Родное селение Карсы стояло на каменистом берегу Ладерии. Река эта начиналась где-то в горах и стремительно неслась по долине, поросшей хвойными лесами, торопясь к далекому морю. Даже в самые жаркие дни вода в Ладерии была обжигающе студеной. Уриды строили свои жилища на каменных фундаментах, а стены возводили из кедровых бревен. Горбатые соломенные крыши покрывал густой слой живого мха, создающего дополнительное тепло зимой. Вдоль берега стояли решетки из жердей, на которых сушилась и вялилась рыба. Часть леса жители селения вырубили, устроив пастбища для своих лошадей.

Сквозь пелену речного тумана просвечивало оранжевое пламя костра. Дом Карсы был уже совсем близко. На поляне виднелись неподвижные силуэты отцовских коней. Они не нуждались в загонах, ибо единственной опасностью для лошадей были захватчики из чужих племен. Горные волки и другие звери давно научились обходить этих могучих животных стороной. Случалось, в долину забредали бурые медведи, но таких гостей больше занимала идущая на нерест семга. С лошадями и собаками, не говоря уже о людях, медведи предпочитали не связываться.

Отца Карса увидел на площадке, обнесенной частоколом. Синиг возился с Бураном — лучшим своим скакуном. Еще издали юноша ощутил жар, исходящий от конского тела.

Синиг продолжал невозмутимо скрести бок Бурана.

«Он как будто забыл, что я отправляюсь в поход!» — с горечью подумал Карса.

— Красный Глаз так и бегает в табуне, словно жеребенок, — с упреком бросил он отцу. — Неужели ты не хочешь помочь своему сыну?

— Я уже говорил тебе: Красный Глаз слишком молод для такого похода, — не поднимая головы, ответил Синиг.

— Но это мой конь, и я все равно поеду на нем.

— Нет, Карса. Красный Глаз недостаточно объезжен. Он еще не научился самостоятельности, а потому будет заглядываться на лошадей Байрота и Делюма. Поверь мне: сидеть на таком коне — все равно что сидеть на колючем кусте. Вы только возненавидите друг друга.

— Мне что же, идти пешком?

— Нет, сын мой. Я отдам тебе Бурана. Я нарочно немного погонял его и не стал снимать упряжь. Поторопись, пока конь не остыл.

Карса оторопел. Такого он от отца не ожидал. Молодой воин поспешил к дому. Синиг предусмотрительно пристроил его дорожный мешок над дверью, чтобы тот не отсырел от росы. Там же висел заботливо смазанный меч из кровавого дерева. Полюбовавшись на меч — на его широкое лезвие, где отец заново нарисовал боевые узоры уридов, и на большую, оплетенную кожей рукоятку, — Карса прикрепил оружейную перевязь к поясу. Мешок обычно прицепляли к особому кольцу на стремени, и всадник удерживал его своими коленями.

Теблоры ездили без седла, усаживаясь ближе к лошадиной гриве. Опорой им служили высокие стремена. В числе трофеев, захваченных у низинников, были и конские седла. Подумать только, эти дети даже ездили по-дурацки, перенося всю тяжесть на спины своих низкорослых лошадок. Откуда им знать, что у настоящего боевого скакуна задние ноги — тоже оружие? Чтобы конь мог давить и топтать врагов, его спина должна оставаться свободной. Сидя ближе к шее, всадник лучше сумеет защитить своего четвероногого товарища от ударов мечом или копьем.

Карса вернулся к отцу. Предчувствуя дорогу, Буран нетерпеливо перебирал ногами.

— Байрот и Делюм ждут тебя возле брода, — сказал сыну Синиг.

— А Далисса?

Карса не видел выражения лица собеседника. Голос Синига, как всегда, звучал ровно, будто сын спрашивал его о чем-то обыденном.

— После того как ты ушел к Ликам-на-Скале, Далисса благословила Байрота.

— Она благословила… Байрота? — переспросил ошеломленный Карса.

— Да.

— Похоже, я ошибался в ней.

Карса и сам удивился, с каким трудом давалось ему каждое слово.

— Не стоит ожидать от женщины слишком многого, сын мой.

— А ты, отец? Ты дашь мне свое благословение?

Синиг вручил сыну вожжу (уридские всадники не признавали двойных поводьев) и отвернулся.

— Палик уже благословил твой поход. Довольствуйся этим.

— Но Палик — не мой отец!

— Я это знаю, — немного помолчав, сказал Синиг.

— Еще раз спрашиваю: ты благословишь меня?

— Что я должен благословлять, сын? Семеро богов — это лживая сказка. Слава, которую ты намерен завоевать, для меня ничего не значит. Неужели я должен радоваться тому, что ты станешь убивать детей? Или гордиться, когда ты вернешься, обвешанный трофеями? Палик уже в таком возрасте, когда только и остается, что жить воспоминаниями юности. Какие слова дед говорил тебе, давая свое благословение? Он желал тебе превзойти его подвиги? Вряд ли. Поразмысли внимательно над его словами, и ты поймешь, что Палик больше благословлял себя, нежели тебя.

— Дед сказал мне: «Палик, проложивший путь, по которому ты двинешься, благословляет твой поход».

Синиг снова ненадолго умолк, а когда заговорил, Карсе показалось, что он видит во тьме горькую отцовскую улыбку.

— Так я и думал.

— Будь жива мама, она бы меня благословила, — обиженно протянул юноша.

— Это обязанность любой матери. Да, она благословила бы тебя и осталась бы ждать с тяжестью на сердце… Не теряй времени, сын. Отправляйся. Товарищи уже заждались тебя.

Скрежетнув зубами, Карса забрался на широкую конскую шею. Жеребец замотал головой и зафыркал.

— Буран не любит гневливых всадников, — донесся из темноты голос Синига. — Успокойся, сын мой. Злость — никудышная спутница.

— Боевой конь, который боится гнева наездника, — это посмешище! Но ничего, Бурану придется привыкнуть к новому хозяину!

Не простившись с отцом, Карса развернул коня и понесся к речному броду.

Путь его лежал мимо четырех поминальных столбов, поставленных в память о братьях и сестре Карсы, которых принесли в жертву Семерым богам. Столбы эти называли «кровавыми». В отличие от других отцов, Синиг даже не потрудился их украсить. Он ограничился лишь тем, что вырезал на столбах имена трех своих сыновей и одной дочери, отданных Ликам-на-Скале, и слегка помазал письмена собственной кровью. Первый же дождь смыл ее следы. Столбы других семей украшали перья и затейливые веревочные узоры. Символы памяти о детях Синига обвивали ползучие растения, а плоские вершины столбов покрывала густая корка птичьего помета.

Карса считал, что его братья и сестра достойны лучшего. Он решил, что будет выкрикивать их имена, убивая врагов. Его голос станет их голосом. Эта мысль понравилась юному воину. Пора уже ему взять на себя заботу о роде и исправить последствия отцовского небрежения.

Тропа сделалась шире. Теперь она вилась между пнями и кустами можжевельника. У спуска к броду горел костер. Подъехав ближе, Карса увидел двоих всадников. Чуть поодаль стояла… Далисса, закутавшись в меховую одежду. Она не только благословила Байрота Гилда, но еще и пришла проводить его!

Карса пустил коня неторопливым шагом. Главным в их походе будет он. Пусть Байрот и Делюм знают об этом с самого начала. Что мешало им вместе с ним отправиться на священную поляну и преклонить колени перед Ликами-на-Скале? Его спутников, похоже, устраивало положение ведомых. А Далиссу? Может, он держался с ней слишком отрешенно? Но такова участь тех, кто повелевает другими, и Далисса должна бы это понимать.

Карса остановился и замер.

Из всех троих Байрот был самым низкорослым, зато самым широкоплечим. С раннего детства он обладал поистине медвежьей силой. Вот и сейчас Гилд сидел, выставив вперед плечи, и ухмылялся.

— Достойное начало похода, брат! — пробасил он, обращаясь к Карсе. — Ты никак украл отцовского коня?

— Ошибаешься, Байрот. Я ничего не воровал. Синиг сам отдал мне Бурана, присовокупив к этому свое благословение.

— Похоже, сегодня настоящий вечер чудес. А может, когда ты был на поляне, сам Уригал спустился со скалы и поцеловал тебя в лоб?

Далисса хмыкнула.

«Если бы Уригал спустился на землю к смертным, он бы сразу понял, кто из нас с какими намерениями отправляется в поход», — подумал Карса. Он не стал отвечать приятелю, а обратился к Далиссе:

— Ты благословила Байрота?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Печально, что у тебя не хватает смелости ответить напрямую.

Далисса ничего не сказала, но бросила на него взгляд, полный неподдельной ненависти. Гнев девушки заставил Карсу улыбнуться.

— Звездное колесо начало свой бег по небу, — сказал он, обращаясь к Делюму и Байроту. — В путь, соратники.

Однако Байрот не стал произносить ответных слов, как того требовал ритуал.

— Негоже, брат, выставлять наружу свою ущемленную гордость, — с упреком произнес он. — Когда мы вернемся, Далисса станет моей женой. Ударяя по ней, ты ударяешь и по мне.

Ни один мускул не дрогнул на лице Карсы.

— Знай, Байрот: я наношу удары там, где считаю нужным, — отрешенно, как истинный воитель, ответил он. — Утрата мужества подобна заразной болезни. Похоже, благословение Далиссы обернулось для тебя проклятием. У тебя появились сомнения? Давай разрешим их сейчас, пока мы еще не выступили в поход.

Байрот медленно подался вперед.

— То, что меня заботит, Карса Орлонг, не помешает мне сражаться.

— Рад это слышать, Байрот Гилд. Звездное колесо уже двинулось по небу. Пора и нам выезжать.

Байрот нахмурился. Похоже, он сказал не все, что намеревался, однако продолжать не стал. Он улыбнулся и сразу стал прежним Байротом. Взглянув на Далиссу и кивнув, будто подтверждая нечто, известное только им обоим, он произнес традиционные слова ритуала:

— Звездное колесо указывает нам путь. Веди же нас, воитель, к славе.

— Веди же нас, воитель, к славе, — подхватил Делюм, до этого не раскрывавший рта.

Карса ехал впереди. Их путь к славе пролегал мимо родного селения. Старейшины племени были против этого похода, а потому никто из соплеменников не вышел проводить троих воинов. Карса не сомневался: сородичи все равно слышат сейчас отчетливый цокот копыт. Когда-нибудь они еще пожалеют, что послушались старейшин и пропустили сей незабываемый миг. Юноша бы дорого дал, если бы сейчас их отъезд видела не только Далисса. Увы, даже Палик не появился.

«И все равно я чувствую, что за нами наблюдают. Возможно, это Семеро богов. Или один только Уригал, едущий на звездном колесе по небу и внимательно глядящий вниз. Слушай меня, Уригал! Я, Карса Орлонг, убью во славу тебя тысячу детей! Тысячу их душ я брошу к твоим стопам!»

Где-то заскулил пес, ворочаясь в беспокойном сне.

Над горным хребтом дул пронизывающий ветер. Карса Орлонг сидел, привалившись спиной к скале. Он глядел на Делюма Торда. Раненый воин стоял на четвереньках, окруженный собаками. Делюм гладил морды псов, чесал их за ушами и издавал какие-то нечленораздельные воркующие звуки. Половина его лица превратилась в застывшую маску, тогда как с другой половины не сходила довольная улыбка.

Суровые псы-охотники не привыкли к подобным нежностям. Они с трудом выдерживали эти поглаживания, глухо рычали и предостерегающе щелкали зубами. Но Делюм как будто не замечал их недовольства. Грызло, лежащий у ног Карсы, лениво наблюдал за происходящим и не вмешивался.

Шли уже вторые сутки с того момента, когда Утешительница нанесла Делюму роковой удар. К концу первого дня Карса и Байрот поняли, что прежним их товарищу уже не бывать. Оба ждали, что будет дальше, скрывая свое отчаяние. Сегодня утром в глазах раненого появилось осмысленное выражение. Однако своих соратников Делюм как будто не замечал. Он видел только собак.

Байрот Гилд отправился на охоту. Карса догадывался, что была и другая причина, заставлявшая его искать уединения. Терзающее чувство вины. Это ведь именно Байрот настаивал на освобождении демонессы. Не поддайся Карса с Делюмом на его уговоры, сейчас все трое спускались бы по перевалу Костей. Но, как говорится, сделанного не воротишь. Так какой смысл терзать себя понапрасну? К тому же Делюм и сам был виноват. Мог бы сообразить, с кем решил сражаться: ясно ведь, что перед ним не суниды или низинники. Ноющие ребра убедительно доказывали Карсе, сколь искусна в воинском ремесле эта демонесса (несмотря на объяснения женщины, он предпочитал мысленно по-прежнему называть ее именно так). Только мудрость Уригала остановила его самого, не позволив выхватить меч. Да демонесса запросто расправилась бы со всеми троими, как с малыми детьми. Вот и еще один горький плод затянувшегося благодушия уридов. Они потеряли умение мгновенно оценивать противника.

«Делюм Торд проявил глупость и теперь расплачивается за свою ошибку». Мысль эта понравилась Карсе, и он повторил ее несколько раз. Лики-на-Скале не питали жалости к глупым воинам, так почему он, Карса Орлонг, должен сочувствовать Делюму? Байрот Гилд потакает собственной слабости, жалея себя и одновременно предаваясь самобичеванию, превращая смесь этих чувств в сладкое вино. Только рано или поздно он все равно будет вынужден протрезветь.

Карса начинал терять терпение. Что бы ни случилось, поход должен продолжаться. От деда он слышал: иногда воинов, оказавшихся в положении Карсы, исцеляла битва. Ярость сражения пробуждала душу, и человек оживал.

Невдалеке послышались шаги. Грызло приподнял голову и тут же вновь опустил ее на лапы.

Байрот нес на себе тушу горной козы. Он ненадолго задержался возле Делюма, затем шумно сбросил добычу, достал мясницкий нож и взялся за разделку.

— Мы опять потеряли целый день, — сказал Карса.

— В здешних местах мало дичи, — отозвался Байрот, вспарывая брюхо козы.

Собаки уселись полукругом и выжидающе замерли. Делюм тоже сел среди них. Байрот извлек окровавленные внутренности и бросил их животным. Никто не шевельнулся.

Карса подтолкнул Грызло. Пес встал и лениво двинулся к подношениям Байрота. Трехлапая сука хромала следом. Грызло обнюхал все потроха, выбрав себе козью печень. Его подруга позарилась на сердце. Взяв угощение, оба разошлись в разные концы поляны. Только тогда остальные собаки с рычанием и урчанием кинулись к потрохам. У одной из них Делюм вырвал из пасти легкое, угрожающе оскалив зубы. Как ни странно, собака не делала попыток отбить добычу.

Вдруг Грызло, прервав пир, подбежал к Делюму. Тот совсем по-щенячьи заскулил и выпустил изо рта окровавленный кусок мяса. Наклонив голову, Делюм замер, а Грызло слизал с легкого всю кровь, после чего вернулся туда, где оставил недоеденную печень.

— В стае Грызло — прибавление, — усмехнулся Карса.

Ответа не последовало. Повернувшись к товарищу, Карса увидел, что тот с ужасом взирает на Делюма.

— Ты напрасно переживаешь, Байрот Гилд. Видишь его улыбку? Делюм Торд обрел счастье. Он уже не вернется в прежнее состояние. Да и зачем? Ему и так хорошо.

Байрот уткнулся глазами в свои пальцы, перепачканные козьей кровью. Мясницкий нож блестел в лучах заходящего солнца.

— Разве ты не испытываешь горя, воитель? — спросил Байрот.

— Нет. Делюм жив.

— Лучше бы он был мертв.

— Так убей его.

Взгляд Байрота был исполнен нескрываемой ненависти.

— Карса Орлонг, что она все-таки тебе сказала?

Вопрос застиг Карсу врасплох, но он быстро совладал с собой.

— Обвинила в невежестве. Но ее слова не задели меня, поскольку мне глубоко безразлично все, о чем она говорила.

— Хочешь обратить все случившееся в шутку? Вот что, воитель: отныне ты больше не ведешь меня, а я не следую за тобой. Я не стану тебя защищать в этой проклятой войне. Еще не начав ее, мы уже слишком многое потеряли.

— В тебе говорит слабость, Байрот Гилд. Я давно это знаю, не один год. Ты чем-то похож на нынешнего Делюма, и эта правда не дает тебе покоя. Неужели ты и впрямь думал, что мы вернемся из похода без единого шрама? Или ты считал нас невосприимчивыми к вражеским ударам?

— Я?! Да это ты так считал.

— Какой же ты глупец, Байрот Гилд! — громко захохотал Карса. — Победа — не милость Семерых богов. Ее надо завоевать силой меча и под моим предводительством. Но ты видел в моих решениях лишь показную смелость. Ты рассуждал, как мальчишка, не побывавший ни в одном настоящем сражении. Ты разочаровался во мне и сейчас питаешься падалью разочарования. Смотри не отравись. Нет, Байрот Гилд, ты не превосходишь меня ни в чем.

У Байрота тряслись руки.

— И запомни, — продолжал хлестать его словами Карса. — Если хочешь уцелеть… и в этом походе, и вообще… тебе придется заново усвоить, что такое быть ведомым и уметь подчиняться. Твоя жизнь — в моих руках. Либо ты, Байрот Гилд, следуешь за мной к победе, либо твой труп останется валяться на обочине. В любом случае я расскажу о тебе всю правду. Так что ты выберешь?

Карса видел, как побледнело лицо его спутника. Он догадывался, что сейчас творится в душе у Байрота. Но соратник, открыто заявляющий о своем неподчинении, хуже врага.

— В этой стае вожак я, и больше никто, — глядя Байроту в глаза, объявил Карса. — Хочешь оспорить мое право?

Не выпуская из рук мясницкого ножа, Байрот опустился на корточки. Теперь его глаза были вровень с глазами сидящего Карсы.

— И все-таки, воитель, в одном я тебя превосхожу. Знай: мы с Далиссой давно любим друг друга и давно близки. Ты даже не подозревал об этом, а мы от души смеялись над твоими неуклюжими ухаживаниями. Днем ты выпячивал грудь, всячески красовался перед Далиссой и, как мог, пытался принизить меня в ее глазах. Но мы только молча потешались, слушая твои хвастливые речи, поскольку знали, что грядущую ночь проведем в объятиях друг друга. Я не удивлюсь, если назад вернешься лишь ты один. Я даже уверен: ты постараешься, чтобы именно так и случилось. Возможно, мне недолго осталось ходить по земле, но меня это не пугает. Когда ты вернешься в наше селение, воитель, ты женишься на Далиссе. Однако до конца своих дней будешь помнить, что ты — не первый. Первым был я, а ты лишь идешь по моим следам. И здесь ты бессилен что-либо изменить.

— Думаешь, я мечтаю жениться на Далиссе? — оскалил зубы Карса. — Ошибаешься, Байрот Гилд. Когда я вернусь, то выставлю Далиссу перед всем селением и объявлю, что она посмела возлечь с тем, кто не являлся ее законным мужем. А потом… потом я сделаю ее своей рабыней.

Услышав это, Байрот бросился на обидчика. В сумерках блеснул нож. Карса понял, что до меча ему не дотянуться. Скала за спиной не позволяла перекувырнуться и вскочить на ноги. Он успел лишь слегка отпрянуть в сторону. Байрот навалился на него, придавил к скале и занес нож, метя в горло.

Подбежавшие собаки вцепились в Байрота со всех сторон. Карса не видел ничего, кроме ощерившегося, рычащего клубка. Взревевший от боли Байрот отпрянул, выпустил Карсу, и тот повалился на спину.

На каждой руке Байрота повисло по собаке. Прокусив одежду, Грызло впился ему в бок. Остальные псы с рычанием крутились возле ног юноши, норовя тяпнуть его за икры. Пытаясь стряхнуть с себя обезумевших животных, Байрот рухнул на землю.

— Прочь! — заорал собакам Карса.

Они дернулись и с рычанием отошли в сторону. Поднявшись на ноги, Карса увидел среди псов также и Делюма. Половина его лица превратилась в дикую гримасу, глаза бешено сверкали, а руки беспрестанно царапали воздух. Потом взгляд Карсы скользнул дальше, и… воитель остолбенел. Он шикнул на собак, и те послушно замолчали.

Байрот медленно поднимался. Карса махнул ему рукой, а затем указал туда, куда смотрел сам.

К ним, освещая себе путь факелами, шли какие-то люди. Карса прикинул расстояние: неизвестные были шагах в ста от них и двигались неторопливо. Учитывая, что стычка происходила в каменном мешке, вряд ли незнакомцы слышали шум и рычание собак.

Не обращая более внимания на Байрота, Карса схватил меч и двинулся к тропе. Если это суниды, то вскоре они дорого заплатят за собственную беспечность. Хотя сунидам, пожалуй, не пришло бы в голову освещать дорогу факелами. У теблоров даже дети знают, что свет делает темноту еще темнее. Похоже, это низинники.

Незнакомцы приближались. Карса, ныряя из тени в тень, тоже двигался им навстречу. Он насчитал с полдюжины факелов. Так и есть, низинники. Теперь юноша отчетливо слышал, как они переговариваются на своем грубом языке.

Байрот присоединился к воителю. Укусы на руках и боку вовсю кровоточили, но могучий воин не обращал внимания на капавшую кровь. Карса нахмурился и кивком головы велел ему отойти назад. Байрот поморщился, однако подчинился.

Низинники достигли бывшего места пленения демонессы. Свет факелов плясал на каменных стенах. Голоса зазвучали громче. Слов Карса не понимал, но ощутил, что эти люди встревожены.

Юноша неслышно скользнул вперед, остановившись на самой границе светового пятна. Он насчитал девятерых низинников. Двое из них были в странных металлических одеждах, с металлическими шлемами на головах. В руках они держали диковинного вида луки (из рассказов деда Карса помнил, что это оружие называется арбалетами). На поясе у них висели тяжелые мечи. Воины наблюдали за тропой. По другую сторону ямы стояло четверо мужчин в длинных коричневых одеяниях. Волосы каждого из них были заплетены в косу, закрепленную на груди. Все четверо были безоружными.

Трое оставшихся, по-видимому, являлись разведчиками. Они не носили железных одежд, а их вооружение состояло из коротких луков и охотничьих ножей. Лбы разведчиков покрывала татуировка их кланов. Один из троих явно был главным. Он говорил резко, отрывисто: наверное, что-то приказывал своим воинам. Они сидели перед ямой на корточках и внимательно разглядывали щель, в которой демонесса провела тысячи лет.

Будь низинники поумнее, они бы ограничились одним факелом. Слишком большое количество света делало их совершенно невосприимчивыми к окружающей тьме. Хотя вряд ли они ждали нападения извне, а беспокоились из-за того, что яма опустела.

Карса поудобнее взялся за рукоятку меча и уже в следующее мгновение атаковал ближайшего к нему воина.

Голова низинника со звоном упала на землю. Обезглавленное тело исторгло струю крови. Карса, не останавливаясь, бросился ко второму воину, однако тот успел юркнуть в сторону. Бормоча теблорские проклятия, Карса метнулся к разведчикам. Они кинулись в дальний конец каменного мешка, даже не попытавшись ему противостоять.

Юноша засмеялся: единственный выход из каменной ловушки все равно пролегал мимо него.

Что-то крикнув, один из разведчиков бросился вперед… прямо на меч Карсы. Хрустнули кости. Низинник захрипел и согнулся пополам, пытаясь вырвать меч из груди. Когда воитель помог ему, вытащив свое оружие, разведчик был уже мертв.

Отчаяние придало храбрости двум его оставшимся товарищам. Они кинулись на Карсу с обеих сторон. Широкое лезвие охотничьего ножа пропороло одежду теблора сбоку и полоснуло его по ребрам. Продолжая смеяться, он без труда расправился с одним разведчиком, отразив его удар и стукнув неприятеля рукояткой меча по голове. Теперь настал черед второго. Косой удар снизу поднял его в воздух, размазав о скалу.

Низинники в коричневых одеждах, похоже, совсем не боялись Карсу. Негромкими голосами они затянули какую-то монотонную песню, от звуков которой воздух заискрился и поплыл в сторону теблорского воина, норовя окутать его с головой.

Их были тысячи — маленьких, необычайно острых коготков, вонзившихся ему во все тело. Они царапали лицо Карсы, кололи ему глаза.

Пригнувшись, юноша двинулся к низинникам. Завеса искрящегося воздуха внезапно разорвалась, и теперь ее клочья, будто щупальца, исчезали в темноте.

Куда только подевалось спокойствие этой самоуверенной четверки? Их лица перекосил ужас. Низинники отказывались верить своим глазам. Меч Карсы продемонстрировал, что их поганая магия не всесильна. Всем четверым.

Казалось, лезвие его меча насквозь пропиталось кровью низинников. Упавшие факелы отчаянно чадили. Увидев тень, Карса обернулся.

— Воитель, одному из низинников удалось сбежать, — сказал Байрот. — Но за ним погнались наши собаки.

Карса равнодушно взглянул на соратника.

— Карса Орлонг, — произнес тот. — Ты уже начал убивать врагов. Все трофеи твои.

Не отвечая ему, Карса нагнулся и поднял труп низинника в странной коричневой одежде. Держа мертвеца перед собой, воитель разглядывал его, точно куклу. Хлипкие ручки и ножки, маленькая голова с дурацкой косой. У теблоров такие морщины на лице появлялись после многих прожитых столетий. В сравнении с ними низинник был новорожденным младенцем.

— Они и верещат, как младенцы, — заметил Байрот, угадав его мысли. — Здесь наши сказания говорят правду. Не зря теблоры зовут низинников детьми.

— Дети бывают разные, — возразил Карса, разглядывая морщинистое лицо, тронутое первыми признаками смерти.

— Ты же сам видел, с какой легкостью они гибли.

— Да. — Карса отшвырнул труп низинника. — Однако не забывай, Байрот Гилд: они — наши враги… Так ты будешь следовать за своим воителем?

— До тех пор, пока длится эта война, — ответил Байрот. — Послушай, Карса Орлонг, давай мы пока больше не будем вспоминать о… нашей деревне. Забудем то, что сегодня произошло между нами. Вот вернемся домой, тогда и поговорим.

— Хорошо, я согласен.

Как ни странно, необходимость постоянно разыгрывать из себя тронувшегося умом стала для Карсы лучшим способом сохранить рассудок. Малазанцы не били и не пытали узника. Они всего лишь везли его распластанным и прикованным к днищу повозки. День за днем, неделю за неделей. Перед такой пыткой бледнели любые тяготы и лишения, когда-либо выпадавшие на долю теблоров. Оводы, мухи, комары, мошки — вся эта летучая рать нападала на Карсу и кусала его днем и ночью. Тело воителя превратилось в одну зудящую глыбу. Раньше он удивлялся, каким образом насекомые ухитряются довести до бешенства громадных лесных зверей. Теперь он это понял.

В конце каждого дня на Карсу выливали несколько ведер ледяной воды, смывая грязь на нем и под ним. Потом кучер — старый, отвратительно пахнущий натианец — кормил его ужином, состоявшим из клейкого варева и жилистого мяса. Все это возница приносил в закопченном железном котелке и, поддевая деревянным черпаком, вливал Карсе в рот, обжигая ему щеки, губы и язык. Поскольку эта пытка повторялась ежедневно, ожоги не успевали зажить.

К счастью, Торвальд Ном сумел уговорить возницу, и тот передал ему заботы по кормлению пленного теблора. Ном дожидался, пока варево остынет, а потом осторожно переправлял его Карсе в рот. Через несколько дней ожоги исчезли.

Больше всего юношу заботило, как бы тело у него не омертвело. Ночью, когда можно было не опасаться, что в повозку запрыгнет кто-нибудь из малазанцев, он сгибал и разгибал руки и ноги, насколько позволяли цепи. И все равно тело ломило от неподвижности, и с этим Карса уже ничего не мог поделать.

Иногда его охватывало отчаяние. Этого Карса боялся больше всего: воин, поддавшийся отчаянию, уже ни на что не годен. И он нашел способ противостоять разрушительным мыслям. Едва только они начинали вползать в его сознание, юноша принимался думать о форкассалской демонессе, которую они с Байротом и Делюмом освободили из-под гнета каменной плиты. Он хотя бы видит чередование дня и ночи, дышит чистым воздухом. А демонесса несколько тысяч лет провела во тьме и затхлости! И ведь не сдалась: отчаянно царапала землю, углубляя свою яму. Она расширяла себе пространство, не зная, освободят ли ее когда-нибудь. Однако для Карсы все равно оставалось загадкой, как бедняжке удавалось не сойти с ума и не умереть от безысходности.

Мысли о мужественной демонессе успокаивали дух Карсы, но лишь отчасти. Теблорский воин понимал, что тело его все равно слабеет. Шершавые бревна, из которых было сделано днище повозки, до крови натирали ему спину. Как юноша ни старался, он не мог привыкнуть к заскорузлой одежде и собственному зловонию. Да вдобавок еще и армия насекомых-мучителей возросла: теперь к ней прибавились также вши и блохи.

Чтобы не вызывать у малазанцев подозрений, Торвальд Ном разговаривал с Карсой так, будто тот был малым ребенком или собакой: ласковым, мягким, даже нежным голосом. Болтливость Нома из проклятия незаметно превратилась в спасение. Карса вдруг понял, что нуждается в словах и даже цепляется за них.

Слова питали его дух, не давая голодать. Они отмеряли время; Ном учил Карсу языку малазанцев, рассказывал ему о местах, через которые проезжала повозка. Оказалось, что у низинников много городов и тот, где Карсу захватили в плен, был далеко не самым большим. Миновав Кульверн, малазанский караван добрался до места со странным названием Нинсано-Ров. Торвальд объяснил Карсе, что это достаточно крупный город. Толпа ребятишек забралась в телегу и принялась колоть теблора острыми палками, пока Канат не выхватил у возницы кнут и не отогнал их. Следующим на пути был Мальмост — город, почти равный по величине Нинсано-Рву. Еще через семнадцать дней повозка въехала под широкие каменные ворота Таниса и дальше покатилась по мощеной улице. Карсу поразили здешние дома. Почти все они были каменными и состояли из трех или даже четырех хижин, поставленных друг на друга. Куда ни глянь — повсюду толпы низинников. Карса даже не предполагал, что мир так населен.

Танис оказался портовым городом, стоявшим на восточном берегу моря Мэлин. Вода здесь пахла солью, совсем как в некоторых источниках на границе ратидских земель. Но если та вода ни на что не годилась (старейшины даже утверждали, что якобы всему виной близость ратидов), то по морю Мэлин можно было плавать на кораблях. Путь из Таниса в город Мэлинтеас занял четыре дня и три ночи.

Все произошло именно так, как и предсказывал Ном. С повозки сняли колеса и стенки. Наконец-то Карса вновь увидел мир с высоты своего роста. Но погрузка на корабль превратилась в новую пытку. Воитель повис на цепях, впившихся в его искусанное тело. Все суставы ходили ходуном и скрипели. Новая боль затмила собой прежнюю. Не выдержав, Карса закричал. Крик великана разносился над Танисской гаванью, пока кто-то из малазанцев не влил ему в глотку жидкость со странным запахом. Она обожгла все внутренности, перед глазами встала белая пелена, и Карса потерял сознание.

Очнувшись, теблор обнаружил, что днище повозки по-прежнему поставлено стоймя. Но теперь оно было привязано к толстому бревну, которое даруджиец именовал мачтой. Самого Нома приковали рядом, велев ему приглядывать за Карсой.

Корабельный лекарь смазал ему распухшие суставы какой-то мазью. Телесная боль притупилась, однако голова продолжала болеть. Вдобавок Карса испытывал непонятную тошноту.

— Что, мутит тебя? — шепотом спросил Ном. — Это, дружище, называется похмельем. Ты даже не представляешь, чем пожертвовали малазанцы, чтобы только заткнуть тебе глотку. Они влили в тебя здоровенную флягу рома. Половину ты почти сразу вывернул на палубу. Увы, уже не в том виде, иначе бы я пополз облизывать доски. Что смотришь? Да, великан, иногда телесные потребности берут верх, так что забываешь о чувстве собственного достоинства… Нам бы не помешало чем-нибудь прикрыться, не то мы оба подцепим лихорадку и начнем бредить. Впрочем, ты уже начал. К счастью, на языке теблоров, который здесь едва ли понимают. Еще скажу, что мы временно расстались с капитаном Добряком и его солдатами. Они плывут на другом корабле… Кстати, а кто такая Далисса? Можешь не отвечать. Видно, она здорово тебе насолила, раз ты наобещал ей целую кучу ужасов. Но вряд ли ты в ближайшее время увидишь эту самую Далиссу. Вот что, приятель, сейчас тебе нужно будет привыкать к морской качке. В Генабарисе нас перегрузят на другой корабль. Тот поплывет уже по Менингалльскому океану.

Корабельные матросы — в основном малазанцы — обходили Карсу стороной. Всех остальных узников разместили в трюме, однако днище повозки не пролезало в узкое пространство трюмных сходней. Капитан Добряк распорядился ни в коем случае не снимать с Карсы цепей. Похоже, этот бдительный офицер, даже видя перед собой слабоумного великана, не верил собственным глазам. Ном говорил, что подозрительности Добряка хватило бы на целый полк. Пока же Карсе удавалось водить малазанцев за нос. Со стороны все выглядело так, будто лопата сержанта и впрямь вышибла из теблора разум, превратив грозного воина в безобидного теленка. Пустые глаза, без единого проблеска мысли, и вечная улыбка: тупая, непонимающая. Что и говорить, достойный спутник для болтливого разбойника!

— Рано или поздно малазанцам придется отцепить тебя от этого днища, — шепотом продолжал даруджиец, уставившись в вечернее небо. — Весь вопрос: когда? Возможно, тебе придется терпеть этот панцирь до самых рудников. Держись, Карса Орлонг. Тебе еще долго придется корчить из себя слабоумного. А кстати, у тебя это здорово получается. В последние дни даже я поверил. Скажи, ты еще не разучился соображать?

Карса лишь хмыкнул в ответ. Порой он и сам начинал сомневаться, не слишком ли заигрался. Иногда целые дни выпадали из его памяти, и на их месте зияли провалы. Это больше всего пугало юношу. Продержится ли он до конца? Трудно сказать.

Карса немало удивился, когда вместо одного Мэлинтеаса увидел… целых три. Корабль подплывал к городской гавани. Взору Карсы открылись три высокие насыпи, на каждой из которых стояла крепость. Средний холм уходил вглубь берега дальше крайних. Видом своим крепости даже отдаленно не были похожи друг на друга. Левая — приземистая и довольно грубо построенная — показалась Карсе самой причудливой. Теблора поразил цвет ее стен: темно-желтый, почти оранжевый. Наверное, раньше они были намного ярче, но время приглушило краски… Центральную крепость застилала пелена дыма, который поднимался из труб многочисленных домов и домишек, заполнявших пространство между насыпями. Эта цитадель выглядела более старой и ветхой. Ее стены, башни и купола были тускло-красного цвета… Правую крепость возвели на самой кромке береговой скалы. Подобно лицу старого воина, она была вся испещрена шрамами, поскольку в прошлом не раз подвергалась нападению с моря. Камни, выпускаемые из корабельных метательных орудий, разбивали стены. Трещины никто не латал. Одна из башен совсем накренилась, угрожая обрушиться в воду. О том, что в крепости кто-то есть, говорили лишь флаги, трепетавшие над остальными ее башнями.

Присмотревшись к городу, Карса заключил, что здесь вынуждены жить бок о бок три различных племени. Каждое возводило строения на свой манер. Границами служили широкие улицы. Пока воитель раздумывал о возможных причинах такого соседства, корабль вошел в гавань, полную рыбачьих лодок и судов, на которых перевозят товары.

Торвальд Ном встал. Его ржавые цепи лязгнули. Даруджиец запустил пальцы в свою всклокоченную бороду.

— Мэлинтеас, — вздохнул он. — Странное местечко. Все три народа — натианцы, генабарийцы и коривийцы — утверждают, что эти земли издревле принадлежали только им. Они бы и сейчас резали друг другу глотки, если бы малазанцы не установили здесь свое правление, разместив в городе три роты Ашокского полка. Глянь-ка на ту наполовину развороченную крепость. Так и стоит со времен войны между натианцами и коривийцами. Помнится, натианцы тогда весь залив запрудили своими кораблями. Лупили по крепости каменными ядрами. Ну и коривийцы, ясное дело, в долгу не оставались. И тут вдруг, в самый разгар их взаимной резни, появились малазанцы. Дуджек Однорукий, три легиона Второй армии, сжигатели мостов и парочка высших имперских магов. Это все, чем располагал тогда Дуджек. Но к концу дня натианский флот осел на илистом дне залива, генабарийские правители, пытавшиеся схорониться за стенами своей кроваво-красной крепости, были перебиты, а коривийцы сдались.

Корабль пришвартовался к широкому каменному причалу. Матросы готовились спрыгнуть туда и закрепить судно канатами. Торвальд смотрел на них и улыбался.

— Думаешь, теперь здесь все тихо и спокойно, пусть даже хрупкий мир держится на мечах и копьях малазанцев? Так-то оно так, но только малазанский наместник вот-вот лишится двух своих рот. Разумеется, ему посулили пополнение. Однако когда он еще дождется обещанных солдат? Сколько их пришлют и откуда? Видишь, теблор, какое количество трудностей появляется, если племя становится слишком многочисленным? Чем больше людей, тем сложнее ими управлять. Это все равно как попасть в туман, где приходится двигаться на ощупь.

Рядом с Карсой кто-то зашелся кашляющим смехом. Потом он увидел лысого кривоногого мужчину, командовавшего матросами. Тот глядел на своих подчиненных и язвительно улыбался.

— Забавно слушать, как главарь разбойников рассуждает о государственных делах, — сказал он на натианском наречии. — И где же, интересно, ты поднабрался такой мудрости? Наверное, не смог совладать с дюжиной своих головорезов? Одного только не пойму: зачем ты распинаешься перед этим болваном? Он же ни одного твоего слова не понимает. Хотя тебе, поди, слушатели нужны? Уж лучше разговаривать с таким, чем с мачтой, да? Все вроде живая душа. Мели что хочешь: не перебьет и спорить не будет.

— Каждый по-своему коротает время, — пожал плечами Торвальд Ном. — Особенно когда не сам им распоряжается. А позвольте узнать, господин первый помощник, долго ли мы простоим в Мэлинтеасе?

— Тебе-то не все равно? — огрызнулся натианец. — Узникам увольнение на берег не положено.

— Да я просто так спросил, любопытно стало.

— Хорошо, скажу. Пару дней — это точно. Здесь мы возьмем на борт шесть взводов малазанских солдат и поплывем в Генабарис. Там вы все покинете наш корабль, и я наконец-то забуду о вашем существовании.

— Чувствую, вас что-то тревожит. Или в Мэлинтеасе не так спокойно, как кажется?

Первый помощник капитана смерил даруджийца долгим взглядом.

— Больно масляный у тебя голос, разбойник. Такие обычно у когтей бывают. Впрочем, мне все равно. Можешь настрочить в своем доносе: в Мэлинтеасе хватает солдат Багровой гвардии, и они всячески подстрекают коривийцев к мятежу. Дошло уже до того, что вечером малазанские караульные ходят не иначе как по два взвода. А теперь мы вдобавок еще и лишаемся двух третей наших сил. Словом, положение в Мэлинтеасе очень шаткое.

— Неужели императрица не знает? — удивился Ном.

— А это ты у нее спроси.

Заметив отлынивающих от дела матросов, натианец двинулся к ним, на ходу осыпая лентяев ругательствами.

Торвальд Ном снова запустил руки в бороду.

— Багровая гвардия?.. Это будет посерьезнее грызни натианцев с коривийцами. Ох, не завидую я наместнику.

Как и предрекал голубоглазый, рассвет наступил раньше, чем они достигли конца оврага. Карса был бы не прочь выбраться наверх и погреться на утреннем солнце, но его спутник сказал, что это небезопасно. Путь по сумрачному дну оврага продолжался.

Место, которое голубоглазый называл Пан’потсун-оданом, не было песчаной пустыней. Под ногами хрустела растрескавшаяся глина. Среди кактусов и колючих кустарников торчали выветренные обломки скал. Солнце успело нагреть воздух. Вокруг не было никаких признаков человеческого жилья. Впрочем, зверей Карса тоже не видел. Лишь однажды над их головами пронеслись птицы.

Голубоглазый вел Карсу на юго-запад, тщательно огибая холмы. Оба шли молча, чтобы не тратить зря силы. Да и жара не слишком располагала к разговорам.

Солнце уже клонилось к закату, когда голубоглазый вдруг остановился и замер. Выругавшись на своем языке, он бросил Карсе:

— Всадники!

Великан огляделся по сторонам. Вокруг было все так же пусто.

— Я их ногами чую, — пояснил его спутник. — Земля передает цокот копыт… Значит, Мебра переметнулся на другую сторону. Что ж, однажды я расквитаюсь с ним за предательство.

Теперь и мозолистые подошвы босых ног Карсы ощутили приближение всадников. Пока те были еще далеко.

— Если ты подозревал этого Мебру в вероломстве, то почему не убил его? — удивился Карса.

— Если бы я убивал всех, кого подозреваю, вокруг меня почти никого не осталось бы. Мне нужно было удостовериться. Теперь я знаю наверняка.

— Может, он просто случайно кому-то проболтался? — предположил теблор.

— Болтун ничем не лучше предателя. Вся разница лишь в том, что первый делает это по глупости, а второй — по злому умыслу… Надо спешно искать укрытие. Здесь малазанцы сразу нас заметят.

Голубоглазый потянул его в сторону от первоначального пути. Теперь идти стало сложнее, зато на камнях не оставалось следов. И все равно звук копыт неумолимо нарастал.

— Кажется, я понял, в чем причина, — сказал провожатый Карсы, перебираясь в очередное каменное русло. — С ними едет маг.

— Нам бы только продержаться до ночи, а там уже охотником стану я.

— Преследователей никак не меньше двух десятков. Лучше воспользоваться случаем и под покровом темноты уйти от них подальше. Видишь горы? Вон там, на юго-западе? Мы должны туда добраться. Там есть тайные тропы, куда малазанцы ни за что не сунутся.

— Малазанцы на конях, — возразил ему Карса. — Они выспятся и догонят нас. Как только стемнеет, я на них нападу.

— Тогда нападай в одиночку. Не хочу видеть, как тебя убьют.

— Конечно, я сделаю это один. Зачем мне какой-то низинник, который будет путаться под ногами?

Все приглашенные на совещание появились заблаговременно. Гамет стоял рядом с дверью, из-за которой должна была выйти адъюнктесса. Новоиспеченный кулак прислонился к стене и скрестил руки на груди. Зал для собраний был не слишком просторным и не отличался высокими потолками. Его стены видели и слышали немало длинных и скучных заседаний. Однако грядущая встреча обещала быть весьма интересной. Но все равно бывший капитан стражников в доме Паранов испытывал некоторую робость.

Разумеется, за долгие годы службы Гамет накопил опыт и знания, однако, как ни крути, то были опыт и знания простого солдата, которому никогда не доводилось присутствовать на военных советах. Существенный пробел, что говорить, и новый высокий чин восполнить его не в состоянии. И сам Гамет, и высшие офицеры, приглашенные на совещание, прекрасно понимали, кому он обязан своим неожиданным взлетом. Тавора с детства знала: в родительском доме есть человек, которому можно поручить что угодно, и все будет сделано наилучшим образом. Будущая адъюнктесса привыкла командовать Гаметом и не помнила случая, чтобы он когда-нибудь не выполнил ее приказа. И теперь она намеревалась возложить на старого солдата ни много ни мало управление целой Четырнадцатой армией. Да, именно так: Тавора видела его не столько военачальником (что предполагала верховного должность кулака), сколько управляющим, хотя и держала свои соображения в тайне от окружающих.

Все это лишило Гамета привычной уверенности. Он и сам понимал: суровый тон и прочие внешние атрибуты — не более чем способ скрыть свое несоответствие должности, на которую вознесла его воля Таворы. Офицеры, находившиеся сейчас в этом помещении, давно и успешно командовали сотнями, тысячами таких солдат, как он сам. Больше всего новоиспеченному кулаку хотелось забиться в дальний угол и ничем не привлекать к себе внимания. Но положение обязывало его стоять здесь, на виду у всех.

В полудюжине шагов от Гамета адмирал Нок негромко беседовал с Тином Баральтой, командиром «красных клинков». Блистиг избрал себе противоположный конец стола, чтобы быть как можно дальше от глаз адъюнктессы.

Взгляд Гамета снова и снова возвращался к рослому адмиралу. Если не считать Дуджека Однорукого, Нок был последним командиром эпохи императора Келланведа.

«Единственный адмирал, который… не пошел ко дну».

После внезапной гибели двух братьев-напанцев, Урко и Картерона Крастов, Нок стал главнокомандующим военно-морскими силами Малазанской империи. Когда тревожные слухи о готовящемся мятеже приобрели такой размах, что более игнорировать их было уже нельзя, императрица отправила Нока в Семиградье. Флотилия адмирала состояла из ста семи кораблей. Если бы верховный кулак Пормкваль не приказал судам уйти из Хиссара в Арэн, а вместо этого поддержал Колтейна, наверняка до «Собачьей цепи» дело бы не дошло. Скорее всего, и само восстание сумели бы подавить в считаные дни. Теперь же вернуть захваченные бунтовщиками портовые города будет не так просто, наверняка не обойдется без кровопролития. О том, что делалось у Нока в душе, какие мысли и чувства одолевали адмирала, можно было только догадываться. Лицо его оставалось холодно-учтивым и непроницаемым.

Тин Баральта. Неистовый командир эрлитанских «красных клинков», заведомо ложно обвиненных трусливым Пормквалем в предательстве. Каково это было для воинов, чьи товарищи сражались под командованием Колтейна и погибли, защищая «Собачью цепь»? Едва только Пормкваль покинул Арэн, Блистиг распорядился немедленно выпустить арестованных и вернуть им оружие. Естественно, Баральту волновала дальнейшая участь его подчиненных. Какое место отведут «красным клинкам» в Четырнадцатой армии? Вероятно, и спрятавшийся в дальний конец помещения Блистиг думал сейчас о том же: куда адъюнктесса поместит солдат его гарнизона и оставшихся в живых воинов «Собачьей цепи»?

Гамет при всем желании был бессилен им помочь. Тавора никогда не делилась с ним своими замыслами. Даже в прошлом, когда он управлял родительским домом. Всегда только приказы и распоряжения.

Дверь открылась.

Одеяние адъюнктессы, при всей его добротности, выглядело простым и каким-то бесцветным. Под стать ее глазам, ее коротко стриженным рыжеватым волосам, уже тронутым сединой, и жесткому, бесстрастному лицу. Тавора была довольно рослой женщиной, однако ее бедра казались несколько шире, а грудь — тяжелее, чем того требовали пропорции тела. О высоком имперском титуле свидетельствовали лишь ножны с отатараловым мечом. В руках она держала несколько свитков.

— Можете сидеть или стоять, господа, кому как удобнее, — сказала Тавора, усаживаясь в резное, богато украшенное кресло, когда-то принадлежавшее Пормквалю.

Нок и Тин Баральта сели. Гамет, немного помявшись, последовал их примеру.

Спину адъюнктесса держала безупречно прямо, не позволяя себе прислоняться к мягкой спинке кресла.

— Тема нашего совещания — реорганизация Четырнадцатой армии, — начала Тавора. — Вас, адмирал Нок, я тоже прошу остаться.

Пододвинув к себе первый свиток, она развязала скреплявшие его ленточки.

— Итак… Мы располагаем тремя легионами: Восьмым, Девятым и Десятым. Восьмой легион поступает под начало кулака Гамета. Девятым будет командовать кулак Блистиг, а Десятым — кулак Тин Баральта. Каждому из них предоставляется право самостоятельно подобрать себе офицеров, которые будут находиться в их подчинении. Советую выбирать тщательно, всесторонне обдумав каждую кандидатуру. Вам, адмирал, я приказываю освободить старшего офицера Алардис от всех обязанностей, поскольку отныне она будет командовать Арэнским гарнизоном.

Тавора развернула второй свиток.

— Что касается солдат, сопровождавших «Собачью цепь», а также всех остальных разрозненных воинов, волею обстоятельств оказавшихся в Арэне, — все они будут рассредоточены по трем названным легионам. Все прежние подразделения, где служили упомянутые бойцы, вне зависимости от их численности, отныне считаются расформированными.

Адъюнктесса подняла глаза. Гамет не знал, заметила ли она потрясение, отразившееся на лице каждого из командиров. Если и заметила, то умело это скрыла.

— Через три дня я проведу смотр ваших войск. На этом все. Более никого не задерживаю.

Собравшиеся молча встали.

— Кулак Блистиг, возьмите, — произнесла Тавора, подавая ему свиток. — И вы тоже, кулак Баральта. Полагаю, у вас есть потребность уединиться в одной из комнат и обсудить взаимодействие между легионами. Вы, кулак Гамет, сможете присоединиться к ним позже. Пока же прошу вас остаться при мне. С вами, адмирал Нок, я хочу побеседовать несколько позже. Пожалуйста, никуда не уходите из дворца.

— Я буду в малой гостиной, госпожа адъюнктесса.

— Прекрасно. Когда я освобожусь, то пошлю за вами.

Все офицеры, за исключением Гамета, покинули зал собраний. Едва за ними закрылись двери, адъюнктесса встала с кресла и прошла к шпалерам, украшавшим противоположную стену зала.

— Посмотри, Гамет, какой прихотливый узор, — промолвила Тавора, проводя рукой по ткани. — В этом — все Семиградье. Целый континент, буквально помешанный на тайнах и намеках.

Когда они оставались наедине, Тавора по давней привычке обращалась к старому солдату на «ты».

— Как быстро мы управились, — продолжала она. — Теперь можем позволить себе небольшую передышку. Хорошо, что никто из полководцев и не подумал возражать.

— Я думаю, госпожа адъюнктесса, все трое просто-напросто потеряли дар речи. Они ведь привыкли к прежнему имперском стилю командования: обсуждениям, спорам, выдвижению встречных предложений.

В ответ Тавора лишь слегка улыбнулась и вновь принялась разглядывать хитросплетения узоров.

— Как ты думаешь, кого из офицеров выберет себе Тин Баральта?

— Скорее всего, своих соратников по «красным клинкам». Но как новобранцы…

— А Блистиг?

— Ему будет сложнее. У него есть лишь один достойный офицер, но и тот остался в Арэнском гарнизоне. Некто капитан Кенеб.

— Малазанец?

— Да. Он долго служил в Семиградье. По вине перебежчика Корболо Дома Кенеб потерял своих солдат. Кстати, именно этот человек предупредил Блистига о том, что Маллик Рэл ведет двойную игру.

— Так. А еще кто, кроме Кенеба?

— Боюсь, что больше никого нет, — покачал головой Гамет. — Я от души сочувствую Блистигу.

— Ты это серьезно?

— Да, госпожа адъюнктесса. И не только потому, что у него нет толковых офицеров.

— Тебе жаль его?

— Можно и так сказать, — отвел глаза Гамет.

— Знаешь, что не дает покоя Блистигу? — вдруг спросила Тавора.

— На его глазах уничтожали Колтейна и солдат Седьмой армии.

— Он намеренно сказал тебе это, надеясь, что ты поверишь. Не иди у него на поводу, Гамет. Блистиг ослушался приказа Пормкваля.

— Но ведь тот…

— Мы не обсуждаем сейчас, правильно ли вел себя Пормкваль. Важно другое: в тот момент он был верховным кулаком, а Блистиг не выполнил приказ командующего. И теперь он считает, что я ему не доверяю. По его разумению, было бы лучше, если бы я приказала арестовать его и отправить в Унту, на суд императрицы.

Тавора замолчала. Гамет изо всех сил пытался постичь смысл того, что услышал от адъюнктессы. Однако, увы, не преуспел. Куда уж ему! Тавора мыслила гораздо глубже и видела скрытую суть вещей.

— Что прикажете передать Блистигу? — осведомился наконец Гамет.

— Ты думаешь, я что-то хочу ему передать? Полагаю, нет смысла оставлять в Арэне капитана Кенеба. Но и отдавать его под начало Блистига я бы тоже не советовала. Такой офицер тебе и самому пригодится.

Открылась боковая дверь, пропуская в зал троих виканцев. Двое из них были совсем еще дети, да и третий выглядел немногим старше. Гамет сразу понял, кто они. Бездна и Нихил, брат с сестрой, юные виканские колдуны. А парнишка постарше — это Темул, которого Колтейн отправил вместе с Дукером, поручив ему командовать отрядом виканской молодежи.

Из всех троих один лишь Темул радовался вызову к адъюнктессе. Нихил и Бездна не удосужились толком подготовиться к встрече: явились во дворец с сальными, давно не мытыми волосами. Босые ноги ребятишек почернели от грязи. На обоих были жуткие лохмотья, которые они даже не пытались постирать или заштопать. На лицах Нихила и Бездны читалось недетское безразличие ко всему. В отличие от них, Темул был одет по всей виканской форме. Ярко-красная раскраска лица означала глубокую скорбь по погибшим, однако глаза мальчишки так и сверкали. Подойдя к адъюнктессе, Темул встал навытяжку.

Тавора слегка кивнула в ответ на воинское приветствие. Ее внимание было устремлено к юным колдунам.

— В Четырнадцатой армии нет кадровых магов, — сказала она. — Вы пока будете единственными.

— Нет, госпожа, — ответила Бездна.

— Я не спрашиваю, желаете ли вы примкнуть к Четырнадцатой армии. Это приказ, который не обсуждается.

— Но мы хотим вернуться домой. На Виканские равнины, — поддержал сестру Нихил.

В лице адъюнктессы ничего не изменилось. Продолжая глядеть на колдунов, она обратилась к Темулу:

— Насколько мне известно, Колтейн собрал всю молодежь из трех виканских кланов, которые охраняли «Собачью цепь». Тебя он поставил главным. Какова численность твоего отряда?

— Тридцать воинов, — ответил Темул.

— А сколько раненых виканцев приплыли в Арэн на том корабле?

— В живых осталось одиннадцать.

— Итого, сорок один. А маги среди них есть?

— Нет, госпожа адъюнктесса.

— Если не ошибаюсь, когда Колтейн отправлял тебя вместе с историком Дукером, он ведь отдал под твое начало также Нихила и Бездну. Так?

Темул скользнул взглядом по брату с сестрой, а затем едва заметно кивнул:

— Да.

— А теперь скажи, Темул: твой отряд был официально распущен?

— Нет.

— Иными словами, приказ Колтейна по-прежнему остается в силе.

Адъюнктесса вновь повернулась к юным колдунам.

— Как видите, вас никто не освобождал от службы. Четырнадцатой армии очень нужны и вы, и виканские копьеносцы капитана Темула.

— От нас сейчас все равно никакой пользы, — вздохнула Бездна.

— Духи внутри нас молчат. Без их помощи мы бессильны, — добавил Нихил.

Однако Тавору это нисколько не впечатлило.

— Значит, вам придется найти способы их пробудить, — все тем же ровным, непреклонным тоном произнесла адъюнктесса. — Я надеюсь, что к тому моменту, когда мы вступим в битву с Ша’ик и ее так называемым Вихрем Дриджны, ваша магия окрепнет и вы сумеете защитить наши легионы… Капитан Темул, есть ли в отряде кто-нибудь старше тебя по возрасту?

— Да, госпожа адъюнктесса. Четверо воинов из клана Дурного Пса, которые приплыли вместе с ранеными.

— Они могут воспротивиться твоим приказам?

Темул снова встал навытяжку.

— Не посмеют, — ответил он, опустив правую руку на рукоятку кинжала.

Гамет вздрогнул и отвернулся.

— Все трое свободны, — объявила Тавора.

Однако Темул топтался на месте.

— Госпожа адъюнктесса, мой отряд горит желанием сражаться, — заявил он. — Нас причислят к какому-нибудь легиону?

— Сколько тебе лет, Темул? — вдруг спросила женщина.

— Четырнадцать.

— Сейчас, капитан, вся наша кавалерия ограничивается полком сетийских добровольцев. У них пятьсот воинов. Говоря военным языком, их в лучшем случае можно считать легкой кавалерией. А в худшем — дозорными и вестовыми. Никто из них еще не был на войне, да и годами они ненамного тебя старше. У вас сорок бойцов, и почти все моложе тебя. На время похода, капитан Темул, твой отряд прикомандируют к моей свите. Юные виканцы станут нашими телохранителями. Самых умелых сетийских всадников я сделаю дозорными и вестовыми. Пойми, у нас сейчас нет возможности создать кавалерийские части. Четырнадцатая армия будет состоять преимущественно из пехотинцев.

— Но в армии Колтейна…

— Не забывай: у нас больше нет ни Колтейна, ни его армии! — довольно резко перебила парнишку адъюнктесса.

Темул вздрогнул, словно его огрели кнутом. Юный виканец заставил себя кивнуть, после чего молча повернулся и вышел. Следом, даже не взглянув на адъюнктессу, вышли Нихил и Бездна.

— Ну вот, а бедный мальчишка так хотел порадовать своих, — вздохнув, произнес Гамет.

— И заодно погасить недовольство тех четырех парней из клана Дурного Пса, — с заметным раздражением добавила Тавора. — Да уж, меткое название они дали своему клану… Как, по-твоему, до чего успели договориться Блистиг с Тином Баральтой?

— Полагаю, между ними разгорелся жаркий спор. Тин Баральта наверняка рассчитывал, что «красные клинки» войдут в армию цельным отрядом. Вряд ли его вдохновляет перспектива командовать четырьмя тысячами малазанских новобранцев.

— А что ты думаешь про адмирала?

— Даже и не знаю, что тут сказать, госпожа адъюнктесса. Говорят, будто адмирал настолько скрытен, что некоторые мысли утаивает даже от себя самого.

— А ведь у Нока были силы, и значительные. Казалось бы, что мешало ему сместить Пормкваля? Почему адмирал этого не сделал? Почему допустил уничтожение Колтейна и его Седьмой армии, а затем и армии верховного кулака?

Гамет лишь качал головой, показывая, что такие вопросы — не его ума дело.

Тавора молча подошла к столу и, взяв оттуда еще один свиток, сняла с него ленточки.

— У императрицы не было ни одного повода усомниться в верности адмирала Нока.

— Как и в верности Дуджека Однорукого, — шепотом добавил Гамет.

Но Тавора все же расслышала его слова. На лице ее промелькнула улыбка.

— Да… Что ж, нам предстоит еще одна встреча.

Взяв свиток под мышку, адъюнктесса шагнула к маленькой боковой двери.

— Идем, Гамет.

Комната, куда они вошли, была небольшой, с низким потолком. Все ее стены украшали шпалеры. Ковры гасили звуки шагов. Посередине стоял скромного вида круглый стол с роскошной масляной лампой. Иного источника света в помещении не было. Напротив первой двери располагалась вторая, совсем маленькая.

Тавора бросила свиток на щербатую столешницу. Повернувшись к адъюнктессе, Гамет аж застыл от изумления. Такой он Тавору не видел никогда, даже в дни ее юности. Внутри у старого солдата все похолодело: на него смотрела растерянная, почти испуганная женщина.

— Что случилось? — шепотом спросил он.

Адъюнктесса тряхнула головой, словно желая отогнать мрачные мысли или видения.

— Сюда императрице точно не проникнуть, — тихо сказала она.

Гамет в ответ лишь кивнул.

Вскоре открылась дверца, и в комнату вошел высокий мужчина в сером плаще. Во всем его облике сквозила какая-то изнеженность. Незнакомец учтиво улыбался. Следом за ним появилась женщина в доспехах — офицер «красных клинков». Ее смуглую кожу покрывали узоры пардийской татуировки. На скуластом лице с узким орлиным носом горели большие черные глаза. Женщина явно была чем-то недовольна. Войдя, она сразу же бросила на адъюнктессу пристальный взгляд, оценивающий и весьма надменный.

— Прошу вас, капитан, закройте дверь поплотнее, — сказала ей Тавора.

— О, и вы тоже здесь, кулак Гамет, — произнес мужчина в сером плаще, и в его улыбке появился некоторый оттенок иронии. — Должно быть, вы тоскуете по Унте и по тем временам, когда вели дела дома Паранов, торгуясь с лошадниками. А теперь волею судеб вы вновь стали солдатом.

— Если не ошибаюсь, мы с вами не знакомы, — хмурясь, ответил ему Гамет.

— Можете называть меня Жемчугом, — произнес женоподобный мужчина и как-то странно усмехнулся, как будто это имя заключало в себе шутку, понятную только ему одному. — Мою очаровательную спутницу зовут Лостара Йил. В недавнем прошлом — капитан «красных клинков», а ныне — тоже волею судеб — моя верная помощница.

Приблизившись к Таворе, Жемчуг изысканно поклонился:

— Ваш покорный слуга, госпожа адъюнктесса.

Ее лицо сразу посуровело.

— Ну, положим, в этом еще предстоит убедиться.

Жемчуг выпрямился, перестав улыбаться.

— Госпожа адъюнктесса, думаю, у вас были все основания устроить нашу встречу в весьма узком кругу, где нет лишних ушей. Увы, когти тоже впадают в немилость. Мы с вами оба знаем, что мои недавние действия вызвали гнев императрицы Ласин и Шика, моего непосредственного командира. Мне пришлось поскорее скрыться с их глаз, воспользовавшись Имперским Путем. Конечно же, опала эта временная, и тем не менее нынче я оказался не у дел.

— Из чего следует, — подхватила адъюнктесса, тщательно обдумывая каждое свое слово, — что вы сейчас готовы выполнить поручение… более… приватного характера.

Гамет с некоторым испугом взглянул на Тавору.

«Что еще она задумала?»

— Получается, что так, — ответил Жемчуг.

Воцарившуюся тишину нарушил резкий голос Лостары Йил:

— Меня настораживает ход вашей беседы. Будучи верной служительницей Малазанской империи…

— Успокойтесь, капитан, — перебила ее Тавора, не сводя глаз с Жемчуга. — Поручение это ни в коем случае не идет вразрез с вашей преданностью Малазанской империи.

— Вы заинтриговали меня, госпожа адъюнктесса, — с улыбкой признался коготь. — Признаться, я очень люблю загадки. Возможно, вы опасаетесь, что я начну оговаривать условия, дабы вновь снискать расположение Ласин. Насколько я понимаю, задание, которое вы собираетесь поручить нам с Лостарой, не является официальным, не исходит от императрицы и не затрагивает интересы государства. Более того, вы на время перестали быть адъюнктессой, и я беседую сейчас просто с Таворой Паран. Беспрецедентный случай, должен заметить.

— Адъюктесса… — не выдержал Гамет.

Тавора махнула рукой, останавливая его.

— Миссия, которую я собираюсь возложить на вас с капитаном Йил, в конечном счете послужит благополучию Малазанской империи.

— У меня начинает разыгрываться воображение, — протянул Жемчуг. — Без лишней скромности скажу, что обладаю достаточными способностями для выполнения самых деликатных и необычных поручений. Пожалуйста, продолжайте.

— Нет уж, постойте! — воскликнула явно ошеломленная Лостара. — Я должна быть уверена, что, выполняя задание адъюнктессы, служу Малазанской империи. Адъюнктесса — выразительница воли императрицы, а все остальное просто непозволительно.

— Вы совершенно правы, — кивнула Тавора и вновь повернулась к Жемчугу. — Скажите, а как поживает братство «Перст»?

Коготь аж отпрянул. Чувствовалось, такого вопроса он не ожидал.

— Его больше не существует, — прошептал он.

Лоб адъюнктессы прочертила складка.

— Я разочарована вашим ответом, Жемчуг. Мы все сейчас находимся в весьма шатком положении. Если вы ждете честности от меня, я вправе ожидать того же и от вас. Или вы и впрямь считаете, будто все члены этого тайного подразделения исчезли?

— Они не то чтобы исчезли, — морщась, произнес Жемчуг. — Персты — словно личинки овода под шкурой Малазанской империи. Как только мы их нащупываем, они попросту зарываются еще глубже.

— И тем не менее они служат определенной… цели, — сказала адъюнктесса. — К сожалению, не настолько умело, как я надеялась.

— Персты обрели поддержку аристократии? — спросил Жемчуг, на лбу которого выступил пот.

— Вас это удивляет? — равнодушно пожала плечами Тавора.

Гамет почти видел, как бешено несутся мысли когтя. Жемчуг даже не пытался скрыть нарастающее удивление и… раздражение.

— Полагаю, говоря о перстах, вы имеете в виду кого-то конкретного? Назовите его имя, — прошептал он.

— Бодэн.

— Так его же ликвидировали в Квон-Тали…

— Отца, но не сына.

Жемчуг вдруг сорвался с места и заходил по комнате.

— Знать бы, насколько сыночек пошел в папашу. Бодэн-старший убивал когтей везде, где они только ему попадались. За ним охотились четыре ночи подряд.

— У меня есть все основания полагать, что Бодэн-младший оказался достойным сыном своего отца, — сказала Тавора.

— И даже превзошел его?

— Не знаю. Очевидно, его миссия провалилась: что-то пошло совсем не так, как он рассчитывал.

— Фелисин, — сорвалось с губ Гамета.

Он и сам удивился, что осмелился произнести это имя, но оно уже сотрясло воздух и исчезло, словно тяжелый корабельный якорь на дне.

Мимолетная гримаса перекосила лицо Таворы. Она отвернулась к шпалерам.

— Когда связь с ним оборвалась? — торопливо спросил Жемчуг. — И где?

— В ночь мятежа Дриджны, — по-прежнему стоя к ним спиной, ответила адъюнктесса. — Поселение называется Черепок. Но… еще за несколько недель до этого что-то произошло. Я не знаю, что именно.

Тавора указала на лежащий на столе свиток.

— Там указаны все подробности: имена, названия и прочие детали. Когда прочтете, пергамент сожгите, а пепел развейте над бухтой.

Она порывисто обернулась.

— Жемчуг… и вы, Лостара… Найдите Фелисин. Отыщите мою сестру.

Апсалар вернулась, когда на утреннем небе сияло солнце. Поспав немного после ухода Котильона, Резак вырыл могилу и похоронил Реллока. Потом он отправился готовить лодку к плаванию.

На борт лодки упала тень.

— У тебя были гости, — произнесла Апсалар.

Все тот же спокойный, почти равнодушный голос. Все те же темные, бездонные глаза.

— Да, были.

— И теперь ты можешь ответить на мой вопрос?

— Могу. Мы поплывем к острову, высадимся на него и посмотрим, что там интересного.

— Это далеко?

— Не очень. Но постепенно остров все отдаляется.

— Ага, понимаю, о чем ты.

«Кто бы сомневался».

У них над головами пронзительно кричали чайки, торопясь к морю. Приготовления к отплытию были окончены. Резак оттолкнул лодку от берега, потом влез в нее сам. Следом туда забралась и Апсалар. Девушка села у руля.

«Куда теперь?»

Котильон задал им направление.

Днем легко было поверить, что ночи в Рараку такие же душные. Однако стоило солнцу скрыться за горизонтом, как песок торопился отдать дневное тепло. Обжигающий ветер быстро холодел. С наступлением темноты в пустыне просыпалась жизнь. В воздухе появлялись целые тучи мотыльков-накидочников. Стены шатров облепляли клещеблохи. За теми и другими неутомимо охотились ризаны — крылатые ящерицы. Вдалеке выли пустынные волки, как будто за ними гнались призраки.

Геборик обосновался в скромном шатре, разбитом на месте бывшей житницы. Он намеренно поселился подальше от Ша’ик, затерявшись среди жилищ одного из племен Матока. Пол шатра был устлан старыми коврами. На основании из кирпичей стояла жаровня. Она не столько обогревала шатер, сколько служила для приготовления горячих отваров и настоев. Поблизости находился бочонок с водой. Вода была желтоватой от добавленного вина. Пристанище старика освещалось полудюжиной мерцающих масляных ламп.

Геборик был один. В прохладном воздухе его жилища вкусно пахло настоем хен’бары. В соседних шатрах уже готовились ко сну. Звуки, доносившиеся оттуда, одновременно успокаивали и отгоняли назойливые мысли. Пытка начнется позже, когда все вокруг стихнет. Вот тогда-то перед его мысленным взором и замелькают видения нефритового лика — столь огромного, что разум отказывался верить в существование подобного. Однако Геборик не сомневался: это не просто ночной кошмар. Он даже знал, где находится этот великан. На Отатараловом острове, погребенный в вечной своей темнице. И единственным звеном, связывающим узника с внешним миром, были призрачные человеческие руки, востребованные, а затем отвергнутые богом.

«Но кто кого отверг? — спрашивал себя Геборик. — Фэнер меня или я Фэнера? И кто из нас сейчас более уязвим?»

Лагерь, война, пустыня — все это существенно облегчало позор его бегства. Но вечно так продолжаться не может. Наступит день, когда ему придется вернуться в кошмар своего прошлого. Туда, на остров, где его ждет каменный великан. Вернуться. Ради чего?

Геборик всегда считал, что Фэнер забрал его отсеченные кисти… на хранение, дабы потом свершить суровое правосудие. Старик принял это и, насколько возможно, смирился. Геборик был убежден, что предал своего бога лишь однажды. Увы! Фэнера в буквальном смысле слова выволокли из его владений и заперли в смертном мире. Отрезанные руки Геборика нашли нового хозяина — столь могущественного, что он мог противостоять отатараловой руде. Однако сила великана была иной природы, а сам он вторгся в их мир непонятно откуда и неведомо для какой цели.

Так или иначе, осуществить свой замысел великану не удалось. Кто-то пленил его.

Геборик потягивал настой хен’бары, моля о том, чтобы дурман погрузил его в отупляющий сон без всяких сновидений. К сожалению, это удавалось не всегда.

Каменное лицо по-прежнему манило бывшего имперского историка. Оно пыталось что-то сказать ему.

Полог шатра зашуршал, и на пороге появилась Фелисин.

— Ты еще не спишь, старик? Вот и прекрасно. А то я думала, мне придется долго тебя будить. Мама послала за тобой и велела, чтобы ты пришел.

— Прямо сейчас?

— Да. Во внешнем мире произошли какие-то события. Мама намеревается обсудить их последствия. Она нуждается в твоей мудрости.

Геборик с тоской поглядел на глиняную кружку с дымящимся настоем, которую держали его невидимые руки. Напиток из цветков хен’бары нужно было пить свежеприготовленным, пока он еще горячий. Остывший или подогретый вновь, он превращался в обыкновенную воду, куда для аромата бросили щепотку трав.

— Мне нет дела до событий во внешнем мире, — проворчал старик. — А мои слова принесут твоей матери не мудрость, а разочарование.

— Я говорила ей то же самое, — объявила Фелисин-младшая. — Но Ша’ик настаивает.

Девочка помогла Геборику надеть плащ и вывела его из шатра. Рука Фелисин, касавшаяся спины старика, была почти невесомой, как случайно присевшая туда бабочка.

В холодном ночном воздухе пахло пустынной пылью. Геборик и Фелисин молча шли мимо шатров, обитатели которых давно уснули. Улица привела их к помосту, с которого Ша’ик впервые обратилась к толпе. Чуть поодаль, за разрушенными караульными строениями, высился дворец Избранницы — большой шатер с множеством различных отсеков. Караульных у входа не было, ибо сама богиня охраняла Ша’ик.

В помещении, куда они вошли, сохранялась та же прохлада, что и снаружи. Однако с каждой новой комнатой становилось все теплее. Дворец представлял собой лабиринт, различные части которого почти не отличались друг от друга. Мебель в них практически отсутствовала. Наемный убийца, если бы ему удалось обмануть бдительность богини и проникнуть сюда, очень скоро заблудился бы. Найти покои Ша’ик было делом долгим и мучительным. Скорее всего, злоумышленник стал бы их искать в самом сердце дворца. Но их там не было.

Даже обладай Геборик хорошим зрением, он ни за что не нашел бы дорогу самостоятельно. Это напомнило ему побег с отатараловых рудников и утомительный переход к западному побережью острова. Только Бодэн с его безошибочным чутьем мог провести их через пустыню. Без него Геборик и Фелисин погибли бы в песках.

«Он наверняка был одним из перстов. Ты не ошиблась, Тавора, положившись на Бодэна. Однако твоя сестра не захотела ему верить, и тебе следовало это предвидеть. И не только это, но еще очень много чего».

Наконец они добрались до квадратного помещения с низким потолком — Тронного зала. Это название дала ему Избранница. Фелисин-старшая, дочь дома Паранов. Здесь тоже имелся помост, в прошлом служивший основанием очага. Сейчас на нем стояло высокое кресло из каменного дерева. Совещаясь с приближенными, Ша’ик неизменно восседала на троне, не сходя с него, даже чтобы взглянуть на пожелтевшие карты, которые ее командиры расстилали перед помостом. Может, она стеснялась своего маленького роста? Скорее всего, на троне она чувствовала себя более защищенной. Геборик не раз задавался вопросом: испытывала ли Ша’ик-старшая подобное недоверие к своей свите? Вряд ли.

В Тронном зале было довольно людно. Из окружения Ша’ик отсутствовали лишь Леоман и Тоблакай. Командиры и советники сидели вдоль трех стен, расположившись на подушках. Фелисин подвела Геборика почти к самому помосту, где он и опустился прямо на пол. Девочка села рядом.

Тронный зал освещался с помощью чародейства. Довольно яркий магический свет заодно и обогревал воздух. Геборик заметил, что все находятся на своих обычных местах. Лиц он не видел — только размытые пятна, но даже по пятнам старик безошибочно узнавал каждого. Напротив трона привалился к стене Корболо Дом, напанец-полукровка. Голову он брил наголо, и на синеватой коже виднелась густая сеть шрамов. По правую руку от него устроился высший маг Камист Релой, тощий, будто скелет, скуластый, с коротко стриженными седыми волосами. Густая борода покрывала щеки мага, над которыми блестели впалые глаза. Слева от Корболо сидела Хенара — колдунья из какого-то обитающего в пустыне племени. Никто не знал, почему сородичи изгнали ее. Магия помогала женщине выглядеть совсем молоденькой. Вялость и безразличие в темных глазах колдуньи объяснялись тем, что она постоянно пила разбавленный тральб — яд очень опасной пустынной змеи. Хенара опасалась, что ее могут отравить, и заранее позаботилась о том, чтобы стать невосприимчивой к ядам. Рядом с нею расселась Файелла — грузная, вечно всем недовольная женщина, о которой Геборик почти ничего не знал.

Напротив бывшего жреца расположились Л’орик, Бидитал и Фебрил. Последний утопал в своей просторной телабе, капюшон которой напоминал змеиный. Оттуда блестели черные глазки и два золотых верхних зуба. Говорили, что под золотыми пластинками у мага якобы спрятан эмулор — особый яд, добываемый из кактуса. Эта отрава не убивала, но делала человека слабоумным.

Слева от Фелисин, тоже на полу, сидел Маток — любимец воинов пустыни. Высокий чернокожий командир обладал каким-то врожденным величием, и это злило едва ли не всех, кто его окружал. Исключение составлял лишь Л’орик, совершенно равнодушный к личности полководца. Сам Маток не давал никаких поводов к ненависти: всегда сдержанный, неизменно приветливый и улыбчивый. Пожалуй, даже слишком улыбчивый, словно бы он вообще никого не принимал всерьез. Разумеется, за исключением Избранницы.

— Призрачные Руки, ты сегодня с нами? — спросила Ша’ик, когда старик уселся.

— Вполне, — ответил он.

Это было нечто вроде шутки. Случалось, на таких вот поздних заседаниях Геборик откровенно спал. Однако сейчас в голосе Ша’ик он уловил напряженность.

— Не засыпай, старик. Есть важные новости. Малазанская империя… испытала заметные потрясения.

— И давно? — равнодушно спросил Геборик.

— Почти неделю назад, — недовольная его безразличием, пояснила Избранница. — Я не случайно употребила именно это слово. Все магические Пути получили заметную встряску. В армии Дуджека Однорукого есть наши союзники. Они сообщили нам подробности.

Она кивнула Л’орику.

— Л’орик, сделай милость, расскажи Геборику, Корболо и всем, кто еще не знает, о произошедших событиях.

Чародей учтиво наклонил голову.

— С удовольствием, Избранница… Все, кому не чуждо колдовство, должно быть, и сами заметили, что с магическими Путями творится что-то странное. Кажется, будто боги затеяли новую потасовку. Так оно и есть. Фэнер — Вепрь Лета — отныне уже не бог войны. У Л’орика хватило такта ни разу не посмотреть в сторону Геборика. — Фэнер был изгнан из своих владений, — продолжал он, — и его место занял Трич, Первый Герой и Тигр Лета.

«Изгнан. И я один виноват в падении бога», — подумал Геборик.

Он чувствовал на себе взгляд Ша’ик. Да, у них есть общая тайна, о которой никто из собравшихся даже и не догадывается.

Л’орик хотел было говорить дальше, но Корболо Дом опередил высшего мага.

— А нам-то какое дело до изгнания Фэнера? — иронически протянул кулак-отступник. — Война не нуждается в богах. Ей нужны смертные души. Две противоборствующие армии и достаточная причина, чтобы начать убивать друг друга… Лично у меня такая причина есть, — добавил он, дерзко улыбаясь Л’орику.

— И какая же именно? — уточнила Ша’ик, отводя взгляд от старика.

— Мне нравится убивать людей. Это ремесло я освоил в совершенстве.

— Убивать всех подряд? — ехидно осведомился Геборик. — Или ты имел в виду врагов Апокалипсиса?

— А это уж додумывай сам, Призрачные Руки.

Подобный ответ несколько смутил собравшихся.

Тут Л’орик кашлянул, вновь привлекая к себе внимание, и продолжил:

— Но падение Фэнера — не единственное из потрясений, случившихся в сонме богов. Возможно, для присутствующих здесь магов оно не явилось такой уж неожиданностью. А теперь обратим взоры к далекому Генабакису. Звериный трон, долгое время пустовавший, обрел хозяев. Сейчас на нем восседают Тогг и Фандерея — пара древних волков, которых падение Увечного Бога, казалось, разлучило навсегда. Мы еще не знаем возможных последствий пробуждения Обители Зверей. Но я хочу предостеречь всех собравшихся здесь одиночников и д’иверсов: опасайтесь новых хозяев Звериного трона. Вполне вероятно, они явятся к вам и потребуют, чтобы вы признали их власть. — Маг улыбнулся. — Мне жаль наивных глупцов, последователей Тропы Ладоней. Игру выиграли совсем другие силы, и не здесь, а далеко отсюда.

— Мы стали жертвами обмана, — глухо отозвалась Файелла. — Прислужники Престола Тени обманули нас. Но мы с ними еще поквитаемся.

Бидитал лишь молча улыбнулся ее словам. Л’орик равнодушно пожал плечами.

— Понимаю твои чувства, Файелла, но мой рассказ еще не завершен. Теперь из мира богов перенесемся в наш смертный мир. Там произошли события не менее, а может, даже и более важные. Перед лицом угрозы, исходящей от таинственного Паннионского Домина, на Генабакисе возник весьма тревожный для нас союз. Армия Дуджека Однорукого объединилась с войсками Каладана Бруда и Аномандера Рейка. Поставки продовольствия и всего необходимого взял на себя богатый генабакийский город Даруджистан. Объединенные армии выступили в поход против Домина. Есть все основания полагать, что они покорили эту империю. И что дальше? Вряд ли Дуджека потянет вновь воевать с Каладаном Брудом и Аномандером Рейком. Таким образом, восстание в Семиградье оказывается под серьезной угрозой. Скорее всего, Дуджек со своей десятитысячной армией высадится в Эрлитане и двинется на нас с севера. Не будем забывать, что с юга к нам приближается другая малазанская армия под командованием адъюнктессы Таворы.

— С Таворой мы бы справились без особого труда, — прорычал Корболо Дом. — Но верховный кулак Дуджек и его десять тысяч бойцов… это куда серьезнее. Хотя большинство солдат Дуджека родом из Семиградья, вряд ли они переметнутся на нашу сторону. Они преданы Однорукому душой и телом.

— За исключением нескольких наших людей, — отрешенно произнесла Ша’ик.

— Но пока что никто из них не сообщил нам о переменах в настроении воинства Дуджека, — возразил Л’орик.

— Постойте, — вмешалась Фелисин. — Но ведь Ласин объявила Однорукого и его армию отступниками.

— А это, девочка, просто ловкий ход императрицы, иначе Дуджеку было бы трудно заключить союз с Брудом и Рейком.

— Вот только Дуджека нам здесь не хватало! — не выдержал Корболо Дом. — А вместе с ним и его сжигателей мостов. Думаю, кое-кто здесь хорошо помнит Скворца, Быстрого Бена, Калама и черных морантов с их дьявольскими «гостинцами».

— Позволь мне снять тяжесть с твоего взволнованного сердца, — голосом заботливой мамаши проворковал Л’орик. — Если Дуджек и отправится сюда, то произойдет сие очень не скоро. Паннионская война оказалась для него и его союзников весьма сокрушительной. От десятитысячной армии осталось чуть больше трех тысяч. Остальные погибли. Черных морантов тоже здорово потрепало. Да, объединенные армии разгромили Домин, но победа досталась им слишком дорого. Сжигателей мостов… больше не существует. Скворец… мертв.

Геборика при этом известии аж прошиб ледяной пот.

— А сам Дуджек хоть и остался жив, но морально раздавлен потерями и гибелью своих ближайших соратников, — продолжал Л’орик. — Ну что, Корболо, как тебе эти ободряющие новости? Кстати, не все союзники Дуджека погибли. Т’лан имассы попросту его покинули. Стало быть, эту чуму мы в Семиградье больше не увидим. Императрице придется уповать лишь на армию Таворы. — Усмехаясь, Л’орик оглядел собравшихся. — Да уж, весьма необычный год переживает Малазанская империя. Мы избавили ее от Колтейна, Седьмой армии и Арэнского гарнизона. Паннионский Домин помог ей освободиться от Скворца, сжигателей мостов и значительной части армии Дуджека Однорукого. Теперь же нам стоит как следует постараться и лишить императрицу легионов Таворы.

— Обязательно постараемся! — засмеялся Корболо Дом, сжимая кулаки. — Подумать только: Скворец мертв! Замечательный повод принести Худу благодарственную жертву. А что касается Дуджека… Ну, он не хуже нас знает: солдат, сокрушенный духом, не способен воевать.

— Хватит уже злорадствовать! — не выдержал Геборик.

— Л’орик, а что слышно про Быстрого Бена? — спросил Камист Релой.

— Этот паршивец пока что жив. Калам, по-видимому, тоже, но он куда-то исчез. Уцелевших сжигателей мостов можно пересчитать по пальцам. Дуджек распустил их отряд, написав в рапорте, что все они якобы погибли.

— А кто именно остался в живых? — не унимался Камист Релой.

— Я же сказал, уцелела всего лишь жалкая горстка, — поморщился Л’орик. — Тебе так важно знать их имена?

— Да!

— Ну что ж. — Маг повернулся к Ша’ик. — Избранница, ты позволишь мне еще раз связаться с моим человеком в армии Дуджека? Это не займет много времени.

— Хорошо, действуй. — Ша’ик откинулась на спинку трона. — Итак, подытожим услышанное. Наши враги понесли невосполнимые потери. Императрица Ласин и ее любимая Малазанская империя уже захлебнулись в крови. Мы должны нанести им последний, смертельный удар.

Геборик надеялся, что лишь он уловил неискренность в словах Ша’ик.

«Твоя сестра осталась одна. Что ж, она любит действовать в одиночку. Ты делаешь вид, будто обрадована известиями, но на самом деле они тебя напугали. Ты боишься Таворы, и страх перед старшей сестрой заставляет тебя цепенеть».

Л’орик заговорил, не поднимая головы:

— Мутная. Пальчик. Молоток. Штырь. Сержант Мураш. Лейтенант Хватка… Капитан Паран.

Голова Ша’ик глухо ударилась о спинку трона. Избранница побледнела. Исчезнувший румянец — это все, что сумел разглядеть Геборик. Однако он представлял, какое ошеломление написано сейчас на лице Фелисин-старшей. Ее изумление передалось и ему тоже, хотя Призрачные Руки мог лишь догадываться, что за чувства бурлили сейчас в душе младшей из отпрысков дома Паранов.

Л’орик, не заметивший этих перемен, продолжал:

— Быстрого Бена сделали высшим магом. Судя по всему, уцелевшие сжигатели мостов через магический Путь отправились в Даруджистан, но полной ясности на сей счет у моего человека нет. Тела Скворца и его погибших товарищей были перенесены… куда бы вы думали? На Семя Луны! Но самое удивительное — тисте анди покинули свой летающий дом. Представляете? Аномандер Рейк сошел на землю! — Л’орик был не на шутку взбудоражен подобными известиями. Он аж вздрагивал, судорожно хватая ртом воздух. — И последнее. Скворца убили не враги, а некий командир из окружения Каладана Бруда. То было предательство, имевшее своей целью разрушить союз.

— Не сомневаюсь, что убийце Скворца это удалось, — скрипуче рассмеялся Корболо Дом.

— Но остается еще Быстрый Бен, — напомнил Камист Релой. Его руки безостановочно елозили по коленям. — А если Тайскренн отправит чародея на помощь Таворе? Три тысячи солдат Дуджека — тоже сила, даже если их поведет кто-то другой.

— Они подавлены не меньше своего командира, — возразил ему Л’орик. — Там уже начались разброд и шатание. Один из таких… колеблющихся и стал моим шпионом.

— А куда подевался Калам Мехар? — спросил Камист, разглядывая свою тень на стене. — Его тоже не следует сбрасывать со счетов.

— Калам без Быстрого Бена — пустое место, — возразил ему Корболо Дом. — А учитывая, что его любимый Скворец мертв, — тем более.

— А если Калам и Быстрый Бен сообща где-то затаились? Что тогда? — налетел на него Релой.

Напанец-полукровка лишь равнодушно пожал плечами.

— Учти: Скворца лишили жизни не мы. Сейчас все мысли Быстрого Бена и Калама наверняка заняты тем, как бы отомстить убийце. Этой парочке уж точно не до нас. Не надо потакать напрасным страхам.

— Выйдите все! — вдруг раздался звонкий голос Ша’ик. — Все, кроме Геборика! Немедленно!

Недоуменно переглядываясь, присутствующие начали подниматься с подушек.

— И мне тоже уйти? — уточнила Фелисин-младшая.

— Да, доченька.

— Избранница, но есть весьма неотложные вопросы, касающиеся нового Высокого дома, появившегося в Колоде Драконов, а также последствий, которые сие за собой повлекло.

— Ничего страшного, это вполне подождет до завтра… Расходитесь!

Вскоре в Тронном зале не осталось никого, кроме Геборика и Ша’ик. Некоторое время она молча смотрела на старика, а затем спустилась с трона. Подойдя к Геборику, Избранница рухнула на колени. По блеску ее лица он понял, что оно мокрое от слез.

— Мой брат жив! — всхлипнула Фелисин-старшая.

Она вдруг уткнулась Геборику в плечо и затряслась в рыданиях. Старик застыл, не зная, нужны ли сейчас его слова.

Ша’ик плакала долго, очень долго. Все это время Геборик молча обнимал ее невидимыми руками. Несколько раз перед его мысленным взором вставал лик павшего Фэнера, однако старик безжалостно отбрасывал видение. Всхлипывающая девочка (а кем еще была сейчас Избранница Ша’ик?) оказалась для него гораздо важнее. Она рыдала от радости, внезапно узнав, что не одна в этом мире. Фелисин вновь обрела союзника в борьбе против ненавистной Таворы. И все это временно оттеснило на задний план собственные горести Геборика.

— Худовы яйца, зажаренные на вертеле!

Струнка толком не понял, по какому поводу столь заковыристо выругался Спрут. Впрочем, поводов хватало.

Коренастый сапер запихнул свой мешок под грубо сколоченный дощатый топчан. Конюшня, наспех превращенная в казарму, стала временным пристанищем для восьми взводов. Воздух был насквозь пропитан солдатским потом и… неподдельным ужасом. У задней стены, где прорыли канавку для того, чтобы справлять туда малую нужду, какой-то новобранец выворачивал из себя остатки обеда.

— Слушай, приятель, давай выйдем во двор, — сказал Спруту Струнка. — Я позову еще и Геслера со Скучнем.

— Я бы лучше пошел куда-нибудь и надрался по самые брови, — ответил сапер.

— Это еще успеется. А сначала нужно кое о чем потолковать.

Увидев, что Спрут мешкает, Струнка встал со своей койки и подошел к нему.

— Поверь, дело важное. Из-за пустяка я бы не стал тебя звать.

— Ну ладно. Идем… Струнка.

По дороге к ним присоединился Ураган. Он только посмеивался, глядя на землистые лица новобранцев. Многие из них лежали на койках, закрыв глаза, и шептали молитвы.

Во дворе было пусто. Лейтенант Раналь, показавший на плацу свою полную никчемность, отсиживался в доме. Все, кого Струнка позвал на разговор, хмуро поглядывали на сержанта. Знамение взбудоражило и их тоже, бывалых, много чего повидавших и испытавших солдат. Можно, конечно, попытаться объяснить все случайным совпадением. Только уж слишком много этих случайностей, и все они выстраиваются в одну зловещую цепь.

«Кто такая, по сути, Тавора? — думал Струнка. — В военном деле она — ребенок. Ребенок, ведущий нас к смерти. И не случайно в руке у малыша оказалась бедренная кость. Это символ нашего похода под палящим солнцем пустыни. И каково теперь будет идти новобранцам, когда они ясно увидели, что за участь их ждет?»

Молчание затягивалось. Наконец рыжебородый Ураган не выдержал.

— Только не пытайся убедить нас, Струнка, что даже у врат Худа остается надежда и можно все повернуть в свою пользу. Три легиона перепуганных парней и девок. А мы ведь еще даже не выступили из Арэна!

— Знаю, — оборвал его сержант. — Потому и позвал вас сюда. Есть у меня кое-какие соображения. Просьба такая. Я буду говорить, и чтоб меня не перебивали. Когда закончу, так и скажу. Согласны?

Скучень обернулся назад, смачно сплюнул и поинтересовался:

— Ты никак из сжигателей мостов?

— Бывший. Это что-то меняет?

Сержант Шестого взвода усмехнулся.

— Многое, Струнка. Потому что тебя-то я буду слушать.

— Мы тоже, — вставил Геслер.

Ураган молча кивнул.

— Ну а ты будешь? — спросил Струнка у Спрута.

— Только потому, что это ты, а не Колотун. Вот так-то, Скрипач. Прошу прощения, Струнка.

Услышав эти имена, Скучень изумленно уставился на бывшего сжигателя мостов и снова сплюнул.

— Спасибо за доверие.

— Можешь не благодарить, — слегка улыбнувшись, ответил Спрут.

— Начну я с одной истории. Связана она с адмиралом Ноком. Правда, тогда он еще не был адмиралом, а командовал полудюжиной больших кораблей. Если кто из вас и слыхал эту байку, потерпите. Потом вы поймете, для чего я ее рассказываю… Так вот. Шесть кораблей, плывших навстречу картульскому флоту. А в составе флота были три пиратские галеры, благословенные жрецами Д’река. То бишь Червя Осени. Конечно, вы и без меня знаете второе его имя. Это я так уж его назвал, для пущего впечатления… Подплыв к Напанским островам, флот Нока подошел к устью реки Кулибор, чтобы запастись пресной водой. Так делали все корабли, когда плыли к острову Картул или дальше.

Набрали они, значит, воды, составили бочки в трюмы и благополучно отчалили. Где-то через полдня хода помощник кока на флагманском корабле решил приготовить пищу на свежей водичке. Откупорил бочку, а оттуда выскочила… змея. И не какая-нибудь, а белая паральта! Вползла по его руке и вцепилась парню зубами прямо в левый глаз. Бедняга с воплями бросился на палубу. Змея так и висела на нем, не разжимая зубов. Едва добежав до палубы, помощник кока рухнул замертво, весь белый, словно выжженный солнцем двор. Паральту, разумеется, убили, но толку-то.

Нок тогда был еще молод, посчитал происшествие досадной случайностью и даже думать об этом забыл. Но вскоре до него стали доходить слухи, что матросы и офицеры умирают от жажды. Мыслимое ли дело, когда трюмы кораблей полны пресной воды? Нок самолично принес на палубу бочонок и открыл его.

Струнка замолчал, обводя глазами товарищей. По их лицам было видно, что историю эту они слышали впервые.

— А в бочке той — сплошные паральты! Просто чудо, как они не покусали Нока. Откуда эти гады взялись в таком количестве? Ну, тут все очень просто: начиналось сухое время года, паральты торопились в море, и все речное устье буквально кишело ими… Словом, змеи оказались во всех бочках!

Ни о каком сражении с картулианцами не могло быть и речи. Флот повернул обратно, к Напанским островам. К тому времени, когда они туда добрались, Нок потерял половину своих людей. Все шесть кораблей нагрузили приношениями Д’реку — Червю Осени, — после чего продырявили их и потопили. А Ноку пришлось ждать ровно год, чтобы разбить хлипкий картульский флот. Через два месяца остров Картул был завоеван.

Струнка снова замолчал. Видя, что кто-то из слушателей раскрыл рот, сапер качнул головой.

— Погодите. Я еще не закончил говорить… Вот такая история о том, как можно все испортить. Сражаясь со знамением, его не одолеешь. Чтобы победить знамение, нужно сделать обратное — поглотить его целиком.

Замешательство было недолгим. Первым сообразил Геслер: он широко улыбнулся, продемонстрировав белые ровные зубы.

Струнка медленно кивнул и заключил:

— Если мы не совладаем с этим знамением, не отнимем у него силу, — грош нам цена. Да и всей армии — тоже… Капитан говорил, что поблизости есть разрытое кладбище. Идемте, ребята, и посмотрим, чем там можно разжиться. Прямо сейчас и пойдем… Да, забыл сказать: все, я закончил говорить.

Калам разыскал пустой шатер, куда сложил все, что принес с собой. Пустым шатер оказался по причине близкого соседства с отхожим местом. Чувствовалось, что земля под единственным ковром на полу уже изрядно пропиталась нечистотами. Впрочем, Калам не собирался надолго здесь задерживаться. Он свалил свои мешки у самого входа и, стараясь не замечать зловония, вытянулся рядом. И вскоре провалился в сон.

Проснувшись, Калам понял, что проспал весь день и вечер. Судя по всему, сейчас была ночь. Ночь перед штурмом крепости. Сбросив телабу, убийца подвязал ремешками полы одежды, после чего снова надел ее. Голову он обмотал черной тряпкой, оставив лишь узкую щель для глаз. Закончив приготовления, бывший сжигатель мостов выбрался наружу.

В нескольких костровых ямах дотлевали угли. В двух ближайших шатрах еще светились масляные лампы. Чуть поодаль возле кособокой будки, повернувшись лицом к крепости, сидели трое караульных.

Калам обогнул выгребную яму, направляясь к осадным башням, чьи силуэты почти сливались с окружающей тьмой. И удовлетворенно хмыкнул: так и есть, башни не охраняются. Ничего удивительного: Ирриз и лейтенантом-то был дрянным, а уж капитан из него и вовсе получился никудышный.

Магическая вспышка у основания одной из башен заставила убийцу замереть на месте. Он затаил дыхание. Вскоре мелькнула вторая вспышка, теперь уже со стороны крестовин, скреплявших опорные балки.

Калам припал к земле, продолжая наблюдать. При помощи магии Синна весьма искусно разрушала основание башни: и подпиливать ничего не надо. Покончив с первой, она перебралась ко второй. Калам неслышно двинулся вперед. Оказавшись вблизи колдуньи, он вынул отатараловый нож.

Чародейка пробормотала проклятие, а затем, догадавшись, в чем дело, резко обернулась. Калам предупреждающе выставил руку, медленно поднял нож и убрал его в ножны.

— Напрасно, милая, ты затеваешь игры в змеином гнезде, — прошептал он по-малазански.

Свет звезд, отражаясь в глазах Синны, делал их похожими на блестящие лужицы.

— Я так и не разобралась в тебе, — шепнула она, обхватив себя худенькими руками. — Кто ты?

— Человек, намеревавшийся сделать с башнями то же самое, просто ты успела раньше меня. Но третью башню трогать не надо. Она — самая крепкая. Похоже, ее строили малазанцы. Нам она еще пригодится.

— Выходит, мы с тобой союзники, — сказала Синна.

«Какая молоденькая. Совсем еще девчонка».

— Должен признаться, меня впечатлило твое лицедейство. А теперь я вижу, что ты еще и опытная колдунья.

— Не преувеличивай. На самом деле опыта у меня мало. Так, кое-чему научилась.

— И кто же тебя учил?

— Файелла. Теперь она в армии Корболо Дома. Та самая Файелла, которая перерезала глотки моим родителям. Она охотилась и за мной тоже, но я сумела ускользнуть, и даже ее магия оказалась бессильна.

— Понимаю. А теперь ты, выходит, отомстила?

Девушка зловеще улыбнулась.

— Нет, Ульфас. Я еще только начала мстить. Я хочу добраться до Файеллы. Но в одиночку тут не справиться. Мне нужны солдаты.

— Если я правильно понял, в спутники себе ты определила капитана Добряка и остатки его роты. Помнится, ты говорила, что у малазанцев есть маг. Уже пробовала с ним связаться?

— На это моих способностей не хватает, — покачала головой Синна.

— Тогда почему ты уверена, что капитан согласится участвовать в твоем замысле?

— Потому что один из его капралов — мой брат. Точнее, сводный брат. Не знаю, жив ли он, хотя…

Калам опустил руку ей на плечо. Юная колдунья вздрогнула.

— Считай меня своим первым союзником, девочка. Отныне мы будем действовать сообща.

— А тебе-то что до Файеллы?

Черная тряпка на лице наемного убийцы скрыла его улыбку.

— Ты права. До колдуньи мне нет никого дела. Но она находится при армии Корболо Дома. А к этому красавцу я питаю те же чувства, что и ты к Файелле. И к Камисту Релою тоже. Я давно ищу встречи с ними обоими. Теперь нам нужно убедить капитана Добряка и его солдат. Согласна?

— Согласна. — Синна произнесла это с таким облегчением, что у него болезненно сжалось сердце.

«Отчаянная девчонка. Одна, среди всякого отребья, и кругом никого, кому можно довериться. Еще одна сирота по вине этого проклятого мятежа».

Каламу вспомнились тринадцать сотен малазанских детей, которых он спас несколько месяцев тому назад. Каким ужасом были полны их лица. Над ними, еще живыми, кружили хищные птицы, готовые выклевывать несчастным ребятишкам глаза…

Калама передернуло.

— Что с тобой? — насторожилась Синна. — Ты словно бы куда-то пропал.

— Нет, девочка. Я гораздо ближе, чем ты думаешь.

— Я сделала почти все, что намеревалась. Утром Ирриз и его вояки на своих шкурах проверят мою работу.

— Вот как? Кстати, а какую участь ты уготовила мне?

— Я этим особо не заморачивалась, — призналась Синна. — Надеялась, что, раз ты пойдешь первым, тебя тут же убьют. И не маг Добряка, а арбалетчики.

— А как насчет дыры, которую ты собиралась пробить в скале? Или просто наврала Ирризу?

— Дыра была бы лишь видимостью. Иллюзией. Я готовилась много дней. Думаю, у меня бы получилось.

«Храбрость и отчаяние. Иногда вместе они творят чудеса».

— Да уж, Синна, мои замыслы куда скромнее твоих. Я намеревался всего лишь устроить небольшую сумятицу в рядах нападающих. Ты сказала, что утром Ирриз и его вояки на своих шкурах проверят твою работу. Как прикажешь понимать эти слова?

— Я отравила им воду.

Калам невольно побледнел.

— Отравила? Чем?

— Тральбом.

На какое-то время убийца потерял дар речи.

— И сколько ты туда насыпала?

— Все, что нашла у лекаря. Четыре пузырька. Он как-то сказал, что тральб останавливает старческие судороги.

— Да, но для этого достаточно одной крупинки.

Синна равнодушно пожала плечами.

— И давно ты это сделала? — спросил Калам.

— Недавно.

— Тогда, наверное, еще никто не успел выпить отравленной воды.

— Может, только кто-нибудь из караульных, — снова пожала плечами отчаянная девчонка.

— Подожди меня здесь, — велел ей Калам.

Он растворился в темноте, направившись к караульному посту. Часовые уже не сидели возле будки, как прежде. Сначала Калам решил, что они ушли, но вскоре заметил три скрюченных силуэта. Он подобрался ближе.

Солдаты корчились в судорогах. Из ртов их безостановочно ползла пена. Каламу показалось, что глаза несчастных сочатся кровью. Рядом, на пятачке влажной земли, который уже успели облепить мотыльки-накидочники, валялся незавязанный бурдюк. Вот и первые жертвы отравления.

Убийца достал карманный нож. Действовать надо было осторожно: любое соприкосновение с кровью или слюной обрекало Калама на схожую участь. Тральб не был мгновенно действующим ядом, и мучения солдат могли продолжаться не один день. Обычно смерть наступала оттого, что не выдерживало сердце, или же от иссушения внутренностей.

Калам склонился над первым солдатом. Тот все понял; слезящиеся глаза умоляли поскорее прекратить мучения. Калам поднял нож. Несчастный облегченно вздохнул. Быстрым движением убийца всадил узкое лезвие в левый глаз воина. По телу пробежала еще одна страшная судорога, после чего оно вытянулось и замерло. Навсегда.

Прекратив страдания двух других караульных, Калам тщательно вычистил нож в песке.

К живому ковру из мотыльков-накидочников, торопившихся насытиться каплями отравленной воды, слетались ризаны. Ночная тишина наполнилась звуками их пиршества.

Калам обвел глазами спящий лагерь. Пока есть время, нужно опорожнить все бочки. Эти люди хоть и враги Малазанской империи, но такой страшной смерти они не заслужили.

Шорох за спиной заставил его обернуться. С «балкончика» спустили веревку! По ней быстро и молчаливо скользили фигуры защитников цитадели. Стало быть, из крепости следят за всем, что творится внизу.

Бывший сжигатель мостов ждал. Спустившихся было трое, и все вооружены лишь небольшими кинжалами. Пройдя несколько шагов, один из них поднял руку. Его спутники замерли, а сам он неслышно приблизился к Каламу и, поблескивая золотыми зубами, шепотом спросил:

— Кто ты такой, Худ тебя побери?

— Малазанский солдат, — прошептал в ответ Калам. — Это не ваш ли маг поглядывает сверху? Мне нужна его помощь.

— Он говорит, что бессилен.

— Понимаю. Ему мешает мой отатараловый нож. Но вашему чародею незачем сюда спускаться. Ему нужно всего-навсего опорожнить все бочки в лагере.

— Что за бессмысленная затея? В полусотне шагов отсюда бьет источник.

— Среди осаждающих у вас есть союзница, — объяснил Калам. — Она подсыпала в воду тральб. Он-то и доконал тех троих.

— Вот оно что! — хмыкнул второй малазанец. — А мы никак не могли понять, с чего это они вдруг начали корчиться. Ну и поделом им. Пусть и остальные попьют отравленной водички.

— А почему бы не доложить о случившемся капитану Добряку? — спросил бывший сжигатель мостов. — Ведь это он у вас принимает решения, да?

Малазанец нахмурился.

— Мы спустились не затем, чтобы воду из бочек выливать, а за тобой. Можем прихватить с собой в крепость и эту… союзницу.

— Ради чего? — удивился Калам. Он уже собирался добавить: «Чтобы голодать и умирать от жажды?», но осекся. Никто из троих не выглядел ни голодным, ни изможденным от недостатка воды. — Вы никак собираетесь торчать в цитадели всю жизнь? — спросил убийца.

— А чем плохо? — огрызнулся малазанец. — Это они считают нас осажденными. На самом деле мы можем покинуть крепость хоть сейчас. Уйти по подземным ходам и выбраться вдалеке от этого места. Да вот только куда идти? Мы на чужой земле, где все жаждут малазанской крови.

— Вы знаете, как нынче обстоят дела в Семиградье? — поинтересовался Калам.

— Откуда нам знать? С тех пор, как ушли из Эрлитана, — никаких новостей. Да и многое ли изменилось за это время? Малазанская империя потеряла Семиградье, это и так ясно. Помощи ждать неоткуда, иначе нам давно бы прислали подкрепление.

— И все равно нам надо поговорить, — сказал Калам. — Не здесь, конечно. Я схожу за девчонкой, и мы полезем с вами наверх. Но при условии, что ваш маг выполнит мою просьбу.

— Этого мало, — возразил второй солдат. — Притащи нам сюда Ирриза. Мы немного потолкуем с этим напыщенным капралом.

— Капралом? — усмехнулся убийца. — Да будет вам известно, что он уже произвел себя в капитаны. Хотите его видеть? Я это устрою. Но пусть ваш маг опорожнит бочки. Я сейчас пришлю сюда девчонку. Смотрите не обижайте ее. И пусть кто-нибудь из вас дожидается меня. Я быстро.

— Годится.

Калам кивнул и отправился к осадной башне, где оставил Синну.

Юная отравительница воды не сбежала. Вместо того чтобы прятаться, она кружилась под башней в странном танце. Раскинутые в стороны руки мелькали, словно крылья громадного мотылька-накидочника.

Убийца негромко окликнул Синну. Та остановилась, затем подбежала к нему.

— Почему так долго? Я уж думала, что ты умер.

«И устроила нечто вроде погребального танца?» — мысленно усмехнулся Калам.

— Как видишь, живой. А на троих караульных твоя отрава уже подействовала. Задержался я потому, что из крепости спустились трое малазанцев. Зовут нас к себе. Похоже, у них там есть и еда, и питье. Я согласился.

— А как же завтрашняя осада крепости?

— Все отменяется. Я узнал, что малазанцы могут в любое время незаметно покинуть крепость. Путь в Рараку открыт — достаточно лишь убедить Добряка примкнуть к нам. А теперь пошли. Нас ждут.

Малазанцев по-прежнему было трое, но сейчас вместо одного из солдат вниз спустился взводный маг. Калам хмуро поглядел на него. В ответ чародей улыбнулся:

— Твоя просьба исполнена. Воды в бочках больше нет.

— Спасибо. Познакомьтесь, это Синна. Она не только ваша союзница, но еще и колдунья. Поднимайтесь наверх, а я за Ирризом. Больше меня дожидаться не надо. Я сумею подняться.

— Пусть тебе сопутствует удача Опоннов, — пожелал Каламу один из солдат.

Не ответив, бывший сжигатель мостов скрылся во тьме. Добравшись до своего шатра, он запустил руку в мешочек с бриллиантами, достал оттуда первый попавшийся и поднес его почти к самым глазам.

От самоцвета исходило тусклое сероватое свечение, позволявшее разглядеть неясные тени, плавающие внутри его граней. «Берегитесь теней, даже если они предлагают вам дары», — вспомнилось Каламу. Он вытащил обломок каменной плиты, подпиравшей стену шатра, и положил бриллиант на ее запыленную поверхность.

Костяной свисток, врученный ему Котильоном, висел на шее. Он поднес свисток к губам, припоминая наставления: «Дунь в свисток посильнее, и ты вызовешь их всех. Подуй осторожно, направляя внимание на того, кто тебе нужен, и ты вызовешь только его». Калам надеялся, что бог знал, о чем говорит.

«Было бы совсем хорошо, кабы эти игрушки не принадлежали Престолу Тени».

Наклонившись к бриллианту, Калам осторожно дунул в свисток, но никакого звука не услышал. Неужели Котильон его обманул? Убийца стал разглядывать свисток, и тут раздался негромкий треск. Бриллиант превратился в сверкающую пыль, откуда выплывала клубящаяся тень.

Так оно и есть! Азаланский демон! Земли этих существ граничили с землями апторианских демонов. Азаланы редко показывались людям на глаза. Кажется, они вообще не умели говорить. И как только Престол Тени ухитрялся управлять ими?

Тень выросла, заполнив собой пространство шатра. У азаланского демона было шесть конечностей, служивших ему одновременно руками и ногами, и горбатая спина с острыми шипами. Из-под темнокожего приплюснутого лба на Калама смотрели синие, совсем человеческие глаза. Из-за широкого рта с оттопыренной нижней губой казалось, что демон постоянно ухмыляется. Нос заменяли две дыхательные щели. По плечам до самого пола спускались иссиня-черные тонкие волосы. Калам не знал, какого пола этот демон и есть ли вообще у них пол. Могучее туловище перепоясывал затейливый ремень, на котором висели довольно странные предметы, даже отдаленно не напоминавшие оружие.

Эти демоны жили в лесу, и их короткопалые конечности были великолепно приспособлены для того, чтобы цепляться за ветви. Вниз они спускались, только когда их призывали… заманивали в ловушку, чтобы поработить и сделать узниками дымчатых бриллиантов.

«Я бы на его месте принялся немедленно крушить все подряд», — подумал Калам.

Демон вдруг улыбнулся. Убийца отвел взгляд, соображая, как бы лучше отдать ему приказ. Словами? Вряд ли поймет. Надо попробовать приказать ему мысленно: «Ступай за капитаном Ирризом. Надо взять его живым, но так, чтобы вел себя тихо. Жди меня возле крепости, там, где опущена веревка».

Сделав такое распоряжение, Калам спохватился: он ведь даже не объяснил демону, где искать Ирриза. Но азалан вдруг повернулся и задвигал носовыми отверстиями. Потом он наклонил свою плоскую голову на длинной мускулистой шее и уперся в заднюю стенку шатра, откуда выразительно воняло мочой из выгребной ямы. Демон цокнул языком и поднял заднюю конечность, обнажив целых два мясистых пениса. Еще через мгновение на ковер полились две упругие струи.

Калама так и вынесло из шатра. Он опустился на четвереньки и стал жадно глотать прохладный ночной воздух. Его подташнивало.

Вскоре появился облегчившийся демон. Он принюхался, а потом исчез в темноте, безошибочно направившись в сторону капитанского шатра.

Калам сделал еще несколько судорожных вздохов и мало-помалу сумел унять дрожь.

— Ладно, зверюшка, — прошептал он, — будем считать, что ты умеешь читать мои мысли и все понял правильно.

Зажав рукой нос, бывший сжигатель мостов вернулся в шатер, подхватил свой мешок и побрел к цитадели. По пути, оглянувшись назад, он заметил струйку не то пара, не то дыма, поднимавшуюся от шатра. Изнутри слышался характерный треск разгорающегося пламени.

Когда Калам подошел к крепостной скале, шатер был уже весь в огне. Как бы крепко в лагере ни спали, а такое заметить должны. Убийца взялся за конец веревки. Словно в подтверждение его мыслей, из лагеря донеслись отдельные крики. Вскоре они перешли в отчаянные вопли, которые странным образом обрывались, исчезали, словно прихлопнутое ладонью пламя свечи.

Так или иначе, наблюдать за происходящим в лагере было некогда. Калам обеими руками ухватился за веревку и стал подниматься. Он успел уже добраться до середины, когда известковая стена вдруг задрожала, окутав его облаком пыли. Вниз посыпались мелкие камешки. Рядом, цепляясь пятью конечностями за скалу, взбирался азаланский демон! В шестой он крепко держал бездыханного Ирриза, которого захватил прямо в нижнем белье. Скобами демону служили сгустки теней. Не прошло и нескольких секунд, как он достиг «балкончика», исчезнув из поля зрения.

Каменный уступ застонал и накренился. К ужасу Калама, «балкончик» проседал все сильнее, готовый отколоться от стены. Убийца маятником раскачивался на веревке, рискуя в любую секунду рухнуть вместе с нею вниз. Уловив его мысли, азалан двумя руками крепко ухватил «балкончик», и Калам, не растерявшись, быстро добрался до уступа.

Демон буквально нависал над уступом, удерживая его двумя конечностями. Тремя другими он держался за тени, сгустившиеся над узкой дверью. Чувствовалось, что все это стоит ему изрядного напряжения. И действительно: едва Калам втиснулся в проем, как азалан отпустил каменный «балкончик», и тот обрушился вниз.

В сумраке Калам увидел перекошенное ужасом лицо взводного мага.

— Не трогай его! — крикнул он. — Это мой друг!

Ответные слова чародея потонули в грохоте упавшего «балкончика». Окрестные холмы отозвались громогласным эхом.

Азаланский демон стоял на самом краю проема и ухмылялся.

В тускло освещенном коридоре Калам увидел малазанцев. Синна повисла на руке одного из них; вероятно, это и был ее сводный брат.

Кто-то из солдат не без опаски протиснулся между демоном и стеной, подобравшись к проему.

— Сержант, внизу все тихо, — вскоре доложил он. — Правда, лагерь разворочен, но людей не видать.

— А ты не привираешь, Звонарь? Так уж и не видать?

— Говорю тебе сущую правду. Похоже, они разбежались.

Калам промолчал, хотя у него были другие соображения на этот счет. Он вдруг понял, откуда у демона взялись тени.

— Однако до чего же страшного дружка ты себе выбрал, — сказал Каламу взводный маг, осматривая Ирриза. — Демон явно не из имперских. Из мира Тени, что ли? Я угадал?

— Ага. Это мой союзник. Временный.

— И как надолго?

Калам пожал плечами и в свою очередь спросил:

— Что вы собираетесь делать с Ирризом?

— Пока еще не решили. Эта красавица сказала, что тебя зовут Ульфас. По-моему, такое имя в ходу у генабакийских баргастов. Кажется, у них даже был предводитель по имени Ульфас. Его убили в Чернопсовом лесу.

— На самом деле никакой я не Ульфас, сержант. Просто не хотел называть Ирризу свое настоящее имя. Я — из сжигателей мостов. Калам Мехар. Успел дослужиться до капрала, — с усмешкой добавил он.

Моментально воцарилась тишина.

— Но вас же объявили вне закона, — наконец выдохнул маг.

— Обыкновенная уловка со стороны императрицы. Дуджеку требовалась свобода действий, вот они и разыграли трюк с «предательством».

— Пусть будет так, — согласился сержант. — Меня не особо волнует, говоришь ты правду или врешь. А про Калама Мехара мы слышали. Забыл представиться: сержант Канат. Мага зовут Эброн. Это вот Звонарь, а тот, кто рядом с ним, — капрал Осколок.

Последний как раз и оказался сводным братом Синны. Бледное лицо Осколка свидетельствовало о том, что он еще не успел очухаться после внезапного появления сестры.

— А где же капитан Добряк? — спросил Калам.

Канат поежился, будто ему задали щекотливый вопрос.

— Остатки роты — внизу. А капитана и лейтенанта мы потеряли еще несколько дней назад.

— Потеряли? Каким образом?

— Они упали в колодец. Эброн считает, что оба утонули. Он туда спускался, дабы выяснить, что к чему. Колодец этот не совсем простой: пробит таким образом, что сообщается с подземной рекой, а там такое течение — будь здоров. Скорее всего, оно-то и унесло этих бедолаг.

— Мне только непонятно, как это их вообще угораздило свалиться в колодец, — не унимался Калам.

— Наверное, любопытство заело: решили внутрь заглянуть, — сверкая золотыми зубами, ответил Канат. — А теперь, капрал, оговорим формальности. По званию я старше тебя. Кроме меня, других сержантов не осталось. Если объявление сжигателей мостов вне закона и впрямь было уловкой со стороны Ласин, значит ты по-прежнему остаешься солдатом Малазанской империи. А будучи таковым…

— Я обязан подчиняться старшим по званию, — процедил сквозь зубы Калам.

— Пока что я зачисляю тебя в свой старый взвод, который передам в твое подчинение. Капрал Осколок тоже будет под твоим началом.

— И много ли солдат в твоем старом взводе?

— Осколок, Звонарь и Хромуша. Звонаря ты уже знаешь. Хромуша сейчас внизу. Поскользнулся на склоне, ногу сломал, но вроде как быстро поправляется. Общая численность Второй роты Ашокского полка на сегодня составляет пятьдесят один человек.

— Похоже, ваши враги действительно бежали, — заметил ему Калам. — От себя добавлю: пока вы скрывались за стенами Б’ридиса, положение во внешнем мире разительно изменилось. Я обязательно расскажу про то, что знаю. Понимаю, вам неплохо в крепости. Но так можно всю жизнь просидеть, пока не помрете от старости или… не утонете. Я готов предложить кое-что поинтереснее.

— Твой рассказ, капрал Калам, я непременно выслушаю, но потом, — кивнул Канат. — Если мне вдруг понадобится совет, как действовать дальше, обещаю, что ты будешь первым, к кому я обращусь. А пока что я сыт по горло чужими мнениями. Нам пора спускаться. Если у тебя нет поводка для этого чертова демона, мы дадим тебе веревку. И скажи ему, чтобы прекратил скалиться.

— Сам и скажи, — невозмутимо предложил Калам.

— Малазанской империи не нужны союзники из мира Тени, — бросил ему Эброн. — Прогони демона, пока не поздно!

Калам усмехнулся.

— Повторяю, маг: мир за стенами Б’ридиса сильно изменился. Пусть сержант Канат попробует надеть ошейник на демона. Хоть у меня и не спрашивают совета, я все же кое-что расскажу вам о своем союзнике. Тыквенные сосуды, сковородки и прочие забавные вещицы у него на поясе — это оружие. Демон в одиночку одолел пять сотен ваших врагов, готовивших окончательный штурм крепости. И знаете, сколько времени ему понадобилось? Несколько минут. Подчиняется ли он моим приказам? Достойный вопрос. Я бы и сам хотел знать ответ на него.

— Ты никак вздумал мне угрожать? — Канат так и уперся глазами в сжигателя мостов.

— Видишь ли, сержант, я давно привык действовать в одиночку, а потому стал несколько обидчивым, не таким толстокожим, как некоторые. Хорошо, я возьму твой взвод. Я даже стану выполнять твои приказы, если только они не покажутся мне дурацкими. Если что-то вдруг будет тебе не по нраву, изложи свои претензии моему сержанту, когда его увидишь. Скворец — так его зовут. Кроме императрицы, он — единственный человек, которому я подчиняюсь безоговорочно. Тебе нужна моя помощь? Отлично. Я готов помогать… до поры до времени.

— Все ясно: Мехар выполняет тайную миссию, — пробормотал Эброн. — Скорее всего, это поручение самой Ласин. Возможно, он вернулся к когтям, откуда и начинал.

Канат задумчиво поглядел на Калама, затем пожал плечами.

— У меня уже голова болит от этих разговоров. Пора спускаться вниз.

Калам смотрел, как сержант протискивается между солдатами.

«Ох, чувствую, не больно-то мне здесь понравится».

В очаге дотлевали последние угли. Фелисин-младшая давно ушла. Геборик неподвижно сидел в сумраке своего шатра. Потом он все же заставил себя встать и подбросить в очаг пару сухих навозных лепешек. Ночной холод пробирал старика до костей, даже невидимые кисти рук ощущались двумя кусками льда.

Его ждало последнее путешествие. Недолгое. И отправиться туда он должен один. Да, Геборик был слеп, но здесь его слепота почти ничем не отличалась от слепоты зрячих. Пропасть смерти — блеснет ли она издали или разверзнется со следующим шагом — всегда была неожиданностью. Обещанием разом оборвать цепь бесконечных вопросов. Смерть не предлагала ответы, но по ту сторону завесы они и не требовались. Довольно того, что прекратятся вопросы.

«Наверное, это приносит облегчение каждому, кто умирает. Даже жаждущим ответов. Смерть не только обрывает цепочку вопросов. Она дает нам иллюзию избавления».

Сколько бы дорог ни прошел человек и какими бы длинными они ни были, в конце концов жизнь обязательно выведет его на эту, последнюю дорогу. Подведет к самому краю, и… все. А там он узрит то, что видит каждый: одиночество смерти, скрашенное ее последним подарком — безразличием.

Пусть боги грызутся за его душу на своем презренном пиру, норовя утащить добычу друг у друга из-под носа. А если кто из смертных и будет горевать по нему… Впрочем, не по нему. По самим себе, ибо одним попутчиком на жизненной дороге у них станет меньше.

Кто-то постучал по пологу с внешней стороны и, не услышав ответа хозяина, откинул его и вошел внутрь.

— Ты никак решил устроить из шатра погребальный костер? — спросил Л’орик.

Слова высшего мага вернули Геборика к действительности. По лбу старика струился пот. В шатре было нечем дышать. Должно быть, он и сам не заметил, как побросал в очаг едва ли не все навозные лепешки.

— Над твоим шатром прямо аж зарево стояло, — продолжал Л’орик. — Выйди наружу, отдышись, пока очаг не утихомирится.

— Я предпочитаю жару ночной промозглости, — возразил Геборик. — Лучше скажи, что привело тебя ко мне?

— Мне вполне понятно твое нежелание говорить об Управителе Колоды. К чему раскрывать подробности перед Бидиталом и Фебрилом? Я тоже не стану ничего у тебя выпытывать. Предлагаю… обмен сведениями. Все, что будет здесь сказано, останется между нами. Больше никто ни о чем не узнает.

— С какой стати я должен тебе верить, Л’орик? Ты таишься ото всех, даже от Ша’ик. Я до сих пор понятия не имею, почему ты вообще оказался в свите Избранницы и что заставляет тебя участвовать в ее войне.

— Одно это уже должно подсказать тебе, что я отличаюсь от всех прочих, — парировал Л’орик.

— Меня не впечатляет твоя таинственность, — усмехнулся Геборик. — Какой еще обмен сведениями? Да и что интересного ты можешь мне сообщить? Начнешь рассказывать о замыслах Фебрила? Мне и так известно, что он глуп. Думаешь, я не знаю об извращениях Бидитала? Погоди, вот найдется малолетняя жертва посмелее и всадит ему нож между ребер. Ну, про кого еще ты можешь мне поведать? Про Корболо Дома и Камиста Релоя? Эти двое думают, что империя, которую они предали, находится при смерти, но это далеко не так. Жалкие преступники — вот они кто. А за отступничество их души обречены на вечные муки… Кто еще остался? Вихрь Дриджны? Эта пустынная богиня всегда вызывала во мне раздражение, и со временем оно только растет. Как видишь, Л’орик, меня тебе завлечь нечем.

— Неужели совсем уж нечем, Геборик Легкая Рука? Кажется, так тебя когда-то звали? А вот и неправда. Все-таки есть кое-что, не дающее тебе покоя. Я не собираюсь тебя обманывать, будем говорить начистоту. Да, меня интересует Управитель Колоды. А тебя — громадная длань из зеленого самоцвета, что высится там, в отатараловых песках. Однажды ты дотронулся до нее, и с тех пор эта рука преследует тебя в снах.

— Откуда ты узнал о… — Старик не договорил. Его снова прошиб пот, но теперь уже холодный.

— А откуда ты узнал об Управителе Колоды? Давай не будем изводить друг друга подобными вопросами, иначе наш разговор может растянуться на целую вечность. Ну что, Геборик, согласен? Я могу начинать рассказ?

— Нет. Не сейчас. Л’орик, я очень устал за день. Давай лучше завтра.

— Промедление может оказаться… губительным… Вижу, ты и впрямь утомлен. Сделать тебе твой любимый настой?

Участливый вопрос тронул старика, и он опустил голову.

— Л’орик, обещай мне, что… когда настанет последний день, ты будешь… далеко отсюда.

— Пока я не берусь тебе этого обещать. Надо подумать. Кстати, где у тебя хен’бара?

— Висит в мешке. Прямо над котелком.

— Ну да, точно. Как же я не заметил?

Зашуршали сухие цветочные головки, затем послышался плеск воды, наливаемой в котелок.

— Может, ты слышал, что в некоторых старинных трактатах, посвященных магическим Путям, упоминается о триединстве Рашана, Тира и Меанаса? — спросил чародей, продолжая готовить настой. — Вроде бы когда-то они были тесно связаны между собой.

Геборик кивнул:

— Ничего удивительного. Все они — разновидности Куральда. Ну а люди привнесли в древние Пути тисте анди свою сумятицу. Я не слишком разбираюсь в магических Путях. Похоже, ты знаешь об этом куда больше моего.

— Есть кое-какие намеки на соперничество между Тьмой, Тенью и, предположительно, Светом. Ты прав: путаницы там немало. Достаточно сказать, что Аномандер Рейк заявил о своих притязаниях на Трон Тени.

От запаха готовящегося настоя Геборика, как ни странно, потянуло в сон.

— Неужели? — довольно равнодушно спросил он.

— Представь себе. Он велел соплеменникам охранять его. От кого? Вроде бы от тисте эдур. Людям не понять хитросплетений истории этих народов. Нам даже трудно представить, что значит жить тысячи лет. У нас ведь как? Появляется кто-то, кого не устраивает существующий порядок вещей. Он уничтожает этот порядок и, если ему раньше самому не сломают шею, устанавливает свой. К счастью, таких «ниспровергателей основ» немного; они возникают в разное время и на разных континентах, а потом либо исчезают, либо умирают. А у тисте анди и тисте эдур… они живут век за веком и никак не желают успокоиться. Ты же историк, Геборик. Припомни самого отвратительного тирана во всей человеческой истории и представь, что он вечен. Если за тридцать лет правления мерзавец успел пролить реки крови, только вообрази, что он натворит за триста? А за три тысячелетия?

— Ты упустил один нюанс, Л’орик. Люди намного кровожаднее. Я что-то ни разу не слышал о том, чтобы у тисте анди или у тисте эдур были тираны.

— Возможно, я употребил неудачное слово. Я имел в виду личность, наделенную огромной силой, одновременно созидательной и разрушительной. Взять ту же Малазанскую империю. Замысел ее создания принадлежал одному человеку — Келланведу. А что, если бы Келланвед был вечен?

Рассуждения мага заинтересовали Геборика, выдернув его из тягучей дремы.

— Вечен? — скрипуче рассмеялся бывший жрец Фэнера и бывший историк. — А ведь в каком-то смысле так оно и есть. Существует одна очень важна особенность, которую тебе следует учесть, Л’орик. Когда-то тисте анди и тисте эдур грызлись только между собой. Но теперь в их игры вовлечены также и люди. А люди не обладают ни терпением, присущим представителям данной расы, ни их удивительной отрешенностью. Куральд Галейн и Куральд Эмурланн — уже не те чистые магические Пути, какими были в древности. Они загажены человеческим присутствием. Ты спросишь: а как же Меанас и Рашан? Возможно, оба являются дверями, ведущими в мир Тени и в мир Тьмы. Вполне вероятно, что все куда более запутанно. Ну сам подумай: разве могут Тьма и Свет не быть связаны с Тенью? Они же взаимозависимы. Об этом еще древние ученые говорили. Мать, отец и ребенок… постоянно ссорящаяся семейка. Только сейчас к ней добавились также внуки и прочие родственники.

Геборик ждал, что Л’орик немедленно отзовется. Ему было любопытно: как-то чародей воспримет его рассуждения? Однако тот молчал. Старик напряг зрение, силясь разглядеть собеседника.

Тот сидел будто заколдованный. Одна его рука сжимала глиняную кружку, а другая — ручку котелка. Маг неотрывно смотрел на Геборика.

— Ты почему смолк, Л’орик? Жаль, я не вижу выражения твоего лица.

— Да тут и смотреть не на что, оно сейчас ровным счетом ничего не выражает. Я просто хотел расшевелить тебя. Знал: если я заведу речь о вмешательстве расы тисте в дела людей, ты обязательно скажешь нечто противоположное. Как будто у нас своих забот мало, чтобы еще совать нос в чужой огород.

Геборик промолчал. В голосе Л’орика проскользнула странная нотка, и это почему-то насторожило старика. Мысль, явившаяся следом, была слишком нелепой, и Геборик тут же ее прогнал.

Л’орик наполнил ему кружку.

— Хен’бара на меня уже почти не действует, — вздохнул Призрачные Руки, отхлебнув настоя. — А теперь расскажи мне о нефритовом великане.

— И ты в ответ расскажешь мне об Управителе Колоды?

— Мне не обо всем позволено говорить.

— Это связано с тайнами прошлого Ша’ик?

— Чтоб тебя ударило бивнями Фэнера! Разве о таких вещах можно упоминать в этом крысятнике, где нас могут подслушать?

— Успокойся, старик. Нас никто не подслушивает. Уж об этом я позаботился. И беспечное отношение к тайнам мне несвойственно. Мне, кстати, многое известно из вашего недавнего прошлого.

— Откуда?

— Мы вроде бы договорились не расспрашивать друг друга об источниках сведений. Поверь мне: здесь больше никто не знает, что ты — малазанец и беглый каторжник. Ну, сама Ша’ик, разумеется, не в счет. Тем более что вы с ней бежали вместе. Поверь мне, я умею хранить и свои знания, и свои мысли в тайне и не даю застигнуть себя врасплох. А уж попыток разнюхать, что к чему, предпринимается более чем достаточно. Магических и вообще всяких. Едва ли не каждую ночь.

— Тогда твое отсутствие сразу обнаружат.

— Нет, Геборик. Обнаружится лишь то, что я сейчас спокойно сплю у себя в шатре, а ты — у себя. И никаких разговоров мы с тобой не ведем.

— Очень хочется тебе верить, Л’орик, — вздохнул старик.

Высший маг равнодушно пожал плечами.

Помолчав, бывший жрец вздохнул:

— Если желаешь узнать о прошлом Ша’ик и о том, как оно связано с новым Управителем Колоды, тогда нам нужно побеседовать втроем. Но в этом случае Избранница узнает про тебя больше, чем тебе хотелось бы.

— Тогда скажи мне: новый Управитель появился сразу после поражения малазанцев на Генабакисе? Да или нет? Мост, на котором он стоит, каким-то образом связан со сжигателями мостов — отрядом отборных малазанских воинов? Стражи вокруг Управителя Колоды — это и есть уцелевшие сжигатели, ибо они почти все погибли в Паннионском Домине?

— Я ничего об этом не знаю, но твои догадки кажутся мне верными.

— Стало быть, влияние малазанцев усиливается везде: не только в нашем бренном мире, но и в пределах магических Путей. А теперь они проникли также и в Колоду Драконов.

— Л’орик, ты делаешь ошибку, свойственную многим врагам империи. Ты думаешь, будто все малазанцы объединены общностью целей и замыслов. Нет, маг, на самом деле все гораздо сложнее. Не верится мне, что новый Управитель Колоды служит императрице. Он из тех, кто ни перед кем не преклоняет колен.

— Тогда почему на карте изображены сжигатели мостов?

Геборик чувствовал, что этот вопрос не дает Л’орику покоя, но решил подыграть ему:

— Наверное, Управитель Колоды имел к ним какое-то отношение.

— Юлишь, старик? Скорее всего, он сам служил в этом отряде… Ага, картина начинает проясняться.

— Да неужели?

— Скажи, ты слышал о духовидце по имени Кимлок?

— Что-то припоминаю. Но он не из этих краев. Может, из Каракаранга? Или из Руту-Джелбы?

— Сейчас он живет в Эрлитане. Не станем касаться его истории, она не имеет прямого отношения к нашему разговору. Важно другое. Кимлок — таннойский жрец. Похоже, сравнительно недавно он встречался с кем-то из сжигателей мостов. Только так можно объяснить его поступок. Знаешь, что сделал Кимлок? Он подарил им песню. Таннойскую песнь, которая берет свое начало здесь, в священной пустыне. А Рараку — место рождения сжигателей мостов. Ты понимаешь, насколько это важно?

Геборик, которому вновь стало зябко, отвернулся к очагу и ничего не сказал.

— Разумеется, — продолжал Л’орик, — значение песни несколько уменьшилось, поскольку сжигателей мостов больше нет. А значит, не будет и освящения.

— Надеюсь, что так, — пробормотал старик.

— Чтобы песнь открыла свою силу — а это и есть освящение, — нужно, чтобы сжигатель мостов обязательно вернулся в Рараку. Туда, где некогда родился их отряд. Однако согласись, что это маловероятно.

— Откуда такое странное требование — непременно вернуться в пустыню?

— Видишь ли, таннойская магия подобна кругу. Песня должна стать змеей, кусающей себя за хвост. Сейчас песнь, дарованная Кимлоку сжигателям мостов, представляет собой разорванный круг. Но она прозвучала, а потому живет и требует завершения… Это как магическое заклинание, действующее до тех пор, пока его не снимут.

— Ясно. А теперь расскажи мне о нефритовом великане.

Л’орик кивнул. Налив и себе в кружку настоя хен’бары, он сел напротив Геборика.

— Первого из них нашли под землей, в отатараловых рудниках.

— Первого?!

— Да. Все рудокопы, отважившиеся подойти близко… Нет, они не умерли и не сгорели заживо. Они бесследно исчезли. В других копях нашли части еще двух великанов. Все три жилы наглухо закрыли. Эти гиганты — пришельцы из другого мира, которые вторглись к нам.

— Они явились сюда лишь затем, чтобы сразу же попасть в отатараловые путы, — пробормотал бывший жрец.

— А ты догадлив, Геборик Легкая Рука. Похоже, кто-то заранее знал об их появлении и приготовился к достойной встрече. Кто-то или что-то, отводящее угрозу от нашего мира.

— Думаю, ты ошибаешься, Л’орик, — замотал головой старик. — Дело в том, что сам портал, через который они прибыли, порождал отатарал.

— Ты в этом уверен?

— Нет, конечно. С отатаралом связано столько тайн и загадок, что нельзя быть уверенным ни в чем. Был один книжник — запамятовал его имя, — так он вообще считал, что этот металл якобы образуется посредством уничтожения всех составляющих магии. Что-то вроде окалины. Тот ученый назвал это полным изъятием первичной силы, которая есть во всем: от камня до людей.

— А он не высказал догадок, как подобное может происходить?

— Нет.

— Похоже, здесь тоже присутствует магия, но совсем иного свойства. Противоположная нашей. Она-то и пожирает дотла всю первичную силу.

— Полагаю, не каждый бог сумел бы справиться с нефритовыми великанами, — заметил Геборик.

— Но кто-то все-таки справился. Может, применил некий особый обряд, вроде Ритуала Телланна, — предположил Л’орик.

— Или же они избрали другой способ, — чуть слышно пробормотал его собеседник, потянувшись к кружке. — Например, призвали Увечного Бога.

Услышав подобное заявление, маг застыл с открытым от изумления ртом и некоторое время так и сидел, разглядывая затейливую татуировку на коже бывшего жреца Фэнера. Молчал и Геборик, потягивая остывающий настой хен’бары.

— Хорошо, старик, я поведаю тебе еще кое-что. Чувствую, что должен это рассказать. Просто обязан, хотя попутно ты узнаешь многое и обо мне самом.

Л’орик говорил долго, а Геборик сидел и слушал. Стены грязного шатра куда-то исчезли. Тепло очага уже не доходило до него. Не осталось никаких ощущений, кроме одного-единственного: старику казалось, что его призрачные руки держат на себе тяжесть всего мира.

Взводный маг Бутылка лежал в травянистой ложбинке. В трех десятках шагов от юноши горел костер, возле которого сидели его товарищи. Сержант Струнка (Геслер почему-то называл его Скрип) несколько раз окликал мага, но Бутылка не отвечал: ему было не до этого. Закрыв глаза, он вслушивался совсем в другой разговор, стараясь, чтобы беседовавшие не заподозрили его присутствия. Пока что это ему удавалось, но требовало изрядного напряжения сил.

Бабушка чародея, оставшаяся в Малазе, могла гордиться внуком. Она не раз говорила ему: «Не заглядывайся на магические Пути, внучок. Глубинная магия — она куда древнее и надежнее. Ищи корни и нити, корни и нити. Ищи пути в земле. Их там — целая паутина, и они соединяют между собой все живое. То, что на земле, в земле, в небесах и в воде… все связано незримой паутиной. И ты ею тоже опутан. По нитям этой паутины можно добраться куда угодно. В тебе есть эти способности. Не зря я тебя учила…»

И юный маг двигался по нитям, хотя вовсе не собирался отказываться от магических Путей. Прежде всего — от Меанаса. Бутылке нравилось играть с иллюзиями, придавая им нужный облик и заставляя окружающих воспринимать все иначе, чем было в действительности. Такая игра отнюдь не была пустой забавой.

Но сейчас Бутылке требовалась именно древняя магия, которой учила его бабушка. Только так он мог оставаться незамеченным. А осторожность в подобных делах важнее всего. Бутылка двигался по нитям, тянущимся к мотылькам-накидочникам, ризанам, клещеблохам и кровным слепням. Все эти бессловесные твари вились вокруг шатра, сновали по его стенкам, совершенно не понимая смысла того, о чем беседовали внутри. Зато Бутылка все прекрасно понимал и слушал очень внимательно. Вернее, говорил только незнакомец. Ни адъюнктесса, ни верховный кулак Гамет его не перебивали.

Длинный и узкий пролом в каменном полу наискось перегораживали копья. К ним была привязана крепкая веревка, спускавшаяся глубоко вниз, где шумели воды подземной реки. Оттуда тянуло сыростью и прохладой.

Калам присел на корточки, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте.

— По этой веревке они и спустились, — пояснил стоявший рядом сержант Канат.

— Не иначе, как Худ дернул капитана и лейтенанта туда полезть, — отозвался Калам. — Только зачем? Детское любопытство проснулось?

— Если убрать факелы, увидишь на дне свечение. И не только. Там кто-то лежит. Похож на человека, но ростом вдвое выше.

— Что значит «похож на человека»?

— То и значит… Лежит в полном боевом облачении, раскинув руки.

— Так убери факелы. Я хочу взглянуть.

— Да ты никак мне приказываешь, капрал? Между прочим, твой дружок-демон исчез. Как сквозь землю провалился.

— Демонам это свойственно. По-моему, тебе и остальным солдатам нужно лишь радоваться его исчезновению. Слушаю я тебя, сержант, и все больше убеждаюсь: засиделся ты в этой крепости. Не удивлюсь, если у тебя голова разучилась соображать. Не волнуйся, я прекрасно помню, какое место ты отвел мне в своем отряде, и вот что тебе скажу. — Калам повернулся к сержанту. — Я не был и не буду солдатом твоего отряда. Я — сжигатель мостов, а ты — из Ашокского полка. Если этого тебе мало… что ж, назову свое прежнее звание: командир пятерни, как в «Когте» именуют отряды. А потому отдавать мне приказы могут лишь трое: командир когтей Шик, адъюнктесса и сама императрица… А теперь повторяю: убери отсюда эти факелы!

Канат вдруг улыбнулся.

— Хочешь встать во главе нашего отряда? Изволь, я готов передать тебе командование. Но с Ирризом мы намерены расправиться сами.

Он потянулся и снял со стены первый из нескольких чадящих факелов.

Странная покладистость Каната насторожила Калама.

«Они дождутся, пока я усну, а там… Боги милосердные. Мне куда спокойнее действовать в одиночку. И куда только подевался этот проклятый демон?»

— И вот еще что, сержант. После того как ты соберешь факелы, предупреди своих, чтобы готовились в путь. Мы уходим отсюда.

— А как же капитан и лейтенант?

— Либо утонули, либо подземная река их куда-то унесла. Сомневаюсь, что они вернутся.

— Ты не можешь этого знать, ибо…

— Давай рассуждать логически, Канат, — перебил его Калам. — Эти двое пропали не сегодня. Если они вдруг остались целы, значит выбрались на поверхность в другом месте. Хотя сам я в это мало верю. Довольно препирательств, сержант. Действуй.

— Так точно… слушаюсь.

Держа в каждой руке по факелу (остальные он погасил), Канат побрел наверх. Калам остался возле пролома в полном одиночестве. Он слушал затихающие шаги сержанта и ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

Далеко внизу, на глубине, светился тот самый неведомый воин в доспехах, о котором рассказывал сержант. Смутная фигура, дрожащая под бурным течением подземной реки.

Убийца вытянул веревку, прикинув ее длину. Двадцать локтей. На самом деле она гораздо длиннее, просто часть веревки обмотана вокруг копий. Тогда Калам нашел увесистый обломок камня, привязав его к холодному как лед нижнему концу веревки. Такой тяжелый булыжник не улетит в сторону, и веревка наверняка дотянется до таинственной светящейся фигуры.

Камень стремительно рухнул вниз, увлекая за собой веревку. Тяжело заскрипели копья. Наконец веревка размоталась на всю длину. Калам пригляделся. Он рассчитывал, что булыжник опустится прямо на грудь великана. Должно быть, так же рассуждали и капитан с лейтенантом. Как бы не так! Камень находился совсем близко, однако висел в воздухе.

«Ох и огромен же ты, мерзавец, — подумал убийца. — Но ничего, я до тебя доберусь».

Не зная, что еще предпринять, Калам взялся за верхний конец веревки и вдруг обнаружил, что та привязана к копью не впритык, в запасе оставалось еще несколько локтей. Он быстро расширил петлю и, держа веревку обеими руками, стал опускать ее глубже. Течение относило камень в сторону, но Калам все же добился своего. Теперь камень лежал на груди великана.

«Худ меня побери. Ничего себе высота, если отсюда мой булыжник видится крошечным камешком!»

Светящаяся фигура была громадной, втрое выше человеческого роста. Капитан с лейтенантом не угадали ее истинных размеров. Возможно, это стоило им жизни.

Калам еще немного полюбовался на странный свет, идущий из глубины, а затем стал поднимать камень наверх.

И вдруг рука великана ухватила веревку, потянув ее на себя. Калам не успел отпрянуть от пролома. Чтобы не упасть, убийца вцепился в связку копий. Великан дернул снова. Копья треснули и обломились, будто прутики. Сжигатель мостов полетел в ледяной поток, продолжая цепляться за веревку.

Вода обожгла его холодом, уши заложило. Руки великана поймали Калама и потащили беднягу вниз. Сквозь широкую сетку забрала на него глядело звероподобное лицо. Вернее, клочья лица. И зубы рта, не имевшего губ.

В мозгу прозвучали слова гиганта: «Те двое ускользнули от меня… но ты никуда не денешься. Я очень голоден».

«Ах, голоден? — мысленно переспросил Калам. — Вот тебе на закуску!»

И всадил оба кинжала в грудь великана.

Великан взревел и вдруг стремительно вытолкнул Калама вверх. Рискуя сломать себе запястья, тот вцепился в рукоятки кинжалов. Поток не успел подхватить Калама, и он вылетел в пролом, сопровождаемый фонтаном брызг. Острый край располосовал ему сапог, но это было еще не самое страшное. Бедняга с размаху ударился о низкий потолок и, утратив способность дышать, упал на камни. Чтобы ненароком опять не угодить в пролом, бывший сжигатель мостов уперся локтями в пол.

Калам замер, пытаясь прийти в себя. Рядом валялся его сапог. Наконец легкие ощутили глоток ледяного воздуха.

По лестнице застучали шаги, и появился Канат. В одной руке он держал меч, а в другой — чадящий факел. При виде мокрого, распростертого на полу Калама сержант немало удивился.

— Ты чего это тут разлегся? — спросил Канат. — Что здесь вообще произошло? Кто шумел? А копья куда подевались?

Калам перевернулся на другой бок и осторожно заглянул вниз. Кровавая пена — это все, что ему удалось увидеть.

— Прекратите, — прошептал он.

— Что прекратить? Я тебя не понимаю? Видишь, что с водой делается?

— Прекратите… черпать воду… из этого колодца.

Человеческий обрубок, бывший когда-то генабакийским рабовладельцем, вовремя дополз до лестницы. Он слышал слова Бидитала и злорадно улыбался.

Дитя, столь обожаемое Карсой Орлонгом, находилось теперь в руках одержимого старика, который очень скоро совершит непоправимое.

Калеку не волновала судьба этой девчонки. Предложение развратного безумца было весьма щедрым. Бидитал не только пообещал вернуть увечному руки и ноги, но также посулил ему возможность жестоко отомстить теблорам. И тогда он вновь обретет утраченное имя. Калека знал: так оно и будет. Обещание мага изгнало из его души весь ужас собственного никчемного существования. Ничего, скоро оборванцы из Зловонных развалин не посмеют пинать его ногами, будто мешок с дерьмом. То-то они покрутятся, когда он станет их хозяином!

Каждый из его обидчиков заплатит сполна. Все заплатят, как только он вернет себе имя.

Снизу донеслись рыдания. Отчаяние не умеет смеяться. Пусть поплачет. Теперь эта девчонка не будет морщить нос, глядя на него. Теперь они похожи. Она получила хороший урок. Хотя и весьма жестоко преподанный — даже бывший рабовладелец это сознавал и представлял, что ей пришлось пережить там, внизу. Он содрогался от мысленных картин и одновременно злорадно улыбался. Да уж, славный урок.

Заслышав шаги снизу, калека торопливо сполз со стены, вернувшись под лучи заходящего солнца. Скрип песка, хруст черепков — все привычные звуки, сопровождавшие движение, почему-то напоминали ему лязг цепей. Невидимых цепей, тянувшихся вслед за ним.

Прошло шесть дней. Позади остался город Лато-Ревей. Карса устроил себе привал, улегшись в тени широколиственной гульдиндхи. За его спиной тянулась целая роща таких деревьев. Невдалеке по равнине пылило козье стадо, перегоняемое двумя погонщиками. За их спинами виднелась деревушка. Крыши ее невысоких домов были покрыты пальмовыми листьями. Синеву неба туманил дым очагов, которые топили сухим навозом.

Скоро зайдет солнце, и можно будет продолжить путь. Пожалуй, здешние края были самыми населенными из всех уголков Семиградья, какие Карсе довелось повидать. Поэтому теблор осторожничал и передвигался лишь в темноте.

Равнину перерезали многочисленные оросительные канавы. Здесь не было нужды беречь воду — придорожные колодцы встречались почти через каждую лигу, а то и чаще. Еще одной особенностью равнины было множество селений и дорог. Даже у натианских низинников Карса не видел столько дорог, сколько здесь. Чаще всего они шли вровень с канавами: узкие, пыльные, с глубокими колеями. От них разительно отличались имперские дороги, построенные малазанцами. Эти были прямыми, пролегали по насыпям, а их ширина легко позволяла разъехаться двум повозкам. Но, несмотря на то что польза малазанских дорог была очевидна, за последний год им здорово досталось. Мятежники и их сторонники портили насыпи, вырывая оттуда камни, опрокидывали столбы, отмечающие лиги. Придорожные канавы они, к счастью, не тронули. В этих канавах Карса обычно и проводил светлое время суток.

Деревня, что виднелась впереди, стояла на перекрестке двух малазанских дорог. Над крышами домов возвышалась широкая четырехугольная башня. Известняк ее стен почернел от копоти пожаров. И сейчас еще из окон и бойниц поднимались струйки дыма. Когда солнце скрылось за горизонтом, в башне не осветилось ни одно окно.

Скорее всего, в селении сейчас находились мятежники из Воинства Апокалипсиса. Перекресток дорог — слишком удобное место, чтобы им пренебречь. Карса не собирался показываться в деревне. Теблор странствовал сам по себе, и никого не касалось, куда и зачем он идет. Похоже, западная часть Семиградья не так сильно пострадала от мятежа. Разрушенные дома и истоптанные поля попадались здесь редко. На городских и деревенских улицах не валялись разлагающиеся трупы. Может, здесь было не так много малазанских торговцев и землевладельцев? Или же все местные гарнизоны были отозваны в главные города: Каюм, Сарпачию и Угарат. Возможно, малазанцы предпочли уйти вместе с солдатами. Если так, то это вряд ли их спасло.

Карсу угнетало сознание того, что он почти безоружен (малазанский короткий меч, которым он пользовался вместо ножа, не в счет). Он бы давно сделал себе новый меч, однако в здешних местах не было подходящей древесины. Помнится, Леоман рассказывал ему о железных деревьях, растущих в Ягг-одане. Придется ждать, пока он туда доберется.

Стемнело. Карса встал, надел на плечи мешок и двинулся вдоль края рощи. Одна из имперских дорог вела в нужном ему направлении. Скорее всего, она соединяла Лато-Ревей со священным городом Угаратом. Если хоть один из мостов через реку Мерсин уцелел, то явно где-нибудь на этой дороге.

Деревню Карса обогнул с северного края, двинувшись прямо по полю. Колосья доходили ему до колена, земля была влажной после полива. И откуда, интересно, здешние крестьяне берут воду? Наверное, из какой-нибудь близлежащей реки. Теблорский воин стал думать о разных приспособлениях, помогающих удерживать воду в оросительных канавах. Затем его мысли перекинулись на крестьянское ремесло.

«Неужели здешние низинники всю жизнь гнут спину, возделывая поля? — Карса поморщился. — Ради чего? Чтобы хозяева богатели еще больше, а работники довольствовались жалкими крохами и от непосильного труда старились раньше времени? Какое никчемное существование!»

И чего его вдруг потянуло рассуждать об участи землепашцев? Карса усилием воли попытался думать о Ягг-одане, но мысли о богатстве и бедности никак не шли из головы. Предводители мятежников любили говорить о равенстве, о том, что после изгнания малазанцев жизнь простых людей станет иной. Теблор усмехнулся.

«Малазанцев здесь почти не осталось, а что изменилось в жизни местных крестьян? Место богатых чужаков заняли состоятельные соплеменники. И не все ли равно, какого цвета хомут у тебя на шее?»

Карса всегда считал, что находится в свите Ша’ик лишь временно. Война, которую предстояло вести Избраннице, — не его война. Вихрь Дриджны ничего не изменит в Семиградье. Прольются реки крови, но все останется по-прежнему.

Он перепрыгнул через канаву, продрался сквозь густой кустарник и оказался на краю неглубокой ямы длиною в тридцать и шириною в двадцать шагов. Сюда жители близлежащих селений свозили отбросы, но даже эта зловонная груда не могла полностью скрыть торчащие человеческие кости.

Вот и ответ, куда делись здешние малазанцы. Земля, которую они захватили, стала их могилой. А те, кто на них работал, наверняка хвастались друг перед другом числом размозженных голов и перерезанных глоток.

«И опять, Карса Орлонг, нам показывают истинную сущность низинников. — В голосе Байрота Гилда ощущались язвительность и горечь. — Они любят похваляться своими добрыми делами, но не могут и шагу ступить, чтобы не сотворить зло. Их святость лжива. Хорошенько узнай их повадки, воитель, ибо тебе предстоит воевать с низинниками».

— За это время, Байрот Гилд, я не ослеп и не поглупел.

«Тут неподалеку есть место, которое считается нечистым, — раздался голос Делюма Торда. — Это весьма древнее место. Здешние жители всегда обходили его стороной».

«Не всегда, — возразил ему Байрот. — Иногда их гнал сюда страх. Сейчас тут сохранилась лишь часть прежней силы. Но она осталась. Она зовет. Ты согласен пойти туда, воитель?»

Карса обогнул яму. Впереди виднелось нечто, похожее на остатки древних строений: фрагменты земляных валов и каменных стен. Правильнее сказать, зрелище сие проступало сквозь заросли колючих кустарников и щетину желтой травы. Все эти странные курганы кольцом окружали главный — круглый холм с плоской вершиной, слегка покосившейся от времени. На вершине темнели камни. Они тоже стояли косо, но чувствовалось, что так их изначально поставили неведомые строители.

Некогда священное, сегодня это место превратилось в отвратительную свалку. Низинники стаскивали сюда камни и сор со своих полей. Вокруг центрального холма возвышались целые горы сгнивших пальмовых листьев, обломки деревянных плугов, черепки битой посуды, кости и целые скелеты волов, овец и коз.

Петляя между нагромождений мусора, Карса поднялся на вершину главного холма. Ближайший из камней был высотой ему по пояс. Щербатую поверхность покрывали письмена, выведенные древесным углем. Карса узнал тайный язык семиградских низинников, недоступный малазанским захватчикам.

— Вряд ли это место обходят стороной, — заметил он, вспомнив слова Делюма.

Больше половины камней было либо разрушено, либо опрокинуто. На самом деле их длина превосходила рост теблора; просто древние строители погружали камни глубоко в землю холма. Сама вершина была испещрена ямами.

«Осквернение святыни — самый верный признак страха. Нет, Карса Орлонг, местные жители очень боятся этого холма. Иначе ты увидел бы здесь полное запустение».

Карса в ответ только ухмыльнулся. Обходя ямы (некоторые были полны засохших испражнений), он добрался до середины холма. Там стояла пирамидка, сложенная из четырех каменных плит. Вокруг нее не росло ни травинки. Только обломки угля и… кусочки костей.

Юноша присел на корточки, поднял один из таких фрагментов и стал разглядывать. Бледный звездный свет играл на обломке черепа с чернеющей глазницей. Теблор мысленно прикинул размеры черепа: наверное, тот принадлежал низиннику, только рослому.

— Байрот Гилд и Делюм Торд, скажите, чувствует ли кто-то из вас присутствие бога или духа?

«Нет», — коротко ответил Делюм.

«Воитель, здесь был похоронен шаман, — заговорил Байрот. — Прежде чем его похоронить, ему отсекли голову и поместили на вершину пирамиды, на стыке четырех камней, что до сих пор глядят на север, юг, запад и восток».

— А кто сбросил оттуда его череп? Тоже низинники?

«Не знаю, воитель. Возможно, их далекие предки. Могу только сказать, что это произошло давно: сотни, а может, тысячи лет тому назад. Дух шамана утратил способность видеть».

— А мне-то какая польза от этого места? — осведомился Карса.

«Это проход».

— Проход куда? Во владения Худа?

«Нет, воитель. Он ведет на запад, на просторы Ягг-одана. Тропа сия пролегает по миру снов. Вступи на нее, и твое путешествие сократится до нескольких дней. Тропа и сейчас проходима. Совсем недавно по ней переправилась целая армия».

— Верно, армия призраков? Но я пока еще не стал одним из них.

«Самая обычная армия, — ответил Делюм Торд. — Мы проводим тебя в мир снов, воитель. Как и погребенный здесь шаман, мы не живы и не мертвы. Худу не найти наши души, ибо они путешествуют вместе с тобой. Это лишь усиливает ненависть бога смерти к тебе, воитель».

— Ненависть?

«Ну да. Ты же забрал наши души и не желаешь отдавать их ему. Упорно не желаешь. Уж не намерен ли ты сам сделаться хранителем душ? Неудивительно, что Худа это пугает. Когда он в последний раз встречал соперника?»

Карса хмуро сплюнул.

— К чему мне становиться его соперником? Я бы давно разбил все цепи, если бы мог. Освободил бы всех, даже тебя и Байрота Гилда.

«Повремени с нашим освобождением, воитель».

— Вы с Байротом, пожалуй, единственные, кто не торопится на свободу.

«Тебе это не нравится?» — ехидно осведомился Байрот.

Карса не ответил. Он вдруг понял, какой выбор ему предстоит сделать в ближайшем будущем.

«Если разбивать цепи, то все подряд. Освобождать и своих врагов и… своих друзей. Худ ждет не дождется, когда настанет этот день».

«Ты научился прятать от нас свои мысли, Карса Орлонг. Нам это не по нраву».

— Я — воитель. Ублажать вас не моя забота, — довольно резко ответил соратникам Карса. — Может, вы жалеете, что отправились со мной?

«Нет, Карса Орлонг. Пока не жалеем».

— Тогда проводите меня на тропу в мире сновидений.

В воздухе ощутимо похолодало. Повеяло знакомыми ароматами. Так пахло весной на высокогорьях, когда из-под снега освобождались мхи и лишайники. Запах пробудившейся жизни. Окрестные поля и сам холм исчезли. Карса стоял на северной равнине, под низко нависшим свинцовым небом.

Вдаль уходила широкая тропа. Пятнистый мох был плотно примят, а кое-где вырван с корнем. Похоже, здесь и впрямь прошла целая армия. Следы были достаточно свежими. Юноша вглядывался в горизонт, почти надеясь увидеть последние шеренги. Нет, никого. Только голая, без единого деревца, равнина с невысокими холмами.

Карса двинулся по следам исчезнувшей армии.

В мире, куда он попал, не существовало времени. Небо не меняло свой цвет. Где-то далеко, у самого горизонта, иногда пробегали стада, но с такого расстояния не представлялось возможным разглядеть, что это за животные. Несколько раз над головой Карсы проносились какие-то длинношеие птицы. Они всегда летели острым клином, направляясь туда, откуда пришел теблор. Если не считать жужжания редких насекомых, в этом мире было неправдоподобно тихо.

Ничего удивительного; это же мир сновидений, который посещали теблорские старейшины в поисках судьбоносных знаков и знамений. Однажды Карса уже побывал здесь, когда его тело металось в горячке, а душа отправилась на встречу с Уригалом.

Он продолжал путь.

Становилось все холоднее. Окрестные мхи и лишайники покрывала корка инея. Запахло талым льдом. Еще через тысячу шагов на серо-зеленом пространстве забелели первые островки снега. Позже к ним добавились куски льда. Казалось, они упали с неба и застряли среди мхов. Многие льдины были величиной с повозку низинников и даже еще крупнее. Холмы сделались выше и круче. Их склоны покрывали глубокие борозды, проделанные талыми водами. Тускло желтели проплешины песчаника. Ледяной коркой поблескивали валуны.

«Воитель, мы подошли к границе нового магического Пути, — послышался в мозгу голос Байрота Гилда. — Для той армии он оказался враждебным. Вспыхнула война».

— Скажи, Байрот, а как далеко я ушел в своем мире? Сколько еще идти до Угарата и Сарпачии?

Смех призрака был похож на скрежет валунов:

«Ты давно уже оставил их позади, Карса Орлонг. Сейчас ты приближаешься к землям Ягг-одана».

Надо же, а ведь он провел здесь всего полдня.

Следы продвижения армии становились все менее заметными. Мох уступил место мерзлому камню. Карса вступал в долину черных скал.

Под каменными плитами лежали тела. Распластанные, придавленные.

«Карса Орлонг, намерен ли ты освободить этих узников?»

— Нет, Делюм Торд. Я миную это место, ничего здесь не тронув.

«Но здешние узники — не форкрул ассейлы. Многие уже мертвы, ибо у них не было силы своих предков. Однако есть и живые, и они еще долго останутся таковыми. Возможно, сотни и даже тысячи лет. Ты больше не веришь в милосердие, Карса Орлонг?»

— Дело не в том, во что я верю или не верю, Делюм Торд. Я не стану касаться того, чего не понимаю. Довольно слов.

Вскоре страшная долина осталась позади.

Теперь перед ним простиралось ледяное поле, изрезанное трещинами. Кое-где под серыми небесами блестели лужи воды. Куда ни глянь — повсюду на льду виднелись кости. Человеческие. Погибшие исчислялись тысячами. Карсе уже доводилось встречать подобные кости: на некоторых из них еще оставались высушенные куски мяса и жил. Тут же валялись обломки каменного оружия, клочки полусгнившего меха, шлемы из рогатых черепов и полуистлевшая одежда из звериных шкур.

Останки погибших воинов лежали широким полукругом перед невысокой четырехугольной башней. С выщербленных камней ее стен свисали напластования льда. Двери не было; за проемом скрывалась темнота.

Проваливаясь в снег, давя ногами лед, Карса направился к башне.

Вход оказался достаточно высоким, и теблору не понадобилось нагибаться… На каменном полу валялись изрубленные в куски тела. В ходе сражения досталось столу, скамьям и прочей нехитрой мебели. Наверх вела винтовая лестница.

Карса остановился, приглядываясь к обломкам скамеек. Чувствовалось, они были сделаны для великанов вроде него самого. Значит, в башне обитали не низинники. Тогда кто же? Надеясь отыскать ответ на верхнем этаже, теблор стал подниматься по обледенелым ступеням.

Здесь, как и внизу, имелось лишь одно-единственное помещение с высоким потолком. Когда-то вдоль всех стен тянулись деревянные полки. Их обломки вместе с изорванными, измятыми и растоптанными свитками и книгами были разбросаны повсюду. От разбитых пузырьков и глиняных банок пахло чем-то терпким и едким. Громадный стол был разрублен надвое, и одна его половина застыла у стены, выставив тяжелые неуклюжие ножки. А в углу, на каменных плитах пола, наспех расчищенных от следов погрома…

— Здравствуй, теломен-тоблакай. Добро пожаловать в мое скромное обиталище.

— Недавно я сражался с воином, очень похожим на тебя, — не ответив на приветствие, сказал Карса. — Только ростом пониже. Его имя Икарий.

— Должно быть, твой противник — из полукровок. Таких называют яггами. А я — чистокровная яггутка.

Женщина лежала, раскинув руки. Ее окружало кольцо из плоских камней. Еще один камень, крупнее остальных, придавил ей грудь. От камня вился пар. Он поднимался вверх, вступая в сражение с инеем.

— Ты закрылась магией от наступавшей армии? Они искали тебя, но не убили.

— Не смогли убить. Сразу это у них не получилось. Но рано или поздно их Ритуал Телланна разрушит защитный покров Омтоза Феллака, и тогда Ягг-одан погибнет. Уже сейчас на равнины с севера наступают леса, а с юга — пустыня. Каково видеть, как пески засыпают твои родные места?

— Скажи лучше, места, где вы прятались от остального мира.

Женщина попыталась улыбнуться, однако из-за клыков ее улыбка выглядела свирепой.

— Теперь для яггутов это одно и то же.

Карса удивился, не увидев нигде обломков оружия. Доспехов на яггутке тоже не было.

— Значит, когда исчезнет защитный покров Омтоза Феллака, ты умрешь? Однако гибель Ягг-одана волнует тебя сильнее, чем своя собственная участь. Почему?

— Потому что Ягг-одан важнее жизни каждого отдельно взятого яггута. Там сохраняется прошлое: наше и наших близких сородичей-яггов. Кое-кому из них удалось спастись от преследования Логросовых т’лан имассов. Там среди льда бродят древние звери. Во всех прочих местах т’лан имассы давно уже их истребили. Но на Ягг-одане животные сохранились, потому что там нет имассов. Ты прав: это место, где мы прячемся от остального мира.

— А лошади у вас тоже есть?

Яггутка сощурилась. Зрачки ее глаз превратились в щелочки, окруженные жемчужно-серыми полосками.

— Когда-то мы разводили лошадей и ездили на них. Потом лошади одичали. Этих животных осталось немного, поскольку трелли охотятся на них. Каждый год приходят с запада. А способ охоты у них всегда один: подогнать коня к краю обрыва и сбросить вниз.

— Почему же ты не попыталась остановить этих треллей?

— Потому, дорогой воин, что я скрывалась в этой башне.

— Но тебя все равно нашли.

— Да. Дозорные т’лан имассов наткнулись на меня. Я уничтожила почти всех, кроме одного. Он сумел бежать. Я знала: он обязательно приведет сюда армию. Это случилось не сразу, но т’лан имассы никогда не торопятся. Чего-чего, а времени у них всегда в избытке.

— Говоришь, отряд дозорных? И большой?

— Семеро.

— Их останки лежат где-нибудь около башни?

Яггутка снова улыбнулась.

— Сомневаюсь, теломен-тоблакай. Поражение у т’лан имассов считается позором. Они наказывают даже мертвых, причем способы наказания у них достаточно изощренные.

— А другие погибшие — они ведь тоже потерпели поражение?

— По понятиям т’лан имассов, их поражение не было позорным. Они ведь сумели меня пленить.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — буркнул Карса. — Врагов нужно убивать, а не брать в плен.

— Они решили, что убить меня всегда успеют, — пояснила яггутка.

— От Икария исходило зло, а рядом с тобой я ничего такого не ощущаю.

— Зло? Давненько я уже не слышала этого слова. В войне с т’лан имассами ему не было места.

— Я должен пресечь несправедливость, — громогласно объявил Карса.

— Это твое право.

— Иногда необходимость заставляет начисто позабыть об осторожности. Вот бы Делюм Торд сейчас улыбнулся.

— Кто такой Делюм Торд?

Не отвечая женщине, Карса сбросил свой мешок, снял плащ и подошел к месту ее пленения.

— Берегись, воин, — прошептала яггутка. — Это высшее проявление Телланна.

— А я — Карса Орлонг, теблорский воин.

С этими словами он поддел ногой ближайший камень.

Карсу окутала стена обжигающего пламени, но юноша упорно двигался дальше. Нагнувшись, он схватился за камень, лежащий на груди яггутки. Языки огня так и плясали вокруг него, норовя сжечь дотла, однако воитель со звериным упрямством продолжал свое занятие. Подняв камень, теблор отшвырнул его к стене. Камень с грохотом распался на куски.

Пламя угасло. Карса мотнул головой и вновь поглядел на пленную женщину.

Каменное кольцо распалось. Растирая затекшие руки и ноги, яггутка широко раскрытыми глазами смотрела на отважного спасителя.

— Такого я еще не видела, — прошептала она, будто до сих пор не веря в свое освобождение. — Неведение, ставшее оружием. Просто потрясающе, теломен-тоблакай.

Карса склонился над мешком.

— Есть хочешь? А пить?

Женщина медленно села на пол. Т’лан имассы раздели пленницу догола, но ее тело вовсе не страдало от сильного холода, царившего в башне. Внешне она выглядела молодой, однако Карса подозревал, что ее возраст в десятки раз превосходит его собственный. Пока он готовил еду, яггутка внимательно наблюдала за ним.

— Ты говорил, что сразился с Икарием. Обычно тех, кто решался вступить с ним в поединок, ждал один исход — смерть. Как ни странно, но ты остался жив.

— Я не считаю свой поединок с Икарием оконченным. Когда-нибудь мы обязательно встретимся снова.

— А что вообще занесло тебя в эти края?

— Я ищу себе лошадь. Путь был долгим. Мне подсказали, как его сократить.

— Ты говоришь о двух призрачных спутниках, витающих над тобой? Они были правы: путь можно сократить. Но ты серьезно рисковал, вступая в пределы Телланна. — Яггутка осторожно встала. — Ты спас мне жизнь, Карса Орлонг. Чем я могу отплатить тебе?

Юноша поглядел на нее и был приятно удивлено: яггутка оказалась такой же рослой, как и он сам. Ее длинные темные волосы были собраны в хвост за спиной.

— Найди мне лошадь, — попросил теблор.

— И это все, Карса Орлонг? — спросила яггутка, чуть качнув бровями. — Может быть, ты желаешь чего-нибудь еще?

— Нет. То есть да. Я хочу знать твое имя.

— Меня зовут Арамала.

Карса кивнул и продолжил возиться с едой.

— Арамала, расскажи мне, пожалуйста, как можно больше о тех семерых воинах, что нашли твое убежище.

— Хорошо. Но позволь и мне тоже кое о чем спросить. Ты проходил мимо места, где лежат… плененные ягги. Я должна освободить тех, кто еще жив.

— Разумеется.

— Они — полукровки.

— Да, ты мне это уже говорила.

— А ты не задавался вопросом: от кого у них вторая половина крови? Есть какие-нибудь догадки?

Карса покачал головой. Арамала улыбнулась.

— В таком случае мне есть о чем тебе поведать.