грамоты о земельных пожалованиях короны в адрес этой знати. Поскольку большинство этих источников находится непосредственно в Англии и малодоступно нам, приходится полагаться на труды британских исследователей, дающие достаточно полную картину по данной теме, а также на публикации грамот в сборниках исторических документов и в приложениях к научным монографиям. Это более чем оправданный подход, поскольку нас интересует не столько содержание грамот (довольно стандартное), сколько имена их адресатов и списки свидетелей данных процедур, позволяющие определить их этническую принадлежность и место в иерархии английской знати.

Легче всего прослеживается ситуация в среде высшей знати — эрлов (именно при Кнуте скандинавизм «эрл» — вариант слова «ярл» — вытеснил прежний англосаксонский термин «элдормен»[215]). Об эрлах сохранились обширные сведения и в нарративных источниках. Следует отметить существенную эволюцию статуса эрла (элдормена) на протяжении X — первой половины XI в. Прежде элдормен был главой военно-административной власти в отдельно взятом графстве, реже — в двух-трех графствах, то есть, по сути, соответствовал статусу континентального графа. Но в ходе войн уэссекских королей за присоединение Области Датского права постепенно сложилась практика укрупнения эрлств до размеров нескольких графств с целью концентрации в одних руках более крупных воинских контингентов для ведения масштабных операций[216]. К XI в., таким образом, эрлства разрослись уже до таких масштабов, что порой включали в себя целые исторические области страны, некогда бывшие варварскими королевствами — Мерсию, и другие. Кнут, завоевав Англию, ничего не стал менять в ее административно-территориальном делении, сочтя его, вероятно, вполне удовлетворительной. Зато, поскольку управление раннесредневековыми государствами, как уже отмечалось выше, основывалось фактически целиком на персональных назначениях и личных связях монарха с должностными лицами, Кнут с самого момента восшествия на престол стал осуществлять, выражаясь современным языком, кадровые перестановки в среде эрлов, неоднократно повторявшиеся затем на протяжении его царствования, хотя и не в таких масштабах, какой они приобрели в 1018–1021 гг.

Первой жертвой этих «чисток» стал Эдрик Стреона, остававшийся эрлом Мерсии: в 1018 г. он был демонстративно убит (фактически, казнен) во дворце Кнута, в присутствии короля и его приближенных, а тело его было с позором выброшено за городские стены[217]. Это было сделано в назидание всем присутствовавшим; для этики военной знати раннего средневековья, основывавшейся на личной преданности вождю, были важнее не практические результаты предательских действий Стреоны (как раз выгодных датчанам), а факт измены сюзерену, свидетельствующий о моральной неблагонадежности данного вассала и, соответственно, невозможности на него положиться. Схожая участь постигла, как упоминалось выше, и эрла Нортумбрии Утреда, также занимавшего в годы войны двойственную позицию. Были подвергнуты репрессиям или отправлены в изгнание бывший эрл большей части Уэссекса Этельверд, новый эрл Мерсии Леофвин, ряд других магнатов, чем-либо неблагонадежных с точки зрения новой власти. Страна в целом подразделялась теперь всего на 4 эрлства: Нортумбрию, Мерсию, Восточную Англию и Уэссекс. Последний Кнут взял под свое непосредственное управление как важнейшую в экономическом и стратегическом отношениях часть страны, а эрлами остальных областей стали скандинавские магнаты из окружения Кнута: в Нортумбрии — норвежец Эрик, шурин Кнута, а с 1033 г. — англо-дан Сивард; в Восточной Англии — Торкель Высокий; в Мерсии — норвежец Хакон[218]. В начале 20-х гг. в отдельные эрлства были выделены уязвимые в военном отношении пограничные районы: Глостер и Херефорд на уэльской границе и приморский Кент. Эрлами первых двух стали даны Эглав и Раниг (оба — активные участники завоевания Англии), а второго — англосакс Сиред[219]. Таким образом, на первом этапе царствования Кнута в среде высшей светской знати наблюдалось преобладание скандинавов, притом из числа новоприбывших.

Однако, вскоре ситуация стала меняться в пользу англосаксов. Постоянные новые кадровые перетряски выдвинули англосаксов на должности крупнейших эрлов: Годвина — в эрлы Уэссекса (с 1020 г.), Леофрика — в эрлы Мерсии (с 1028 г.). Оба этих магната являлись наследниками могущественных аристократических фамилий, заняли при дворе видное место и, в конечном счете, превратились практически в наследственных герцогов, вместе с Сивардом определявших внутреннюю политику королевского двора после смерти Кнута (1035) и на протяжении всего царствования Эдуарда Исповедника (1042–1066)[220]. Непомерный рост влияния этих людей можно отнести, в принципе, к упущению Кнута в политике кадровых назначений, ведь, как отмечает Лоусон, «чистки» и перестановки, регулярно проводимые Кнутом, имели своей целью предотвратить появление возможных конкурентов в сфере власти из среды высшей знати, укрепление королевского единовластия[221]. Кстати, с этой же целью Кнут в самом начале своего царствования избавился от легитимных претендентов на престол со стороны уэссекской династии: в 1017 г. был убит брат Эдмунда Железнобокого Эдвиг — единственный потенциальный лидер сопротивления новой власти, и были отправлены к шведскому двору дети Эдмунда[222]. Но главное заключалось в том, что королевский двор к 1030-м гг., как отмечает П. Стаффорд, стал англосаксонским по своему составу[223].

Такова была ситуация в высших кругах правящей элиты Англии. Что же касается массы рядовых представителей знати, пришедших в Англию с Кнутом, то критерием их, так сказать, оседлости на новой родине может служить их землевладельческий статус, поскольку, по логике, именно это являлось источником средств к существованию для воинского сословия в аграрном по своей экономической сущности обществе. Однако здесь-то мы и сталкиваемся со спецификой «северного феодализма», если это можно так назвать. Для него были характерны ненаследственно-служилые, индивидуальные формы, основанные на личной преданности вождю и службе за материальное вознаграждение, пожалования «кормлений», участия в сборе дани (русское полюдье, норвежская вейцла, и др.), да и феодальная иерархия как таковая сложилась лишь на уровне различий между крупными и мелкими феодалами, власть которых над населением напоминала скорее покровительство, нежели развитые феодальные отношения[224]. Завоевание Англии Кнутом не сопровождалось конфискацией земель у англосаксов и раздачей их датским воинам. Последние служили либо за вознаграждение в виде ценной добычи и денег, как армия, распущенная Кнутом в 1018 г., либо на основе кодекса личной преданности королю, в сочетании с соответствующим жалованьем, как хускарлы — по сути, личная дружина короля, либо просто за деньги в качестве наемников, как экипажи боевых кораблей (литсмены, бутскарлы)[225]. Современные исследования в области локальной истории, археологии, генеалогии, впрочем, показывают, что раздача земель датчанам все же имела место; но, во-первых, процент датчан-землевладельцев, получивших свои земли при Кнуте, был ничтожно мал, а, во-вторых, это были по преимуществу ранее пустовавшие земли, поэтому ущемления интересов англосаксонских владельцев при этом не происходило; особенно много датчан было поселено на границе с Уэльсом, вероятно, с целью укрепления ее обороны против набегов бриттов[226]. Анализ грамот эпохи Кнута показал, что из 110 встречающихся в них имен тэнов (то есть, рядовой знати, рыцарства в континентальной терминологии) лишь 40 — скандинавские, причем из них еще значительную часть составляют имена людей англо-скандинавского происхождения — коренных уроженцев Англии, чьи предки поселились здесь задолго до Кнута[227]. Таким образом, поскольку в процессе оседания новой волны пришлой скандинавской знати в Англии имущественного ущерба для англосаксов не возникало, отсутствовал и один из важнейших поводов к сопротивлению пришельцам. Как мы увидим далее, ситуация в случае с нормандским завоеванием Англии будет совершенно обратной.

Характерен пример хускарлов (по-древнеанглийски — хускерлов): хотя некоторые из них имели земельные владения (очевидно, это было связано с особыми заслугами перед королем или с осуществлением фискально-административных функций в данной местности), подавляющее большинство их жило, по сути, на казарменном положении, в специально отведенных для этого местах или непосредственно при дворе[228]. Что касается прочих новоприбывших данов-землевладельцев, то они были расселены практически по всей стране, что, очевидно, способствовало дальнейшему процессу англо-скандинавской ассимиляции, шедшему уже более 100 лет[229].

В целом, можно констатировать, что внутренняя политика Кнута по отношению к знати всех рангов была направлена на скорейшее стирание межэтнических противоречий, комплекса враждебности между победителями и побежденными. Лояльность знати по отношению к короне, а не этническая принадлежность имела для Кнута приоритетное значение. Равенство в правах и имущественном статусе были, если можно так выразиться, «пряником» в этой политике, а кадровые перемещения и репрессии против представителей высшей знати — «кнутом», наказывавшим умышлявших что-либо в ущерб королевской власти.

Выше мы называли Англию своего рода «метрополией» в Империи Кнута. Рассмотрим на конкретных примерах, в чем это выражалось, чтобы выяснить, какое влияние оказывали друг на друга Англия и скандинавские владения Кнута в экономических и культурных делах, коль скоро о военно-политических все уже было изложено выше.

Вхождение Англии в Империю Кнута способствовало значительному оживлению англо-скандинавских торгово-экономических связей. Несмотря на аморфность, непрочность раннесредневековых государственных образований такого рода, объединение разных территорий под одной властью имело положительный эффект для этих связей. Кроме того, следует вспомнить, что вся северная «циркумбалтийская» цивилизация(к которой можно в данном случае причислить и страны, омываемые Северным морем) держалась на морской торговле, которую в рассматриваемую эпоху прочно захватили в свои руки норманны, сменив в VIII–IX вв. прежних монополистов в этой области — фризов. Торговые, военные и колонизационные экспедиции викингов создали комплексную сеть межрегиональных связей от Исландии и Гренландии до Волги, Каспийского и Черного морей, служивших путями не только перемещения товаров, но и самих людей, их материальной и духовной культуры[230].

Археологические находки свидетельствуют о крайней интенсивности торговых связей в рамках самой Империи Кнута и с ее ближайшими соседями, особенно с мелкими государствами норманнов на побережье Ирландии и на островах Ирландского и Северного морей. Расцвет ряда английских городов, особенно на западном побережье страны, обязан своей причиной именно торговле с этими образованиями. Аналогично, «внутриимперская» торговля весьма способствовала росту и процветанию других морских портов Англии, особенно Йорка, превратившегося в крупнейший город с населением до 30 тыс. (!) чел. Клады монет английской чеканки, относящихся к эпохе Кнута, обнаружены во многих местах Скандинавии, Дании и других стран Европы, в том числе Руси, что свидетельствует об оживленном торговом обмене Англии со странами бассейна Северного и Балтийского морей[231].

Особенно интересен тот факт, что Кнут ввел в Дании английскую монетную систему, правда, различавшуюся на востоке и западе страны, в отличие от самой Англии. В Дании начали чеканить монету по английским образцам, и именно такие монеты в изобилии встречаются в кладах данного периода[232]. Кроме того, при Кнуте было осуществлено новое административное деление Дании на «херреды» — территориальные единицы, в которых современные исследователи видят прямое копирование англосаксонских сотен[233].

Важнейшим фактором культурного обмена Англии со скандинавскими владениями Кнута стала организация церковной жизни в Дании и Норвегии. Христианство в Англии имело уже 500-летнюю традицию, тогда как скандинавские страны были крещены совсем недавно, в значительной степени — насильственно, сверху, и новая религия с соответствующими ритуалами и организацией отнюдь не полностью прижилась там. Борьба королей-христианизаторов с языческой оппозицией продолжалась, причем исход этой борьбы зачастую зависел целиком от личности короля и его политики в этой области. Кроме того, в скандинавских странах не хватало подготовленных кадров для занятия церковных должностей, поскольку отсутствовали сами центры христианской учености — монастыри с вековыми традициями. В этих условиях Кнуту ничего не оставалось, кроме как «играть в эту игру на английском поле, английскими игроками и по английским правилам», по выражению Лоусона[234]. Ведь в Англии эти проблемы были решены уже несколько столетий назад. При Кнуте входит в обычай практика назначения на церковные должности в Данию священников из Англии, реже — норвежцев, но получивших образование и возведенных в сан тоже в Англии[235]. Так, англосаксы Бернард, Гербранд и Регинберт получили места епископов Сконе, Зеландии и Фюна соответственно[236]. Впрочем, приглашение священнослужителей из Англии практиковалось еще в правление Свейна Вилобородого: Адам Бременский упоминает о некоем Одинкаре, датчанине, посвященном в сан в Англии и ставшим одним из церковных иерархов у себя на родине[237]. Но массовый характер это явление приобрело именно при Кнуте. Вместе с английским духовенством в скандинавские земли проникали английское церковное наследие, традиции. Все это вызывало, кстати, крайнее неудовольствие со стороны архиепископов гамбургско-бременских, ведших миссионерскую деятельность в Дании со времен конунга Годфрида (начало IX в.) и уже привыкших к своей монополии в этом деле. Кроме того, «конкуренция» со стороны английской церкви влекла за собой уход Дании из сферы влияния германских императоров, проводниками которого являлись гамбургские архиепископы. Эта скрытая напряженность порой прорывалась наружу, доходя до таких эксцессов, как, например, захват епископа Гербранда в заложники людьми гамбургского архиепископа. Впрочем, инцидент вскоре был исчерпан, а линия Кнута осталась прежней[238]. Д. Фишер отмечает значительный вклад англосаксонских служителей церкви в христианизацию скандинавских владений Кнута[239].

Исходя из рассмотренных выше реалий, можно говорить о том, что внутренняя политика Кнута была направлена на превращение Англии в политический, культурный и религиозный центр его обширной державы, на стимуляцию процессов этнокультурной ассимиляции между скандинавами и англосаксами, на формирование естественным путем смешанной англо-датской элиты, преданной новому монарху (или, по крайней мере, должной быть таковой). Процессы эти пошли действительно плодотворно; исследования в области локальной истории, топонимики свидетельствуют об интенсивной англо-скандинавской ассимиляции в царствование Кнута на самых различных социальных уровнях. У пришлых скандинавов вошло в обычай давать своим детям англосаксонские имена, что, бесспорно, было прямым следствием смешанных браков: так, например, один из сподвижников Кнута Тофи Гордый назвал сына Этельстаном[240]. Таким образом, даже высшая скандинавская элита была открытой для подобных союзов. Сам Кнут помимо официальной супруги Эммы имел (еще с 1014 г.) «гражданскую» жену — англичанку Эльфгифу, дочь эрла Нортгемптонского, родившую Кнуту двоих детей и впоследствии даже уполномоченную управлять в качестве регентши при сыне Свейне норвежскими владениями Кнута[241].

Процесс англо-скандинавской ассимиляции облегчался тем, что в XI в. норманны в большинстве своем уже не были язычниками, как во времена их первых завоеваний в Англии в IX в. Если, повествуя о событиях IХ–Х вв., англосаксонские хронисты постоянно называют скандинавов «язычниками», то в рассматриваемый здесь период этот эпитет уже практически не встречается. Хотя, как отмечает Лоусон, в войсках Свейна Вилобородого и Кнута, завоевавших Англию, было, вероятно, немало людей, придерживавшихся старой веры своих предков[242], после взятия Кнутом курса на приоритет христианских ценностей в качестве идеологического фундамента, скрепляющего его полиэтничную империю, конфессиональные противоречия между скандинавами и англосаксами окончательно ушли в прошлое. Немаловажен и тот факт, что викинги, осевшие в Англии (и в других христианских странах) ранее, в IX–X вв., быстро христианизировались[243], поэтому, вероятно, к началу завоевания Англии Свейном и Кнутом английское Денло давно уже было христианским по своему вероисповеданию.

Все это, конечно, не означает, что этнические различия между англосаксами и поселявшимися в стране скандинавами стерлись абсолютно. Так, например, повествуя о восшествии на престол Хардакнута (сына Кнута) в 1040 г., Уильям Малмсберийский указывает, что его «согласно выбрали англы и даны»[244]. Этнокультурные особенности и традиции сохранялись у скандинавов в Англии, вероятно, еще на протяжении жизни многих поколений, к чему располагала статичность средневекового общества. Об этом можно говорить и на основании данных по Руси, где подобные особенности у потомков поселенцев-норманнов оставались вплоть до XIV в.[245] Однако проблема собственно межэтнического противостояния исчезла. Выражаясь попросту, англосаксам и скандинавам нечего было делить, живя в одном государстве, с одинаковыми правами, ценностями и укладом жизни. Хотя сама Империя Кнута распалась вскоре после его смерти, а в Англии в 1042 г. снова пришла к власти уэссекская династия в лице Эдуарда Исповедника, именно в Англии этническая политика Кнута достигла наиболее видимого успеха. Последующий период английской истории перед нормандским завоеванием (1042–1066) характеризовался распрями между локальными аристократическими группировками во главе с крупными эрлами, которые включали в свой состав и англосаксов, и скандинавов, и англо-данов, а также появлением нового — нормандского — фактора в политической истории страны, но никак не англо-скандинавской враждой. Напротив, правомерно говорить о постепенном складывании англо-скандинавского этнокультурного поля, в результате чего скандинавы стали сперва этнографической группой, а затем — составным элементом складывающейся английской народности. Однако, этот процесс был осложнен нормандским завоеванием, которому посвящен следующий большой раздел данной работы. Что же касается пребывания Англии в составе Империи Кнута в качестве центра этой империи, то в заключение можно сказать, что подобная роль Англии была определена самим ее уровнем социально-экономического и культурного развития, наиболее высоким среди стран северо-западного региона Европы.

В заключение данного раздела коснемся темы восприятия современниками и более поздними авторами событий, связанных с датским завоеванием и правлением Кнута Великого. С сожалением приходится констатировать, что, в отличие от нормандского завоевания, отзывов современников по поводу этих событий сохранилось не в пример меньше, притом довольно однообразных и скупых на информацию. Связано это, очевидно, с тем, что, как уже говорилось, потрясения, вызванные нормандским завоеванием, заслонили собой для авторов второй половины XI–XII в. более ранние события; а ведь большая часть источников по ним, включая скандинавские саги, датируются этим, а то и более поздним временем. Что же до англосаксонских хроник, то их информация крайне лаконична и лишена аналитического характера. Поэтому при желании выяснить непосредственное отношение современников к датскому завоеванию, Кнуту, и т. д., чаще всего приходится довольствоваться пушкинской строчкой «народ безмолвствует» и полагаться на косвенную информацию, что и было проделано выше.

Отзывы и оценки средневековых авторов относятся в основном к личности Кнута как монарха. Поскольку практически все эти авторы являлись духовными лицами, внимание они заостряли преимущественно на его образе «христианнейшего короля», оказавшего массу благодеяний церкви и прославившегося своим благочестием. Флоренс Вустерский, Уильям Малмсберийский, Адам Бременский, безымянный автор «Похвалы королеве Эмме» практически в один голос говорят о его покровительстве церкви, строительстве им монастырей и храмов, участии Кнута в религиозных церемониях, поездке в Рим. Автор «Похвалы королеве Эмме» называет его защитником вдов, сирых и убогих, утверждает, что Кнут искоренял дурные законы и насаждал справедливые[246]. Титмар Мерзебургский, упоминая о разгроме Кнутом пиратской эскадры викингов у берегов Англии в 1018 г., восторженно замечает: «Тот, кто прежде был вместе с отцом (Свейном Вилобородым. — М.Г.) захватчиком и разорителем страны, теперь стал ее единственным защитником»[247]. Между прочим, Уильям Малмсберийский противопоставляет Свейна и Кнута; если первый, по его мнению, был не столько законным королем завоеванной страны, сколько «жестоким тираном», смерть которого была божьей милостью, то второй, наоборот, являлся образцом мудрого, справедливого государя, старавшегося во всем уравнивать англосаксов и датчан; последним, по словам Уильяма Малмсберийского, Кнут даже «меньше доверял власти», чем англосаксам[248]. Автор «Похвалы королеве Эмме» также подчеркивает, что Кнут всячески заботился о поддержании мира, правопорядка и спокойствия в пределах своей державы[249], что было весьма насущной проблемой в условиях богатого бесконечными войнами и насилием Средневековья, особенно если вспомнить бурный период английской истории от первых набегов норманнов до воцарения Кнута.

На основании всего этого можно заключить, что правление Кнута Великого характеризовалось относительным спокойствием, внутренней стабильностью и процветанием. Роль «отца нации», по всей видимости, вполне удалась Кнуту, а от личности монарха в государствах раннего Средневековья (да и не только) зависело, как уже говорилось, весьма многое. Нельзя не заметить, что в царствование Кнута сколько-нибудь явные внутриполитические конфликты отсутствовали, чего нельзя сказать о правлении другого завоевателя Англии — Вильгельма Нормандского, о котором и пойдет речь далее.

Какова была политическая ситуация в регионе, ставшая фоном для нормандского завоевания? Как уже отмечалось выше, Английское королевство в середине XI в. после частых смен правящей верхушки и периода датского завоевания (Империя Кнута), было в известной степени формальной категорией. Нахождение в эпицентре бурных этнополитических процессов Северо-Западной Европы отнюдь не способствовало укреплению единого английского государства, а, наоборот, вело к политической раздробленности, именуемой в западной историографии удачным термином «регионализм». Власть короля на местах была тем слабее, чем дальше эти места находились от Лондона или Винчестера[250]. Если X в. характеризовался централизаторскими усилиями Уэссекса, то теперь, после распада Империи Кнута, у англосаксов практически отсутствовало государственное единство, не говоря уж о национальном[251]. «Регионализм» не возник случайно и вдруг; он подкреплялся теми самыми существенными культурными и социально-экономическими различиями в уровне развития областей, о которых говорилось выше. На юге Англии шло интенсивное развитие феодальных отношений на базе мелкопоместного землевладения, причем уровень развития этих отношений здесь не уступал континентальному «эталону», разве что система вассалитета не была так четко структурирована, как по ту сторону Ла-Манша. Английский феодал — тэн — держал землю от короля, служил в ополчении (фирде), платил налоги и в целом мало отличался от своего европейского собрата в классическом виде времен Карла Великого. При этом англосаксонскому феодализму были чужды такие пороки феодализма континентального, как, например, право частной войны (оформленное юридически), принцип «вассал моего вассала — не мой вассал», подрывающий военно-политическое единство правящей элиты. Таким образом, уэссекский феодализм был не менее высокоразвитым, чем континентальный; разве что самобытность англосаксонской культуры придавала ему своеобразный местный колорит[252].

Однако, что касается других областей Англии, там ситуация была иной. В бывшей Области Датского права (значительная часть Мерсии, Нортумбрия, Восточная Англия) социально-экономический уклад определялся преобладанием свободного крестьянства с неотчуждаемыми земельными участками. Как отмечает Стентон, если на Юге почти каждая деревня имела своего лорда, то на Севере и в Восточной Англии для крестьян не было господина рангом меньше короля, эрла или архиепископа[253]. Вместо служилых феодалов южного типа здесь тон в политической жизни задавала местная родовая знать, патриархальная аристократия, мало чем обязанная королю и всегда обладавшая известной степенью независимости. Отсутствие права феодальной войны здесь с успехом восполнялось многовековой практикой междоусобиц, которые Дуглас называет традицией «злого и варварского прошлого»[254]. Во главе местных группировок знати стояли эрлы. Если обратиться к континентальной иерархии, то эрлство (earldom) — это аналог европейского маркграфства; изначально они создавались королевской властью на постоянно меняющихся границах Англии в эпоху ее объединения в IX–X вв.[255] Поскольку королям было логичнее опираться на местную знать в вопросах защиты границ, эрлства обладали известной самостоятельностью в военно-административных вопросах, которые надо было решать оперативно, на местах. Но со временем эта самостоятельность превратила эрлства в почти независимые территориально-политические образования, лишь формально подчинявшиеся королю и ведшие подчас борьбу за престол, как и в царствование Эдуарда Исповедника. Так, сын Годвина — фаворита Кнута — Гарольд, будущий герой событий 1066 и король, был эрлом Уэссекса. После распада Империи Кнута эрлства были уже не пограничными форпостами, а скорее наследственными владениями аристократических фамилий, проталкивавших в междоусобной борьбе интересы, естественно, местных группировок знати. Порядок передачи эрлской власти не был регламентирован: в XI в. мы видим и ее наследование, и назначение эрлов королем, и выборы их местной элитой (при формальном окончательном утверждении королем). В целом, похожий пример в Европе дает Австрия, превратившаяся из маркграфства в независимое герцогство. Впрочем, некоторые эрлства сохраняли свой пограничный характер (например, Нортумбрия). Но тенденция к их окончательному превращению в «удельные княжества», не подчиняющиеся центру, но влияющие на центр, усилилась. Почти каждый эрл имел свой двор, уитенагемот и другие атрибуты монарха. (Непосредственное же управление на местах осуществлялось через развитую систему местного самоуправления, мало нуждавшуюся во вмешательстве сверху, из центра). В борьбе за власть эрлы не брезговали помощью иноземных наемников и пиратов — викингов, фламандцев — разорявших страну[256].

В этнокультурном плане население бывшей Области Датского права тяготело к языку, обычаям и нравам своих предков-викингов. Именно население этих районов — Йоркшира, Восточной Англии, и т. д. — активно поддерживало все крупные операции скандинавов, начиная с борьбы против Уэссекса в середине X в. и кончая датскими рейдами против нормандцев уже в 1069–1075 (см. далее). И в культурном плане, и в политических пристрастиях земли бывшего Денло были ориентированы больше на Скандинавию, чем на Уэссекс, что было результатом обширных процессов колонизации и взаимной англоскандинавской ассимиляции IX–XI вв. Типичный пример — все та же Нортумбрия, яркий образец «регионализма», в XI в. представлявшая собой, по сути, независимое герцогство, разделенное к тому же на датский[257] Йоркшир (Дейру) и англскую Берницию; каждая из этих частей имела свою правящую династию и столицу (Йорк и Бамбург), и объединил их лишь в 1042–1043 гг. Йоркский эрл Сивард, убив эрла Берниции Эдвульфа[258]. Таким образом, местная политическая жизнь замыкалась сугубо на местных же проблемах: тут были свои правители, свои войны, своя борьба за власть, и т. д. И все это не имело почти никакого отношения к столице Англии или к королевской власти, признаваемой лишь номинально, и к общегосударственным делам вообще. Центр оказывал здесь минимальное влияние. В целом, характеризуя феномен «регионализма», обособленности крупных областей Англии от центра и друг от друга до нормандского завоевания, Стентон считает, что архаичному социально-экономическому укладу на местах соответствовали архаичные, варварские формы государственности[259]. Можно несколько подкорректировать эту характерную для «англо-норманистов» точку зрения, верную по содержанию, но грубую по форме: для Стентона и других континентальный (а еще уже — французский) феодализм виделся идеалом исторического прогресса в Средние века, а все иные варианты — «отклонением от нормы». Мы не разделяем эту точку зрения, поскольку в отставании от лидера прогресса нет ничего постыдного — все не могут развиваться одинаково, — а самобытность вовсе не означает что-то плохое, особенно если учесть тот факт, что англосаксонская культура, в высшей степени самобытная, была в чем-то и выше континентальной[260]. Другое дело, что англосаксонская государственность была менее развитой, чем в той же феодальной Нормандии; но такая самобытность, патриархальность выглядела вполне нормально в контексте германской Северной Европы, «мира викингов», к которому Англия, по большому счету, и принадлежала до 1066 г. Все характерные черты исторического бытия этого германского мира прослеживались и в англосаксонской Англии: крепость патриархальных отношений, преобладание свободного крестьянства, позднее развитие государственности и феодализма в его «французском» виде (да и то преимущественно в Уэссексе, наиболее близком по многим чертам развития к континентальным государствам). Таким образом, политическая жизнь донормандской Англии текла в своем обычном русле, как и 5 веков до того; ослабление центральной власти было лишь обычным колебанием исторического маятника, за которым могло последовать ее усиление, как уже было в X в. Что касается «мира викингов», то еще Грин подчеркивал, что те же датчане (количественно преобладавшие в скандинавской экспансии в Англию) являли собой как бы «вчерашний день» самих англосаксов, будучи выходцами даже с одной с ними прародины; схожие язык, нравы, культура, обычаи — все это сделало процесс взаимной ассимиляции быстрым и особенно прочным, означая для Англии скорее смену династий, чем уклада жизни[261]. В предыдущих главах нашей работы мы выяснили, что англо-скандинавские межэтнические отношения далеко не ограничивались схемой «завоеватели — завоеванные».

Какова была этнополитическая картина региона в целом накануне нормандского завоевания? Без ее рассмотрения нельзя обойтись, поскольку соседи Англии принимали самое непосредственное участие и в событиях 1066–1074 гг., и не только в них. Выше уже говорилось о тенденциях английской внешней политики того времени; рассмотрим их поподробнее.

Если история датского завоевания Англии в первой половине XI в., увенчавшаяся образованием Империи Кнута, была освещена выше достаточно подробно, то борьба с кельтами в этот период почти не рассматривалась, тогда как кельтский фактор в английской внешней политике был немаловажен на протяжении всего Средневековья. Впрочем, что касается, например, Ирландии, то в XI в. проблемы на этом направлении исходили не от кельтов, а от викингов, преимущественно норвежского происхождения, плотно заселивших в IX–X вв. восточное побережье острова и создавших там ряд городов-государств, крупнейшим из которых был Дублин; в X в. дублинские конунги даже воцарились в Йорке, сменив датскую династию[262]. На протяжении XI в. редкая война и регионе обходилась без участия ирландских викингов, охотно шедших в наемники.

Что касается весьма размытой северной границы Англии, где располагалась полунезависимая Нортумбрия, то там с 70-х гг. X в. наблюдался рост и усиление королевства скоттов (будущей Шотландии), сложившегося к середине IX в. Ядром королевства скоттов в XI в. стал Лотиан — область на юго-востоке Шотландии от реки Твид до Эдинбургского залива, завоеванная скоттами в 940–960-х гг.[263] В юго-западной же Шотландии — в Гэллоуэе продолжило доминировать древнее королевство бриттов Стратклайд, в начале X в. оттеснившее англов Нортумбрии с западного побережья и захватившее Камберленд (Камбрию)[264] и большую часть нынешнего Ланкашира. Теперь граница с Нортумбрией проходила по Пеннинским горам; одновременно остаток побережья Ланкашира был занят ирландскими викингами, к тому времени настолько смешавшимися с самими ирландцами, что, например, Кэпелл выделяет их в особый народ — «гальвежцев» («Galwegians»)[265]. И Стратклайд, и «гальвежцы» первоначально выступали и против англосаксов, и против скоттов, но в XI в. наметилась тенденция к их сближению с королевством скоттов, особенно ввиду стратегических успехов Йоркского эрла Сиварда, объединителя Нортумбрии, отбившего Камбрию у стратклайдских бриттов[266]. В этих условиях Стратклайд после гибели короля Оуэна Лысого в битве при Карэме в 1018 г. формально признал вассальную зависимость от королей скоттов, хотя на деле эти два кельтских государства выступали скорее как военно-политические партнеры против англосаксов[267].

Сами скотты на протяжении всего XI в. имели крайне напряженные отношения с Нортумбрией. Поскольку в последней ситуация осложнялась упомянутым междоусобным соперничеством эрлских домов Йорка и Бамбурга, скотты неоднократно чинили успешные и разрушительные набеги, нанося поражения северянам (1018, 1040, 1046 гг. и т. д.). Ситуация изменилась в правление Сиварда (1033–1055 гг., эрл всей Нортумбрии с 1043 г.), наголову разбившего короля скоттов Макбета в 1054 г. объединенными силами северян. Проиграв войну, Макбет вскоре (в 1058 г.) был убит своим соперником, занявшим шотландский престол под именем Малькольма Кэнмора[268]. Позже, в годы нормандского завоевания Англии, Малькольм стал весьма значительной фигурой в местном политическом раскладе, покровительствуя англосаксонскому сопротивлению и эмиграции. Помимо этих соседей Англии, картину на Севере дополняли небольшие государства викингов на Гебридских, Оркнейских и Шетландских островах. Эти образования охотно участвовали во всякого рода пиратских набегах и авантюрах, в том числе в 1066–1074 гг.[269]

Не менее пеструю панораму представлял собой бриттский Уэльс — вторая крупная и враждебная англосаксам кельтская окраина, не прекращавшая борьбу за независимость с момента англосаксонского завоевания Британии. Формально Уэльс признал вассальную зависимость от уэссекских королей в середине IX в., но реально власть последних, и без того слабая на местах, не простиралась дальше укрепленных линий Уота и Оффы, худо-бедно защищавших Центральную Англию от набегов уэльских бриттов по линии р. Северн — Шрусбери — Честер. Эрлство Мерсия, в середине XI в. управлявшееся домом Леофрика, было изначально ориентировано именно на борьбу с Уэльсом. Сам Уэльс в XI в. представлял собой конгломерат княжеств, боровшихся друг с другом, из которых сильнейшими были Гвинедд (Северный Уэльс) и Поуис (Средний Уэльс); далее, на юго-западе располагался Дифед (Дайфед), на юге — Морганнуг, Гвент, Кередигион (совр. Кардиган), и др. К описываемому времени, впрочем, прежние исторические области Уэльса уже были объединены в 4 королевства или княжества — Гвинедд, Поуис, Дехеубарт и Морганнуг. Подъем уэльских княжеств в XI в. связан с именем Гриффита ап-Ллевелина, короля Гвинедда с 1039 г.[270]

Сразу же по восшествии на престол Гриффит автоматически становился и королем Поуиса, так как эти две области к тому времени управлялись одним монархом, а к 1055 г., покорив Морганнуг, стал, фактически, первым правителем объединенного Уэльса. Англосаксы испытали на себе силу Гриффита, когда он дважды, в 1039 и 1052 гг. разбил мерсийцев и помогавших им нормандских колонистов (под Уэлшпулом и Леоминстером); наконец, в 1055 г. Гриффит при поддержке ирландских викингов и изгнанного эрла Мерсии Эльфгара разрушил г. Херефорд. Кстати, Эльфгар вынашивал планы едва ли не завоевания Англии с помощью новых «союзников» — типичный пример «регионалистских» амбиций и устремлений местных англосаксонских элит (впрочем, ограничилось все женитьбой Гриффита на дочери Эльфгара Эдите.)[271] Чем больше росли силы Уэльса, тем беспокойнее становилась западная граница Англии, грозящая стать таким же «плавающим» рубежом, как и северная.

Наконец, на юго-западе, в Корнуолле, остатки бриттского населения не имели своей государственности уже несколько веков после их покорения английскими королями, и потому не представляли серьезной угрозы для Англии.

Предыстория борьбы за английский престол уходит корнями в 50-е гг. XI в., в правление Эдуарда Исповедника, выросшего при нормандском дворе и потому благоволившего к нормандцам, что в итоге вызвало недовольство англосаксонской знати и изгнание в 1052 г. большинства нормандцев с занимаемых должностей и из страны в целом. Лидер англосаксонской аристократии Годвин — крупнейший земельный магнат и в прошлом фаворит еще Кнута Великого — фактически и возвел Эдуарда Исповедника на престол в 1042 г., женив короля на своей дочери Эдите. Реально в царствование Эдуарда Исповедника страной управлял могущественный уэссекский дом Годвинов, крепко державший рычаги управления государством и не боявшийся конкурентов в силу своей прочной позиции. Реальную конкуренцию ему составляли также дома мерсийских и нортумбрийских эрлов Леофрика и Сиварда. Этот «триумвират» и определял внутриполитическую ситуацию в стране.

Приобретавший все большее доверие Эдуарда Исповедника молодой эрл Гарольд, сын Годвина, умершего в 1053 г., провел блестящую военную кампанию против Гриффита ап-Ллевелина, нанеся ему в конце 1062 г. сокрушительное поражение и разрушив столицу Гвинедда Рудлан (кельтск. Rhuddlan). Не давая бриттам передышки, Гарольд в мае 1063 г. организовал большой поход в Уэльс при поддержке флота, в результате чего Гриффит был окончательно разбит и убит своими же приближенными, приславшими его голову Гарольду. Так, благодаря эрлу Уэссекса была ликвидирована угроза столкновения с единым Уэльским государством; военные силы Уэльса были подорваны, а сам он вновь распался на княжества, признавшие формальную зависимость от английской короны[272].

Уэльский триумф Гарольда окончательно усилил позиции последнего при дворе. К концу царствования Эдуарда Исповедника Гарольд был, фактически, правителем страны. Немаловажен тот факт, что его сестра Эдита была супругой короля. Личность Гарольда — будущего претендента на престол и последнего англосаксонского короля — освещена в источниках крайне противоречиво. Как нормандские хронисты, так и современные историки «англо-норманистской» школы дают ему отрицательную оценку: первые — с назидательно-дидактической моральной позиции своего времени, не учитывая всех тонкостей политической карьеры, всегда чреватой неоднозначными, порой и неблаговидными поступками, компромиссами, хитростями; вторые осуждают Гарольда как типичного представителя анархически настроенной «удельной» аристократии, ставившей клановые интересы выше идеи единого государства и тем самым развалившей к 1066 г. английскую государственность. В частности, Стентон изображает приход к власти Годвинов в 1052 г. (в т. ч. и Гарольда) как путч, захват власти с помощью ирландских викингов и фламандских пиратов, обошедшийся жертвами среди мирного населения, подчеркивая «разбойничью» сущность англосаксонской знати — людей того самого «злого и варварского прошлого», о котором говорит Дуглас[273]. В свою очередь, англосаксонские хроники и историки-«патриоты» (Фримен, Холлистер) изображают Гарольда с лучших сторон, отмечая его заслуги в военном и государственном строительстве. В целом, можно сказать, что Гарольд, по-видимому, был типичным, хотя и ярким представителем англосаксонской знати, обладавшим многими личными достоинствами — физической силой, хорошими военно-организаторскими способностями; его деятельность в 1066 г. по укреплению государства и связей с регионами свидетельствует о политическом таланте. «Англо-Саксонская Хроника» также отмечает верную службу и военные успехи Гарольда в правление Эдуарда Исповедника в роли эрла Уэссекса[274].

Клан Годвинов, кстати, был многочисленным: у Гарольда было шесть братьев, в том числе двое монахов и двое павших вместе с ним при Гастингсе в 1066 г. (Гурт и Леофвин), а также Тости (Тостиг), выступивший против него[275]. Впрочем, об этом позже, так как сейчас мы вплотную подошли к борьбе за английский престол, собственно, и повлекшей за собой нормандское завоевание. Проблема заключалась в том, что в случае смерти бездетного короля Эдуарда права и претензии на престол имели в тон или иной степени все претендовавшие стороны (см. ниже). Шансы Гарольда были оправданы скорее реальным ходом событий — его близостью к королю, заслугами, влиянием на рычаги управления, поддержкой всего дома Годвинов — крупнейших земельных магнатов Англии и традиционных (по иронии судьбы) монарших фаворитов еще со времен Кнута Великого, некогда назвавшего Гарольда (еще ребенка) своим наследником. Англосаксонские источники утверждают, что Эдуард еще при жизни назначил Гарольда своим преемником; в частности, об этом сказано в стихотворной эпитафии Эдуарду Исповеднику в «Англо-Саксонской Хронике»[276].

Эту версию повторяет и Флоренс Вустерский, называя к тому же Гарольда «вице-королем», таким образом, имея в виду его восшествие на престол как нечто само собой предполагавшееся[277]. Прочие же, «пронормандские» источники категорически отрицают такую возможность по понятным идеологическим причинам. Полагаясь на здравый смысл, остается констатировать, что юридических прав на престол у Гарольда, строго говоря, не было; но он был живым выражением той власти аристократической олигархии, которая и была реальностью Англии при формальном монархе Эдуарде, бывшем разве что «символом нации», не более того. Поскольку эта олигархия в известной мере опиралась на симпатии местного населения (той или иной области страны), она воплощала англосаксонскую политическую традицию, а отнюдь не «тиранию», в которой Гарольда упрекали нормандские историки[278].

Права на английский престол второго главного претендента — Вильгельма Нормандского — выглядели еще более двусмысленно. С генеалогической точки зрения, родство Вильгельма с уэссекской династией было весьма далеким: он был правнуком нормандского герцога Ричарда I (942–996), дочь которого, Эмма, сначала была женой английского короля Этельреда, имея от этого брака сыновей Альфреда и Эдуарда (Исповедника), а во втором браке — женой Кнута Великого. Но в борьбе за английский престол Вильгельм использовал не династические аргументы, а легенду о некоем обещании Эдуарда Исповедника сделать Вильгельма своим преемником. Об этом говорят нормандские и англо-нормандские источники, но различий здесь немало. Так, Гийом Жюмьежский пишет, что Эдуард обещал английскую корону Вильгельму еще в 1051 г., при посредничестве тогдашнего архиепископа Кентерберийского — нормандца Роберта[279]. Ему вторит Гийом из Пуатье, утверждая, что Эдуард, «любивший герцога Вильгельма как сына или брата», завещал ему трон, но не раньше, а «перед смертью»[280]. Наконец, Уильям Малмсберийский указывает, что Эдуард завещал Вильгельму престол, «умирая»[281] — то есть, в начале января 1066 г. Далее нормандские авторы все как один повествуют о путешествии Гарольда в Нормандию, причем Гийом из Пуатье и Гийом Жюмьежский в качестве цели этой поездки указывают повеление Эдуарда Гарольду подтвердить присягой перед Вильгельмом обещание о назначении того преемником; таким образом, визит Гарольда в Нормандию был якобы чем-то вроде посольства[282]. Оригинальную мотивировку поездки Гарольда и Нормандию дает Эдмер. Он считает, что Гарольд отправился ко двору Вильгельма по личной инициативе (хотя и с одобрения Эдуарда Исповедника) с целью вернуть домой своих родственников — брата Вульфнота и племянника Хакона (сына другого брата — Свейна) — находившихся там в качестве заложников со времен смуты 1052 г.[283] Далее следует история пленения Гарольда, занесенного штормом несколько в сторону от предполагаемого маршрута, и его вызволения Вильгельмом; дальнейшая клятва Гарольда, по Эдмеру, видится своего рода принудительной благодарностью за это освобождение и последующее гостеприимство[284]. Впрочем, о клятве далее. Что же до версии Эдмера, то ее частично разделяет и Уильям Малмсберийский; но он, однако, утверждает, что Гарольд был занесен штормом в Нормандию во время морской прогулки; о целях же этой «прогулки», как и о заложниках, ничего не говорится; прогулка видится как чисто развлекательное мероприятие[285]. Скандинавская «Сага о Харальде Суровом» утверждает то же самое, называя первоначальной целью морской поездки Гарольда Уэльс («Бретланд»)[286].

Несмотря на большую убедительность версии Эдмера, последнюю точку зрения разделяют и современные британские ученые[287]. Но вообще, следует заметить, что эта поездка, каков бы ни был ее характер, состоялась в 1064 г., а Эдуард Исповедник умер в 1066 г., поэтому завещать Вильгельму престол, «умирая», он вряд ли мог. Так или иначе, ступив на нормандский берег, Гарольд якобы был захвачен в плен местным феодалом Ги де Понтье, вассалом Вильгельма, откуда он и был вызволен самим герцогом. Дальнейшее пребывание Гарольда в гостях у Вильгельма включало в себя участие в застольях, увеселениях и даже в военной экспедиции против бретонцев, где Гарольд якобы показал себя с лучшей стороны и вообще стал едва ли не другом Вильгельма. Кульминацией поездки, по версии нормандских и англо-нормандских авторов, стала пресловутая клятва Гарольда Вильгельму, принесенная на алтаре и святых мощах, в присутствии цвета нормандской знати. Суть присяги подробно изложена Гийомом из Пуатье: Гарольд якобы обязался быть полномочным представителем нормандского герцога при дворе короля Эдуарда, пока тот будет жив, далее — содействовать передаче престола Вильгельму (согласно «завещанию» Эдуарда), предоставить Дуврский замок для размещения нормандского гарнизона и другие места — аналогично в дальнейшем, по выбору Вильгельма; сам Гарольд якобы принес оммаж герцогу и получил в вассальное владение Дувр[288]. Кстати, Фримен считал эту клятву (всю) одним рыцарским оммажем при посвящении Гарольда в рыцари за доблесть в бретонской кампании, то есть, исключительно частным актом[289], никак не дающим прав кому-либо на престол, и т. п.

Неясность характера поездки Гарольда придает сомнительный характер клятве, если таковая была. Ведь если Гарольд давал ее в качестве частного лица, случайно попавшего ко двору Вильгельма, то вряд ли она имела какой-либо вес с юридической точки зрения, как и с моральной тоже. Если Вильгельм оказывал давление на Гарольда, зная о реальном влиянии того на государственные дела в Англии, то такая клятва и вовсе выглядела бы грубой политической фальшивкой, хотя политике, по большому счету, и чужда щепетильность. Что касается «посольского варианта», то дай Гарольд клятву хотя бы в качестве тайного доверенного лица Эдуарда Исповедника, она бы еще что-то значила. Но полное умолчание об этом со стороны англосаксонских источников и столь серьезные разночтения в нормандских (см. выше) ставят под сомнение достоверность легенды о клятве.

Точно не известно даже место этого события: Ордерик Виталий называет Руан, гобелен из Байе — Байе, современные исследователи — местечко Бонневиль-сюр-Тук[290]. Еще одна подробность из ряда полумифологических — якобы обручение Гарольда с одной из дочерей Вильгельма, должное подкрепить клятву, причем невеста умерла несовершеннолетней, дав, таким образом, по мнению Уильяма Малмсберийского, «предлог Гарольду освободить себя от клятвы»[291]. О помолвке упоминает и «Сага о Харальде Суровом», но при этом ничего не говорит о клятве[292].

Все эти разночтения, несоответствия изменили отношение историков к легенде о клятве Гарольда. Если Тьерри в своей книге «Завоевание Англии норманнами» дал красочную, но являющуюся художественным вымыслом картину присяги Гарольда перед лицом нормандской знати, то в наши дни блестящий источниковед А. Грансден считает всю эту историю ничем не подтвержденной и изначально вымышленной для придания вторжению в Англию легитимной окраски[293]. Более того, комментаторы «Песни о битье при Гастингсе» отмечают, что и пресловутое обещание Эдуардом Исповедником трона Вильгельму ничем не подтверждено[294]. Исчерпывающее мнение по этому поводу дал современный переводчик Уильяма Малмсберийского: «Это один из самых неясных моментов нашей (то есть английской — М.Г.) истории»[295]. Другое дело, что именно эта легенда была успешно использована нормандским герцогом для завоевания симпатий папства и общественного мнения Европы (насколько можно говорить об общественном мнении применительно к XI в.), и для оправдания вторжения в Англию. Но об этом ниже.

Что же до претендентов на престол, то, по иронии судьбы, наиболее законное право на него были у слабейшего из трех кандидатов — Эдгара Этелинга[296], внука Эдмунда Железнобокого и, следовательно, потомка королей уэссекской династии. К моменту нормандского завоевания Эдгар был еще подростком, почти ребенком, поэтому, выйдя на арену политической борьбы позже, он так и не стал символом-объединителем англосаксов в борьбе с нормандцами.

Таков был политический расклад на момент смерти Эдуарда Исповедника 5 (6) января 1066 г. Уже на следующий за этим день кандидатура Гарольда была одобрена уитенагемотом, и он был тут же коронован в качестве избранного монарха. Поражает быстрота этих событий; хотя Фримен всячески подчеркивал «всенародное признание» Гарольда[297] (так как уитенагемот — Совет Мудрых в контексте либеральных иллюзий Фримена виделся ему органом народной демократии), в наше время аристократический характер уитенагемота вряд ли может вызывать сомнения. Гарольд был избран магнатами, и «демократизация» этого органа неуместна. Важно другое: Флоренс Вустерский писал об избрании Гарольда влиятельными людьми всей Англии[298], но Фримен резонно полагает, что количественно знать южных графств — то есть, фактически, вассалы дома Годвинов — преобладала на Совете. Север и другие окраины просто не могли за такой короткий срок прислать своих представителей[299]. Поэтому вся процедура избрания нового короля отнюдь не кажется «общеанглийской». Недаром одним из первых мероприятий Гарольда в ходе его короткого царствования стала поездка на Север, своего рода презентация нового короля тамошней элите (длилась до середины апреля 1066 г.) Этот внутриполитический шаг кажется тем более мудрым, что из прежних уэссекских королей вообще мало кто утруждал себя подобными поездками, что только усиливало оторванность окраин от центра. Поездка Гарольда в сопровождении видного деятеля церкви епископа Вульфстана Вустерского предотвратила возможный рост недовольства северной знати скороспелым избранием короля без ее участия[300]. Отступая немного назад, нельзя не вспомнить такого важного деяния Гарольда из этой области, как урегулирование (еще в царствование Эдуарда) кровавого междоусобного конфликта в Нортумбрии в 1065 г., когда в октябре местная знать подняла восстание против уэссекского ставленника Тости (брата Гарольда), не только проводившего там чересчур жесткую налоговую политику, но и вмешавшегося в местную борьбу аристократических группировок, что повлекло за собой вероломные убийства людьми Тости некоторых местных магнатов. В ответ на это северяне вырезали отряд Тости в Йорке, и далее смута, сопровождавшаяся разбойными погромами, стала распространяться все южнее, перекинувшись и в Линкольншир. Спас дело Гарольд, встретивший войско повстанцев в Нортгемптоне, где они собирались разграбить земли Тости, и уладивший конфликт ценой осуждения и изгнания собственного брата из страны, и признания новым эрлом Нортумбрии избранного бунтовщиками Моркара. Тости эмигрировал во Фландрию, так как его жена была фламандкой[301].

Говоря об избрании Гарольда на престол, «Сага о Харальде Суровом» резонно отмечает, что в руках Гарольда была и государственная казна, и симпатии большинства присутствовавших, говоря современным языком, «избирателей» (то есть, надо понимать, южной знати); кроме того, он якобы представил свидетелей завещания покойным Эдуардом трона в его пользу[302]. Было ли это хитрым трюком Гарольда из тогдашнего арсенала «политических технологий», или нет — неизвестно; но реальная влиятельность Гарольда, отмеченная сагой, не подлежит сомнению.

В целом, характеристика царствования Гарольда в англосаксонских и нормандских источниках сильно различаются. Нормандские авторы всячески клеймят Гарольда как «тирана», «братоубийцу», «узурпатора» и «клятвопреступника», соответственно видя в лице Тости оппозицию «тирании»[303]. «Одни покорились тирану, другие впали в гнев», — писал Ордерик Виталий, имея в виду под «другими» Тости[304]. Но на деле тенденциозный стиль нормандцев исключает сколько-нибудь серьезную аргументацию. Уильям Малмсберийский, представляющий более позднее поколение историков, относится к Гарольду уже спокойнее, говоря, что тот правил «справедливо и храбро»[305]. Флоренс Вустерский, олицетворяющий англосаксонскую летописную традицию, отмечает в качестве заслуг Гарольда мудрое законодательство, борьбу с преступностью, взвешенную административную и церковную политику, хорошие личные отношения со многими церковными прелатами, заботу об обороне страны[306]. Все это заслуживает большего доверия ввиду отсутствия у Флоренса пропагандистских целей. В целом, Гарольд и до, и после воцарения показал себя как удачливый полководец и неплохой (на уровне местных проблем) политик. Что же до Тости, то здесь личная драма Гарольда переплелась с политической, и добавить к этому нечего. По мнению автора «Саги о Харальде Суровом», Тости погубило также стремление самому сесть на английский престол вместо брата, и возникшая не в последнюю очередь на этой почве ненависть к более удачливому и популярному Гарольду привела Тости к междоусобной вражде с ним[307].

Тем временем избрание Гарольда вызвало соответствующую реакцию в Нормандии. В источниках мало освещен факт посольства Вильгельма к Гарольду с требованиями объяснений; подробно об этом пишет лишь Фримен, датируя посольство серединой января 1066 г. и отмечая его бесплодность[308]. Между тем, это и стало отправным пунктом подготовки Вильгельма к вторжению; в то время как Гарольд отправился в Нортумбрию, в Лилльбонне собралась ассамблея баронов, обсудивших этот вопрос. В напряженных дискуссиях ассамблея пришла к одобрению идеи вторжения в Англию — в немалой степени благодаря увещеваниям Гийома фиц-Осберна, ближайшего соратника герцога Вильгельма[309].

В подготовке вторжения можно выделить такие основные направления, как материально-организационные (набор войск, строительство флота) и пропагандистско-дипломатическое. Что касается первого, то П. Стаффорд считает, что на саму разработку операции сильно повлиял пример Тости, собиравшего в апреле 1066 г. во Фландрии флот для реванша. Но трудно согласиться с ее выводами о том, что этот факт был решающим в привлечении внимания Вильгельма к ситуации в Англии[310]. Так или иначе, строительство флота и набор добровольцев заняли почти все лето 1066 г. Тем временем нормандская дипломатия блестяще справилась со своими задачами: Вильгельм посылал посольства в Данию, Германию, Фландрию, наконец, к папскому двору. Результаты не заставили себя ждать: соседние с герцогством державы согласились хранить нейтралитет[311]. Далее была блестяще разработана идея религиозного «оформления» грядущего мероприятия, автором которой, по мнению Фримена, был Ланфранк[312] — видный нормандский прелат, один из ближайших сподвижников Вильгельма. Благодаря тезису о религиозной необходимости покарать конкретно Гарольда за «клятвопреступление», нормандское завоевание Англии стало чем-то вроде репетиции Крестовых походов, завершившись всего за 15 лет до их начала. Идея похода — принести в Англию «духовное оздоровление» — заметна даже у Уильяма Малмсберийского, резко критиковавшего англосаксов за «разложение нравов и церкви». Между тем, по остроумному замечанию Фримена, реальным «грехом» английской церкви была ее независимость от Рима, национальная обособленность[313].

Вильгельм обратился к папе Александру за морально-идеологической поддержкой похода и получил ее, вместе с освященным знаменем и другими реликвиями; Гарольд же то ли из-за невнимания, то ли из боязни за судьбу послов, не проявил аналогичной дипломатической активности и в итоге проиграл, оставшись в одиночестве. Правда, в Риме далеко не все были склонны поддерживать Вильгельма; решающее мнение в его пользу высказал Гильдебранд, повлияв на решение Папы[314].

Тем временем в мае 1066 г. Тости с наемным войском из фламандцев при 60 кораблях совершил давно планировавшийся набег на английские берега — сперва на о. Уайт и южное побережье, откуда, однако, его отпугнули соответствующие военные приготовления Гарольда, а затем — в Норфолк, где был разбит местным ополчением у местечка Брунемюэ, и, наконец, в Линдсей и Йоркшир, где его окончательно разгромили братья-эрлы Эдвин и Моркар. Поскольку отряд Тости был сравнительно небольшим — Адам оценивает его численность в 1 тыс. чел. — и состоял из иностранцев, все мероприятие вылилось в банальный пиратский набег, с грабежами и поджогами, отпор которому со стороны англосаксов был более чем закономерен[315]. Тости едва ушел в Шотландию всего с 12-ю кораблями[316]. Фримен считал набег Тости частью плана Вильгельма Нормандского, пробой сил, всячески подчеркивая связь Тости с Вильгельмом[317]. Однако скорее Тости был «независимой переменной», вовсе не являясь пешкой Вильгельма в игре, поскольку легко примкнул к последующей экспедиции норвежского короля Харальда Сурового в Англию, мало связанной с планами и интересами нормандской дипломатии. Иными словами, Тости было абсолютно все равно, на чью помощь рассчитывать в осуществлении своей узкоклановой по характеру мести. «Сага о Харальде Суровом» повествует о том, как Тости сначала обратился за помощью к датскому королю Свейну Эстридсену, предлагая тому английскую корону в случае победы, а затем, не встретив у Свейна желания помогать ему, столь же легко предложил то же самое норвежскому королю Харальду Суровому, обещая тому пронорвежский «электорат» в Англии и предлагая себя на пост эрла Нортумбрии в будущем англо-норвежском королевстве[318] (очевидно, должном повторить собой Империю Кнута).

Касаясь экспедиции Харальда Сурового[319], следует сказать, что в источниках не отражено наличия каких-либо совместных планов его и Вильгельма по вторжению в Англию осенью 1066 г., как и свидетельств дипломатической активности между Нормандией и Норвегией. Если кто и призывал Харальда к совместным действиям — так это Тости и, возможно, какие-то его сторонники в Нортумбрии, но не Вильгельм; Флоренс Вустерский, повествуя о совместной высадке Харальда и Тости в Англии (см. ниже), говорит о том, что это было спланировано ими заранее[320]. Совпадение же норвежского вторжения по времени с нормандским оказалось, по-видимому, в большей степени именно совпадением, а не результатом скоординированных действий, хотя само по себе существование связей между Харальдом Суровым и Вильгельмом не исключается. Харальд, которого иногда называют «последним викингом», прожил жизнь воина-авантюриста, и захват Англии должен был стать его самой большой авантюрой, скорее спонтанной, чем давно планируемой.

Тем временем Гарольд все лето провел на о. Уайт, где им были собраны войска и флот еще в момент рейда Тости, ожидая нападения Вильгельма, о планах которого Гарольд знал. Однако нормандцы еще только строили флот. К 8 сентября 1066 г. регламентированный срок службы у ополчения (фирда) вышел, и Гарольду ничего не оставалось, как ввиду отсутствия врага, распустить фирд по домам, а флот вернуть в Лондон[321]. Так, по иронии судьбы, Гарольд не дождался «опаздывавшего» противника, будучи при оружии. Только в середине августа 1066 г. нормандский флот был достроен и собран в устье р. Див, а попутного ветра для такого сложного по тем временам мероприятия, как транспортировка большого войска через Ла-Манш, пришлось ждать еще полтора месяца. О том, что Гарольд знал о намерениях Вильгельма, говорит тот факт, что он посылал шпионов в гавань Див, причем один из них был пойман и отпущен в качестве дипломатического гонца[322].

После роспуска ополчения Гарольдом события стали нарастать как снежный ком. 12 сентября 1066 г. флот Вильгельма отплыл из порта Сен-Валери, куда ранее перебазировался из Дива; ожидание попутного ветра сопровождалось пышными религиозными церемониями, должными поддержать дух войска[323]. Наконец, 28 сентября состоялось отплытие. Тем временем флот Харальда Сурового, со своей стороны, также двинулся в сторону Англии, явно опережая нормандцев. Силы Харальда Адам оценивает в 200 кораблей и 6 тыс. воинов, хотя хронисты, как это часто бывало, явно завысили цифры: «Англо-Саксонская Хроника» говорит о 300 кораблях, Флоренс — о 500-х.[324] Тем не менее, это были значительные силы, превышавшие по численности войско самого Вильгельма. Отплыв из Согне-фьорда, очевидно, в первых числах сентября 1066 г., норвежский флот сделал остановку на Оркнейских островах, ставших чем-то вроде базы экспедиции, где к нему примкнули силы местных викингов под руководством ярлов Пауля и Эрлинга; затем флот соединился в устье р. Тайн с эскадрой вернувшегося из Шотландии Тости и 10 сентября вошел в Хамбер, направившись к Йорку. Поскольку морских сил в должном количестве у англосаксов на Севере не имелось, эрлы Эдвин и Моркар попытались разбить нападавших на суше, но 20 сентября потерпели сокрушительное поражение при Фулфорде, близ Йорка, где во время бегства многие англосаксы утонули в р. Уз[325].

Такой поворот событий заставил Гарольда на время забыть об опасности из Нормандии и срочно идти с войсками на север — еще и потому, что после поражения при Фулфорде знать Севера была готова не только на мир с Харальдом Суровым, но и на союз с ним, присягнув ему на верность (видимо, не в последнюю очередь под впечатлением от результатов разгрома при Фулфорде)[326] — очередной случай, когда скандинавский король был для северян предпочтительнее уэссекского. Поэтому для Гарольда отражение норвежского вторжения означало не только военную операцию, но и сохранение территориальной целостности королевства, своего рода проверка нового короля на прочность его власти. Наспех собрав войска, Гарольд совершил марш-бросок на север, где и разбил норвежцев 25 сентября 1066 г. при Стэмфорд-Бридже, на берегу р. Дервент, причем в битве, отличавшейся исключительным упорством и кровопролитностью, погибли и Харальд Суровый, и Тости[327]. Это и послужило впоследствии предлогом для нормандских историков к обвинению Гарольда в «братоубийстве», хотя применительно к войне, где Тости в союзе с иноземцами напал на собственную родину, это вряд ли обосновано, тем более что нигде не зафиксирован факт убийства Тости лично Гарольдом. Вообще, поскольку междоусобицы были нормой для Средневековья, выделять данный случай как особо «злодейский» по меньшей мере странно.

Судьба же собственно норвежского флота ясна в общих чертах. Версия «С» «Англо-Саксонской Хроники» утверждает, что в Норвегию ушли все корабли, но «Д» говорит только о 24-х; ей вторит и Флоренс Вустерский, называя цифру в 20 кораблей (хотя обычно он следовал версии «С»)[328]. Последний вариант убедителен, учитывая гибель в двух битвах большей части норвежских воинов, составлявших одновременно и экипажи кораблей.

Итак, Гарольд обеспечил безопасность своего королевства со стороны Норвегии; от присутствовавших сына Харальда Сурового Олава и ярла Оркнейских островов были получены гарантии мира, после чего норвежцы были отпущены восвояси без препятствий. Но, в свою очередь, силы самих англосаксов были подорваны основательно; в битве при Стэмфорд-Бридже полегли лучшие части Гарольда[329], тогда как на юге 28 или 29 сентября высадился Вильгельм Нормандский. Впрочем, об этом Гарольд еще не знал, празднуя победу в Йорке. Нормандцы высадились в Пивенси, сделав затем своей «штаб-квартирой» Гастингс, расположенный неподалеку.

Хронисты оценивали войско Вильгельма непременно как «огромное», «бесчисленное», и т. д. Между тем, современными историками давно установлено, что оно насчитывало не более 5–7 тыс. чел., в том числе 2 тыс. рыцарской конницы[330]. Высадка нормандцев сопровождалась грабежами, поджогами местных деревень, что вскоре станет характерной чертой нормандского завоевания уже по всей стране. Весть о высадке нормандцев принес Гарольду в Йорк некий тэн с юга, видевший это; другой вестник, крестьянин, рассказал уже о разорениях[331]. Вряд ли эти известия могли дойти до Йорка ранее 3 октября, учитывая срок перехода от Лондона тем же Гарольдом до того. С остатками войск Гарольд двинулся на юг, через Лондон, и, наконец, 14 октября 1066 г. встретился с Вильгельмом в известной битве при Гастингсе. По иронии судьбы, Вильгельм еще не знал, скорее всего, с кем ему предстоит встретиться: с Гарольдом или с норвежцами Харальда Сурового, о чьей экспедиции ему в целом, вероятно, было известно.

Нет нужды подробно описывать битву, поскольку этому посвящено немало литературы. Анализируя причины поражения англосаксов, следует отметить ряд моментов. Во-первых, северные эрлы продемонстрировали свою независимость и абсолютное нежелание жертвовать своими людьми в интересах, как им, очевидно, представлялось, Уэссекса; войска Мерсии и Нортумбрии не участвовали ни в походе на юг, ни в битве при Гастингсе[332]. От самой же армии Гарольда после северной кампании осталась всего треть, тогда как ополчения южных графств были еще не готовы к выступлению[333]. При тогдашних темпах и средствах коммуникации мобилизовать их можно было с большим трудом, наспех, что отражалось на качестве войска. Во-вторых, историки долгое время находились в заблуждении о «передовом военном деле» нормандцев, заблуждении, вращавшемся вокруг магического словосочетания «тяжеловооруженная рыцарская конница». В этом ключе поражение саксов при Гастингсе объяснялось несовершенством военной тактики и вооружения, и т. д. Особенно потрудились в создании этого образа историки — «англо-норманисты» — Стентон, и др.[334], хотя и Фримен совершенно случайно, интерпретируя источник, приложил к этому руку. Все это перекочевало и в советские учебники, где можно прочитать характерные строки; «Войско англосаксов — в основном крестьянское ополчение, вооруженное дубинами и топорами… Нормандское войско — тяжеловооруженная рыцарская конница»[335]. Если же подойти к проблеме без заведомых пристрастий, выясняется совсем другое. Во-первых, рыцарская конница в XI в. еще далеко не достигла того боевого качества, которое выработалось позже в Крестовых походах, и не обладала какой-то особой тактикой и непобедимостью, как в XII–XIV вв., не говоря уж о том, что рыцари составляли меньше половины франко-нормандского войска. Тогдашний рыцарь не был особенно «тяжеловооруженным» и никак не напоминал ту закованную в сталь башню, которой он стал 100 лет спустя. Английский хускерл практически не отличался по вооружению и доспехам от нормандского рыцаря[336], что ясно отражено на гобелене из Байе. Доспехи тяжеловооруженного воина той эпохи состояли всего лишь из длинной, до колен, кольчуги, простого шлема конической или закругленной формы и миндалевидного либо круглого щита; воины победнее довольствовались более короткой кольчугой, а то и вовсе кожаной или стеганой верхней одеждой. Оружие рыцарей было представлено мечами и простейшими по конструкции копьями, у хускерлов кроме того имелись традиционные для Северной Европы мощные секиры на длинном, до груди взрослого человека высотой, древке — весьма действенное оружие. Масса рядовых бойцов вооружалась также копьями, топорами, мечами и прочим оружием соответственно своему достатку[337]. Во-вторых, у англосаксов были и лучники, и конница. Описывая отражение набега Тости, Флоренс пишет: «Король Гарольд приказал… конному отряду быть наготове». «Сага о Харальде Суровом», давая развернутую картину битвы при Стэмфорд-Бридже, говорит о наличии значительного количества конницы в англосаксонском войске, в отличие от норвежцев, сражавшихся исключительно пешими, равно как и об английских лучниках. Лучники шли к Гастингсу на подмогу из Йорка, но не успели к битве[338]. Конницу же Гарольд предпочел не использовать ввиду оборонительной тактики англосаксов в этом сражении, для которой пеший строй был более подходящим, поэтому, видимо, даже конные воины бились спешенными. Таким образом, англосаксы проиграли битву не потому, что их войско и военное дело было плохим вообще, а потому, что оно было в плохом состоянии конкретно при Гастингсе[339]. Те самые «крестьяне с дубинами» были наспех согнаны на место лучших отрядов, полегших на севере. Это была не норма, а исключение, перст судьбы. Что же касается нормандцев, то передовым было не столько их военное дело вообще, сколько блестящая военно-феодальная организация. В сочетании с боевым духом свежего войска она и принесла им победу. В тактическом же плане наступательные порывы нормандских рыцарей уравновешивались оборонительной стойкостью англосаксов, и лишь ошибка последних, нарушивших построение и бросившихся в погоню за притворно отступающими нормандцами, позволила нормандцам неожиданно перейти в контратаку и разгромить их.

После битвы Вильгельм, по сообщению хронистов, еще 8 дней оставался в Гастингсе, ожидая делегаций с изъявлением покорности[340], но, не дождавшись их, и приведя в порядок войско, начал свой первый большой поход по английской земле, увенчавшийся завоеванием юго-восточных графств и коронацией Вильгельма. Собственно, после Гастингса и начался сам процесс завоевания страны, распадающийся на этапы сообразно покорению очередного региона: Юго-Востока, Юго-Запада, Центральных графств (Мерсии), Северо-Востока и Нортумбрии, наконец, части Уэльса. Победа при Гастингсе еще не сделала нормандского герцога властелином страны. В Лондоне, где собрались многие представители знати, в том числе Эдвин и Моркар с подошедшими, наконец, отрядами, образовалась значительная база сопротивления, располагавшая немалым числом войск[341], в том числе ополчением самих лондонцев. Но у англосаксов отсутствовал лидер такого масштаба, как Вильгельм у нормандцев, чтобы скоординировать их действия. Знать и горожане Лондона провозгласили королем Эдгара Этелинга[342], но было очевидно, что этот юноша не подходит на такую роль. Более подходящие кандидатуры — Эдвин, Моркар, Вальтьоф (сын прежнего эрла Нортумбрии Сиварда) — отпали, как ввиду их неучастия в битве при Гастингсе, так и по причине их северного происхождения: они были чужаками для уэссекской и прочей южной знати, преобладавшей на собрании. В ответ на это северные эрлы увели свои отряды из Лондона, вновь бросив Юг без помощи[343]. В очередной раз психология «регионализма» разделила англосаксов перед лицом общего врага. Реальным лидером лондонцев, возглавившим оборону города, стал шериф Мидлсекса Ансгар[344].

Все эти проволочки были на руку Вильгельму, совершавшему тем временем победоносный рейд по юго-востоку Англии — региону, чьи силы были в большинстве своем уничтожены при Гастингсе. Это объясняет молниеносный триумф Вильгельма на пути к Лондону. 21 октября 1066 г. без боя сдался Дувр, обладавший мощными укреплениями: дуврцы сами на полпути принесли покорность Вильгельму. 29 октября так же легко пал Кентербери — резиденция архиепископа — и далее ряд других населенных пунктов по южному берегу Темзы. Около 1 ноября (хотя Р. Адам считает, что в середине ноября) нормандцы с юга подошли к Лондону. По сообщению Ги Амьенского, они якобы собирались осаждать Лондон, чем немало напугали горожан, но это вызывает сомнения, если вспомнить о небольшой численности войска Вильгельма, сильно сократившейся еще и после Гастингса[345]. Дело ограничилось недолгим вооруженным противостоянием, в ходе которого англосаксы сделали вылазку через мост на южный берег, в Саутворк, а нормандский отряд в 500 рыцарей отбросил их назад, причем Саутворк в ходе боя сгорел[346]. Полагая, очевидно, более разумным продолжить покорение беззащитного Юга, нежели губить и без того небольшое войско в новых сражениях, Вильгельм продолжил марш по южному берегу Темзы, уйдя от Лондона на запад, пока не форсировал реку, наконец, в середине декабря 1066 г., в верхнем течении, в местечке Валлингфорд. В ходе этого марша герцога ждал новый успех: без боя сдался Винчестер — древняя столица Уэссекса с ее сокровищницами. Нормандские войска даже не вступили в город; Винчестер, где пребывала вдова Эдуарда Исповедника, был покорен, благодаря красноречию послов Вильгельма[347]. Почтительное отношение к вдовствующей королеве как бы подчеркивало факт легитимного наследования Вильгельмом якобы завещанной ему Эдуардом Исповедником короны, в противовес «узурпации» ее Гарольдом. Здесь герцог Нормандии в очередной раз проявил себя как хитрый дипломат и, говоря современным языком, «пропагандист» тех идей, которые придавали завоеванию Англии позитивный характер в глазах общественного мнения.

Вместе с тем, по отношению к местному населению, чье мнение было не столь важно, Вильгельм с самого начала вел себя как завоеватель. Англосаксонские источники в один голос повествуют о тотальном разорении всех мест, через которые войско Вильгельма шло из Гастингса: Сассекс, Кент, Суррей, Мидлсекс подверглись значительному опустошению. Так, действуя устрашающим примером на защитников Лондона и одновременно ведя с ними переговоры, Вильгельм подготавливал почву для бескровного взятия власти в свои руки. По выражению Адама, «страх и время были оружием Вильгельма»[348].

Впрочем, местное население отвечало редкими партизанскими акциями, уничтожая мелкие отряды нормандцев, например, в Ромнее (Кент)[349]; но в целом Юг был обескровлен. Эта политика принесла ожидаемые результаты. Последним пунктом дислокации нормандской армии на пути к Лондону стало местечко Беркхампстед (тогда — Беорхем), на северо-западе от Лондона. Именно сюда прибывали послы Ансгара. Располагаясь здесь, Вильгельм успешно контролировал дороги на север, откуда могла появиться помощь лондонцам, хотя она так и не пришла[350]. В этой ситуации переговоры с Ансгаром завершились сдачей англосаксов. Как отмечает «Англо-Саксонская Хроника», они приняли это решение с целью избежать дальнейших разрушений юга Англии нормандцами[351]. Там же, в Беркхампстеде произошло формальное примирение Вильгельма с руководителями обороны Лондона — Эдгаром Этелингом, епископом Вульфстаном Вустерским, епископом Уолтером Херефордским, представителями горожан, и др. Завершился 1066 г. коронацией Вильгельма (на Рождество) в Вестминстере. Коронация не была насильственным актом, да и не могла быть таковым; собственно, компромисс с элитой южных графств был достигнут на переговорах, где Вильгельм декларировал обещания справедливого правления и соблюдения законов Эдуарда Исповедника[352]. Но на деле, поскольку остальная Англия еще не была покорена, перед ним оставался лишь путь насильственного завоевания, прикрываемого формальными декларациями. Символичен тот факт, что во время коронации в Вестминстере нормандцы, ошибочно приняв одобрительные хоровые возгласы присутствовавших на церемонии в соборе англосаксов, традиционно сопровождавшие коронационный ритуал, за признак бунта, с перепугу подожгли дома вокруг собора и убили в суматохе несколько мирных жителей.

В целом, завоевание Англии только началось. На большей части земель к северу от Темзы не было ни нормандской администрации, ни нормандских замков и землевладельцев, и все эти области, по большому счету, продолжали жить прежней жизнью, как и до Гастингса. Вместе с тем, коронация Вильгельма имела большое общественное значение: из завоевателя с сомнительными претензиями на престол он превратился (формально) в законного монарха, коронованного английским епископом (Элдредом), в присутствии многих английских магнатов. Следовательно, сопротивление ему могло теперь квалифицироваться как бунт, мятеж, даже будь оно на деле и патриотическим движением[353].

Характеризуя в целом первые месяцы правления Вильгельма в Англии, можно уже отметить все характерные черты нормандского режима в будущем: земельные конфискации у тех представителей англосаксонской знати, кто как-либо выражал свою нелояльность новому королю, передача этих земель франко-нормандским воинам и колонистам, повсеместное строительство замков в качестве оплота военно-административной системы. За всем этим прослеживалась реальная цель Вильгельма — не вести этническую войну (для чего вряд ли хватило бы сил и средств), а стать правителем именно английского народа, подобно Кнуту, хотя и с опорой на нормандскую элиту. Правда, Вильгельм сурово подавлял всякое сопротивление, не считаясь с жертвами, но здесь, по выражению Адама, «верность, а не национальность» была главным критерием для Вильгельма[354].

После коронации он остановился в Баркинге (Эссекс), куда с изъявлениями покорности приходили многие англосаксонские магнаты, в том числе Эдвин и Моркар. Те же, кто не желал признать хотя бы формальный вассалитет от нового короля, автоматически попадали в разряд врагов, ставя себя вне закона. Север и Запад Англии Ордерик Виталий относит к «диким людям» именно на таком основании[355].

Между тем, 21 февраля 1067 г. Вильгельм уехал в Нормандию, взяв с собой целую делегацию видных англосаксонских вельмож и прелатов — Эдвина, Моркара, архиепископа Стиганда, Вальтьофа, и др., с целью ознакомления их с родиной нового монарха и укрепления связей между английской и нормандской элитами. (Регентом на нормандском престоле в отсутствие Вильгельма в 1066 г. был Роджер Монтгомери)[356]. Вообще, такие поездки на континент в последующие годы Вильгельм предпринимал неоднократно — к этому обязывал статус государя земель по обе стороны Ла-Манша. Лойн указывает 10 подобных поездок с 1067 по 1087 г., причем некоторые длились по году[357]. Во время первой поездки, проходившей с февраля по декабрь 1067 г., поднялась первая серьезная волна недовольства в Англии, положившая начало активному сопротивлению англосаксов как таковому. Причиной этого недовольства источники в один голос называют многочисленные насилия и беззакония, допущенные заместителями Вильгельма — Одо из Байе и Гийомом фиц-Осберном — якобы в нарушение тех справедливых законов и порядков, которые только-только установил новый король[358]. Похоже, именно отсюда стартовал миф о «добром короле» — «защитнике народа», и «злых баронах» — «угнетателях народа», свойственный историографии даже XIX в. Тезис более чем сомнительный. Скорее можно говорить о том, что сравнительно небольшие бесчинства, неизбежные на любой войне и сдерживавшиеся при необходимости железной рукой Вильгельма — не из заботы о народе, разумеется, а для создания репутации — например, запрет войскам грабить население[359], — сменились в его отсутствие более явными и открытыми беззакониями по отношению к англосаксам, что закономерно привело к возмущению на местах. Вряд ли могло быть так, что после коронации Вильгельма все на два месяца утихло и обратилось в покой и благодать, чтобы потом вдруг взорваться. «Спокойствие» января-февраля 1067 г. скорее было следствием военного поражения англосаксов, и все это время подспудно происходило осознание случившегося и накопление сил для реванша, пускай стихийного и разрозненного. Это выглядит более правдоподобным, чем миф о «справедливом» правлении.

К сожалению, досконально точно установить хронологию последующих событий возможно не всегда, так как поздние англо-нормандские источники, отличающиеся крайне подробным описанием событий, хронологией как раз пренебрегали.

Итак, в 1067 г. ряд волнений вспыхнул в разных районах Англии. Что интересно, первая из этих «смут» произошла в фактически автономной Нортумбрии, никак не испытавшей на себе тягот нормандского вторжения; до 1068 г. на ее землю вообще не ступал нормандский воин. Перед отъездом Вильгельм в подтверждение своей политики чисто формального вассалитета Нортумбрии назначил на пост эрла ее северной части (Берниции) Копсига — родича и соратника покойного Тости. Вильгельм полагал, что назначение англосакса на этот пост привлечет симпатии северян. (Моркар, видимо, оставался эрлом Дейры — Йоркшира). Но вышло иначе. Прежний местный эрл Освульф из династии эрлов Берниции, не явившийся с присягой к Вильгельму и потому считавшийся как бы вне закона, 11 марта 1067 г. убил со своими людьми Копсига и его приближенных, показав, кто обладает реальной властью на Севере[360]. Впрочем, все это укладывалось в рамки местной политической традиции, как и восстание 1065 г. (см. выше); доказательство тому — судьба самого Освульфа, убитого разбойниками, без какой-либо политической подоплеки, несколько месяцев спустя, после чего эрлом Берниции стал племянник прежнего шотландского короля Дункана Госпатрик, купивший этот пост за деньги (в дальнейшем — видный деятель англосаксонского сопротивления). Что касается причин убийства Копсига, то, помимо традиционной неприязни к ставленникам Лондона (или Винчестера — одним словом, центра), Кэпелл указывает стремление Копсига присоединить к Берниции и Дейру (Йоркшир), постоянно отпадавшую, невзирая на прежние усилия эрла Сиварда; таким образом, Копсиг нарушил местный политический расклад, за что и поплатился[361].

Более серьезные эксцессы начались в Западной Мерсии, в Херефорде, где летом 1067 г. возникло крупнейшее партизанское движение, три года державшее под контролем не только это графство, но подчас и всю уэльскую границу. Во главе этого движения стоял англосаксонский феодал Эдрик по прозвищу «Лесник», которому нормандцы, в свою очередь, дали кличку «Дикий» за его упорное сопротивление. Эдрик в свое время, как и Освульф, не принес присягу Вильгельму, поэтому его земли подлежали конфискации в пользу Ричарда фиц-Скроба — нормандского наместника в Херефорде. Однако все попытки последнего овладеть землями Эдрика встречали активный вооруженный отпор, в результате которого гарнизон Херефорда нес ощутимые потери. Пользуясь пограничным положением своих владений, Эдрик в августе 1067 г. заключил союз с уэльскими князьями Бледдином и Риваллоном (сводные братья покойного Гриффита ап-Ллевелина, соответственно князья Гвинедда и Поуиса); поскольку свои княжества они получили из рук Гарольда в качестве вассалов, они охотно поддержали Эдрика, в результате чего движение приобрело широкий масштаб, и повстанцы при поддержке валлийцев стали делать набеги в соседние графства (Вустер, Глостер, и др.). Первую крупную вылазку они совершили 15 августа 1067 г., «опустошив», по словам летописца, графство Херефорд. С тех пор сопротивление на западной границе приобрело наступательный характер, стало постоянной угрозой для нормандского господства здесь[362].

Следующее крупное восстание произошло также летом 1067 г. в Кенте, где местные повстанцы призвали на помощь континентального феодала, графа Эусташа Булонского, мужа сестры Эдуарда Исповедника Годы — с целью взять Дувр. Это был первый случай обращения англосаксов (в борьбе с нормандцами) к дальним, «неостровным» соседям, что позже станет нормой. Но Кентское восстание быстро окончилось неудачей. Эусташ высадился близ Дувра, объединившись с кентцами, но Дувр был сильно укреплен, будучи традиционным морским форпостом Англии, и взять его с налета было невозможно. Тем временем гарнизон Дувра во главе с Одо из Байе — новым эрлом Кента — совершил вылазку и наголову разбил повстанцев, понесших большие потери. Эусташ бежал восвояси и, что интересно, в 1074 г. принес оммаж Вильгельму, став его верным сподвижником[363]. Кентское восстание было, по-видимому, обречено, так как Кент входил в число первых захваченных Вильгельмом земель в Англии, и все земельные конфискации с сопутствующей сменой элиты, репрессиями, да и потери при Гастингсе сводили шансы местной военной знати к нулю.

По-видимому, декабрь 1067 г. ознаменовался началом еще одного крупного регионального движения такого рода — Эксетерского восстания. Мы говорим «по-видимому», так как хронология этого события на редкость скудна, а подавление восстания однозначно относится уже к весне 1068 г. Причины восстания видятся куда более конкретными, нежели абстрактное «недовольство». По сообщению хрониста, вернувшийся в декабре 1067 г. в Англию Вильгельм «наложил на англов непосильный налог»[364] — возможно, в качестве наказания за выступления в его отсутствие, а возможно — просто из соображений финансовой необходимости. Эксетер же был центром доселе не завоеванного Юго-Запада, признавшего зависимость от Вильгельма только на словах. Местная городская верхушка, по мнению Фримена, вынашивала планы превращения Эксетера в своего рода автономную городскую республику, связанную с королем только формальным вассалитетом и уплатой налогов в казну королевства[365]. Кроме того, Эксетер с округой относился к бывшему домену Годвинов, посылал людей под Гастингс, и антинормандские настроения были здесь пока сильны. В Эксетере укрывалась мать Гарольда Гита и его сыновья, и многие знатные англосаксы из числа участников битвы при Гастингсе[366]. Все это придавало движению патриотическую окраску (если, конечно, иметь в виду региональный, местный «патриотизм»).

Вместе с тем, восставшие в своих требованиях не пошли дальше именно отстаивания местных прав и свобод; собственно патриотическая идея не могла получить здесь развития, как и во всех последующих движениях, так как психология «регионализма» господствовала над ней. Эксетерцы требовали права «не подчиняться королю в своих стенах» (то есть, самоуправления) и «платить налоги по старому обычаю»[367]. И все. Вполне понятно, исходя из этого, почему Эксетер остался в одиночестве, и просьбы о помощи у других областей не дали результатов; вряд ли кому-то еще хотелось сражаться за локальные интересы Эксетера. В этих условиях падение Эксетера стало делом времени; он сдался Вильгельму весной 1068 г. после 18-дневной осады, несмотря на относительно упорное сопротивление в ходе этой осады[368]. Покорение Эксетера, принесшего королю соответствующую присягу, открыло дорогу нормандцам к завоеванию всего Юго-Запада. В противном случае, по мнению Фримена, имелась все-таки перспектива образования княжества на территории Девона и землях корнуэльских кельтов, во главе со знатью Эксетера[369]. Собственно, благодаря эксетерскому походу Вильгельма, Корнуолл впервые был окончательно подчинен английской короне, предвосхищая судьбу других кельтских окраин (прежде всего Уэльса). Любопытен факт, что Юго-Запад заселялся в основном бретонскими колонистами и баронами, близкими к местным бриттам своими этническими корнями[370].

Поскольку сильно укрепленный Эксетер был ключом к Юго-Западу, то после его сдачи нормандская экспедиция прошла без препятствий и сопровождалась бескомпромиссным подавлением малейшего сопротивления, разорением местности; так, сопротивлявшиеся населенные пункты Лидфорд и Барнстепл были стерты с лица земли[371]. Далее, развивая успех, нормандцы закрепились в Вустере и Глостере, где до этого шла постоянная война с партизанами Эдрика Дикого; положение последнего осложнилось, но он, впрочем, продолжал сопротивление с большим успехом. Для контроля за покоренным Юго-Западом на дороге, ведущей туда, был возведен замок Монтекъют. Практика повсеместного строительства замков в качестве опорных пунктов военной администрации полностью себя оправдала на примере того же Монтекъюта, сыгравшего в дальнейшем важную роль в борьбе с повстанцами на Юго-Западе.

В истории с осадой Эксетера наиболее примечателен тот факт, что здесь впервые в нормандском войске появилось значительное количество англосаксов из уже подвластных Вильгельму графств[372]. Так, пресловутый «регионализм» продемонстрировал себя с другой стороны: в то время как Эксетер остался в полном одиночестве, Вильгельм пожинал плоды своей политики по объединению двух народов под одной короной, подавляя англосаксов руками самих англосаксов. Принцип «верность, а не национальность» в дальнейшем обусловил постоянную практику привлечения англосаксов в королевское войско.

Начавшийся 1068 г. характеризовался нарастанием антинормандских выступлений в разных районах Англии. Ордерик назвал эту тенденцию «волнение за волнением»[373]. Это заставило Вильгельма надолго оставаться в Англии: следующая его поездка на континент датируется лишь началом 1072 г.[374] Очередной пик этих «волнений» пришелся на лето 1068 г., когда, во-первых, прибывшие вместе с Вильгельмом домой Эдвин и Моркар неожиданно подняли восстание в Нортумбрии при активном участии эрла Берниции Госпатрика и бывшего линкольнского шерифа Мерлесвейна, пострадавшего от земельных конфискаций (у него были отняты земли в Уэссексе)[375]. Конкретным поводом к восстанию послужило невыполненное Вильгельмом обещание отдать Эдвину в жены свою дочь. Восстание имело тенденцию к распространению в другие районы; по словам хрониста, северяне посылали гонцов «во все углы Англии», в результате чего якобы были поддержаны и англосаксами, и валлийцами «в большом количестве»[376]. Последнее, однако, вызывает сомнения, так как в Уэльсе в это время началась междоусобная война между Бледдином и Риваллоном с одной стороны и сыновьями Гриффита ап-Ллевелина с другой, в результате которой Риваллон погиб, а Бледдин занялся объединением Гвинедда и Поуиса под своей властью[377]. Таким образом, валлийцы вряд ли могли поддержать северян, тем более что куда ближе к ним был Эдрик Дикий, а не Нортумбрия. Очевидно, под «валлийцами» Ордерик имел в виду стратклайдских бриттов или шотландцев[378], а может, и тех, и других, поскольку этнонимом «Welsh» англосаксы часто обозначали кельтов вообще. В англосаксонских же источниках само восстание 1068 г. вообще не упоминается, а говорится лишь о последующем бегстве лидеров восстания в Шотландию[379]. Странно, что такие масштабные события, как организация всеобщего восстания, не получили освещения в хрониках. Из этого можно сделать вывод, что Ордерик Виталий несколько преувеличил размах событий, ошибочно приписывая локальным повстанческим движениям тенденцию к единению, которой на деле не было, хотя косвенное влияние на усиление этих вспышек недовольства восстание оказать могло. Впрочем, хронисты могли обойти молчанием неприятные для нового властителя Англии события, а Ордерик — преувеличить масштаб опасности для новой власти, исходившей от «смутьянов», дабы подчеркнуть воинские таланты Вильгельма, и т. п.

Так или иначе, будучи сиюминутным заговором знати, восстание не было подкреплено никакой наступательной инициативой и не вышло за рамки Нортумбрии. Инициативу проявил как раз Вильгельм, для которого это восстание стало поводом к началу завоевания доселе автономных областей к северу от р. Трент (Линкольншир, и т. д.), некогда входивших в Денло. Со свойственной ему энергией Вильгельм совершил поход на север, по пути возводя замки во всех крупных городах (Кембридж, Ноттингем, Линкольн, и др.) и одновременно «призывая к миру» северян[380]. Все это в совокупности произвело желаемый эффект. Эдвин и Моркар, в который раз предав соратников, пошли на мир с Вильгельмом, подтвердив свою покорность королю. Прочие лидеры восстания, чьи силы с изменой братьев-эрлов убавились в числе, бежали со своими сторонниками: Госпатрик, Мерлесвейн, а также Эдгар Этелинг с матерью Агатой и сестрами Маргарет и Кристиной — в Шотландию, ко двору Малькольма Кэнмора, а часть вооруженной северной знати — в Дарем[381]. Это почти бескровное поражение I-го Северного восстания стало «началом конца» независимости Нортумбрии и северо-восточной Мерсии; во всех крупных городах были оставлены нормандские гарнизоны, размещенные в новых замках.

Одновременно с этим восстанием произошло выступление оппозиции на Юго-Западе. После взятия Эксетера весной 1068 г. скрывавшиеся там сыновья Гарольда — Годвин, Эдмунд и Магнус — бежали в Ирландию, где под покровительством дублинского короля Дермота развернули деятельность по организации реванша. Летом 1068 г. они совершили свой первый морской набег в Англию: сначала, высадившись в устье р. Эйвон, они пытались взять штурмом Бристоль, но были отбиты самими бристольцами (то есть, саксами) и ограничились разграблением местности; далее они высадились в Сомерсете, где понесли большие потери в бою опять-таки с местным ополчением, во главе которого, по иронии судьбы, стоял бывший конюший самого Гарольда Эднот, в свое время принесший присягу Вильгельму и назначенный на должность в местной администрации. После этого братьям ничего не оставалось, как разграбить побережье Девона и Корнуолла и отплыть обратно в Ирландию[382].

Анализируя характер и результаты экспедиции сыновей Гарольда, поначалу нельзя не удивиться той враждебности, с которой были встречены в бывшем фамильном домене наследники едва ли не национального героя — если не Англии, то, по крайней мере, Уэссекса. Но если заглянуть в суть самих событий, эти самые наследники совершили, фактически, пиратский набег против своей же родины и, более того, вотчины. Фримен считает, что своим разбойничьим характером эта экспедиция во многом обязана численному преобладанию дублинских викингов над собственно англосаксонскими эмигрантами в войске братьев[383]. Понятно, что наемникам-дублинцам было мало дела до англосаксонского патриотизма. Но это, в конечном счете, и обусловило неудачу экспедиции, точь-в-точь повторявшей пиратский рейд Тости 1066 г., также встретивший в свое время отпор англосаксов.

Похоже, сыновьями Гарольда двигал попросту инстинкт лишившегося своего наследства вотчинника, готового на месть любой ценой, лишь бы вернуть утраченное, не считаясь со средствами. Видимо, поэтому движение в ирландской эмиграции с самого начала не смогло претендовать на роль объединяющего всю оппозицию, хотя само имя Годвинов могло бы стать символом хотя бы для юго-западных и южных графств. Впрочем, эти графства к тому времени Вильгельм держал в руках достаточно крепко, и максимум на что могли объективно рассчитывать сыновья Гарольда — это в лучшем случае на создание очага партизанской войны по примеру Эдрика Дикого, где-нибудь в Корнуолле.

Вторая половина 1068 г. прошла относительно спокойно; в источниках не отмечено сколько-нибудь крупных выступлений англосаксов. Тем не менее, Ордерик, например, неоднократно говорит о «волнениях», как естественное продолжение которых он описывает дальнейшие бурные события 1069 г.[384] Из этого можно заключить, что недовольство на местах продолжало существовать в виде «брожения», пока оппозиция в разных районах страны вынашивала новые планы. Кроме того, продолжалась «лесная война» Эдрика Дикого.

Следующий, 1069 г. был отмечен новым всплеском антинормандских выступлений на окраинах страны, в том числе II-м Северным восстанием — едва ли не кульминацией англосаксонского сопротивления. В сущности, на Севере недовольство и не утихало после неудачи 1068 г. Начиналось все постепенно: так, в январе 1069 г. для размещения в Дарем — местность отдаленную и потому служившую надежным оплотом для повстанцев — был направлен нормандский отряд во главе с Робертом де Коммином, дабы, наконец, взять под контроль этот опасный район; но 28 января 1069 г. весь отряд (кроме двух рыцарей, бежавших и сообщивших об этом) был вырезан северянами, можно сказать, в лучших местных традициях, причем был убит и сам Коммин[385]. Тем не менее, реакции со стороны Вильгельма не последовало — видимо, не хватало сил на тот момент — и Дарем продолжал оставаться прибежищем эмигрантов-англосаксов и их базой, благо рядом была шотландская граница.

Решающие события начались летом 1069 г., после чего следующие полгода превратились, по сути, в одну большую военную кампанию, потребовавшую от нормандцев немалого напряжения сил. 24 июня двое (на этот раз) сыновей Гарольда совершили свой второй набег, имея флот в 64 корабля и высадившись в устье р. Toy в северном Девоне. Но эта их акция носила тот же пиратский характер, что и первая. Ордерик отмечает, что их люди все подряд рушили, жгли, грабили, «сделав вреда столько, сколько смогли»[386]. Правда, не исключено, что нормандский хронист путает этот набег с первым — то ли с умыслом, то ли нет, — и вот почему: если в 1068 сыновья Гарольда встретили отпор местного населения, то теперь их набег, напротив, спровоцировал стихийные антинормандские выступления на всем Юго-Западе. Фримен называл их «народными»[387], но, к сожалению, ни характер, ни точную датировку этих восстаний установить невозможно, так как источники упоминают о них вкратце. Неясно, последовали ли они сразу за экспедицией ирландских эмигрантов или начались чуть позже, но сам факт их неоспорим[388].

Что же до самого набега, то сыновья Гарольда и в этот раз потерпели поражение, будучи разбитыми сразу в двух битвах за один день нормандскими баронами Брианом де Пентьевром (бретонцем по происхождению) и Гийомом де Гуальди. Под покровом ночи остатки войска эмигрантов с трудом ушли от преследования[389].

На этом повстанческая карьера сыновей Гарольда закончилась; вскоре после их возвращения в Ирландию умер их покровитель король Дермот[390], а никто другой из местной элиты не собирался активно поддерживать англосаксов. Таким образом, Ирландия в качестве базы для сопротивленцев была, в некотором смысле, утеряна.

Однако на юго-западе Англии как раз начались упомянутые восстания. О них известно лишь следующее: во-первых, саксы Дорсета и Сомерсета пытались штурмовать замок Монтекъют, но безуспешно; во-вторых, жители Девона и корнуэльские бритты осадили Эксетер, но последний придерживался присяги, данной в 1068 г. Вильгельму, и оказал активное сопротивление, пока восставшие не были окончательно рассеяны подошедшим нормандским отрядом, уже отступив от города[391]. В сущности, это были последние судороги повстанческого движения в юго-западных графствах; отныне Юго-Запад стал полностью лояльным по отношению к новому королю. Как мы видим, повстанцам снова противостояли смешанные силы нормандцев и англосаксов (эксетерцев). В качестве причины этого Ордерик указывает нежелание последних «испытывать еще раз бедствия войны (с королем — М.Г.), перенесенные однажды»[392]. Таким образом, местные, локальные интересы (в 1068 г. — независимость, а теперь — самосохранение) снова оказались предпочтительнее абстрактных «национальных».

Наконец, весной 1069 г.[393] разразилось второе Северное восстание — крупнейшая акция англосаксонских противников Вильгельма. Замысел восстания, очевидно, вызревал еще с лета 1068 г., из продолжающегося недовольства северян после тогдашней неудачи, в результате которой Нортумбрия, благодаря измене Эдвина и Моркара, утеряла прежний статус почти независимого герцогства. После этого северная знать навсегда отвернулась от Эдвина и Моркара, более не могущих претендовать на роль лидеров оппозиции[394]. Новое восстание готовилось более тщательно: важным моментом стали просьбы северян о помощи к датскому королю Свейну Эстридсену. Почему именно к Дании, а не к Норвегии, например — видимо, все по той же причине прежней этнокультурной общности населения бывшего Денло, в том числе Йоркшира, с датчанами, хотя, как показали события 1066 г., на Севере были рады приветствовать скандинавов вообще. Знать Йоркшира была тоже датской по происхождению; относительная же сила Свейна в этот период сделала его, по-видимому, более предпочтительным кандидатом, чем Норвегия (еще, вероятно, не успевшая оправиться после разгрома своих лучших сил при Стэмфорд-Бридже), Шотландия или какая-либо из континентальных стран.

Воззванию к датчанам предшествовала неудача самих нортумбрийцев в попытке самостоятельно поднять восстание летом 1069 г. Источники почти не освещают этот факт, начиная повествование сразу с прибытия датчан в сентябре 1069 г. По-видимому, хронисты снова умалчивают о неприятных для короля фактах сопротивления местных жителей новой власти, акцентируя внимание на иностранной интервенции как причине данных событий. Между тем, как пишет Фримен и некоторые современные исследователи, северные повстанцы во главе с вернувшимися из шотландской эмиграции Госпатриком и Мерлесвейном перебили нормандский гарнизон в Йорке и заняли город. Вскоре к ним присоединился и Эдгар Этелинг, который прибыл из эмиграции отдельно от них и, высадившись сначала в Линкольншире, едва не попал в плен к нормандскому патрулю[395].

Узнав обо всем этом, Вильгельм наскоро собрал войско и совершил марш-бросок на север по маршруту 1068 г., выбив повстанцев из Йорка в уличных боях и построив там второй замок. После этого король вернулся на юг, предоставив борьбу с повстанцами коменданту Йорка Гийому Мале. Но, кроме собственно города Йорка, Север оставался по-прежнему во власти повстанцев[396]. Поход Вильгельма на сей раз был сиюминутным, экстренным мероприятием, а не завоеванием Нортумбрии. Только последующее датское вторжение заставило Вильгельма оценить всю опасность, исходившую с Севера.

История самих переговоров повстанцев с датчанами неизвестна, но ясно, что датское вторжение в сентябре 1069 г. не было случайным, как ясно и то, что такого рода альянсы вошли в практику оппозиции. На протяжении последующих лет Англия неоднократно подвергалась нашествиям датчан, прибывавших по соглашению с очередной группировкой повстанцев (1070, 1072, 1075 гг.).

Флот, отплывший около 15 августа 1069 г. из Дании, насчитывал от 240 до 300 кораблей. В составе датского войска были обширные контингенты из других земель — поляки, литовцы, поморские славяне, северогерманцы[397]. В целом, эта экспедиция не уступала по масштабам походу Харальда Сурового в 1066 г. Во главе экспедиции стояли сыновья самого Свейна Харальд и Кнут, а также ярлы Торкель и Асбьерн (брат Свейна). Первоначально датчане пытались высадить десанты в другой бывшей области Денло — Восточной Англии, но в Ипсвиче их отбили местные жители, а в Норидже — нормандский гарнизон во главе с бретонцем эрлом Ральфом де Гадером[398]. Вероятно, так Вильгельму и стало известно о датском вторжении.

Наконец, 8 сентября 1069 датский флот вошел в Хамбер, где датчан встретили повстанцы во главе с Госпатриком, Мерлесвейном, Этелингом и новым эрлом Нортумбрии Вальтьофом Сивардсоном, примкнувшим к восстанию. Объединенный флот датчан и англосаксов (а повстанцы располагали собственными судами) поплыл к Йорку, где сильный нормандский гарнизон укрепился в двух замках. Нормандцы совершили ряд ошибок: во-первых, они подожгли дома вокруг замков, опасаясь, что бревна и прочие материалы могут быть использованы повстанцами для заваливания рвов; в результате загорелся весь город, что не было редкостью в Средневековье. Пожар, по-видимому, только усугубил общую панику, что сыграло на руку восставшим как в моральном, так и в материальном смысле, если учесть точку зрения Стентона и Дугласа о том, что замки первых лет нормандского завоевания были деревянными, временными, лишь потом сменившись постоянными каменными, требовавшими целые годы для строительства. Во-вторых, нормандцы под влиянием общей неразберихи решили биться в открытую на улицах горящего Йорка с превосходившими их силами датчан и повстанцев, бросив укрепления. В результате 20 сентября 1069 г. Йорк был взят союзниками, замки разрушены, а гарнизон истреблен в уличных боях[399]. Флоренс утверждает, что «более 3 тысяч нормандцев было убито»[400], но, впрочем, это, видимо, завышенная цифра; странно, что один гарнизон Йорка составлял ⅔ от численности армии Вильгельма при Гастингсе; возможно, Флоренс имел в виду нормандцев вообще, включая колонистов. Жизнь была сохранена только коменданту с семьей и еще нескольким пленным[401].

Успех восстания можно объяснить не только датской помощью, но и тем, что здесь в наибольшей мере имелась массовая поддержка восстания, чем где-либо еще за предыдущие годы. Ордерик Виталий отмечает, что после взятия Йорка по всем селам Йоркшира начались праздничные пиры, где местные жители братались с датчанами, встречая их как освободителей[402]. Объяснить этот факт можно только исходя из упоминавшихся уже неоднократно идей Грина, Фримена, в наши дни — Кэпелла о схожем уровне социокультурного развития бывших областей Денло со скандинавскими странами (не говоря уж о крепости их культурных связей в рамках североевропейского ареала). Свободное крестьянство было более активным политически и, вместе с тем, теснее смыкалось с местной знатью. Стентон отмечал, что большинство англосаксонских феодалов-тэнов немногим отличалось от зажиточных крестьян по своему общему патриархальному укладу жизни[403]. На севере Англии, как и в скандинавских странах того времени, не было еще той пропасти между знатью и крестьянами, как в феодальной Франции или хотя бы в Уэссексе. Пожалуй, именно поэтому Северное восстание 1069 г. в наибольшей степени носило «национальную» окраску, хотя и возглавлялось аристократией — «национальную» не в общенациональном, а в региональном смысле. Как подчеркивает Фримен, в то время национальные чувства имели именно локальный характер, распространяясь на ближайшую местность и общность людей, а не на страну в целом[404]. Это наследие родоплеменного менталитета было еще очень сильно на таких вот «окраинах Европы», как и социально-экономические реалии родового строя, и соответствующие политические порядки, о чем уже говорилось в начале главы. Северяне в 1069 г. отстаивали свой патриархальный уклад, свою обособленность от феодализирующегося Юга, свой «германизм».

Во всяком случае, своим размахом и характером это восстание заметно отличается, например, от экспедиций сыновей Гарольда. Так что, хотя и следует корректировать либеральные иллюзии историографии XIX в. о «народности», все же это восстание было, скорее всего, «более народным», чем все прочие, базируясь на патриархальном единении местной аристократии с народом, и этнокультурном — с датчанами. Радушный прием датчан в Йоркшире явно контрастировал с «приемом» в других местах их высадки (см. выше).

Ближе всех по степени «народности» к восстанию 1069 г. стоит разве что движение Эдрика Дикого в Херефорде, меньшее по размаху.

Тем временем вести о событиях в Нортумбрии дошли до Вильгельма. Король, по сообщению хрониста, «немедленно собрал войско»[405] и начал одну из самых длительных военных кампаний своего царствования, ставшую переломной в процессе завоевания Англии. «Немедленно» начатая — очевидно, не раньше последних чисел сентября 1069 г., если учесть скорость преодоления расстояний в то время — эта кампания закончилась только весной 1070 г. разгромом основных группировок повстанцев на севере и западе страны.

Пока Вильгельм шел с войском на Север, опираясь на отстроенные в 1068 г. замки, повстанцы проявляли удивительную беспечность, предаваясь упомянутым празднествам, пирам и увеселениям в селах Йоркшира. Нормандцы застигли их врасплох. Отряды под руководством Роберта де Мортена и Роберта д'Е осуществили сокрушительный рейд по селениям к югу от Хамбера, обратив в бегство пировавших там датчан и повстанцев, бежавших с большими потерями в Йорк, под защиту укреплений[406]. Основные же силы датчан разместились во временном лагере для зимовки в Линдсее — заболоченной полосе побережья к югу от Хамбера, тем самым оторвавшись от своих англосаксонских соратников в Йорке. Между тем, в Линдсее поддержки было ждать не от кого, так как прилегающая часть северо-восточной Мерсии — Линкольншир, Ноттингем — хотя и входила когда-то в Денло, но после похода Вильгельма 1068 г. была густо застроена нормандскими замками и контролировалась королем; попытка поднять восстание здесь скорее всего была бы безрезультатной, как на Юго-Западе после его покорения и «озамкования» (см. выше). Вильгельм осадил датчан в Линдсее — осадил с суши, так как море было во власти многочисленного датского флота. Дальнейшие боевые действия в Линдсее — тогда еще труднодоступной из-за болот местности — отличались крайней напряженностью: нормандцы дважды с переменным успехом выбивали датчан оттуда, но те уходили от разгрома, опираясь на флот, маневрирующий вдоль побережья[407].

К сожалению, точная датировка этих событий в источниках и литературе отсутствует, но, очевидно, бои в Линдсее заняли весь октябрь и, возможно, часть ноября 1069 г. В это время у нормандцев появилась новая проблема: в западных графствах, одновременно с Йоркским восстанием, достигло своей кульминации движение Эдрика Дикого. Следует отметить, что северо-запад Англии тогда еще оставался не затронутым нормандским завоеванием районом, куда, в силу его независимости, стекались недовольные. В конце лета — начале осени 1069 г. начали активную повстанческую деятельность жители Честера, и результатом этого стало слияние оппозиционных движений на западе Англии в одно целое. Отряды чеширцев, Эдрика Дикого и валлийцев Бледдина объединенными усилиями осадили и сожгли дотла Шрусбери — важный опорный пункт на уэльской границе. Далее восстание перекинулось в Стаффорд, то есть, уже в центральную Мерсию, создавая угрозу самому существованию здесь нормандской администрации. В этой ситуации Вильгельм благоразумно отказался от дальнейшего продвижения в Нортумбрию, поскольку имелась перспектива быть зажатым между датчанами, западными повстанцами и северянами. Поэтому Вильгельм, блокировав датчан в Линдсее частью своих войск, с остальными силами совершил (очевидно, в ноябре 1069 г.) стремительный марш в Стаффорд, где, по сообщению Ордерика, в исключительно кровопролитных боях разбил западных повстанцев[408], навсегда ликвидировав угрозу их объединения вдоль уэльской границы. Хотя сопротивление в западных графствах не прекратилось, его силы, подорванные в стаффордской кампании, были локализованы и раздроблены: Эдрик остался в Херефорде, а честерцы — на северо-западе, прижатые к морю.

Теперь Вильгельм мог вернуться к выполнению первоначальной задачи — усмирению северян. Датчане утеряли наступательную инициативу и преимущественно оборонялись. Таким образом, йоркширские повстанцы остались в одиночестве. Географическая граница Нортумбрии проходила по р. Эр — одной из многих, впадающих в Хамбер. Здесь Вильгельм встретился с войском повстанцев, закрепившихся на противоположном берегу и державших в своих руках переправы. О характере боевых действий, сопровождавших все попытки нормандцев переправиться через Эр, в источниках ничего не говорится. Ордерик пишет, что северяне обороняли переправы целых три недели, из чего можно сделать вывод о «стоянии» противников по разным берегам реки, с попытками нормандцев переправиться, успешно отражавшимися повстанцами. Однако затем разведывательный отряд из 60 рыцарей во главе с Лизуа де Мутье — до тех пор неизвестным рядовым рыцарем — нашел брод выше по течению реки, в районе нынешнего Лидса, и отбил его у англосаксов. Так армия Вильгельма вторглась в Нортумбрию, начав ее окончательное завоевание и присоединение. Сам Йорк был оставлен повстанцами без боя[409]. После переправы через Эр наступательная инициатива полностью перешла к нормандцам, а Йорк стал временной резиденцией Вильгельма.

Декабрь 1069 и начало января 1070 гг.[410] прошли в так называемом «опустошении Севера» — рассылке из Йорка карательных отрядов, дотла разорявших местность. Каратели поголовно убивали население, вне зависимости от участия или неучастия в восстании, выжигали посевы, портили сельскохозяйственные орудия, разрушали дома. Гибель урожая накануне зимы сделала свое дело: от тотального голода и разорения погибло еще больше жителей, чем собственно от военных действий. Людоедство, поедание кошек и собак, десятки неубранных трупов вдоль дорог — такова была картина Нортумбрии после этих событий. Впрочем, число жертв, видимо, преувеличено хронистами: так, Ордерик называл цифру в 100 тыс. чел.[411] Тем не менее, «опустошение Севера» чисто физически положило конец всякой независимости этого региона. Нортумбрия была навсегда, «железом и кровью» присоединена к английской короне. Собственно, бороться за независимость там было теперь некому: на север от Йорка лежали 50 миль «выжженной земли», за которыми начиналась Шотландия; в Дареме жители многих селений сами бежали в горы, леса, за границу, едва заслышав о приближении карателей[412]. Результаты северного опустошения были впечатляющими: еще в 1086 г. в «Книге Страшного Суда» многие северные территории были обозначены как «пустошь»; число поселений в Йоркшире сократилось на 35–60%[413]. Впрочем, следует отметить, что северное опустошение не было единственным в своем роде. К аналогичным мерам Вильгельм прибегал при подавлении сопротивления в других районах — например, на Юго-Западе в 1068 г., или в Стаффорде в ноябре 1069 г., причем разрушения и жертвы были не менее значительными, и многие дома там пустовали еще в 1086 г.[414] Просто северное опустошение наиболее «прославилось» своими масштабами, а также, видимо, потому, что это была самая независимая окраина Англии.

Что касается дальнейшей судьбы оставшихся при оружии повстанцев, то вылазки, которые Вильгельм после Рождества предпринял в их поисках в разоренную округу, были пока безуспешными — обнаружить лидеров восстания не удавалось. Датчане же, вытесненные из Линдсея, кочевали по морю и Хамберу, пытаясь закрепиться для зимовки — хоть и недоступные для нормандцев, но вряд ли их положение можно было назвать комфортным. С ними Вильгельм весьма своевременно заключил соглашение, позволив датчанам зимовать на английском побережье и даже кормиться за счет его грабежа в обмен на их нейтралитет в делах с повстанцами; со стороны Вильгельма это соглашение, заключенное с «крайне жадным», по словам летописца, ярлом Асбьерном, подкреплялось значительной суммой денег[415].

Так, благодаря дипломатической ловкости Вильгельма, остатки северных повстанцев лишились последней надежды — помощи датчан, и их судьба была предрешена. Последняя группа повстанцев укрепилась в устье р. Тиз, в болотах Холдернесса — побережья к северу от Хамбера, сильно заболоченного, залитого водой и потому удобного к доступу с моря (но не с суши), как и Линдсей, и лежащий еще южнее Фенланд в Восточной Англии. Здесь в январе 1070 г. Вильгельм осадил их, и повстанцы, так и не дождавшись датчан, сдались. Вальтьоф при этом принес присягу Вильгельму, скрепленную браком с дочерью последнего, и в 1072 г. был назначен эрлом Нортумбрии взамен формально числившегося таковым Госпатрика. Эдгар Этелинг сдавался «заочно», предпочтя эмиграцию; следы Мерлесвейна теряются[416]. Так завершилось Северное восстание 1069 г.

В целом, Нортумбрия была покорена, хотя и ценой разорения, граничившего с геноцидом. В 70–80е гг. нормандцы активно насаждают здесь стандартную военно-административную структуру — замки, новую аристократию, и т. д., как и по всей стране. Во всяком случае, какое бы то ни было упоминание о независимости Нортумбрии исчезает навсегда.

После разгрома Северного восстания перед Вильгельмом осталась более легкая задача — подавить последние (на тот момент) очаги сопротивления, изолированные после событий 1069 г. — Чешир и район действий Эдрика Дикого. Последним звеном длительной кампании 1069–1070 г. стал поход из Йорка на Честер в феврале 1070 г. Тот факт, что Вильгельм даже не сделал передышки, говорит о его стремлении как можно скорее завершить завоевание, не дать повстанцам оправиться от поражений. Крайняя сложность похода в Чешир заключалась в том, что путь туда из Йоркшира лежал через занесенные снегом Пеннинские горы, а дорог туда, после разрушения старой римской дороги, вообще не было, кроме проселков. Во время крайне тяжелого перехода через Пеннины в нормандской армии, испытывавшей лишения, вспыхнуло недовольство, с трудом улегшееся лишь благодаря авторитету и ораторским способностям Вильгельма, пошедшего на диалог с войском[417].

Что касается честерцев, то они вместе с остатками валлийских союзников, как и Эдрик, после поражения 1069 г. сохраняли чисто оборонительную позицию, не предпринимая никаких активных действий. Странно, что столь удобно расположенный морской порт не привлек на помощь ирландцев, валлийцев, стратклайдских бриттов, куда более близких географически, чем Дания для северян. Но, очевидно, политическая конъюнктура в регионе не была для того благоприятной в данный момент, тогда как Вильгельм не заставлял себя долго ждать. В источниках не говорится, был ли Честер взят военной силой, или сдался сам; но местность была разорена нормандцами, как в других областях[418]. Вообще, честерская история напоминает восстание Эксетера 1068 г.; вряд ли честерцы претендовали на большее, чем локальная автономия — не было перспектив.

Честерский поход стал последним ударом по движению Эдрика Дикого. Обескровленные трехлетней борьбой, Эдрик и Бледдин сдались Вильгельму в июне 1070 г., принеся присягу. Эдрик стал в дальнейшем военным деятелем на службе у Вильгельма (см. далее). С падением Честера и сдачей Эдрика завоевание Англии было практически завершено. Беспокойная уэльская граница была отдана в ведение Г. фиц-Осберна (эрл Херефорда, Вустера и Глостера), Р. Монтгомери (эрл Шрусбери) и Хью д'Авранша (эрл Чешира), опираясь на которых и действуя традиционными методами (строительство замков, и т. д.), Вильгельм и другие англо-нормандские короли начали долговременное наступление на Уэльс, навсегда перехватив у валлийцев стратегическую инициативу. Успехи нормандцев, поддерживаемых англосаксонскими отрядами и колонистами, были таковы, что уже к середине 80-х гг. XI в. весь Южный Уэльс (Дифед и другие территории к югу от р. Северн) был полностью завоеван, а Северный и Центральный Уэльс (Гвинедд и Поуис) потеряли прежнюю независимость в 1075–1081 гг.[419] В сущности, здесь политика нормандцев успешно продолжала прежнюю политику англосаксонских королей.

Что касается сопротивления англосаксов нормандцам, оно не исчезло; наоборот, его локальный очаг неожиданно образовался в доселе лояльной Восточной Англии, за все годы нормандского завоевания никак не выступавшей против новой власти. Более того, горожане Ипсвича оказали в 1069 г. сопротивление датскому десанту (см. выше). В свете всего этого кажется загадкой, почему в 1070 г. Восточная Англия радушно встретила тех же датчан и англосаксонских повстанцев — хотя, впрочем, далеко не вся. Само движение в Восточной Англии, центром которого стало аббатство Или, расположенное на одноименном острове в заболоченном районе Фенн, исключительно удобном для доступа с моря по многочисленным протокам, рукавам рек и просто покрытым водой пространствам, началось стихийно. Местных повстанцев, первое упоминание о которых относится к маю 1070 г., возглавил бывший тэн Херевард, чья биография чем-то напоминает судьбу Эдрика Дикого. Уроженец Линкольна или Уорвика, державший небольшие земельные владения от монастырей Кроуленд и Питерборо, Херевард в годы Нормандского завоевания потерял их — то ли в ходе конфискаций, то ли из-за несоблюдения земельного договора. Остальные подробности его биографии неизвестны, и порой непонятно, был ли он скорее разбойником, волей судьбы оказавшимся в этом амплуа, или героем англосаксонского сопротивления в полной мере. Источники лишь в один голос говорят о его исключительной храбрости и прочих воинских талантах. Возможно, наряду с Эдриком Диким, Херевард послужил прототипом для героя народных сказаний Робин Гуда[420].

Заключительный аккорд в оформление повстанческого лагеря в Или внесли датчане. Не следует забывать, что перемирие, согласно которому датский флот уплыл домой, перезимовав в Англии и храня нейтралитет, было заключено «крайне жадным до денег» ярлом Асбьерном; как оказалось, датский король вовсе не уполномочивал его на подобные переговоры, и по возвращении Асбьерн оказался в опале[421]. Король Свейн теперь уже лично возглавил новую экспедицию в Англию, словно пытаясь любой ценой вернуть былое датское влияние на Британских островах. В сущности, не было ничего невероятного в том, что, успей датчане поддержать местную англосаксонскую оппозицию в наиболее благоприятные моменты ее выступления и доведи дело до конца, не бросая союзников, как Асбьерн, то Англия могла бы вновь разделиться — на сей раз на англо-нормандское королевство и новое Денло (естественно, меньшее, чем старое, но вполне могущее поглотить ту же Нортумбрию, Линдсей, или часть Восточной Англии). Собственно, такая опасность и возникала во время очередного альянса региональной знати с датчанами или норвежцами (в 1066, 1069, 1070, 1075 гг.). Все это словно возвращало Англию в уходящую эпоху викингов, демонстрируя крепость тех связей, которые патриархальный германский север Европы не хотел уступать без боя нормандцам. Активность Свейна тем более примечательна, что с 1042 по 1066 г. скандинавы не предпринимали столь масштабных вторжений в Англию (не считая двух-трех мелких набегов). Теперь же датчане словно взялись наверстывать упущенное.

В конце весны 1070 г. датский флот прибыл на сей раз к берегам Восточной Англии, где, кстати, осталось еще некоторое количество кораблей из флота Асбьерна, не пожелавших вернуться домой. Отсюда датчане частично проникли вглубь Фенн, где объединились с повстанцами Или. Некоторые источники свидетельствуют о восторженной встрече датчан жителями Фенланда — примерно такой же, как в Йоркшире в 1069 г. По-видимому, этот наиболее глухой район Восточной Англии, в IX в. входившей в датское королевство Гутрума, еще крепко хранил свои скандинавские традиции, в отличие от прибрежных городов, лояльных нормандцам. Тем не менее, нет оснований считать поддержку датчан здесь столь же масштабной, как в Йоркшире, поскольку движение в Или не отличалось большим размахом. Это был последний лагерь оппозиции на английской земле, производивший больше шума, чем действия. Наиболее известной акцией Хереварда стало взятие штурмом соседнего крупного аббатства Питерборо, где умер англосаксонский аббат Бранд, а взамен его был назначен нормандец Турольд с отрядом в 160 солдат (Вильгельм почти всегда снабжал охраной назначенных им церковных прелатов из соображений безопасности). В этот момент повстанцы и взяли Питерборо 1–2 июня 1070 г., причем датчане переусердствовали, перебив монахов и варварски разграбив монастырь вполне в традициях викингов. В сущности, как отмечает Адам, взятие Питерборо было оправдано с военной точки зрения, дабы предотвратить проникновение нормандцев через этот пункт вглубь Фенн. Но на деле все ограничилось описанным актом разбоя; разграбление церквей и убийство монахов, несомненно, получившее огласку через людей Турольда, подошедших на день позже и заставших лишь пепелище — все это должно было создать повстанцам негативный образ в глазах общественного мнения, репутацию разбойников и святотатцев[422].

Между тем, Вильгельм по уже испытанному «рецепту» заключил перемирие со Свейном; трудно сказать, как ему это удалось, но после взятия Питерборо датский флот ушел восвояси, в том числе и та его часть, что проникла в Фенны, за исключением разве что добровольно оставшихся. Повстанцы оказались в одиночестве, брошенные непостоянными союзниками, да еще с клеймом «язычников». В этих условиях наступательные действия с их стороны были вряд ли возможны, а дни лагеря в Или, по большому счету, сочтены. Правда, за это время лагерь повстанцев пополнился подкреплениями, в том числе англосаксонскими магнатами высшего ранга. Так, в апреле 1071 г. по непонятным причинам от Вильгельма бежали жившие при дворе эрлы Эдвин и Моркар, неожиданно вновь вставшие в оппозицию королю. Хронист пишет, что они «опасались ареста»[423], но за что — неясно. Поскольку воевать с нормандцами, располагая лишь вооруженной свитой, было бессмысленно, братья собирались бежать в Шотландию, куда стекалось большинство англосаксонских эмигрантов и беженцев после подавления Северного восстания; но по пути Эдвин был убит — опять же неясно, то ли в стычке с нормандцами, то ли в ссоре или с корыстной целью кем-то из своих приближенных (англосаксонские источники отстаивают первую версию, нормандские — вторую)[424]. В итоге Моркар один бежал в Или «водным путем»; туда же прибыли опальный епископ Дарема Этельвин, изгнанный со своего поста, и мерсийский дан Сивард Беарн — оба с отрядами, вероятно, из остатков нортумбрийских повстанцев. Флоренс пишет о якобы их совместном с Моркаром бегстве, но «Англо-Саксонская Хроника» этого не подтверждает[425]. Таким образом, невыясненным остается факт возможного существования в апреле-мае 1071 г. некоей повстанческой группировки во главе с этими лицами до их прихода в Или. Впрочем, это факт более чем сомнительный, так как никаких иных доказательств в его пользу нет. Главное, что так или иначе все эти люди весной 1071 г. оказались в Или, придав движению новый импульс.

Тем не менее, после ухода датчан военное преимущество было целиком на стороне Вильгельма. Летом 1071 г. он вплотную приступил к осаде Или. Со стороны моря остров был блокирован флотом, дабы не только отрезать повстанцам путь к бегству, но и предотвратить возможные нападения датчан. С суши же нормандские солдаты возвели мост-гать через болота длиной в две мили. Оказавшись лицом к лицу с перспективой нормандского штурма со всех сторон, оппозиционеры сдались Вильгельму, за исключением Хереварда, бежавшего с группой соратников через болота. Лагерь в Или прекратил свое существование; 27 октября 1071 г. Вильгельм лично вступил туда. Моркар, Этельвин и Сивард Беарн провели остаток его царствования в заключении, будучи выпущенными на свободу лишь по предсмертному указанию Вильгельма (Этельвин умер в тюрьме)[426]. Следы же Хереварда теряются; впрочем, Кэпелл считает, очевидно, основываясь на полулегендарной версии Гаймара, что он был убит в бою с рыцарями из Тэтбери — одного из многочисленных новых замков на Северо-Востоке[427].

Или был последней базой оппозиции на территории Англии. В последующие годы чрезвычайно активизировались эмигранты в Шотландии, и Вильгельму пришлось вновь позаботиться об обороне своего королевства на севере. Вообще, скотты без враждебности принимали у себя множество англосаксонских беженцев и эмигрантов, волнами исходивших с севера Англии, в особенности после разгрома восстания 1069 г., да и раньше, причем эмигрантов порой самого высокого ранга (например, Эдгара Этелинга). Английская эмиграция оказала известное культурное влияние на Южную Шотландию[428]. Но начало активной военной помощи скоттов англосаксонской оппозиции в начале 70-х гг. имело конкретную причину: когда Эдгар Этелинг с матерью и сестрами в 1068 г. бежал ко двору Малькольма Кэнмора, шотландский король влюбился в его сестру Маргарет и, видимо, в обмен на ее взаимность начал активную деятельность в поддержку повстанцев. Бракосочетание действительно состоялось в 1069 или 1070 г., но помощь скоттов была весьма своеобразной: в 1070 г. они совершили рейд в Нортумбрию, разорив и без того разрушенные Дарем, долину р. Тиз, и т. д., причем по степени варварства этот набег был сродни деяниям викингов и нормандцев[429]. В ответ на это Вильгельм во второй половине августа 1072 г., накопив силы после измотавших его воинство баталий 1069–1071 гг., совершил большой поход в Шотландию при поддержке флота, пройдя ее насквозь вплоть до р. Тэй. Малькольм, не имевший сил для сопротивления столь огромной армии, почел за благо заключить с Вильгельмом мир в местечке Абернети и признать свой вассалитет. Интересно, что в этом походе на стороне Вильгельма участвовал Эдрик Дикий. Но практической пользы этот поход принес мало; страна была бедная, и на добычу рассчитывать не приходилось[430], а Малькольм вскоре продолжил свою прежнюю политику, к чему его склоняла многочисленная, до нескольких тысяч человек одной только знати, англосаксонская эмиграция, ставшая, по словам Рассела, материалом для 500-летней пограничной войны между Англией и Шотландией[431]. Очередной крупный набег скоттов случился в 1079 г., причем неспособность нормандских властей защитить от него местное население спровоцировала последний серьезный взрыв недовольства в Нортумбрии — Гейтсхедское восстание 1080 г.

Дело было в том, что нормандский епископ Валькер (лотарингец по происхождению), совмещавший эту духовную должность с постом эрла Нортумбрии (с 1076 г.), не обладая военно-организаторским талантом, не смог защитить Север от разрушительного набега скоттов; это озлобило северян против него. Последней каплей стало убийство приближенными Валькера англосаксонского магната Лиульфа, бежавшего в свое время от конфискаций и произвола нормандцев в Дарем, где у него было имение. Лиульф пользовался авторитетом, поэтому его убийство вызвало стихийную резню нормандской администрации 14 мая 1080 г. в Гейтсхеде — местном административном центре. При этом был убит и сам епископ, ничем не повинный в убийстве и даже состоявший в хороших отношениях с Лиульфом. Восстание, во главе которого стоял родич Госпатрика Эдульф Рус, из акта мести вылилось в банальный погром, в ходе которого сводились счеты между местными родами, как это часто бывало на Севере; попытка восставших взять местный нормандский замок не увенчалась успехом[432]. Вильгельм со своей обычной оперативностью отреагировал на восстание, совершив рейд в Нортумбрию и уничтожив остатки местной знати, чем подорвал окончательно социальную базу сопротивления[433].

Восстание в Дареме было последним актом англосаксонского сопротивления в Нортумбрии. С этого момента упраздняется даже титул эрла Нортумбрии, дабы не напоминать о былой обособленности региона. Гийом де Сен-Кале, новый глава нормандской администрации в Дареме, носит титул лишь управляющего, но не эрла[434]. Здесь, на шотландской границе, Вильгельм стал проводить уже опробованную в Уэльсе политику — разукрупнение прежних эрлств. В правление Вильгельма эрлство стало синонимом уже не прежнего, по сути, территориального герцогства, а военизированного пограничного округа размером с графство. Централизованная военная организация (прямое подчинение всех баронов королю) помогала держать новых «эрлов» под контролем, в то же время предоставляя им необходимую самостоятельность в военнопограничных вопросах. Опираясь на замки, пограничные бароны расширяли рубежи королевства, в том числе и в Шотландии. Г. де Сен-Кале успешно воевал со скоттами, Рожер де Пуату — со стратклайдскими кельтами и ирландскими викингами, образуя на покоряемой территории новое графство Ланкашир. Правда, войны с Шотландией затянулись на несколько столетий, в отличие от более быстрого покорения Уэльса; но, по крайней мере, в XI в. конфликты со скоттами и их союзниками завершились уже при Вильгельме Рыжем, в ответ на очередной набег Малькольма (1091) нанесшем мощный удар по Шотландии, в результате чего к Англии была присоединена Камбрия (Камберленд). Вскоре и сам Малькольм погиб в стычке с нормандцами в 1093 г.; а спустя два года новая война завершилась разгромом скоттов и долгим миром[435].

Так происходила стабилизация северной границы. Причина же неудач той части англосаксонской оппозиции, что сделала ставку на шотландцев, очевидна, как и в случаях с Тости и сыновьями Гарольда: скотты грабили и опустошали Англию, дискредитируя идею освободительного движения эмигрантов среди местного населения, подвергавшегося всем этим бедствиям. Кроме того, кельты были извечными врагами англосаксов, не имея с ними общих этнокультурных корней, в отличие от викингов, с которыми районы бывшего Денло охотно вступали в союзы на основе упоминавшейся общности традиций, языка, уклада. Поэтому в войнах с шотландцами англосаксы в подавляющем большинстве держали сторону короля, ведшего традиционную для них политику, а не оппозиции, в отличие от случаев датских вторжений. Просто нормандская военная администрация на местах справлялась с традиционными политическими задачами лучше, чем прежняя англосаксонская, на качественно новом уровне (строительство замков там, где их ранее не было, и другие меры), более эффективно[436].

Следует, однако, отступить несколько назад, дабы осветить немаловажное событие, являющееся, как и войны со скоттами и Даремское восстание, как бы последним отголоском нормандского завоевания. В 1074 г. произошло примирение наиболее видного из оставшихся лидеров оппозиции Эдгара Этелинга с Вильгельмом. Правда, обстоятельства этого события не менее запутаны, чем легенда о клятве Гарольда. Версия «С» «Англо-Саксонской Хроники» утверждает, что Этелинг специально отправился ко двору Вильгельма в Нормандию (Вильгельм тогда был на континенте) с этой целью; Флоренс подтверждает это, добавляя: «…проехав через Англию». Но версия «D» говорит, что он был занесен туда штормом и, оказавшись в сложном положении, пошел на формальное, лицемерное примирение с Вильгельмом[437]. Эту версию поддерживает Кэпелл, указывая, что Этелинг возвращался в Шотландию из Фландрии[438], куда бежал, очевидно, в 1072 г., во время похода нормандцев в Шотландию, ввиду обязательств Малькольма, данных Вильгельму, не помогать оппозиции. В этом случае Этелинг никак не мог «проехать через Англию». Впрочем, так или иначе, но факт его примирения с Вильгельмом зафиксирован хронистами. После этого он вернулся на жительство в Шотландию[439].

Некоторые историки (например, Адам), считают, что на этом англосаксонское сопротивление можно считать оконченным, как и само нормандское завоевание[440], хотя остатки оппозиции еще продолжали свою деятельность в Шотландии, инспирируя упоминавшиеся войны.

Другой аспект деятельности оппозиции связан с еще одним событием — восстанием эрлов 1075 г. Мы нарушили хронологический порядок повествования в пользу шотландской темы, дабы осветить ее целиком. Восстание же эрлов было связано не с Шотландией, а с датчанами; два эти потока событий никак не пересеклись в Нортумбрии, хотя возможность этого была. Восстание эрлов на редкость подробно описано в источниках и литературе, и по нему можно было бы написать отдельную работу. Поэтому мы затрагиваем его лишь в той степени, в какой оно связано с англосаксонским сопротивлением как последствием нормандского завоевания.

Суть событий такова. В отсутствие Вильгельма в 1075 г. трое эрлов — Ральф, эрл Норфолка и Суффолка в Восточной Англии (бретонец), Роджер, сын Г. фиц-Осберна, эрл Херефорда (нормандец) и Вальтьоф Сивардсон, эрл Нортумбрии (англосакс со скандинавскими корнями) — спланировали на свадебном пиру в Экснинге (Восточная Англия), где отмечали свадьбу сестры Роджера Эммы и Ральфа, замысел государственного переворота, в результате которого Англию предполагалось разделить на собственно королевский домен и два вассальных эрлства, во главе которых и стояли бы авторы замысла[441]. Таким образом, планировался возврат к государственному устройству времен аристократических вольностей донормандского периода. Что побудило троих магнатов разного этнического происхождения к этому заговору — трудно сказать. Ордерик Виталий приводит подробные речи эрлов на пиру, содержащие массу обвинений в адрес Вильгельма; суть обвинений сводится в основном к критике чересчур жесткого правления, деспотических и непорядочных поступков короля по отношению ко многим баронам, хотя встречались обвинения и в «завоевании страны», что весьма странно слышать из уст нормандских магнатов[442]. В целом, как хронисты, так и некоторые современные историки полагают, что этот замысел у эрлов созрел стихийно, в пьяном угаре свадебного застолья[443].

Для нашей темы в особенности интересен Вальтьоф, присоединившийся к заговору позже всех. Он в наибольшей мере мог способствовать перерастанию аристократического заговора в восстание англосаксов, так как являлся видным представителем северной знати, сыном легендарного эрла Сиварда, одним из лидеров повстанческого движения в Нортумбрии в 1069 г., где пользовался большим авторитетом. Именно его эрлы прочили в короли, и именно он выступил с инициативой приглашения на помощь датчан, как и в 1069 г.[444]

Но повторения Северного восстания не получилось, как не удался и переворот в целом. Флоренс пишет, что сам Вальтьоф и проговорился о планах эрлов в письме к Ланфранку, сделав это умышленно, якобы из-за угрызений совести. Действия же эрлов не были скоординированы, а силы их разбросаны по разным концам Англии. Двинувшиеся на соединение друг с другом отряды Роджера и Ральфа были остановлены поднявшимися по тревоге королевскими войсками и разбиты поодиночке: Роджер — близ переправы через р. Северн, где он напрасно надеялся на поддержку пограничных баронов, а в итоге был разгромлен баронами Урсом д'Абито и Уолтером де Ласи при поддержке англосаксонского ополчения епископа Вульфстана Вустерского и аббата Этельвига Ившемского. Ральф же был разбит в Кембриджшире войсками Одо из Байе и Джеффри Кутанса, также включавшими в себя англосаксов. Впрочем, Ральфу повезло больше: сначала он бежал в свой замок в Норидже, гарнизон которого потом 3 месяца выдерживал осаду англо-нормандских войск, а затем с женой — в свои бретонские владения, что повлекло, в свою очередь, вторжение Вильгельма в Бретань с целью покарать мятежного эрла; но осада его замка Дол не увенчалась успехом. Ральф и его жена умерли 20 лет спустя в Крестовом походе[445].

Что касается Вальтьофа, то за ним, казалось бы, стояли более серьезные силы, чем малочисленные войска других эрлов. У нортумбрийцев, считает Кэпелл, были побудительные причины именно к восстанию — стихийное народное возмущение чрезвычайным налогом, введенным на Севере Вильгельмом в 1074 г. Возможно, это и подтолкнуло Вальтьофа к вступлению в заговор с эрлами. Но надежды не оправдались. Север был, по-видимому, обескровлен после резни 1069 г. и не мог подняться еще раз; следующее восстание там, как уже говорилось, произошло лишь в 1080 г. (см. выше) — перерыв довольно долгий. Ставка же Вальтьофа на датчан оправдалась лишь частично; в Дании в 1074 г. умер король Свейн, поэтому датчанам было не до английских проблем, учитывая борьбу за престол[446]. Когда же, наконец, датский флот в количестве 200 судов во главе с сыном Свейна Кнутом и ярлом Хаконом прибыл в Йоркшир, восстание было уже окончено; Ральф Норфолкский в это время уже эвакуировался в Бретань. Датчанам ничего не оставалось, как разграбить монастырь в Йорке и уплыть домой, не дожидаясь встречи с войском Вильгельма[447].

Пленный эрл Роджер был осужден на пожизненное заключение; Вальтьоф же, сам явившийся к Вильгельму с повинной, тем не менее был обезглавлен несколько месяцев спустя, 31 мая 1076 г. в Винчестере[448]. Невольно напрашивается вопрос: почему, вопреки всякой логике, наиболее тяжелое наказание понес наименее виновный заговорщик, не проявивший какой-либо военной активности — Вальтьоф? Скорее всего, потому, что в его лице Вильгельм уничтожил последнего оставшегося в Англии претендента на лидерство среди англосаксонской оппозиции, последнего яркого представителя англосаксонской аристократии, за которым, случись восстание в Нортумбрии, пошли бы куда более крупные и опасные для Вильгельма силы, чем малочисленные отряды Ральфа и Роджера. Призрак северного сепаратизма все еще пугал Вильгельма.

В целом, характеризуя восстание эрлов, следует отметить, что по своему характеру оно принадлежало уже к новому «поколению» аристократических заговоров смешанной англо-нормандской знати, случавшихся в дальнейшем неоднократно. Троих столь различавшихся по своему этническому происхождению эрлов объединяли не национальные (даже в локальном понимании той эпохи), а чисто олигархические интересы. Эрлы принадлежали ко второму поколению магнатов, выросших как раз во время осуществления Вильгельмом политики смешения элит по принципу «главное — верность, а не национальность»; перефразируя это выражение Р. Адама, можно сказать, что «неверность (по отношению к королю), а не национальность» была единственным мотивом эрлов в этом предприятии. В наибольшей мере близким к традициям «национального» сопротивления был Вальтьоф, человек «старой закалки», почитавшийся в народе после смерти как герой и мученик. Но на деле при подавлении восстания эрлов опять восторжествовали достижения политики Вильгельма по использованию прежнего англосаксонского «регионализма» против самих повстанцев в целях централизации страны — вот такой парадокс; лояльные англосаксы одних областей натравливались на мятежников из других, причем неважно уже какой национальности. Даже такой видный англосаксонский прелат, как Вульфстан Вустерский, выступил в поддержку короля во главе традиционного англосаксонского фирда. Хотя перед ними были мятежные нормандцы и бретонцы, думается, что окажись на их месте Вальтьоф — ничего бы не изменилось.

На этих событиях 1075 и 1080 гг. нормандское завоевание Англии завершилось окончательно. Восстание эрлов открывало уже новую эпоху во внутриполитических конфликтах, а восстание в Дареме было последним отголоском англосаксонского сопротивления собственно в Англии. Конечно, борьба эмигрантов продолжалась — не только в Шотландии или Скандинавии, где осело множество бывших тэнов и их потомков, участвовавших во всех набегах на свою бывшую родину, дабы отомстить, но даже в далекой Византии, где около тысячи англосаксов вошли в элитную наемную гвардию императоров и даже еще сражались с нормандцами во время Крестовых походов на территории византийских владений[449]. Но в целом, централизаторская политика Вильгельма восторжествовала над тенденциями региональной обособленности, питавшей сопротивление. Еще Уильям Малмсберийский (в наше время эту идею поддерживает Дуглас) отмечал, что в том же 1075 г. большинство англосаксов держало сторону короля, а не Вальтьофа или датчан. Если в 1066 г. реальную поддержку Вильгельму в Англии могла оказать разве что нормандская диаспора, то к 1074–1075 гг. постепенно образовалась широкая база поддержки новой власти среди самих англосаксов, прежде всего в среде смешанной англо-нормандской аристократии, новой элиты[450]. В этом был успех Вильгельма как политика. Одним военным искусством он вряд ли смог бы победить целый народ, несмотря на заслуженную военную репутацию нормандцев во всей Европе. Безусловно, завоевание Англии было во многом обязано своим успехом бурной деятельности Вильгельма, его выдающимся личностным качествам лидера, организатора и полководца, молниеносности его стратегии, жестокости и решительности во всем, будь то боевые действия или террор мирного населения. Но не менее важная причина — это упомянутый «регионализм» англосаксов, их локальная раздробленность и соответствующий уровень этнического самосознания. Как верно заметил Фримен: «Почти половина Англии была против Вильгельма; но не было ни одного момента, когда его противники объединились бы»[451]. Поскольку основным выразителем «регионалистских» настроений была местная знать, то англосаксонское сопротивление было, в основном, аристократическим, малочисленным и локальным[452], но никак не общенациональным. Это облегчало победу хорошо вооруженным и дисциплинированным нормандским войскам, громившим повстанцев поодиночке, с применением передовых достижений военного дела (замки и многое другое). Истребление и ассимиляция англосаксонской знати — два процесса, последовательно проводившихся Вильгельмом — привели к обезглавливанию и исчезновению основной базы сопротивления нормандцам.

Как же воспринимали все эти события современники? На этот вопрос можно ответить прежде всего путем анализа произведений писателей и хронистов того времени, оставивших наиболее зримое выражение взглядов того или иного поколения.

Об особенностях различных групп нарративных источников уже говорилось в их обзоре. Что касается нормандских источников времени завоевания, то для их авторов характерен некий формально-юридический подход, обусловленный пропагандистскими задачами. Главный мотив — это обоснование прав Вильгельма Завоевателя на английской престол через известную легенду о клятве Гарольда и завещании Эдуарда Исповедника. Особенно лаконичен в этом отношении Гийом Жюмьежский. Якобы легитимные права Вильгельма на престол автоматически придают легитимный характер самому завоеванию, и дело выглядит так, словно речь идет о банальной феодальной междоусобице за престол; этнический фактор абсолютно игнорируется.

Гийом из Пуатье, чье повествование отличается большей подробностью и обстоятельностью, пытается дать нравственную оценку событиям (разумеется, в пользу герцога). Он противопоставляет Эдуарда Исповедника — «лучшего короля всех времен» (!) — и Гарольда, якобы захватившего трон, пока англосаксы оплакивали Эдуарда[453]. Этот мотив уже любопытен; он свидетельствует о стремлении нормандского герцога дать (устами хрониста) более глубокое обоснование своему воцарению в Англии путем апелляции к англосаксонским традициям и авторитетам (хотя, впрочем, общеизвестно, что Эдуард Исповедник был довольно бесцветной и пассивной политической фигурой, и почитали его исключительно за благочестие). Коронация Вильгельма в декабре 1066 г. произошла, согласно Гийому из Пуатье, «с согласия англов или, по крайней мере, по желанию их (английских — М.Г.) магнатов»[454].

Ги Амьенский, следуя линии упомянутых предшественников, в своей «Песни о битве при Гастингсе» обрушивается с гневными поэтическими филиппиками на Гарольда, столь же пламенно превознося Вильгельма, благо художественно-эпический характер произведения благоприятствует эмоциональным характеристикам. Гарольд в изображении Ги Амьенского, хотя и храбр, обладает всеми мыслимыми нравственными недостатками; он — «глупый король», грешник, братоубийца, клятвопреступник, и т. д. В свою очередь, Вильгельм — носитель монаршей и христианской доблести; автор сравнивает его с Цезарем, и т. п.[455]

Таким образом, нормандские источники XI в. отличаются крайней тенденциозностью. Легенда о праве Вильгельма на английский престол, о клятве Гарольда, морализаторское противопоставление Гарольда и Вильгельма, краткая история вторжения в Англию и битвы при Гастингсе, наконец, венчающая все это коронация — таков сюжет этих произведений. Взгляд с нормандской стороны на этом исчерпывается. Все, что происходит после коронации — это не более чем мелкие смуты против законного короля, случайные и не заслуживающие подробного описания.

М. Клэнчи отмечает, что нормандцы были одержимы двумя идеями — войны и христианства, являясь в своем роде идейными предками крестоносцев[456]. Это кажется верным и по отношению к нормандским хронистам: идею монархии и церкви они в целом ставят выше, чем национальную, этническую. Их взгляды — это яркий пример зарождающейся крестоносной идеологии с присущими ей пафосом, универсализмом и, вместе с тем, ограниченностью. Многие из характерных черт этих произведений перекочевали затем и в англо-нормандскую историографию XII в. (см. ниже).

Несравненно более серьезный подход демонстрируют англосаксонские летописцы. Во-первых, поскольку они лучше осведомлены об английских делах, то дают гораздо более полную картину событий, не ограничивающуюся, как у их нормандских коллег, битвой при Гастингсе и коронацией Вильгельма: здесь и известия о вторжениях Тости, норвежцев, скоттов, датчан, и достаточно подробная картина англосаксонского сопротивления после 1066 г.; во-вторых, англосаксонские хронисты не могли открыто выступать против новой власти (да и вряд ли к этому стремились), но и пропагандистских целей, как у нормандских апологетов завоевания, не преследовали. Это привело к тому, что тон их повествования оказался довольно взвешенным, лишенным эмоций. Для англосаксонских хроник характерны позитивные оценки Гарольда и его деятельности, игнорирование легенды о «завещании Эдуарда Исповедника», умеренная позиция по отношению к Вильгельму, лишенная хвалебной патетики. Само нормандское завоевание воспринимается как бедствие, ниспосланное свыше «за грехи народа»[457]. Вместе с тем, авторы оправдывают англосаксонских магнатов, сдавших Лондон и престол Вильгельму во избежание дальнейших жертв и разрушений[458].

В англосаксонских источниках подробно излагается история сопротивления нормандцам, и главное — четко указываются причины этого сопротивления, конкретные притеснения со стороны нормандцев по отношению к той или иной области, городу, а то и персоне, если речь идет о крупной знати, предводителях движения.

С другой стороны, нельзя не заметить, что тон англосаксонских хроник становится тем менее сочувствующим по отношению к повстанцам, чем дальше события отстоят от 1066 г., тогда как критика негативных деяний Вильгельма все больше сменяется положительными оценками его централизаторской политики и военных успехов. Это может служить подтверждением того, что власть нормандцев год от года все больше перерождалась из оккупационной в легитимную, признанную, а повстанческое движение деградировало в сторону феодальных смут и локального бандитизма. Так, например, восставших в 1075 г. эрлов «Англо-Саксонская Хроника» называет «изменниками королю», подчеркивая, что англосаксы поддерживали не их, а короля[459].

Что же до самого Вильгельма, то ему посвящена целая эпитафия, где отмечены и его достоинства, и недостатки (что немыслимо для нормандских хроник): сильный правитель, «собиратель» государства, удачливый полководец— и, вместе с тем, «угнетатель бедного народа», патологически жадный до денег, жестокий по отношению к противникам[460].

Мораль англосаксонских хроник выдержана в примирительном тоне: что было, то было, но все — по воле божьей.

Идея божественного воздаяния за грехи получает особенное развитие в трудах англо-нормандских писателей XII в. Это, в сущности, не удивительно: все они были монахами, а XII век был временем возвышения папства. Но, с другой стороны, в отличие от взвешенности англосаксонских хроник, где события мотивировались вполне реалистично и непредвзято, англо-нормандская историография снова дала крен в пропагандистскую сторону, унаследовав многие черты нормандской хронистики XI в. Правда, задачи изменились: если нормандские хронисты имели своей целью легитимизировать само завоевание Англии, то авторы XII в. скорее отражали интересы новой, смешанной, англо-нормандской элиты, склонной легитимизировать новую династию, стоящую во главе этой элиты, и, соответственно, очернить элиту прежнюю, англосаксонскую, которая проиграла борьбу и ушла в прошлое. Поэтому у англо-нормандских авторов старые, формально-юридические мотивировки дополняются и как бы смягчаются за счет рассмотрения этнических аспектов нормандского завоевания (что было свойственно англосаксонской хронистике), и потому не выглядят столь односторонне, как у их нормандских предшественников. Впрочем, в наименьшей степени как пропагандистские, так и этнические мотивы присущи Эдмеру, человеку глубоко религиозному, чей кругозор был ограничен узкими рамками внутрицерковных дел. Его мотивировка и оценки нормандского завоевания — чисто религиозные. Все бедствия Англии в XI в., начиная с широкомасштабных вторжений датчан и кончая нормандским завоеванием, объясняются как исполнение пророчества св. Дунстана Кентерберийского — англосаксонского церковного деятеля и подвижника второй половины X — начала XI вв., осудившего и проклявшего некогда короля Этельреда за то, что тот вступил на престол, убив своего брата Эдуарда. Пророчество Дунстана сбылось: начались бесконечные войны, бедствия, датское завоевание Англии Кнутом, феодальные смуты и, наконец, нормандское нашествие[461]. Ни этнических, ни глубинных политических мотивов у Эдмера найти невозможно, да, впрочем, их там и не может быть, исходя из жанра произведения. Все исторические события исчерпываются у него взаимоотношениями королей и церковных прелатов, и констатацией результатов. Божественный промысел, деяния святых, и т. п. — абсолютный и единственный двигатель истории. Реальные причины событий, таким образом, игнорируются.

Диаметрально противоположную по глубине и аналитичности картину нормандского завоевания дает Ордерик Виталий. Вероятно, его можно назвать лучшим историком нормандского завоевания среди нормандских и англо-нормандских авторов. Правда, как и все эти авторы, Ордерик первоначально гневно обрушивается на Гарольда: «По вине клятвопреступления Гарольда Англия была на пути к развалу», — пишет Ордерик, выводя причину войны между двумя государствами из «узурпации» Гарольдом английского престола[462]. Вообще, Ордерик клеймит Гарольда с таким пылом, какому позавидовал бы Ги Амьенский. К стандартным обвинениям в узурпации трона и братоубийстве добавляется постоянное упоминание о «тирании», о «злодействах» и «жестокостях» Гарольда, при отсутствии каких-либо конкретных доказательств и фактов к этому. В правление Гарольда, по словам Ордерика, «Англия стонала от всякого рода угнетения»[463]. На чем основаны эти утверждения — непонятно; при анализе англосаксонских источников они не выдерживают критики. Очевидно, в вопросе о престолонаследии — исходной точке нормандского завоевания — Ордерик Виталий всецело разделяет позицию своих нормандских предшественников.

Также несколько оторван от действительности тезис Ордерика об абсолютной непопулярности «тирана» Гарольда среди соотечественников. По словам Ордерика, в результате «узурпации» трона «англы впали в гнев»[464]. Он также явно преувеличивает силу оппозиции Гарольду, прежде всего в лице Тости, изображая последнего едва ли не героем, выразителем чаяний оппозиции. «Одни покорились тирану, другие бежали в чужие земли» с целью дальнейшего сопротивления, указывает Ордерик[465]. Даже при Гастингсе, по его словам, англосаксы сражались не столько за Гарольда, сколько за спасение своей страны от иноземного вторжения[466]. Между тем, с позиций современной историографии, дело обстояло совсем наоборот. Тезис о «тирании» Гарольда опровергается англосаксонскими источниками и ничем не подтверждается; оппозиция Гарольду опиралась на локальные аристократические группировки, точно так же, как другие подобные группировки (южные) поддерживали Гарольда и при Гастингсе сражались как раз именно за него, связанные либо общими интересами, либо вассальными обязательствами, либо просто присягой (как хускерлы), а то и локальным уэссекским «патриотизмом». И уж во всяком случае Вильгельм, иноземный монарх, вряд ли был более предпочтителен англосаксам.

Немаловажное здесь другое: кто скрывается за термином «англы» (Angli), постоянно фигурирующим в источниках? К этому вопросу мы вернемся в следующем разделе.

Что же касается картины нормандского завоевания у Ордерика, то прежняя, стандартная для нормандских писателей трактовка событий меняется после коронации Вильгельма: появляются ноты сочувствия англосаксам, говоря о начавшихся притеснениях которых, Ордерик развивает идею «хороший царь — плохие бояре»; начало англосаксонского сопротивления он выводит из бесчинств нормандской администрации в отсутствие Вильгельма. Фиц-Осберна, одного из глав этой временной администрации, он называет «первейшим и величайшим угнетателем англов», тогда как Вильгельм выступает образцом политической мудрости и христианской добродетели; справедливые законы, посильные налоги, дисциплина в армии — все это заслуги короля[467]. Между тем, англосаксонские источники постоянно упоминают о непосильных налогах, вызывавших восстания, о злоупотреблениях властей, и т. п. «Чем больше создавалось законов, тем больше творилось беззаконий», — сетует «Англо-Саксонская Хроника»[468].

Впрочем, Ордерик сам невольно опровергает себя, говоря, что целью восставших англосаксов была борьба за «утраченную свободу»[469]. С другой стороны, что он имел в виду под «свободой»? Закрепощение крестьянских масс, последовавшее в дальнейшем, тогда еще не началось; режим не установился, шла война, пик земельных конфискаций в пользу нормандских феодалов был также еще впереди[470]. Таким образом, борьба могла идти либо против местного произвола нормандских военных властей (а в такой борьбе могли участвовать представители всех слоев населения), либо за идеалы прежней политической независимости, а носителем таковых в те далекие времена могла быть только знать, в данном случае — региональные элиты. Так мы снова выходим на проблему этнической и социальной природы интересующих нас событий, чему посвящен следующий раздел.

В целом, Ордерик Виталий на редкость подробно описывает ход нормандского завоевания и в известной мере сочувствует бедствиям населения, в частности, при разорении Нортумбрии в 1069 г. Вместе с тем, он поддерживает централизаторскую политику короля, идею христианской монархии, сравнивает Вильгельма с Цезарем, на манер Ги Амьенского[471]. Несчастья войны, как и саму войну, Ордерик объясняет происками дьявола, либо, наоборот, божьей волей. Вместе с тем, в отличие от Эдмера, он изображает конкретных людей, их мысли и поступки, их волю, через которые воплощается «потусторонний» замысел.

Подводя итоги, Ордерик пишет, что завоевание, свершившись по воле божьей, было благом для англосаксов, несмотря на бедствия; «христианская» монархия, установившаяся с воцарением Вильгельма, принесла с собой (после подавления всех восстаний) мир, покой и процветание Англии, мирное сосуществование и сотрудничество англосаксов и нормандцев, и т. п.[472]

«Церковная история» Ордерика Виталия представляет собой как бы переходный этап в историографии, когда прежняя пристрастность еще не ушла окончательно, зато синтез англосаксонской и нормандской летописных традиций уже начался, дав свои плоды. В этом отношении последний по времени создания источник — «Деяния королей» Уильяма Малмсберийского — демонстрирует продолжение этой тенденции; эмоциональные оценки окончательно уступают место беспристрастно-философскому взгляду на события уже относительно далекого прошлого. Автор старается привести побольше фактов, предоставляя читателю самому взвесить все «за» и «против» и вынести свое мнение. Повествование Уильяма Малмсберийского отличается обстоятельностью. Правда, положенный в его основу биографический принцип вряд ли можно назвать оптимальным для изучения политической истории; это скорее занимательное чтение для широкой публики. Вместе с тем, Уильям Малмсберийский дает, например, довольно яркие характеристики Гарольду и Вильгельму Завоевателю; в этом традиционном для прежних авторов сравнительном противопоставлении уже нет сплошного очернительства первого и апологии второго. Во времена Уильяма Малмсберийского это стало уже неактуальным. Прошлое из плода политических спекуляций превратилось в историю. Уильям Малмсберийский в чем-то следует уравновешенному тону англосаксонских хроник, с которыми он был знаком не понаслышке. Гарольд показан у него храбрым воином, радетелем о целостности королевства, которой угрожали Тости, Харальд Хардрада, да и сами нормандцы. В этом Уильям Малмсберийский абсолютно противоречит Ордерику. Восшествие Гарольда на престол также оправдано тем, что того утвердил «народ» (через посредство магнатов), то есть, это отнюдь не «узурпация», как у Ордерика Виталия. Более того, Уильям Малмсберийский считает клятву Гарольда Вильгельму не имеющей реального смысла, поскольку она давалась вдали от родины и при неведении англосаксов[473]. Таким образом, мы видим, что Уильям Малмсберийский склонен больше опираться на англосаксонскую летописную традицию, повторяя «Англо-Саксонскую Хронику» и Флоренса Вустерского. Что касается Вильгельма Завоевателя, то его он, как и англосаксонские хронисты, оценивает непредвзято, провозглашая своей целью «отдать на суд читателя его хорошие и плохие дела»[474]. Масштабность личности Вильгельма, его незаурядный талант полководца и политика соседствует с крайней жадностью, сварливым характером, и т. д.[475] В целом, Уильям Малмсберийский относится ко всем своим коронованным героям именно как историк — беспристрастно и взвешенно.

Биографический принцип построения здесь не вполне удобен для современного исследователя в том смысле, что акцент на «жизнеописание» приводит в большой беспорядок весь прочий фактографический материал. Этим «Деяния королей» в корне отличаются и от Ордерика, и от англосаксонских хроник. Но сбивчивость и скудность описания событий окупаются аналитическим характером работы — тем, чего были лишены хроники. Уильям Малмсберийский пытается осмыслить глубинные причины и следствия нормандского завоевания, в том числе в этнополитической и этнокультурной сферах.

Так, он противопоставляет друг другу уже не Гарольда и Вильгельма, а англосаксов и нормандцев. Старый уклад жизни англосаксов он изображает насквозь аморальным, варварским: нравственное разложение знати, предававшейся пьянству, обжорству, разврату, чрезмерной роскоши в одежде, бытовая нечистоплотность народа, безграмотность и низкий уровень интеллектуального развития духовенства — все это, по мнению Уильяма Малмсберийского, и привело англосаксов к упадку и поражению. Им он противопоставляет нормандцев — отважных, религиозных, более дисциплинированных внутренне и внешне[476]. Трудно судить как об источниках, так и о степени достоверности этих сведений. Если Уильям Малмсберийский критиковал англосаксов вообще (а делать он это мог, не будучи современником нормандского завоевания, только с чужих слов), то это похоже на отголоски прежних культурных различий между патриархальной северной периферией и континентальной Европой, о чем мы уже говорили; понятно, что отголоски эти возникают здесь во франко-нормандской интерпретации, с известной долей неприязни к чужому укладу жизни. Однако, на наш взгляд, скорее всего Уильям Малмсберийский имел в виду прежде всего старую англосаксонскую знать, чей образ вырисовывался за обобщающим термином «англы» ввиду описываемых реалий жизни; думается, такие пороки, как роскошь в одежде и пресыщение едой, вряд ли могли быть свойственны простолюдинам, а подобных обвинений в адрес англосаксов у Уильяма Малмсберийского больше всего. Возможно, он преследовал цель, еще могущую быть актуальной в его время — доказать несостоятельность прежней элиты, дабы оправдать ее замену новой, современной самому писателю. С другой стороны, как мы видели на примере с Гарольдом, Уильям Малмсберийский положительно относился к известным личностям англосаксонского прошлого — в частности, к Вальтьофу, которого изображает, в соответствии с англосаксонской традицией, героем и мучеником[477]. Пожалуй, выводы можно сформулировать так: у англосаксов были герои, но моральное разложение части знати и духовенства привело Англию к упадку и кризису. Нормандское завоевание же, хоть и было насильственным актом (а не легитимным, как у Ордерика и нормандских авторов!), вывело Англию из кризиса, принеся обновление и прогресс. Таким образом, Уильяма Малмсберийского можно считать родоначальником концепции англо-нормандского синтеза; вышеуказанные взгляды по сей день имеют большое распространение в историографии, а в первой половине XX в. вообще доминировали (Ф. Стентон, Д. Дуглас, и др.; см. историографический раздел). По сути, Уильям Малмсберийский первым из историков нормандского завоевания попытался применить к этому событию культурно-цивилизационный подход, сравнивая англосаксов и нормандцев с этнокультурной точки зрения.

Наконец, при анализе этнического аспекта завоевания Уильям Малмсберийский демонстрирует вышеупомянутый «прогрессивный» оптимизм. Он критикует короля за его излишнее предпочтение иностранцев англосаксам при раздаче государственных должностей, земельных владений, и т. п. Но завершается все примирительной мыслью о том, что нормандцы всегда хорошо уживались с чуждым этническим большинством[478]. Трудно не вспомнить в связи с этим тезис Ф. Барлоу о поразительной способности нормандской военной знати «растворяться» в завоеванных народах, при этом захватывая управление ими в свои руки[479]. Пожалуй, нельзя лучше сформулировать этническую сущность англо-нормандского синтеза, чему и посвящен следующий раздел.

Попробуем выяснить, наконец, кто противостоял нормандским завоевателям, скрываясь под обобщенным термином «англы» (Angli), постоянно фигурирующим в источниках. В современной историографии доминирует «теория элит», согласно которой носителем этнонимов типа «англичане (англы)», «французы», «нормандцы» в то время была знать[480]. У народных масс тогда еще преобладало сознание локальной общности. Это представляется в известной мере справедливым, если вспомнить изложенные в предыдущих главах события и тенденции, особенно феномен «регионализма», сыгравший на руку более сплоченным нормандцам. Вместе с тем, не следует мыслить догматически, игнорируя особенности этнического фактора в каждом отдельно взятом событии.

Даже основные этнонимы, фигурирующие в источниках, не так однозначны, как кажется. Например, если нормандские хронисты и позже англо-нормандская историография XII в. употребляют этноним «нормандцы» (Normanni), то англосаксы называли их «французами» (Franci). Весьма показателен фрагмент «Англо-Саксонской Хроники» под 1107 годом — через 30 лет после окончания нормандского завоевания — где говорится: «Это 41-й год с тех пор, как французы стали править в этой стране»[481]. И, в целом, англосаксонские хронисты оперируют этнонимами «Angli» и «Franci», отражая языковую и этнокультурную ситуацию, сложившуюся после нормандского завоевания, при взгляде «с английской стороны». Нормандцы же чаще называют себя именно «нормандцами»; так, Ордерик пишет о событиях 1067 г.: «Англы стонали под нормандским гнетом»[482]. Впрочем, для нормандцев также было не чуждо самоназвание «Franci», но этноним «нормандцы» отличал их от французов из других областей Франции[483] (куда более «регионалистской», чем Англия). Подобная путаница с историческими этнонимами — не редкость. Стоит вспомнить, например, что тех же нормандцев в западной историографии называют «норманнами» (Normans), тогда как в отечественной историографии этим словом обозначают викингов.

Возвращаясь к проблеме англосаксонского сопротивления, следует отметить, что под термином «англы» в источниках кроется, на наш взгляд, не одна только знать, хотя и она нередко тоже. Мы против того, чтобы чересчур прямолинейно следовать «теории элит». Каждое конкретное событие требует отдельного анализа. Среди акций англосаксонских повстанцев было действительно немало типичных олигархических заговоров, выливавшихся в пиратские набеги, разбой, осуществление кровной мести, с использованием иноземных наемников и союзников из числа враждебных кельтских народов. Таковы были, например, смуты и политические убийства в Нортумбрии в 1067 г., восстание Эдвина и Моркара в 1068 г., многочисленные экспедиции англосаксонских эмигрантов. Хроники, во-первых, четко указывают на причины этих действий — конкретные обиды, конфискации, и т. д. — причиненные нормандцами конкретным представителям англосаксонской знати. Также показан состав группировок повстанцев: «Англо-Саксонская Хроника» говорит, что в 1068 г. с Госпатриком бежали после неудачного восстания в Шотландию «лучшие люди»[484]; совершенно очевидно, что это знать, тэны, бывшие основной силой восстания. Далее, описывая отражение англосаксонским ополчением набега сыновей Гарольда в 1068 г., хронист пишет: «Было убито много хороших людей с обеих сторон»[485]. Не исключено, что под «хорошими (добрыми) людьми» подразумевались опять-таки тэны, знать, как из войска эмигрантов, так и из числа англосаксов — сторонников короля.

Выше аристократических заговоров в этой градации стоят локальные восстания, более массовые и в большей степени «патриотические», которые не приносили столь явно мир и покой данной области в жертву амбициям пострадавших от конфискаций тэнов и эрлов, как это было в случаях с авантюрами эмигрантов, разорявших родную землю.

Но социальный состав восставших в этом случае источники почти не позволяют определить. Таковы, например, кентское восстание 1067 г., движение Эдрика Дикого 1067–1070 гг., оборона Эксетера 1068 г. и Честера 1070 г. Очевидно лишь то, что во главе этих восстаний стояла также военная знать, тэны и т. д. Об Эксетерском восстании 1068 г. Флоренс Вустерский пишет: «Город Эксетер… горожане и некоторые знатные англы удерживали против короля»[486]. (Это были остатки уэссекской знати из домена Годвинов, не погибшие при Гастингсе). Аналогичную природу имели, скорее всего, и восстания летом 1068 г. на Юго-Западе, и восстания в Кенте 1067 г. и Дареме 1080 г., проходившие по схожему сценарию. Но сведений о юго-западных восстаниях крайне мало, а что касается остальных, то тут мы сталкиваемся с проблемой размытости этнической и социальной терминологии в источниках. Видеть за термином «англы» только англосаксонскую знать было бы не вполне верно; ведь, говоря о притеснениях «англов» сразу после воцарения Вильгельма, хроники указывают, что нормандцы «чинили бедствия несчастному народу»[487], да и описания этих многочисленных разорений, грабежей, и т. д., не оставляют сомнения в том, что страдала от этого не только знать, но и простое население. У Ордерика, например, «Angli» чаще упоминаются именно в собирательном смысле. Когда же он говорит о повстанцах, то даются просто локальные названия: «кентцы», «девонширцы», «северяне» и т. д., либо «повстанцы». Ничто не говорит в пользу того, что речь идет исключительно о местной знати, хотя, несомненно, она и шла во главе восстаний как наиболее дееспособная в военном отношении часть общества. Поэтому есть все основания говорить и о стихийных волнениях простонародья, которые могли сливаться с движением тэнов, а могли и исчерпываться на месте, в зависимости от ситуации. На наш взгляд, наличие таковых и отличает локальные восстания от эмигрантских набегов, причинявших ущерб этому же «несчастному народу».

Наконец, совершенно особую разновидность составляли редкие случаи широкомасштабных региональных восстаний, в которых знать выступала рука об руку с широкими массами свободного крестьянства, оказывавшими ей поддержку. Это, конечно, Северное восстание 1069 г. и, в меньшей степени, движение в Или 1070–1071 гг., в которых знать и местное население проявили известную сплоченность, отстаивая свою принадлежность к англо-скандинавскому этнокультурному ареалу в борьбе с носителями чуждой культуры и политических традиций. Есть основание утверждать, что поддержка датских союзников в этих областях была именно всенародной. «Англо-Саксонская Хроника» так описывает Северное восстание 1069 г.: когда датский флот приплыл в Йоркшир, «местное население вышло встретить его и заключить мир с ним: они ждали, чтобы он пошел завоевывать всю страну»[488]. После этого, уже по словам Ордерика Виталия, «общее восстание населения (incolarum contubernio) пополнило их (датчан — М.Г.) ряды»[489]. В абсолютно тех же словах «Англо-Саксонская Хроника» описывает картину встречи датчан в Или в 1070 г., где «англы со всего Фенланда» пришли к ним с теми же настроениями и ожиданиями[490]. Однако затем повстанцев из Или, разграбивших монастырь в Питерборо, хроника называет «разбойниками»[491], иллюстрируя тенденцию к вырождению этого движения в бандитскую вольницу.

Таким образом, было бы неверно оценивать англосаксонское сопротивление нормандцам как сугубо аристократическое, как делали многие историки. Несмотря на свою разрозненность, обусловленную «регионализмом», оно принимало самые разные социальные оттенки, включая в себя и чисто авантюристические акции знати с узкими целями мести, и стихийные восстания целых графств во главе с той же знатью, но уже с локально-патриотическими настроениями, и, наконец, движения целых районов страны за свою политическую и культурную обособленность — так сказать, локальный патриотизм, помноженный на сепаратизм («регионализм»).

Другое дело, что носителем идеалов восставших, этнического менталитета была, конечно, знать. Народное движение возникало стихийно, слепо, из-за местных притеснений и обид со стороны нормандцев, и так же легко угасало (взять хотя бы пример Или, где ядро повстанцев, состоявшее из знати, довольно быстро осталось в одиночестве, несмотря на первоначальный массовый подъем). Народ, по сути, не имел развитого этнического самосознания; конфликт с нормандцами для него был в известной мере социальным, а не этническим, и там, где нормандская администрация вела себя корректно по отношению к подопечному населению, там не возникало поводов для массовых волнений. Для знати же конфликт был именно этническим, но она могла консолидироваться лишь на местном уровне по причине «регионализма». Малочисленность и раздробленность сил знати при отсутствии постоянной массовой поддержки населения и привели англосаксонское сопротивление к кризису, а его главную силу — знать — к фактической гибели.

Каковы же были непосредственные итоги почти 10-летнего периода военных действий на территории Англии?

Нарративные источники практически не дают ответа на этот вопрос; для средневековых писателей любовь к цифрам была несвойственна, да и те ради «красного словца» непомерно завышались. Вот почему приходится здесь полагаться всецело на современные исследования, проведенные на основе «Книги Страшного Суда» и других документов.

Эти исследования показывают, что количественные потери среди англосаксов наиболее чувствительно ударили по классу феодалов (тэнов), практически переставшему существовать. При общей численности населения Англии в 1,1 млн. чел. около 4 тыс. тэнов погибло в боях, особенно в 1066 и 1069 гг., до 30 тыс. оказались в эмиграции в Шотландии, Скандинавии, даже на Руси и в Византии. Те же, что остались, оказались на периферии новой социальной иерархии, худо-бедно участвуя в местном самоуправлении, но потеряв всякое влияние на государственные дела[492]. Статус землевладельцев был ими также, по большому счету, утерян, как по причине гибели или эмиграции многих тэнов, так и благодаря конфискациям. Согласно «Книге Страшного Суда», в 1086 г. англосаксонским землевладельцам принадлежала всего ^₁/^₁₂ всех земель Англии[493].

Наконец, был еще такой путь вытеснения остатков бывшей англосаксонской элиты, как смешанные браки — явление, чрезвычайно распространенное уже в первое десятилетие после нормандского завоевания. Нормандская иммиграция по понятным причинам была почти полностью мужской (воины, моряки, колонисты, духовенство). Браки с англичанками стали практиковаться на самых разных социальных уровнях, исключая разве что крестьянские массы, остававшиеся этнически однородными, англосаксонскими[494]. На уровне знати эта тенденция означала, во-первых, процесс формирования новой, смешанной элиты, а, во-вторых, юридически завершенный переход земель в руки нормандцев, поскольку франконормандскому обществу были чужды северные (в том числе англосаксонские) традиции предоставления женщинам известных прав в сфере распоряжения собственностью, наследством, и т. п.[495]

Что же касается потерь народа, то наибольший урон понесло население англосаксонских бургов, издавна специализировавшееся на выполнении военных функций (поставка кадров для пешего ополчения и флота, строительство кораблей, и т. д.), а также мятежная Нортумбрия. Население бургов потеряло в ходе боевых действий 8–10 тыс. чел.; кроме того, городские кварталы нередко разрушались нормандцами — либо целенаправленно, для постройки замков, либо случайно, как при пожаре 1069 г., уничтожившем Йорк[496].

Сами нормандцы в городах селились первое время в отдельных гетто близ нововозведенных замков, а феодалы вообще предпочитали сельскую местность — все из боязни мести со стороны англосаксов. Это, по мнению Рассела, привело к упадку англосаксонского «бургового урбанизма» и обусловило в дальнейшем отставание английских городов в развитии от континентальных, их «деревенскость»[497]. География же потерь городского населения зависела от интенсивности ведения военных действий в том или ином районе. Крестьянство же, в целом, страдало от войны, по-видимому, также в местах наиболее массового сопротивления нормандцам (Нортумбрия, Юго-Запад, Чешир, Стаффорд).

В целом, количественные потери англосаксов были восполнены иммиграцией с континента — нормандской, бретонской, и др. — возросшей с 1066 по 1087 гг. втрое и достигшей 200 тыс. чел. Таким образом, принципиальными были не столько количественные потери, сколько качественные социальные изменения — вытеснение прежней англосаксонской элиты и формирование новой, англо-нормандской[498].

Показательна в этом отношении языковая ситуация, сложившаяся после нормандского завоевания. Около 1070 г. начинается вытеснение древнеанглийского языка в делопроизводстве и литературе, правда, не только французским, как можно было бы ожидать, но и латынью, международным языком Средневековья. Что же до французского, языка завоевателей, то уже следующее поколение, выросшее в самой Англии после завоевания, не всегда и пользовалось им: потомки от смешанных англонормандских браков зачастую предпочитали английский язык, на котором говорили их матери и няни. Яркий пример — Ордерик Виталий, который, проведя детство в Англии, вообще до поры не знал французского языка[499]. Впрочем, массы простого народа, крестьян, почти не испытали на себе процессов англо-нормандского языкового и культурного синтеза, сохраняя язык, обычаи и уклад жизни своих предков. Тенденции синтеза хорошо прослеживаются лишь на уровне знати, элиты и в наибольшей мере приближенных к ней слоев общества. Тем не менее, эти процессы пошли, приведя через несколько десятилетий к таким существенным результатам, что их освещение могло бы стать предметом отдельной работы. Отметим лишь, что одним из этих результатов стало формирование нижнего и среднего слоя англо-нормандской знати, считавших своей подлинной родиной Англию (невзирая на изначально нормандские этнические корни) и жившей преимущественно английскими интересами, в отличие от крупной баронской аристократии, имевшей владения и на континенте и потому рассматривавшей свои английские имения лишь как источник доходов и резервов для континентальных дел. Малоимущие участники нормандского завоевания — простые рыцари, колонисты, и т. п. — по-видимому, легче и охотнее воспринимали Англию в качестве новой родины, поскольку завоевание подняло этих людей «из грязи в князи». Соответственно, этот многочисленный слой был куда более склонен к смешанным бракам, нежели нормандская феодальная верхушка, более замкнутая и предпочитавшая внутренние брачные союзы[500].

Все эти глубинные процессы привели к тому, что во внутриполитических конфликтах, нередких в истории Англии конца XI–XIII вв., эти две группы знати — нормандская аристократия и англо-нормандское рыцарство — выступали друг против друга[501], причем последнее часто служило опорой королевской власти и как бы носителем нового английского «государственнического» патриотизма, консолидирующего формирующуюся английскую народность.