Отсчет брежневской эпохи традиционно принято вести с 14 октября 1964 года, когда состоялся знаменитый Пленум ЦК КПСС, на котором был наконец-то отставлен прежний лидер страны Никита Сергеевич Хрущев и новым Первым секретарем ЦК был избран Леонид Ильич Брежнев. Думаю, будет не лишним коротко напомнить хронологию тех событий, ставших рубежными в истории нашей страны.

Когда днем 13 октября 1964 года лайнер с Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном на борту приземлился в правительственном аэропорту Внуково-2, то вопреки давно установленному протоколу у трапа самолета их встречали не все члены высшего руководства, а лишь председатель КГБ В. Е. Семичастный, секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. П. Георгадзе и начальник 9-го Управления КГБ СССР полковник В. Я. Чекалов. С аэродрома все сразу же проследовали в Кремль, где уже полным ходом шло заседание Президиума ЦК, которое продолжалось почти два дня, до вечера 14 октября, то есть до момента созыва внеочередного организационного Пленума ЦК, члены которого буквально накануне прибыли в Москву.

Как это ни странно, но протокол этого заседания не велся, и о содержании состоявшегося разговора можно судить лишь по отрывочным конспективным записям заведующего Общим отделом ЦК В. Н. Малина[1], дневниковым записям Л. И. Брежнева[2] и мемуарам ряда его участников, в том числе П. Е. Шелеста, В. В. Гришина и А. Н. Шелепина[3]. Судя по документам, на этом заседании присутствовали все, за исключением тяжело болевшего Фрола Романовича Козлова[4], члены Президиума и Секретариата ЦК. Однако слово для выступлений в заранее оговоренном порядке получили только 14 человек, а именно Л. И. Брежнев, открывавший и закрывавший это заседание, а также П. Е. Шелест, А. Н. Шелепин, А. П. Кириленко, К. Т. Мазуров, Л. Н. Ефремов, В. П. Мжаванадзе, М. А. Суслов, В. В. Гришин, Ш. Р. Рашидов, Д. С. Полянский, А. И. Микоян, А. Н. Косыгин и Н. В. Подгорный, сменявшие друг друга на трибуне Свердловского зала Большого Кремлевского дворца именно в таком порядке. Все выступавшие с разной степенью эмоций, выражений, примеров и аргументов стали хором обвинять Н. С. Хрущева в попрании всех ленинских норм и принципов коллективного руководства, абсолютно хамском поведении по отношению ко многим своим коллегам по руководящим органам партии и правительства, в крупных провалах во внешней и внутренней политике, создании собственного культа, в бездумных и бесконечных реорганизациях государственно-партийного аппарата, неизбежно приведших к настоящему управленческому хаосу, и других тяжких грехах[5].

Для самого Н. С. Хрущева все это оказалось настолько неожиданным, что поначалу он повел себя в привычной манере — достаточно самоуверенно и нагло — и, постоянно перебивая выступающих, бросал язвительные реплики в их адрес. Однако вскоре ему стало ясно, что все заранее предрешено, что все члены высшего руководства выступают единым фронтом против него, и он сразу сник. Ситуацию не помогло сгладить даже примиренческое выступление «старого лиса» А. И. Микояна, который предложил оставить за Н. С. Хрущевым хотя бы один из занимаемых им постов. Но все были решительно настроены на полную отставку Н. С. Хрущева со всех его постов, поэтому Н. В. Подгорный и А. Н. Шелепин даже оговорили «президента» страны, занявшего этот пост ровно три месяц назад. Когда же самому Н. С. Хрущеву стало окончательно ясно, что он проиграл, то после завершения дискуссии, уже за пределами данного заседания, театрально прослезившись, он заявил своим коллегам по Президиуму ЦК, что бороться с ними не будет, выступать на Пленуме ЦК тоже не будет, почему-то извинился только за «свои грубости по отношению к товарищам» Д. С. Полянскому и Г. И. Воронову и попросил написать за него заявление об отставке с любой подходящей формулировкой, которое он сразу подпишет. Как уверяет С. С. Войтиков[6], по поручению Президиума ЦК такое заявление, «не отходя от кассы», написал секретарь ЦК Л. Ф. Ильичев, а Н. С. Хрущев тут же его подписал и покинул, как оказалось, навсегда заседание высшего партийного ареопага. Вместе с тем в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ) хранится подлинный автограф заявления Н. С. Хрущева[7], поэтому в данном случае С. С. Войтиков не прав. Вероятнее всего, Л. Ф. Ильичев действительно написал такое заявление, но Н. С. Хрущев его переписал своим размашистым и явно нервозным почерком и подписал.

14 октября 1964 года, всего за пару часов до начала работы организационного Пленума ЦК, назначенного на 18 часов вечера, было принято Постановление Президиума ЦК, в котором прямо говорилось о том, «что в результате ошибок и неправильных действий тов. Хрущева Н. С.», грубо нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, «в Президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами Президиума ЦК своих ответственных обязанностей по руководству партией и страной»; что тов. Н. С. Хрущев «проявляет нетерпимость и грубость к товарищам по Президиуму ЦК, пренебрежительно относится к их мнению» и допустил ряд крупных политических ошибок в практической реализации линии, «намеченной решениями XX, XXI и XXII съездов партии». А так как «при сложившихся отрицательных личных качествах…, преклонном возрасте и ухудшении состояния здоровья» тов. Н. С. Хрущев «не способен исправить допущенные ошибки и непартийные методы в работе», то следует принять его заявление об освобождении от всех партийных и государственных постов «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья»[8].

В этом же Постановлении были указаны и конкретные решения, выносимые на Пленум ЦК: посты Первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР впредь не совмещать; рекомендовать Пленуму ЦК избрать Первым секретарем ЦК КПСС тов. Брежнева Л. И.; рекомендовать Верховному Совету СССР назначить на пост председателя Совета Министров СССР тов. Косыгина А. Н.; поручить тов. Суслову М. А. от имени Президиума ЦК сделать доклад на Пленуме ЦК и прений по этому докладу не открывать.

В связи с последним обстоятельством необходимо обратить внимание на тот примечательный факт, что, по информации ряда мемуаристов и историков (П. Е. Шелест, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин[9]), в реальности были подготовлены два доклада Президиума ЦК, тексты которых хранятся в Архиве Президента РФ («Секретная папка Политбюро ЦК КПСС»). Один доклад[10], который готовился в аппаратах А. Н. Шелепина и Д. С. Полянского при активном участии Ю. В. Андропова и П. Н. Демичева, а также сотрудников КГБ, содержал в себе довольно подробный и вполне аргументированный перечень всех основных провалов хрущевского экономического курса и волюнтаристской внешней политики, поставившей, по мнению авторов этого доклада, всю планету на грань ядерной катастрофы. Здесь приводились конкретные примеры и цифры, которые во всей своей красе рисовали «достижения» хрущевского правления, например то, что за «великое десятилетие» среднегодовые темпы роста национального дохода упали с 12 до 4 %, а прирост общественного продукта, соответственно, упал с 11,1 до 5 %. Второй же доклад, который с большей долей вероятности готовился в личном аппарате Л. И. Брежнева или М. А. Суслова[11], носил не столько политический и конкретно-фактический, сколько эмоционально-психологический характер, поскольку в нем главный упор делался на личных негативных качествах Н. С. Хрущева. Именно этот доклад и был зачитан на Пленуме ЦК, что, по мнению профессора Р. Г. Пихоя, более чем красноречиво говорило о том, что в закулисной борьбе за власть победу одержала куда менее «радикальная» группировка Л. И. Брежнева — М. А. Суслова, которая вскоре обретет всю полноту власти в стране.

Затем в узком кругу определились с кандидатурами на первые роли. После небольшого «спора» и взаимных реверансов договорились, что в правящую «тройку» войдут Л. И. Брежнев, Н. В. Подгорный и А. Н. Косыгин. Двое первых сконцентрируют внимание на партийной работе в качестве Первого и второго секретарей ЦК, а третий возглавит Совет Министров СССР.

Вечером 14 октября 1964 года начал свою работу организационный Пленум ЦК, который по поручению Президиума открыл Н. В. Подгорный, объявивший всем членам ЦК, что на повестку дня поставлен только один единственный вопрос — «О ненормальном положении, сложившемся в Президиуме ЦК в связи с неправильными действиями Первого секретаря ЦК КПСС Н. Хрущева»[12]. Затем с большим докладом по этому вопросу выступил М. А. Суслов, который повторил, но в более развернутом и аргументированном виде, весь тот набор обвинений, который прозвучал в адрес Н. С. Хрущева на последнем заседании Президиума ЦК. Как и договорились, никаких прений по этому докладу не открывали и единогласно приняли Постановление Пленума ЦК, в котором содержались следующие пункты: удовлетворить просьбу т. Хрущева Н. С. об освобождении его от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья»; избрать Первым секретарем ЦК КПСС т. Брежнева Л. И.»; рекомендовать на пост председателя Совета Министров СССР т. Косыгина А. Н.

Причем, как видно из этого перечня, пункта об учреждении поста второго секретаря ЦК нет, как нет и пункта о назначении на этот пост тов. Н. В. Подгорного. Почему данная договоренность в последний момент была отвергнута не вполне ясно, а посему все рассуждения на этот счет до сих пор остаются лишь на уровне различных предположений. Причем, что любопытно, Н. С. Хрущев был оставлен членом ЦК, поскольку, как утверждает П. Е. Шелест[13], по данному вопросу надо было проводить тайное голосование, что не гарантировало нужный результат. Как явствует из «Рабочих и дневниковых записей» Л. И. Брежнева[14], уже на следующий день, 15 октября 1964 года, по его инициативе в здании ЦК на Старой площади состоялось совещание секретарей республиканских, краевых и областных партийных комитетов, на котором он не только поставил задачу в нужном русле «довести решения Пленума ЦК до партийно-хозяйственного актива», но и особо указал на два принципиальных момента: во-первых, «не сводить дело узко — только к культу» Н. С. Хрущева и, во-вторых, иметь в виду, что «правильность и верность линии нашей партии», выработанной на XX–XXII съездах, не подлежит никакому сомнению и ревизии.

Таким образом, октябрьский Пленум ЦК КПСС наконец-то поставил жирную точку в политической карьере Н. С. Хрущева и положил конец «хрущевской слякоти», эпоха которой до сих пор вызывает диаметрально противоположные оценки и в исторической науке, и в мемуаристике, и в публицистике.

По мнению многих современных авторов, изучавших брежневскую эпоху в постсоветский период (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя, С. Н. Семанов, Л. М. Млечин, Б. В. Соколов, А. И. Вдовин, Д. О. Чураков[15]), после отставки Н. С. Хрущева в высших эшелонах власти, как и после смерти И. В. Сталина в марте 1953 года, сложился аналогичный режим «коллективного руководства», поскольку реальные рычаги государственной и партийной власти были сосредоточены в руках нескольких конкурирующих групп.

При этом, как совершенно справедливо подметили профессора А. И. Вдовин и Д. О. Чураков[16], следует отметить одно важное обстоятельство, на которое раньше почему-то не обращали особого внимания: в результате отстранения Н. С. Хрущева от власти на высшие посты в партии и государстве пришли политики, многие из которых сформировались в предвоенный период и в годы войны и которых И. В. Сталин стал активно продвигать во власть на место «старой большевистской гвардии» еще во второй половине 1940-х — начале 1950-х годов. Однако еще до фактической смерти вождя, в самом начале марта 1953 года, члены тогдашней правящей «четверки» — Л. П. Берия, Г. М. Маленков, В. М. Молотов и Н. С. Хрущев — сразу «оттерли» многих молодых выдвиженцев, затормозив естественный процесс омоложения высших руководящих кадров. Так называемое «брежневское поколение» руководителей страны пришло во власть на целое десятилетие позже, чем это должно было произойти, когда его деловая хватка и жажда активной созидательной работы уже ощутимо ослабли. Многие представители этого «военного поколения» руководителей, прежде твердо стоявшие на партийных и патриотических позициях, вскоре заразились гнилым космополитическим душком «эпохи шестидесятников» и довольно быстро, а главное безропотно привыкли к омерзительной атмосфере постоянных придворных интриг и закулисной борьбы, характерных для всего хрущевского правления. По мнению А. И. Вдовина и Д. О. Чуракова, именно эта «разбалансировка прежней сталинской системы отбора и пестования кадров стала самым тяжелым наследием хрущевской оттепели».

Между тем надо сказать, что столь стремительно произошедшие перемены в высшем руководстве партии и государства не вызвали каких-либо, даже самых минимальных общественных протестов и потрясений. Напротив, многие связывали с отставкой Н. С. Хрущева и приходом к власти новых, относительно молодых и вполне энергичных лидеров надежды на перемены к лучшему. Вместе с тем само по себе устранение от высшей власти крайне непопулярного лидера страны автоматически еще не вело к стабилизации в верхах. Прежде чем вся советская верхушка вновь сможет консолидироваться вокруг нового руководителя, которым в скором времени станет Леонид Ильич Брежнев, ей вновь придется пережить несколько важных и продолжительных этапов острой борьбы за власть.

Хорошо известно, что среди главных участников «заговора» по смещению Н. С. Хрущева не было единства по многим ключевым вопросам внутренней и внешней политики страны. И хотя сразу после его отставки был провозглашен принцип «стабильности» в кадровой политике, существовавшие противоречия обусловили возникновение в высших эшелонах власти довольно острого соперничества, которое вспыхнуло практически сразу после того, как их общий «враг» был повержен. Уже в ноябре 1964 года на очередном Пленуме ЦК, который был запланирован самим Н. С. Хрущевым для обсуждения его новых инициатив по сельскому хозяйству, помимо двух докладов Л. И. Брежнева («Об итогах переговоров и консультаций с некоторыми братскими партиями в октябре — ноябре с.г.») и Н. В. Подгорного («Об объединении промышленных и сельских областных, краевых партийных организаций»), о которых будет сказано чуть ниже, был принят и ряд важных кадровых решений[17]:

Из состава Президиума и Секретариата ЦК был выведен давний хрущевский фаворит и его потенциальный преемник Фрол Романович Козлов, который еще с апреля 1963 года был неизлечимо болен и буквально через два месяца после окончания этого Пленума ЦК, 30 января 1965 года, в результате очередного инсульта скоропостижно скончался. Причем, что любопытно, уйдя из жизни всего лишь персональным пенсионером союзного значения, он был похоронен не на правительственном Новодевичьем кладбище, а упокоен в самой престижной усыпальнице страны — Кремлевской стене за Мавзолеем В. И. Ленина, где по традиции хоронили самых видных членов руководства Коммунистической партии и Советского государства.

Постов секретаря ЦК, председателя Бюро ЦК КПСС по сельскому хозяйству и заведующий Сельхозотделом ЦК лишился другой хрущевский ставленник и его откровенный холуй Василий Иванович Поляков, который, будучи банальным болтуном и совершенно инородным телом в партийном аппарате, был вновь задвинут на журналистскую работу и последние 20 лет доживал «свой газетный век» в должности зам. главного редактора не самой престижной «Экономической газеты». Новым заведующим Сельхозотделом ЦК был назначен первый секретарь Ставропольского сельского крайкома Федор Давыдович Кулаков, который еще в июне 1960 года попал в хрущевскую опалу и был изгнан из Москвы в «казачью глубинку». Многие историки связывают это назначение не только с тем, что Ф. Д. Кулаков считался неплохим спецом по сельскому хозяйству, но и с тем, что он всегда был лоялен Л. И. Брежневу и М. А. Суслову, которые частенько отдыхали в его «вотчине» на Кавказских Минеральных Водах. В опалу угодил и первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР и глава Бюро ЦК по руководству сельским хозяйством РСФСР Леонид Николаевич Ефремов, которого «сослали» на должность первого секретаря объединенного Ставропольского крайкома партии, в которой он пробыл до апреля 1970 года[18]. Вместе с тем свое формальное членство в кандидатском статусе в составе Президиума ЦК он все же сохранил, правда только до начала работы XXIII съезда КПСС, то есть до конца марта 1966 года.

В обновленный состав Президиума ЦК были введены сразу три персоны. Одним полноправным членом этого высшего партийного органа стал всесильный глава Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПСС и Совета Министров СССР, заместитель председателя Совета Министров СССР и секретарь ЦК Александр Николаевич Шелепин. Как ни странно, но до сего дня он даже не был кандидатом в члены Президиума ЦК, хотя, как утверждают ряд мемуаристов и историков (С. Н. Хрущев, А. В. Сушков[19]), еще осенью 1963 года Н. С. Хрущев высказывал мысль о назначении А. Н. Шелепина вторым секретарем ЦК с одновременным введением его в состав членов Президиума ЦК. Правда, данное решение так и не состоялось, поскольку тогдашнего лидера страны очень «смущало отсутствие у предполагаемой кандидатуры опыта руководящей партийно-государственной работы на региональном уровне, а также недостаточная компетентность в хозяйственных вопросах». Теперь же А. Н. Шелепин как один из наиболее активных участников антихрущевского «заговора» получил вожделенный «приз» и стал одной из самых влиятельных фигур в высшем руководстве страны. Другим полноправным членом высшего партийного ареопага стал Первый секретарь ЦК КПУ Петр Ефимович Шелест, который еще в декабре 1963 года сменил опального В. В. Щербицкого в статусе кандидата в члены Президиума ЦК, вновь став единственным представителем украинской парторганизации в высшем советском руководстве. Наконец, кандидатом в члены Президиума ЦК стал еще один секретарь ЦК — Петр Нилович Демичев, занимавший с ноября 1962 года и пост главы Бюро ЦК КПСС по химической и легкой промышленности. Правда, именно на этом Пленуме ЦК данное Бюро, как и два других — Бюро по промышленности и строительству и Бюро по сельскому хозяйству, — будут упразднены, а сам П. Н. Демичев вскоре перемещен на идеологическую работу, где с ноября 1962 года возникла негласная конкуренция между М. А. Сусловым и Л. Ф. Ильичевым.

Из состава членов ЦК вполне ожидаемо был выведен хрущевский зять Алексей Иванович Аджубей, который еще месяц назад был снят с поста главного редактора «Известий», имевшей статус второй по своей значимости газеты страны, и сослан заведующим отделом публицистики в журнал «Советский Союз». Новым главным редактором «Известий» был назначен Лев Николаевич Толкунов, который с 1960 года был заместителем, а затем и первым заместителем в том Международном отделе ЦК, которым командовал Ю. А. Андропов.

Кстати, за пару недель до созыва Пленума ЦК со своих постов были также сняты председатель Гостелерадио СССР Михаил Аверкиевич Харламов и главный редактор газеты «Правда» Павел Алексеевич Сатюков, которых сменили соответственно Николай Николаевич Месяцев и Алексей Матвеевич Румянцев. Правда, академик А. М. Румянцев, который до этого назначения был главным редактором журналов «Коммунист» (1955–1958) и «Проблемы мира и социализма» (1958–1964), «пришелся не ко двору» М. А. Суслову и уже в начале сентября 1965 года был заменен Михаилом Васильевичем Зимяниным, который вновь перейдет на партийную работу с должности заместителя министра иностранных дел СССР.

С большой долей уверенности можно предположить, что на этом Пленуме ЦК могло состояться и еще одно, крайне важное для Л. И. Брежнева, кадровое решение — избрание главы Отдела административных органов ЦК Николая Романовича Миронова новым секретарем ЦК, а возможно даже кандидатом в члены Президиума ЦК[20]. Дело в том, что этот человек, во-первых, был настоящим брежневским земляком, то есть уроженцем того же села Каменское Екатеринославской губернии; во-вторых, в 1947–1949 годах он рука об руку работал с Л. И. Брежневым, будучи первым секретарем одного из райкомов Днепропетровской области, которую он тогда возглавлял в качестве первого секретаря обкома; в-третьих, они вместе провернули «операцию» по дискредитации и снятию И. А. Серова с должности главы КГБ в декабре 1958 года, и, наконец, Н. Р. Миронов, реально курируя работу всего КГБ как глава упомянутого Отдела ЦК, сыграл важную роль в свержении Н. С. Хрущев[21]. Но «злодейка судьба» распорядилась иначе: 19 октября 1964 года при заходе на посадку в аэропорту Белграда самолет Ил-18, на котором находилась советская военная делегация во главе с начальником Генерального штаба маршалом С. С. Бирюзовым и генерал-майором Н. Р. Мироновым, летевшая на празднование 20-летия освобождения югославской столицы, разбился при ударе о гору Авала.

Как позднее вспоминал один из его сослуживцев, генерал-майор Л. Г. Иванов, он был «человек исключительно одаренный, тонкий, внимательный и в то же время мужественный и решительный». Он «был прирожденным политиком» и, «уверен, не будь той трагедии под Белградом, судьба всей советской страны сложилась бы по-другому… Н. Р. Миронов с юных лет был близко дружен с Л. И. Брежневым. Говорили, что Л. И. Брежнев признавал его интеллектуальное превосходство и «внимательно прислушивался к его рекомендациям. Нельзя не заметить, что в стране Н. Р. Миронова знали мало, широким массам его имя ничего не говорило. Но в руководстве партии, в силовых структурах его хорошо знали: это была сильная и авторитетная фигура. Он обладал колоссальной политической волей и умением достигать поставленных целей. О степени его влияния на высшее руководство страны, включая Л. И. Брежнева, ходили легенды»[22].

О том, что трагический уход Н. Р. Миронова стал крайне болезненным ударом по всей брежневской команде, говорит примечательный факт: его первый заместитель Николай Иванович Савинкин, занимавший эту должность с августа 1960 года, более трех лет будет находится в статусе исполняющего обязанности. И только в феврале 1968 года его утвердят полноправным главой этого Отдела, который непосредственно курировал весь силовой блок страны, включая КГБ, Минобороны, Генпрокуратуру и Верховный Суд СССР. В этой должности генерал-полковник Н. И. Савинкин проработает без малого 20 лет и уйдет на пенсию только в январе 1987 года.

Что касается основного вопроса, вынесенного на ноябрьский Пленум ЦК, то, как уже было сказано выше, с докладом «Об объединении промышленных и сельских областных, краевых партийных организаций» выступил секретарь ЦК Н. В. Подгорный. По итогам обсуждения этого доклада единогласно было принято одноименное Постановление Пленума ЦК[23], состоящее из трех пунктов:

1. В целях усиления руководящей роли партии и ее местных органов…, более успешного решения задач хозяйственного и культурного развития каждой области, края и республики, считать необходимым вернуться к принципу построения партийных организаций и их руководящих органов по территориально-производственному признаку.

2ю Восстановить в областях и краях, где парторганизации были разделены на промышленные и сельские, единые областные, краевые парторганизации, объединяющие всех коммунистов области, края, работающих как в промышленности, так и в сельскохозяйственном производстве.

3. Признать необходимым реорганизовать партийные комитеты производственных колхозно-совхозных управлений в районные комитеты партии, сосредоточив в них руководство всеми парторганизациями, в том числе промышленных предприятий и строек, находящихся на территории данного района».

Таким образом, новое руководство страны первым делом поставило жирный крест на самой абсурдной и ненавистной всему партийному аппарату хрущевской реформе, которая была проведена им в два захода — сначала в марте, а затем и в ноябре 1962 года[24]. Неслучайно тот же О. В. Хлевнюк в одной из своих статей назвал ее «роковой реформой Н. С. Хрущева», после которой вопрос о его отставке стал лишь вопросом времени[25].

В результате была восстановлена прежняя вертикаль всей партийной власти, которая чуть позже была распространена и на все органы советской власти на местах, то есть исполкомы областных (краевых), городских и районных Советов народных депутатов. Надо сказать, что в современной либеральной историографии (Н. П. Шмелев, Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя[26]) принятые Пленумом ЦК решения традиционно трактуют как некую консервативную контрреформу, которая вновь привела к непомерному усилению власти партийного аппарата на всех уровнях. Однако их оппоненты (С. Н. Семанов, С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков[27]) более убедительно говорят о том, что данные решения были продиктованы сугубо здравым смыслом и были призваны восстановить элементарную управляемость на местах, которая в ходе постоянных хрущевских экспериментов не только пришла в плачевное состояние, но и породила бесконечные конфликты между «промышленными» и «аграрными» секретарями на областном (краевом) и районных уровнях.

Что касается брежневского доклада «Об итогах переговоров и консультаций с некоторыми братскими партиями в октябре — ноябре с.г.», то в центре его внимания была информация о встрече советской партийно-правительственной делегации с аналогичной китайской делегацией, которую возглавлял премьер Госсовета Чжоу Эньлай. Хотя за рамками оглашенной информации остались «реплики» А. И. Микояна и «провокационный инцидент», связанный с тем, что министр обороны маршал Р. Я. Малиновский, находясь «подшофе», предложил главе китайского правительства последовать примеру Москвы и «скинуть» Мао Цзэдуна точно так же, как был скинут Н. С. Хрущев[28].

В декабре 1964 года состоялось еще одно важное назначение в аппарате ЦК. По инициативе Л. И. Брежнева после пятилетней «ссылки» в Ивановский обком в Москву была возвращена еще одна жертва хрущевского произвола — бывший первый секретарь Московского обкома Иван Васильевич Капитонов, которого назначили на ключевой пост заведующего Отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР. Причем, судя по рабочим записям Л. И. Брежнева[29], он какое-то время колебался относительно дальнейшей судьбы И. В. Капитонова, рассматривая и другой вариант его возвращения в Москву — на должность главы Исполкома Моссовета вместо Владимира Федоровича Промыслова.

Таким образом, накануне 1965 года состав высших партийных органов выглядел следующим образом: в состав Президиума ЦК входили 11 человек — Л. И. Брежнев, Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, А. И. Микоян, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, М. А. Суслов, Н. М. Шверник, А. Н. Шелепин и П. Е. Шелест; кандидатами в члены Президиума ЦК были 6 человек — П. Н. Демичев, Л. Н. Ефремов, В. В. Гришин, К. Т. Мазуров, Ш. Р. Рашидов и В. П. Мжаванадзе; в Секретариат ЦК входили 9 человек — Л. И. Брежнев, Н. В. Подгорный, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин, Ю. В. Андропов, Л. Ф. Ильичев, Б. Н. Пономарев, П. Н. Демичев, А. П. Рудаков и В. Н. Титов.

Конечно, разобраться во всех хитросплетениях взаимоотношений этого очень узкого круга лиц в высшем руководстве страны довольно сложно до сих пор, поэтому в современной науке и публицистике (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя, С. Н. Семанов, А. И. Вдовин, Д. О. Чураков[30]) нет единства взглядов на тот расклад сил, который сложился в новом «коллективном руководстве» страны в этот период. По нашему сугубо предварительному мнению, таких групп внутри Президиума и Секретариата ЦК было четыре.

Первый центр власти был представлен «группировкой Брежнева», в которую входили сам Первый секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, первый заместитель председателя Бюро ЦК по РСФСР Андрей Павлович Кириленко, большинство секретарей ЦК, в частности Михаил Андреевич Суслов, Юрий Владимирович Андропов, Александр Петрович Рудаков, Борис Николаевич Пономарев и Петр Нилович Демичев, а также первые секретари ЦК КП Узбекистана и Грузии Шараф Рашидович Рашидов и Василий Павлович Мжаванадзе.

Что касается Андрея Павловича Кириленко, то его близкое знакомство и сотрудничество с Л. И. Брежневым начались еще в сентябре 1946 года, когда они, будучи первым и вторым секретарями Запорожского обкома КП(б)У, рука об руку восстанавливали сильно разрушенный промышленный потенциал своей области, в частности знаменитые Днепрогэс и Запорожсталь[31]. Затем в ноябре 1947 года они пошли на повышение: Л. И. Брежнев стал первым секретарем Днепропетровского обкома КП(б)У, а А. П. Кириленко возглавил соседний Николаевский обком. Именно на этой должности в июне 1950 года он и сменил Л. И. Брежнева в Днепропетровске, когда тот по решению ЦК уехал в Молдавию, где возглавил республиканскую парторганизацию. Новый же этап их близкого сотрудничества начался в конце июня 1957 года, когда после разгрома «антипартийной группы» А. П. Кириленко вошел в состав кандидатов в члены Президиума ЦК. Правда, после окончания работы XXII съезда КПСС на организационном Пленуме ЦК, состоявшемся в середине октября 1961 года, Андрей Павлович совершенно неожиданно оказался «за бортом» Президиума ЦК. Однако, как уверяют ряд осведомленных мемуаристов и историков (А. И. Микоян, А. В. Сушков[32]), ни о какой опале речи не шло. Н. С. Хрущев просто-напросто «забыл» включить его в состав высшего партийного ареопага. Поэтому уже в конце апреля 1962 года он не только ввел его в состав полноправных членов Президиума ЦК, но и назначил своим первым заместителем в Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Более того, в декабре 1962 года А. П. Кириленко возглавил Бюро ЦК КПСС по руководству промышленностью РСФСР.

Еще одной знаковой фигурой брежневского круга стал Михаил Андреевич Суслов, который познакомился с Л. И. Брежневым еще во время войны, когда он был членом Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта[33]. Следует сказать, что в исторической литературе и публицистике (Р. А. Медведев, Д. А. Ермаков, Ю. В. Аксютин, Л. М. Млечин[34]) довольно давно существует расхожий штамп, что, дескать, М. А. Суслов чуть ли не 30 лет, с момента смерти И. В. Сталина и до своего ухода из жизни, был не только главным партийным идеологом, но и вторым секретарем ЦК. Однако это не так. Как верно подметил А. В. Сушков[35], в последний период хрущевского правления позиции М. А. Суслова в высшем эшелоне власти стали неуклонно ослабевать. Во-первых, еще в конце ноября 1962 года новым главой Идеологической комиссии ЦК был назначен давний хрущевский выдвиженец Л. Ф. Ильичев, который с 1958 года возглавлял Агитпроп ЦК. Во-вторых, с того же времени три «молодых» секретаря ЦК — Л. Ф. Ильичев, Б. Н. Пономарев и Ю. В. Андропов, — отделы которых пока продолжал курировать М. А. Суслов, «теперь могли напрямую выходить с теми или иными вопросами на Первого секретаря ЦК», минуя своего куратора. Более того, как полагает тот же А. В. Сушков, именно эта троица «в конечном счете и должна была заменить» его в обозримом будущем в Секретариате ЦК. Наконец, в-третьих, в июне 1963 года на очередном Пленуме ЦК он «спустился» со второй на четвертую позицию в Секретариате ЦК, пропустив вперед Л. И. Брежнева и Н. В. Подгорного, который только-только перебрался из Киева в Москву. Ослаблению его позиций способствовало и то, что вскоре после Пленума ЦК М. А. Суслов тяжело заболел, перенес операцию и вернулся к активной работе только в начале 1964 года[36]. Теперь же ситуация резко изменилась, Михаил Андреевич вновь «оказался на коне», поскольку не только принял самое активное участие в подготовке октябрьского Пленума ЦК, но и выступил от имени Президиума ЦК с хорошо известным антихрущевским докладом.

Что касается четырех «молодых» секретарей ЦК — Александра Петровича Рудакова, Юрия Владимировича Андропова, Бориса Николаевича Пономарева и Петра Ниловича Демичева, — то их нахождение в «брежневской группировке» было обусловлено разными причинами. Так, А. П. Рудаков тесно работал с Л. И. Брежневым еще со второй половины 1940-х годов, когда почти десять лет поочередно возглавлял Отделы угольной и тяжелой промышленности ЦК КП(б)У, затем с 1954 года был заведующим Отделом тяжелой промышленности ЦК КПСС, а позже, в ноябре 1962 года, возглавил и Бюро ЦК КПСС по промышленности и строительству. В этом качестве он упрочил свои рабочие контакты с Л. И. Брежневым, который с февраля 1956 по июль 1960 года был секретарем ЦК по оборонным вопросам и тяжелой промышленности[37]. Более того, даже после того как Л. И. Брежнев был избран главой Президиума Верховного Совета СССР и общее руководство отраслями оборонной и тяжелой промышленности отошло к Ф. Р. Козлову, по личному решению Н. С. Хрущева за «президентом» страны как членом Президиума ЦК и председателем Военной комиссии ЦК были сохранены и «ряд полномочий по кураторству этого направления»[38].

Нахождение Ю. В. Андропова и Б. Н. Пономарева в составе этой команды, по всей вероятности, было связано с целым рядом причин. Во-первых, с тем, что еще в середине мая 1964 года от первичного рака печени скончался их «духовный отец» и негласный куратор, старейший член Президиума и Секретариата ЦК Отто Вильгельмович Куусинен (1881–1964), с которым они долгие годы работали в «одной упряжке» еще с довоенных времен: первый — в Карельской ССР, а второй — в Исполкоме Коминтерна. Во-вторых, с тем, что после хрущевской отставки М. А. Суслов вернул себе реальное кураторство за работой их Отделов — по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран и по связям с компартиями капстран (Международным отделом ЦК). Наконец, в-третьих, немаловажным фактом было и то, что Ю. В. Андропов и Б. Н. Пономарев не входили в состав Президиума и, являясь лишь «рядовыми» секретарями ЦК, конечно же, очень зависели от личного благорасположения Л. И. Брежнева и М. А. Суслова.

Между тем именно в этих двух Отделах ЦК еще во времена Н. С. Хрущева будет постепенно сколачиваться группа так называемых «внутрипартийных диссидентов», которых сам Л. И. Брежнев, обладавший богатым и разносторонним опытом и житейской мудростью, интуитивно чувствуя их «небольшевизм», позднее сам не раз называл «мои социал-демократы». В андроповском Отделе эту группу консультантов формально опекали его первый заместитель Лев Николаевич Толкунов и руководитель этой группы Федор Михайлович Бурлацкий. Хотя, как уверяют ряд осведомленных авторов[39], сам Ю. В. Андропов установил очень жесткое правило, что «консультантская группа находится в прямом его подчинении и без его указаний никто из «замов» не должен давать ей каких-либо поручений». Наиболее видными членами этой группы, которые сыграют заметную роль в эпоху пресловутой горбачевской перестройки, были Георгий Аркадьевич Арбатов, Александр Евгеньевич Бовин, Георгий Хосроевич Шахназаров, Олег Тимофеевич Богомолов, Николай Владимирович Шишлин и другие персоны. А в Пономаревском Отделе аналогичный «меньшевистский подлесок» был представлен Анатолием Сергеевичем Черняевым, Вадимом Валентиновичем Загладиным, Кареном Нерсесовичем Брутенцом и другими персонами. Но обо всех этих «консультантах», многие из которых оставили довольно подробные и любопытные мемуары[40], мы поговорим чуть позже.

Что же касается П. Н. Демичева, то после ликвидации Бюро ЦК КПСС по химической и легкой промышленности, которое он возглавлял с конца ноября 1962 года, его перекинули на иной участок работы. На ноябрьском Пленуме ЦК 1964 года его ввели в состав кандидатов в члены Президиума ЦК, а уже в конце марта 1965 года он сменит Леонида Федоровича Ильичева на посту председателя Идеологической комиссии ЦК КПСС. Самого же Л. Ф. Ильичева переведут на должность заместителя министра иностранных дел СССР, в которой он пробудет аж до 1989 года, то есть до времен горбачевской перестройки[41]. Как позднее писал известный историк С. Н. Семанов, лично знавший Л. Ф. Ильичева, он был «способным и образованным человеком, но совершенно беспринципным карьеристом», который «занимался непомерным восхвалением Н. С. Хрущева», поэтому «его уход был закономерен и политически правилен»[42].

При этом относительно фигуры П. Н. Демичева в исторической литературе сложились разные мнения. Ряд авторов (Н. А. Митрохин, И. Т. Фролов[43]) уверяют, что в новой должности он «поставил своей целью “борьбу со скрытыми сталинистами”». А их оппоненты (А. С. Черняев[44]) утверждают, что сам Н. П. Демичев был латентным сталинистом и совсем недавно состоял в рядах «шелепинцев», однако вовремя «переобулся» и быстро перешел в лагерь победившей стороны.

Что касается Василия Павловича Мжаванадзе, то он был знаком с Л. И. Брежневым еще с военной поры. Они вместе встретили победу в красавице Праге — первый в звании генерал-лейтенанта и члена Военного совета 21-й общевойсковой армии, а второй в звании генерал-майора и заместителя начальника Политуправления 4-го Украинского фронта. Затем их пути-дорожки надолго разошлись, и вновь они встретились по работе только в мае 1953 года, когда Л. И. Брежнев был возвращен на военную службу и в качестве заместителя начальника Политуправления СА и ВМФ первый раз стал «старшим начальником» В. П. Мжаванадзе, который тогда возглавлял Политуправление Прикарпатского Военного округа. Хотя как члены ЦК Компартии Украины они, безусловно, периодически встречались на Пленумах ЦК КП(б)У.

Новый этап их совместной работы наступил после разгрома знаменитой «антипартийной группы», когда Л. И. Брежнев уже в статусе секретаря ЦК был переведен в состав полноправных членов Президиума ЦК, а В. П. Мжаванадзе, будучи уже почти четыре года Первым секретарем ЦК Компартии Грузии, стал кандидатом в члены этого высшего партийного органа.

Кстати, мало кто знает, даже среди профессиональных историков, что после тяжелого заболевания Ф. Р. Козлова, когда Н. С. Хрущев вынуждено пополнил Секретариат ЦК Л. И. Брежневым и Н. В. Подгорным, он намеревался перевести в Москву и В. П. Мжаванадзе. Об этом он уведомил своих коллег на заседании Президиума ЦК 7 июня 1963 года, заявив, что он станет еще одним секретарем ЦК и будет заниматься «вопросами по армии»[45]. Однако спустя две недели Н. С. Хрущев отказался от этой идеи и уже на Пленуме ЦК даже не упомянул о данном предложении, тем более что сам Василий Павлович вовсе не горел желанием перебираться из Тбилиси в Москву.

Не менее интересной фигурой в составе «брежневской группы» был Шараф Рашидович Рашидов, который еще при И. В. Сталине в августе 1950 году возглавил Президиум Верховного Совета Узбекской ССР. На этом посту он «пережил» трех руководителей Компартии Узбекистана, в том числе С. К. Камалова, которого и сменил на посту Первого секретаря ЦК в марте 1959 года. Как уверяют ряд осведомленных авторов (А. И. Вдовин[46]), причиной такого стремительного взлета по партийной линии стало то, что Ш. Р. Рашидов не поддерживал так называемую «вторую коренизацию кадров», принявшую особо масштабный и извращенный характер при его предшественнике, базой которой стала открытая исламизация не только повседневной жизни узбеков, но довольно большой части партийно-государственного аппарата республики. Совершенно очевидно, что такого рода «коренизация» не имела поддержки в Москве, особенно со стороны главного партийного идеолога М. А. Суслова. Поэтому было принято решение сменить руководство республики. Как утверждают ряд известных авторов (С. Р. Ризаев, Ф. И. Раззаков[47]), главными претендентами на пост Первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана были Ш. Р. Рашидов и А. А. Алимов, который тогда занимал пост первого секретаря Самаркандского обкома партии. За эту кандидатуру очень активно ратовал бывший глава Узбекистана Нуритдин Акрамович Мухитдинов, ставший к тому времени авторитетным членом Президиума и Секретариата ЦК. Однако сам Н. С. Хрущев и его коллеги по Президиуму ЦК, в том числе Л. И. Брежнев, прислушавшись к мнению «узбекских товарищей», остановили свой выбор на фигуре Ш. Р. Рашидова[48].

В результате 14 марта 1959 года на Пленуме ЦК Компартии Узбекистана «за допущенное засорение кадров политически неблагополучными элементами» и «примиренчески-покровительственное отношение к националистическим проявлениям» С. К. Камалов, а также секретарь ЦК по идеологии Х. Т. Турсунов и глава республиканского правительства М. З. Мирза-Ахмедов были сняты со своих постов. Первым секретарем ЦК КП Узбекистана стал «самаркандец» Шараф Рашидович Рашидов, а главой Совета Министров УзССР был назначен «ташкентец» Ариф Алимович Алимов. Это был своеобразный компромисс между двумя конкурирующими кланами, однако он продержался недолго. Как только Н. А. Мухитдинов попал в хрущевскую опалу, в конце сентября 1961 года А. А. Алимов был тут же снят со своего поста и переведен в Москву на скромную должность в ЦСУ СССР.

Вскоре после отставки Н. С. Хрущева, в ноябре 1964 года, в Ташкенте прошли торжества в честь 40-летия образования Узбекской ССР, на которые прибыл сам новоиспеченный Первый секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев. Он довольно благожелательно относился к руководителю республики, первое знакомство с которым состоялось еще в 1954 году, когда он прибыл в Алма-Ату на пост второго секретаря ЦК Компартии Казахстана. Со временем рабочие контакты между ними стали только возрастать, особенно когда в октябре 1961 года Ш. Р. Рашидов вошел в состав кандидатов в члены Президиума ЦК.

Тем не менее, судя по документам и свидетельствам целого ряда историков (С. Р. Ризаев, Ф. И. Раззаков, А. И. Вдовин[49]), вскоре после окончания торжеств, уже в декабре 1964 года, недруги Ш. Р. Рашидова из «ташкентского» клана предприняли попытку отрешить его от власти. Основной удар по нему был нанесен на Ташкентской объединенной областной партконференции, где заместитель заведующего Оргпартотделом Ташкентского обкома В. У. Усманов обвинил Ш. Р. Рашидова во всех смертных грехах, в том числе «лизоблюдстве перед Н. С. Хрущевым» и протаскивании на ключевые позиции в органах власти своих «многочисленных родственников и лично преданных людей». Однако эта атака на Ш. Р. Рашидова была умело отбита, прежде всего в выступлениях первых секретарей Ташкентского горкома и обкома партии К. М. Муртазаева и М. А. Абдуразакова.

Немаловажную роль сыграла и твердая позиция Москвы. Л. И. Брежнева, М. А. Суслова и других вполне устраивала фигура Ш. Р. Рашидова по многим причинам и не в последнюю очередь потому, что у него сложились хорошие рабочие отношения с бывшим главой Среднеазиатского бюро ЦК КПСС Владимиром Григорьевичем Ломоносовым, который уже в марте 1965 года вернется в Ташкент на должность второго секретаря ЦК КПУз и проработает в этой должности более 11 лет.

Между тем в соседнем Казахстане ожидаемая смена власти произошла. 7 декабря 1964 года по личному настоянию Л. И. Брежнева в отставку был отправлен Исмаил Абдурасулович Юсупов, который не смог сработаться с другими руководителями республики, в том числе вторым секретарем ЦК М. С. Соломенцевым, и новым-старым Первым секретарем ЦК Компартии Казахстана опять стал Динмухамед Ахмедович Кунаев. Напомню, что ровно два года назад из-за конфликта с Н. С. Хрущевым он был вынужден оставить этот пост и вторично пересесть в кресло председателя Совета Министров Казахской ССР. Теперь же он опять встал во главе республики, поскольку пользовался безоговорочной поддержкой Л. И. Брежнева, с которым крепко подружился еще в самом начале «целинной эпопеи» в его бытность вторым, а затем и Первым секретарем республиканского ЦК в 1954–1956 годах[50].

Второй центр власти, который условно можно назвать «украинской группой», был представлен Николаем Викторовичем Подгорным (1903–1983), пока де-факто считавшимся вторым секретарем ЦК, Первым секретарем ЦК КП Украины Петром Ефимовичем Шелестом и секретарем ЦК Виталием Николаевичем Титовым. Несмотря на довольно узкий состав данной «группировки», за этими фигурами стояла достаточно мощная и вполне сплоченная внутри республиканского и союзного ЦК группа первых секретарей украинских обкомов, которые сыграли немаловажную роль в подготовке устранения Н. С. Хрущева от власти.

Что касается Н. В. Подгорного, то он познакомился с Л. И. Брежневым еще в конце войны, когда был назначен главным уполномоченным СНК УССР по эвакуации украинцев из соседней Польши. Затем в мае 1950 года он возглавил Харьковский обком КП(б)У, а в августе 1953 года по инициативе Н. С. Хрущева перебрался в Киев на должность второго секретаря ЦК КПУ. В декабре 1957 года, после переезда в Москву его непосредственного «начальника» Алексея Илларионовича Кириченко, Н. В. Подгорный занял его кресло и вплоть до июля 1963 года возглавлял украинскую парторганизацию. Сам Н. С. Хрущев явно симпатизировал новому выдвиженцу и уже на июньском Пленуме ЦК 1958 года ввел его в состав кандидатов в члены Президиума ЦК, а затем в начале мая 1960 года перевел в состав полноправных членов высшего партийного органа. Наконец, в июне 1963 года, после того как Ф. Р. Козлов тяжело заболел, Первый секретарь ЦК принял решение перевести Н. В. Подгорного в Москву и назначить новым секретарем ЦК с довольно широкими полномочиями, вплоть до права вести в его отсутствие поочередно с Л. И. Брежневым заседания Президиума и Секретариата ЦК.

Причем тогда же, в июне 1963 года, совершенно неожиданно в опалу попал председатель Совета Министров УССР Владимир Васильевич Щербицкий, который с конца октября 1961 года являлся и кандидатом в члены Президиума ЦК. Это был второй случай за всю историю партии, когда в составе Политбюро-Президиума ЦК Украинскую ССР представляли два ее руководителя[51]. Ряд историков (Ф. И. Раззаков[52]) высказали мнение, что довольно быстрый рост В. В. Щербицкого по партийно-государственной линии был связан с тем, что его активно поддерживал сам Н. В. Подгорный, который видел в нем преемника на посту руководителя Украинской ССР. Однако вряд ли эта точка зрения имеет серьезную основу, поскольку Н. В. Подгорный вовсе не собирался уходить в отставку и прочно сидел в кресле Первого секретаря ЦК КПУ, пользуясь безоговорочной поддержкой Н. С. Хрущева.

Более логично предположить, что эта странная опала, в результате которой В. В. Щербицкий вновь вернулся в Днепропетровск на пост первого секретаря промышленного обкома, стала серьезным ударом не только по его позициям, но и по престижу его негласного куратора Л. И. Брежнева, под началом которого он работал еще в сталинские времена. В центральном партаппарате ходили упорные слухи, что причиной столь неожиданной расправы стало недовольство Н. С. Хрущева докладом В. В. Щербицкого о состоянии дел в республиканской экономике[53]. Однако дело было не только в этом. На наш взгляд, не последнюю роль в принятом решении сыграл неожиданный переезд Н. В. Подгорного в Москву и назначение П. Е. Шелеста Первым секретарем ЦК КПУ. Как уверяет сам П. Е. Шелест, который на протяжении многих лет вел личный блокнотный дневник[54], в конце июня 1963 года на Президиуме ЦК рассматривались три кандидатуры на пост Первого секретаря: он сам, который тогда занимал пост секретаря ЦК КПУ по промышленности, второй секретарь ЦК КПУ Иван Павлович Казанец, а также первый секретарь Харьковского промышленного обкома Николай Александрович Соболь. Кандидатура И. П. Казанца была сразу отклонена самим Н. С. Хрущевым, который «по какой-то причине его недолюбливал» и называл «увальнем», а кандидатуру Н. А. Соболя, к которому Н. С. Хрущев, напротив, «относился не плохо» и «даже «восторгался его характером и импульсивностью», отклонили другие члены Президиума ЦК, посчитавшие его «недостаточно опытным» для крупной партийной работы ввиду его известного «косноязычия» и «некоторой ограниченности в общем кругозоре». В результате «жребий пал» на П. Е. Шелеста, у которого, как он сам не раз писал, были самые отвратные отношения с В. В. Щербицким. С большой долей вероятности, именно поэтому Н. С. Хрущев, вняв личной просьбе П. Е. Шелеста, и убрал того из Киева, с глаз долой нового «хозяина» Украины. При этом П. И. Казанец из кресла второго секретаря ЦК КПУ пересел в кресло председателя Совета Министров УССР, а Н. А. Соболь, соответственно, сменил его в этой должности в аппарате ЦК КПУ. Кроме того, на пост секретаря ЦК по промышленности был назначен первый секретарь Донецкого промышленного обкома партии Александр Павлович Ляшко. Наконец, в декабре 1963 года на очередном Пленуме ЦК В. В. Щербицкий был выведен из состава кандидатов в члены Президиума ЦК, а П. Е. Шелест, напротив, введен в том же качестве в этот высший партийный орган. Причем, по свидетельству самого П. Е. Шелеста, у него были очень теплые личные и рабочие отношения с Н. В. Подгорным, которого он высоко ценил за его человеческие и деловые качества.

Между тем надо подчеркнуть, что ни на октябрьском, ни на ноябрьском Пленумах ЦК так и не был реализован пункт № 3 Постановления Президиума ЦК от 14 октября 1964 года, который четко зафиксировал договоренность всех членов этого высшего партийного органа: «учредить пост второго секретаря ЦК и назначить на этот пост тов. Подгорного Н. В.». Почему сами члены Президиума ЦК отказались от реализации данного решения, а Н. В. Подгорный не настоял на его реализации, установить пока не удалось. Можно лишь предположить, что Л. И. Брежнев предложил Н. В. Подгорному лучший вариант его дальнейшей карьеры[55].

Что касается Виталия Николаевича Титова, то в бытность Н. В. Подгорного первым секретарем Харьковского обкома КП(б)У в 1950–1953 годах он был его правой рукой, сиречь вторым секретарем. А уже в августе 1953 года он сменил бывшего начальника на этом посту и руководил Харьковским обкомом вплоть до марта 1961 года. Затем Н. С. Хрущев перевел его в Москву и назначил заведующим Отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам. А уже в конце ноября 1962 года, оставаясь в прежней должности, он был избран секретарем ЦК и назначен главой Комиссии ЦК КПСС по организационным и партийным вопросам, то есть стал главным партийным кадровиком.

Третий центр власти стал быстро формироваться вокруг так называемых «технократов», или «группировки Косыгина», которые, будучи изощренными политиками, пока не особо раскрывали своих истинных устремлений. В состав этой группировки на тот момент входили сам председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, его заместитель Дмитрий Степанович Полянский, председатель Совета Министров РСФСР Геннадий Иванович Воронов, а также Первый секретарь ЦК КП Белоруссии Кирилл Трофимович Мазуров, который уже в конце марта 1965 года переедет из Минска в Москву и займет пост еще одного первого заместителя председателя Совета Министров СССР. Вероятно, эту группировку, судя по его же мемуарам, негласно поддерживал и тогдашний председатель ВЦСПС Виктор Васильевич Гришин, который еще в середине марта 1956 года сменил Н. М. Шверника по посту главы советских профсоюзов[56].

Назначение А. Н. Косыгина на пост главы советского правительства было вполне ожидаемо, так как после ухода Ф. Р. Козлова на работу в Секретариат ЦК именно он был повышен в должности до первого заместителя главы Совета Министров СССР. Это решение было вызвано тем, что Н. С. Хрущев именно в А. Н. Косыгине увидел очередную «рабочую лошадку», которая де-факто должна была тянуть всю работу союзного правительства. Однако вскоре он стал разочаровываться в новом первом заме, поскольку, как утверждает Г. И. Ханин, на заседаниях Президиума ЦК при «обсуждении хозяйственных вопросов А. Н. Косыгин вел себя весьма пассивно», а все его выступления и реплики «не отличались свежестью мысли»[57]. Во многом именно поэтому в марте 1963 года с образованием ВСНХ СССР его глава Дмитрий Федорович Устинов, который очень импонировал Н. С. Хрущеву своим жестким стилем работы и видимыми достижениями в развитии ВПК, был назначен еще одним первым заместителем председателя Совета Министров СССР и реально подвинул А. Н. Косыгина на третью позицию в союзном правительстве. Неслучайно в своих мемуарах такой же заместитель председателя Совета Министров СССР и глава Госплана СССР В. Н. Новиков писал, что «Высший совет народного хозяйства во главе с Д. Ф. Устиновым практически заменял или подменял Совмин. Все оперативные вопросы, большие и малые, решались именно в ВСНХ»[58].

Тем не менее после отставки Н. С. Хрущева главой союзного правительства мог стать только А. Н. Косыгин и более никто, поскольку на тот момент из девяти других заместителей председателя Совета Министров СССР — Д. Ф. Устинова, В. Э. Дымшица, М. А. Лесечко, П. Ф. Ломако, И. Т. Новикова, Д. С. Полянского, К. Н. Руднева, Л. В. Смирнова и А. Н. Шелепина — только Дмитрий Степанович Полянский был членом Президиума ЦК. Как считает А. В. Сушков, его позиции в правительстве заметно окрепли после того, как в июле 1964 года А. И. Микоян с поста первого заместителя председателя правительства переместился на пост главы советского государства[59]. Однако это обстоятельство все же не позволило ему стать реальным конкурентом А. Н. Косыгина, поскольку, во-первых, на октябрьском Пленуме ЦК верх одержала партия «Брежнева-Суслова», и, во-вторых, судя по Постановлению СМ СССР от 3 апреля 1963 года за № 393 «О распределении обязанностей между заместителями председателя Совета Министров СССР», Д. С. Полянский отвечал только «за вопросы сельского хозяйства, заготовок сельскохозяйственных продуктов и торговли», в то время как А. Н. Косыгин отвечал за подготовку вопросов к Президиуму СМ СССР, за рассмотрение готовых проектов решений СМ СССР, а также за «вопросы финансирования и кредитования народного хозяйства»[60].

Надо сказать, что многие авторы до сих пор причисляют Д. С. Полянского к команде А. Н. Шелепина. Однако, наш взгляд, это ошибочное представление, поскольку их союз накануне свержения Н. С. Хрущева носил временный, чисто тактический характер. Это со всей очевидностью подтвердилось чуть позже, когда «брежневская группировка» стала громить «шелепинцев» в 1967–1970 годах. Д. С. Полянский же, напротив, только укрепил свои властные позиции и уже в начале октября 1965 года стал первым заместителем А. Н. Косыгина по союзному правительству. О несовместимости с Д. С. Полянским позже говорил и сам А. Н. Шелепин, поведавший о том, что в их кругу ему дали кличку «Остап Бендер»[61].

По утверждению многих авторов (С. Н. Хрущев, Р. А. Медведев, А. В. Сушков[62]), Геннадий Иванович Воронов не только слыл, но и реально был довольно жестким руководителем, что сильно напрягало его подчиненных, но очень импонировало Н. С. Хрущеву. Однако это вовсе не мешало ему самочинно переставлять Г. И. Воронова на «шахматной доске», что неизбежно вызывало у последнего приступы особой нелюбви к «патрону». Последний раз он «подвинул» Г. И. Воронова в конце ноября 1962 года, сняв его с двух ключевых должностей: первого заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР и главы Бюро ЦК по руководству сельским хозяйством. Понятно, что, уйдя из центрального партаппарата на работу в российское правительство, Геннадий Иванович стал куда более активно контактировать с А. Н. Косыгиным и особенно с Д. С. Полянским, который отвечал за сельское хозяйство страны. Кроме того, у Г. И. Воронова явно не сложились отношения с М. А. Сусловым, А. П. Кириленко и другими секретарями ЦК, что также толкало его в объятия «косыгинской команды». Но самое главное состояло в том, что, как уверяет А. И. Микоян, Г. И. Воронов буквально ненавидел Л. И. Брежнева, и тот платил ему той же монетой[63].

Что касается Кирилла Трофимовича Мазурова, то сама жизнь заставила его делать ставку на А. Н. Косыгина. Дело в том, что его переезд в Москву был по сути предрешен еще самим Н. С. Хрущевым. По его воспоминаниям, в ноябре 1962 года, когда Первый секретарь накануне Пленума ЦК приехал поохотиться в Беловежскую Пущу, между ними возник принципиальный спор по поводу раздела партийных комитетов на промышленные и аграрные. Этот разговор принял столь острый характер, что Н. С. Хрущев даже психанул и сразу уехал в Москву, где дал задание Ф. Р. Козлову подыскать другую кандидатуру на пост Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии[64]. Но по каким-то причинам, возможно из-за болезни Ф. Р. Козлова и неизбежных перестановок в высшем руководстве страны, этот вопрос «повис в воздухе». К нему вновь вернулись уже после отставки Н. С. Хрущева, в конце марта 1965 года, когда К. Т. Мазуров после почти девятилетнего руководства Белорусской ССР переехал из Минска в Москву на должность первого заместителя председателя Совета Министров СССР. В самом же Минске с подачи К. Т. Мазурова на должность Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии пришел Петр Миронович Машеров, занимавший еще с декабря 1962 года пост второго секретаря ЦК. Причем, по уверениям секретаря ЦК М. В. Зимянина, на которого ссылаются ряд авторов (И. И. Антонович, В. П. Величко[65]), изначально на этот пост рассматривали кандидатуру председателя Совета Министров БССР Тихона Яковлевича Киселева. Однако в конечном счете остановились на фигуре П. М. Машерова, который был куда как популярнее в республике и заслуженно пользовался уважением всего партийного актива, костяк которого составляли фронтовики и участники партизанского движения, в частности почти все первые секретари белорусских обкомов: Минского — И. Е. Поляков, Могилевского — Г. А. Криулин, Витебского — С. А. Пилотович, Гродненского — В. Ф. Мицкевич и Брестского — В. А. Микулич.

Наконец, четвертый центр власти был представлен «группой Шелепина», которую в историографии часто именуют также «группировкой Железного Шурика», «шелепинцами» или «комсомольцами», поскольку ряд ее членов, в частности сам А. Н. Шелепин, В. Е. Семичастный, Н. Н. Месяцев и Д. П. Горюнов, начинали свою партийно-государственную карьеру в Секретариате и Бюро ЦК ВЛКСМ в 1950-х годах[66].

По мнению буквально всех историков и мемуаристов, общепризнанным лидером этой группировки был Александр Николаевич Шелепин, который на тот момент являлся единственным членом высшего руководства страны, одновременно занимавшим посты председателя Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПСС и СМ СССР, заместителя председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК. Мы уже писали о том, что осенью 1963 года, когда Н. С. Хрущев лихорадочно искал замену тяжело болевшему Ф. Р. Козлову, он высказал идею о перемещении А. Н. Шелепина на пост второго секретаря ЦК с одновременным введением его в состав Президиума ЦК[67]. Однако Н. С. Хрущев быстро отказался от этой затеи, поскольку тогдашнего лидера страны очень «смущало отсутствие у предполагаемой кандидатуры опыта руководящей партийно-государственной работы на региональном уровне, а также недостаточная компетентность в хозяйственных вопросах». И действительно, послужной список нового хрущевского фаворита выглядел довольно скромно: Первый секретарь ЦК ВЛКСМ в 1952–1958 годах, затем непродолжительное время работа заведующим Отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам в апреле — декабре 1958 года, потом руководство КГБ СССР в 1958–1961 годах и, наконец, вхождение на высший властный Олимп в самом конце октября 1961 года, после окончания работы XXII съезда КПСС. Сначала он становится «рядовым» секретарем ЦК и только через год, в самом конце ноября 1962 года, назначается председателем всемогущего Комитета партийно-государственного контроля и зампредом Совета Министров СССР. При этом, как заметил А. В. Сушков, Н. С. Хрущев, несмотря на столь широкий круг полномочий своего «любимца», так и «не предпринял никаких действий по введению его в состав Президиума ЦК КПСС»[68]. Только в середине ноября 1964 года как один из самых активных участников антихрущевского «заговора» А. Н. Шелепин наконец-то получил вожделенный «приз» и, минуя кандидатский предбанник, сразу стал членом Президиума ЦК, превратившись на очень короткий срок в одну из самых влиятельных фигур в высшем руководстве страны.

Между тем внутри самого Президиума ЦК, как и в недрах Секретариата ЦК, сторонников у А. Н. Шелепина практически не было. Возможно, ситуативными союзниками могли стать два секретаря ЦК — Леонид Федорович Ильичев и Петр Нилович Демичев. Но уже в конце 1964 года первый был нейтрализован М. А. Сусловым, а затем в конце марта 1965 года выведен из Секретариата ЦК и «задвинут» на дипломатическую работу заместителя министра иностранных дел СССР. А второй, вовремя «переобувшись», сам успел переметнуться в лагерь победившей стороны.

При этом за рамками Президиума и Секретариата ЦК у А. Н. Шелепина была довольно внушительная группа соратников. Первую скрипку в этой группе, безусловно, играл глава КГБ СССР генерал-полковник Владимир Ефимович Семичастный. Его личное знакомство с А. Н. Шелепиным пришлось на осень 1947 года, когда он как новый Первый секретарь ЦК ЛКСМ Украины вошел в состав Бюро ЦК ВЛКСМ. Затем в январе 1950 года, став одним из секретарей ЦК ВЛКСМ, он более восьми лет проработал рука об руку со своим старшим товарищем и наставником, к которому до последних дней своей жизни сохранил привязанность и искреннее уважение[69]. В свою очередь А. Н. Шелепин также привязался к новому соратнику, а затем и личному другу, и поспособствовал тому, что при переходе на работу в ЦК КПСС именно он стал его сменщиком на посту Первого секретаря ЦК ВЛКСМ. Правда, В. Е. Семичастный проработал на этом посту менее года и уже в середине марта 1959 года вновь сменил А. Н. Шелепина, опять же по его же рекомендации, уже на посту заведующего Отделом партийных органов ЦК по союзным республикам[70]. Это назначение, поддержанное Н. С. Хрущевым, вызвало недовольство ряда членов Президиума ЦК, в частности Н. Г. Игнатова, А. И. Кириченко и Е. А. Фурцевой. Однако в этой должности он пробыл и того меньше и уже в августе того же года уехал в Баку на должность второго секретаря ЦК Компартии Азербайджана. Дело в том, что за месяц до этого назначения, в июле 1959 года, новым Первым секретарем ЦК Компартии республики стал председатель правительства Вели Юсупович Ахундов, и в «большом» ЦК было принято решение сменить и второго секретаря Д. Н. Яковлева. Именно на эту должность и решили перевести В. Е. Семичастного, чтобы он поднабрался реальной практической работы «на земле». Причем, как явствует из мемуаров самого В. Е. Семичастного, поводом для такой ротации стала «Записка» его же Отдела о неблагополучном положении дел в Азербайджане, а инициативу в данном вопросе вновь проявили ряд секретарей ЦК, в том числе Е. А. Фурцева и П. Н. Поспелов[71]. Наконец в середине ноября 1961 года В. Е. Семичастный вернулся в Москву и уже в третий раз сменил А. Н. Шелепина на его посту, на сей раз председателя КГБ СССР. Об этом назначении он узнал от Ф. Р. Козлова, который проинформировал его, что вопрос решен окончательно и поддержан всеми членами Президиума ЦК. Именно в этой должности генерал-полковник В. Е. Семичастный и принял самое активное участие в смещении Н. С. Хрущева в октябре 1964 года.

Еще одной знаковой фигурой шелепинской команды «младореформаторов» был Первый секретарь МГК КПСС Николай Григорьевич Егорычев, который пришел на работу в Московский горком партии в самом конце-февраля 1961 года после нескольких месяцев работы инспектором Отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам, главой которого тогда стал Виталий Николаевич Титов. Как утверждает сам Н. Г. Егорычев, эту работу в должности второго секретаря МГК ему неожиданно предложил Петр Нилович Демичев, ставший в июле 1960 года Первым секретарем МГК КПСС[72]. Хотя совершенно очевидно, что этот переход из ЦК в Московский горком был предварительно согласован с Ф. Р. Козловым и Н. С. Хрущевым. Он был рад такому повороту в своей партийной карьере и позднее писал, что отношения между ним и П. Н. Демичевым «сложились деловые, товарищеские и даже доверительные», работать с ним было «интересно и легко». Однако буквально через год П. Н. Демичев перешел на работу в Секретариат ЦК КПСС, и в конце ноября 1962 года Н. Г. Егорычев был избран Первым секретарем МГК КПСС.

К числу активных «комсомольцев» причисляют и еще целый ряд персон. Во-первых, Владимира Ильича Степакова, которого Н. Г. Егорычев как раз и сменил на посту второго секретаря Московского горкома в феврале 1961 года. Правда, в отличие от сменщика, он, напротив, перешел на работу в аппарат ЦК, где возглавил Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР, а затем Идеологический отдел ЦК по сельскому хозяйству РСФСР. Во-вторых, Вадима Степановича Тикунова, который с июля 1961 года занимал ключевой пост министра МВД — МООП РСФСР. В-третьих, Николая Николаевича Месяцева, который в самом конце октября 1964 года перешел с должности заместителя заведующего Отделом ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран на пост председателя Гостелерадио СССР. В-четвертых, Дмитрия Петровича Горюнова, занимавшего с августа 1960 года пост генерального директора ТАСС. В-пятых, Бориса Сергеевича Буркова, бывшего с самого момента его основания председателем правления АПН — Агентства печати «Новости». В-шестых, Сергея Павловича Павлова, который после В. Е. Семичастного в конце марта 1959 года стал Первым секретарем ЦК ВЛКСМ, и ряд других персон. Наконец, целый ряд мемуаристов и публицистов (А. С. Черняев, А. Е. Бовин, Б. В. Межуев, С. Ф. Черняховский[73]) утверждают, что активным членом «шелепинской группировки» был Александр Николаевич Яковлев — будущий «архитектор» горбачевской перестройки, который на тот момент занимал пост заместителя заведующего Идеологическим отделом ЦК, то есть В. И. Степакова. Более того, как уверяют А. Е. Бовин и Б. В. Межуев, именно А. Н. Яковлев был не просто видным членом этой команды, но в определенной мере ее главным идеологом, который создавал идеологическую программу этой группы. Хотя сам А. Н. Яковлев этот факт всячески отрицал[74].

Что касается двух старейших членов высшего руководства страны, имевших дореволюционный партстаж, — А. И. Микояна и Н. М. Шверника, — то они сами прекрасно сознавали, что уже давно «едут с ярмарки» и поэтому взирали на происходящую «схватку под ковром» несколько свысока. Анастас Иванович Микоян (1895–1978), который входил в состав Политбюро-Президиума ЦК аж с июля 1926 года, на тот момент занимал должность председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть пусть во многом формально, но все же был главой советского государства. А Николай Михайлович Шверник (1888–1970), входивший в состав Политбюро-Президиума ЦК с конца марта 1939 года, был председателем Партийной комиссии при ЦК КПСС. Довольно часто даже профессиональные историки ошибочно пишут, что с февраля 1956 года он был председателем Комитета партийного контроля. Однако это не так. Дело в том, что при создании Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПСС и СМ СССР, который возглавил А. Н. Шелепин в ноябре 1962 года, прежний КПК был преобразован в маловлиятельную Партийную комиссию при ЦК КПСС с неопределенным кругом полномочий[75]. Однако это уже мало волновало самого Н. М. Шверника, поскольку он довольно тяжело болел и практически выпал из активной партийно-политической работы.

Не только формально, но и реально на октябрьском Пленуме ЦК власть в стране была передана «дуумвирату» в лице Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина, однако, как считают большинство историков и мемуаристов (Ф. М. Бурлацкий, Г. А. Арбатов, Р. А. Медведев, С. Н. Семанов, П. А. Родионов, М. С. Вселенский, Л. М. Млечин[76]), целый ряд членов Президиума и Секретариата ЦК, прежде всего Н. В. Подгорный и А. Н. Шелепин, рассматривали Л. И. Брежнева как временную и компромиссную фигуру, возглавившую партию до проведения очередного партийного съезда, который был намечен на март 1966 года. Кроме того, А. Н. Косыгин, который пользовался немалым авторитетом в партии и правительстве, собирался перетянуть на себя значительную часть властных полномочий и восстановить тот статус председателя Совета Министров СССР, который был во времена В. И. Ленина, позднего И. В. Сталина и Г. М. Маленкова.

Однако все они явно просчитались в своих прогнозах и «наполеоновских» планах, поскольку Л. И. Брежнев, обладая настоящим бойцовским характером и являясь непревзойденным мастером закулисных интриг, вовсе не собирался уходить с поста Первого секретаря. Кроме того, прекрасно сознавая место и роль центрального партийного аппарата во всей властной пирамиде, он уже в марте 1965 года осторожно, но решительно переходит в наступление.

24-26 марта 1965 года состоялся очередной Пленум ЦК[77], на котором Л. И. Брежнев выступил с докладом «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства СССР». О содержании данного доклада, его обсуждении и принятых решениях мы поговорим несколько позже, поскольку в данном случае нас будут интересовать новые кадровые решения, принятые по итогам работы этого Пленума ЦК.

Во-первых, как уже было сказано, с поста секретаря ЦК и руководителя Идеологической комиссии ЦК был отставлен Леонид Федорович Ильичев, которого «сослали» на должность заместителя министра иностранных дел СССР, ответственного за «китайское направление», главным образом ведение переговоров с Пекином по госгранице. Считается, что этот шаг был явным реверансом в адрес М. А. Суслова, который теперь получил полный контроль над всем идеологическим аппаратом ЦК[78]. Однако это не совсем так. До статуса «серого кардинала» было еще далеко, поскольку новым председателем Идеологической комиссии, вплоть до ее упразднения в марте 1966 года, был назначен секретарь ЦК П. Н. Демичев. Кроме того, в мае 1965 года главой Идеологического отдела, переименованного в Отдел пропаганды и агитации ЦК, вместо Л. Ф. Ильичева будет назначен видный «шелепинец» В. И. Степаков, который просидит в этом кресле до конца 1970 года.

Во-вторых, из кандидатов в полноправные члены Президиума ЦК был переведен Кирилл Трофимович Мазуров, которого Пленум ЦК одновременно рекомендовал назначить на пост первого заместителя председателя Совета Министров СССР. В результате в Минске произошла смена власти, и новым Первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии был избран Петр Миронович Машеров, а на его место — второго секретаря ЦК КПБ — вновь пришел Федор Анисимович Сурганов, занимавший эту должность в 1959–1962 годах.

В-третьих, явно с подачи самого Л. И. Брежнева кандидатом в члены Президиума ЦК и секретарем ЦК, курирующим весь военно-промышленный комплекс страны, был избран Дмитрий Федорович Устинов. Формально это назначение было связано с тем, что при ликвидации совнархозов, о чем более подробно речь пойдет ниже, отпала необходимость функционирования самого ВСНХ СССР, главой которого с марта 1963 года и был Д. Ф. Устинов. Однако в реальности его переход на партийную работу диктовался не только этой причиной. Л. И. Брежнев крайне нуждался в поддержке именно этого человека, поскольку он пользовался огромным авторитетом во многих отраслях ВПК и среди большинства руководителей оборонных КБ и НИИ еще со времен войны. Немаловажным обстоятельством было и то, что с февраля 1956 года, когда Л. И. Брежнев стал секретарем ЦК по оборонке, а затем и председателем Военной комиссии ЦК, именно Д. Ф. Устинов стал его главной опорой в союзном правительстве, где последовательно занимал посты министра оборонной промышленности (1953–1957), заместителя председателя Совета Министров СССР и председателя Военно-промышленной комиссии при СМ СССР (1957–1963). Новым же главой ВСНХ СССР был назначен председатель Комиссии Президиума Совета Министров СССР по вопросам СЭВ Владимир Николаевич Новиков, который, правда, пробудет в этой должности всего шесть месяцев, до ликвидации этого органа в октябре 1965 года.

Затем, буквально через неделю после проведения Пленума ЦК, состоялась еще очень важная для Л. И. Брежнева рокировка в аппарате ЦК. В начале апреля 1965 года, оставаясь еще в статусе секретаря ЦК, в Алма-Ату на пост второго секретаря республиканского ЦК отбыл В. Н. Титов. Дело в том, что еще в начале декабря 1964 года по личной просьбе Д. А. Кунаева с этого поста был снят Михаил Сергеевич Соломенцев, который вляпался в адюльтер с одной из сотрудниц своего аппарата[79]. Л. И. Брежнев пошел навстречу своему другу и дал согласие на его перевод первым секретарем объединенного Ростовского обкома, однако вопрос с его преемником в Алма-Ате так и «повис в воздухе». И только через полгода эта вакансия была занята. Насколько можно судить по мемуарам Д. А. Кунаева, это именно он попросил Москву прислать в Алма-Ату В. Н. Титова, для которого это назначение стало явным понижением. При этом, как свидетельствует тот же Д. А. Кунаев, ему было очень комфортно работать с новым вторым секретарем, которого он высоко ценил до последних дней его жизни, уже когда тот вернулся в Москву и с декабря 1970 по сентябрь 1980 года, то есть до своей кончины, работал первым заместителем постоянного представителя СССР в СЭВ.

Конечно, отъезд В. Н. Титова из Москвы явно был на руку Л. И. Брежневу, поскольку освободилась ключевая должность в аппарате ЦК — заведующий Отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам. Это обстоятельство позволило Первому секретарю ЦК объединить его с аналогичным Отделом парторганов по РСФСР и назначить главой нового Отдела организационно-партийной работы Ивана Васильевича Капитонова, которые просидит в кресле главного партийного кадровика вплоть до мая 1983 года, то есть дольше всех своих предшественников и преемников.

Между тем, как утверждают ряд историков (С. Н. Семанов, Д. О. Чураков[80]), которые ссылаются на мемуары Ф. М. Бурлацкого, тогда же произошла первая крупная ошибка основных участников «малой октябрьской революции» 1964 года. Поводом для этой ошибки послужила подготовка брежневского доклада на предстоящих торжествах, посвященных 20-летнему юбилею победы в Великой Отечественной войне. Как уверяет сам Ф. М. Бурлацкий, именно ему было поручено не только подготовить этот доклад генсека, но и разослать его всем остальным членам высшего руководства страны, получить их замечания и по возможности учесть их в окончательной редакции. Такие замечания прислали почти все члены Президиума ЦК, в том числе и А. Н. Шелепин, который, по сути, представил альтернативный доклад, презрительно названый Л. И. Брежневым «диссертацией». Естественно, она была отвергнута, но при обсуждении окончательного варианта брежневского доклада выяснилось, что многие члены Президиума и Секретариата ЦК, в том числе А. Н. Шелепин, М. А. Суслов и В. П. Мжаванадзе, высказались за то, чтобы в этом докладе не упоминался сам термин «культ личности», а уж тем более «период культа личности», была дана взвешенная и положительная оценка И. В. Сталину за разгром троцкистско-зиновьевской и бухаринской оппозиции, за руководство созданием индустриальной мощи страны и колхозного строя и тем более за его работу на посту Верховного главнокомандующего в годы войны. Однако в пику этой вполне здравой позиции выступили А. И. Микоян и Б. Н. Пономарев, которые, напротив, предложили включить в текст доклада критические оценки в адрес И. В. Сталина, прямо позаимствованные из известного Постановления ЦК «О преодолении культа личности и его последствий» от 30 июня 1956 года. Вместе с тем, как предположил профессор Д. О. Чураков, вряд ли позицию сталинистов реально поддержали большинство членов высшего руководства страны, поскольку в противном случае Л. И. Брежнев вряд ли поддержал бы позицию Ю. В. Андропова, предложившего просто-напросто обойти в докладе вопрос о И. В. Сталине. В результате в качестве определенного компромисса Л. И. Брежнев, зачитывая свой доклад, всего единожды упомянул И. В. Сталина как председателя Государственного комитета обороны в годы войны. Но даже этого было достаточно, чтобы весь зал огромного Дворца съездов разразился единодушной и бурной овацией. Тем не менее тот же Д. О. Чураков расценил всю эту «дискуссию» следующим образом: «это, безусловно, не было победой антисталинистов, но это было безусловным поражением сталинистов», так как «позиция партии в отношении И. В. Сталина, отраженная в ее официальных документах, принятых еще при Н. С. Хрущеве, осталась неизменной».

Кстати, тогда же, в начале мая 1965 года, после долгого перерыва в аппарате ЦК был воссоздан Отдел науки и учебных заведений, главой которого был назначен давний брежневский соратник, проректор Высшей партшколы при ЦК Сергей Павлович Трапезников. Он был знаком с генсеком еще со времен их совместной работы в Молдавской ССР, откуда в марте 1956 года перебрался в Москву и вплоть до начала июля 1960 года работал помощником Л. И. Брежнева в бытность того секретарем ЦК по оборонке. Теперь же он стал курировать всю систему образования и Академию Наук СССР, в руководстве которой было немало его открытых и активных противников, считавших нового «начальника» закоренелым сталинистом. Кстати, эту оценку разделяли и многие историки и мемуаристы, например все тот же С. Н. Семанов, который уверяет, что в окружении Л. И. Брежнева существовала целая «пятая колонна сталинистов», куда, помимо самого С. П. Трапезникова, входили брежневский помощник В. А. Голиков, его правая рука в партийном аппарате К. У. Черненко, зампред Совета Министров СССР Н. А. Тихонов и другие[81].

Наконец в начале июля 1965 года Л. И. Брежнев производит одно из самых важных назначений в центральном партийном аппарате. На пост заведующего Общим отделом ЦК вместо Владимира Никифоровича Малина, который им руководил все годы хрущевского правления, приходит Константин Устинович Черненко[82]. С этим человеком Л. И. Брежнев познакомился еще в далеком 1950 году, когда был назначен Первым секретарем ЦК Компартии Молдавии, где К. У. Черненко уже почти два года возглавлял Отдел пропаганды и агитации ЦК. Затем в октябре 1952 года их пути-дороги надолго разошлись, и только в мае 1960 года, когда Л. И. Брежнев стал председателем Президиума Верховного Совета СССР, он пригласил К. У. Черненко перейти из аппарата ЦК, где тот работал с 1956 года, в высший государственный орган страны и возглавить Секретариат его Президиума, то есть стать его правой рукой в должности «президента» страны[83]. На этом посту он показал себя с самой лучшей стороны — как надежный сотрудник, крепкий профессионал и неистовый трудоголик. А посему совершенно не случайно, что Л. И. Брежнев именно ему и предложил возглавить этот Отдел ЦК, который в системе высшей власти играл колоссальную роль. Именно Общий отдел ЦК традиционно готовил и протоколировал все заседания Президиума (Политбюро) ЦК, определял их повестку, характер и порядок рассмотрения вопросов, формировал список приглашенных лиц, оформлял все постановления и решения Президиума (Политбюро) и Секретариата ЦК, что, безусловно, имело принципиальное значение для Л. И. Брежнева и всей его команды. На этом посту Константин Устинович пробудет вплоть до смерти своего патрона в ноябре 1982 года и все эти годы верой и правдой будет ему служить «не токмо за страх, а за совесть». В исторической и мемуарной литературе можно встретить полярные оценки личности К. У. Черненко и его места в партийном аппарате и в истории нашей страны. Например, известный андроповский апологет Г. А. Арбатов писал, что он был «среднего пошиба бюрократ», «настоящим потолком которого» была должность «заместителя заведующего Общим отделом ЦК или канцелярией Верховного Совета СССР»[84]. Однако большинство авторов были иного и куда более высокого мнения и об этом человеке, и о его реальном месте во всей партийно-государственной иерархии[85]. Так, лигачевский помощник В. М. Легостаев писал, что «до прихода Черненко отдел представлял собой по сути обычную канцелярию. При нем же он постепенно занял господствующее положение в структуре аппарата ЦК, а затем, опираясь на аналогичные отделы местных партийных комитетов, и в структуре аппарата КПСС в целом». Так же оценивал роль К. У. Черненко в управлении страной и андроповский референт И. Е. Синицин, утверждавший следующее: «Общий отдел стал самым многочисленным из всех отделов ЦК. Под его полным контролем оказалась вся документация ЦК. Специальные секторы отдела оформляли, контролировали, распределяли информацию, предназначенную для высших руководителей и в первую очередь для Генерального секретаря». Более того, «поскольку в Общий отдел стекалась вся информация, поступавшая в ЦК КПСС», при Л. И. Брежневе «он стал играть роль своеобразной партийной разведки и контрразведки». Кстати, это было немудрено, поскольку его предшественником был Секретный отдел ЦК, который при И. В. Сталине возглавлял А. Н. Поскребышев. Ну, и наконец, характеризуя работу К. У. Черненко на столь ответственном посту, один из брежневских секретарей — О. А. Захаров — уверял: «В отличие от других партийных деятелей, Черненко был доступен для сотрудников Отдела и руководителей с мест любого ранга. К нему обращались по разным житейским вопросам, и он многим оказывал конкретную помощь, редко кому отказывал. За это его ценили и благодарили за чуткость и бескорыстие».

Между тем, как уверяет Р. А. Медведев[86], тогда же «в кругах, близких к ЦК, стали ходить упорные слухи о скорых переменах в руководстве страны». Ожидалось, что Л. И. Брежнев вернется на свой недавний пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, а Первым секретарем ЦК КПСС станет А. Н. Шелепин. Говорили также и о возможной отставке А. Н. Косыгина и назначении на пост главы союзного правительства Д. Ф. Устинова. «Но уже к концу года стало очевидно, что эти перемены по крайней мере в ближайшее время не состоятся». Однако, к сожалению, он не дает никаких ссылок на источники, прежде всего мемуарного характера, поскольку именно они могли содержать подобного рода слухи.

Во второй половине 1965 года были сделаны еще ряд кадровых назначений, имевших важное значение для брежневской команды. Так, на сентябрьском Пленуме ЦК из состава Секретариата ЦК уже чисто формально был выведен В. Н. Титов, и новым секретарем ЦК стал Федор Давыдович Кулаков, ставший в этой должности главным куратором сельского хозяйства страны. А на декабрьском Пленуме ЦК еще одним секретарем ЦК, но уже по кадровой работе стал Иван Васильевич Капитонов. На этом же Пленуме ЦК вторично «в одну и ту же воду» вошел Владимир Васильевич Щербицкий, вновь ставший кандидатом в члены Президиума ЦК, поскольку менее двух месяцев назад, в середине октября, опять вернулся в кресло председателя Совета Министров УССР.

Об этом назначении надо сказать отдельно. Как известно, во исполнение решений сентябрьского Пленума ЦК о ликвидации совнархозов и воссоздании прежней системы союзных и союзно-республиканских министерств во всех союзных республиках, в том числе на Украине, закипела бурная работа в этом направлении. И уже в начале октября 1965 года П. Е. Шелест прибыл в Москву для окончательного согласования всех кадровых вопросов с руководством страны. Судя по его рабочим записям[87], «вопрос по министрам», который обсуждался в Совмине СССР, а также с Н. В. Подгорным, А. Н. Шелепиным, Д. Ф. Устиновым и А. П. Рудаковым, особых проблем не вызвал. Однако вокруг новой кандидатуры главы Совета Министров УССР разгорелись нешуточные страсти. На Президиуме ЦК КПУ было принято решение рекомендовать на место И. П. Казанца, которого против его воли всего неделю назад назначили министром черной металлургии СССР, «промышленного» секретаря ЦК КПУ Александра Павловича Ляшко. Однако против этой кандидатуры выступил Л. И. Брежнев, которого активно поддержали А. Н. Шелепин и Д. Ф. Устинов. Они жестко настаивали на том, чтобы главой украинского Совмина вновь стал В. В. Щербицкий, которого сам П. Е. Шелест считал «малокультурным, грубым, и дерзким» работником и «большим нытиком». По этому поводу состоялась и новая крупная перебранка между Н. В. Подгорным и Л. И. Брежневым, который поддержал своих прежних товарищей по Президиуму ЦК КПУ. Но решение было принято — и «украинская группировка» в Президиуме ЦК опять оказалась в проигрыше.

Между тем это была уже не первая стычка Л. И. Брежнева с «украинской группировкой» за последний год, которую умело направляли ряд членов Президиума ЦК, вероятнее всего А. Н. Шелепин и Ко. Еще 2 сентября 1965 года в самом конце заседания Президиума ЦК Л. И. Брежнев предложил обсудить записку П. Е. Шелеста о работе Минвнешторга СССР и наделении Украинской ССР рядом прав самостоятельной внешнеэкономической деятельности[88]. Изначально данная записка была направлена Н. В. Подгорному, который, в свою очередь, отослал ее для рассмотрения и подготовки предложений трем адресатам: председателю Госплана СССР П. Ф. Ломако, курирующему заместителя председателя Совета Министров СССР В. Н. Новикову и главе Минвнешторга Н. С. Патоличеву. Однако, не дождавшись заключений, Л. И. Брежнев, особо подчеркнув, что не знал об этом письме, поскольку был на отдыхе в Крыму, поставил данный вопрос на обсуждение Президиума ЦК. Как считают ряд авторов (Ф. И. Раззаков, Л. М. Млечин), это был явный сигнал о том, что он не поддержит «украинцев», а сам П. Е. Шелест расценил это заявление как команду «фас». В результате на Первого секретаря ЦК КПУ, а косвенно и на Н. В. Подгорного буквально набросились ряд членов высшего руководства страны, в частности А. И. Микоян, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, А. Н. Шелепин, П. Н. Демичев и А. П. Рудаков. Причем, если А. И. Микоян, чье выступление оказалось самым «спокойным», напирал на то, что «вопрос о монополии внешней торговли был окончательно решен еще при В. И. Ленине и пересмотру не подлежит», то остальные члены Президиума ЦК выдвинули целый ряд чисто политических обвинений. Они упрекали руководство республики в искажении ленинской внешней политики, в слабой борьбе с проявлениями украинского буржуазного национализма, в третировании «русских кадров», в местничестве, нарушении государственной и плановой дисциплины и т. д. Причем А. Н. Шелепин, чье выступление носило наиболее жесткий характер, заявил, что «за политическую ошибку Шелеста» прямую ответственность несет не только он, но и Н. В. Подгорный, который, пользуясь положением второго секретаря ЦК, «никому не позволяет вмешиваться в дела Украины». Он даже потребовал провести Пленум ЦК КПУ и «по-настоящему разобраться с тем, что происходит в республике». В ответ на это П. Е. Шелест и особенно Н. В. Подгорный перешли в атаку на «оппонентов» и дали ответную отповедь А. Н. Шелепину и П. Н. Демичеву, который обвинил «украинцев» во «втором издании скрыпниковщины»[89]. Эта перепалка приняла столь острый характер, что «старый лис» А. И. Микоян усмотрел в ней проявление не менее опасного «великодержавного шовинизма», а Л. И. Брежнев узрел попытку со стороны «русских державников» подорвать позиции влиятельной украинской группы, на которую он тогда вынужден был опираться. Поэтому он «спустил дело на тормозах», хотя внутренне остался доволен ослаблением политических позиций Н. В. Подгорного, реально претендовавшего тогда на равную власть с Первым секретарем.

В конце сентября 1965 года был созван очередной Пленум ЦК, с которым в отечественной историографии традиционно связывают начало косыгинской экономической реформы, о которой мы поговорим в одной из следующих глав. Здесь же упомянем только о том, что в центре внимания участников Пленума был доклад главы советского правительства А. Н. Косыгина «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и улучшении экономического стимулирования промышленного производства»[90], после обсуждения которого единогласно было принято хорошо известное одноименное Постановление ЦК. На основании этого Постановления уже 2 октября 1965 года Верховный Совет СССР принял Закон «Об изменении системы органов управления промышленностью и преобразовании некоторых других органов государственного управления»[91], в соответствии с которым были упразднены все региональные совнархозы, а также СНХ и ВСНХ СССР, и полностью восстановлена прежняя промышленно-отраслевая система управления народным хозяйством страны.

Отныне в рамках Совета Министров СССР воссоздавались полноценные Госплан, Госснаб и Госстрой СССР, которые соответственно возглавили заместители председателя Совета Министров СССР Николай Константинович Байбаков, Вениамин Эммануилович Дымшиц и Игнатий Трофимович Новиков и 35 промышленных и отраслевых союзных и союзно-республиканских министерств: черной металлургии (И. П. Казанец), цветной металлургии (П. Ф. Ломако), угольной промышленности (Б. Ф. Братченко), газовой промышленности (А. К. Кортунов), нефтедобывающей промышленности (В. Д. Шашин), оборонной промышленности (С. А. Зверев), среднего машиностроения (Е. П. Славский), общего машиностроения (С. А. Афанасьев), авиационной промышленности (П. В. Дементьев), судостроительной промышленности (Б. Е. Бутома), радиопромышленности (В. Д. Калмыков), электронной промышленности (А. И. Шокин), энергетики и электрификации (П. С. Непорожний), электротехнической промышленности (А. К. Антонов), приборостроения средств автоматизации и систем управления (К. Н. Руднев), автомобильной промышленности (А. М. Тарасов), станкостроительной и инструментальной промышленности (А. И. Костоусов), транспортного строительства (Е. Ф. Кожевников), промышленности строительных материалов (И. А. Гришманов), монтажных и специальных строительных работ (Ф. Б. Якубовский), тракторного и сельскохозяйственного машиностроения (И. Ф. Синицын), строительного, дорожного и коммунального машиностроения (Е. С. Новоселов), химического и нефтяного машиностроения (К. И. Брехов), тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения (В. Ф. Жигалин), машиностроения для легкой и пищевой промышленности и бытовых приборов (В. Н. Доенин), нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности (В. С. Федоров), химической промышленности (Л. А. Костандов), геологии (А. В. Сидоренко), лесной, целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности (Н. В. Тимофеев), мясной и молочной промышленности (С. Ф. Антонов), пищевой промышленности (В. П. Зотов), мелиорации и водного хозяйства (Е. Е. Алексеевский), рыбного хозяйства (А. А. Ишков), легкой промышленности (Н. Н. Тарасов) и торговли (А. И. Струев)[92]. Одновременно во всех союзных республиках была восстановлена и система республиканских министерств и ведомств.

Надо сказать, что, по мнению целого ряда авторов (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя[93]), эта очередная контрреформа «коллективного руководства» привела к восстановлению и даже усилению роли столичной бюрократии в системе государственного управления страны. Однако их оппоненты (В. И. Андриянов, Ю. В. Фирсов, С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков[94]) более обоснованно говорят о том, что эта реформа наконец-то покончила с региональным хозяйственным сепаратизмом, положила начало восстановлению оправдавшей себя системы вертикальных и горизонтальных экономических и производственных связей на всей территории страны, восстановила более управляемую отраслевую систему руководства огромным промышленным и строительным комплексом страны, восстановила прежнюю координирующую роль Госплана СССР как главного экономического штаба страны и т. д.

Между тем вряд ли можно согласиться с мнением тех современных авторов (Ю. А. Давыдова, В. В. Громенко, Э. Ф. Гизатуллина[95]), которые утверждают, что «промышленная ре форма 1965 года стала одной из самых радикальных реформ за все годы советской власти» и даже «поворотным пунктом в методах реализации государством функции управления экономикой». Как верно указал профессор Г. И. Ханин[96], «ползучая» рецентрализация советской экономики началась еще во времена Н. С. Хрущева в ноябре 1962 года с момента создания трех республиканских СНХ в РСФСР, на Украине и в Казахстане, а затем была продолжена в 1963 году, когда были созданы ВСНХ СССР и Государственные (в том числе производственные) комитеты, на базе которых и воссоздавались целый ряд союзных министерств, в частности среднего машиностроения и оборонной, авиационной и судостроительной промышленности.

Тем временем в самом начале ноября 1965 года неожиданно скончался многолетний заведующий Отделом культуры ЦК КПСС и заместитель председателя Идеологической комиссии ЦК Дмитрий Алексеевич Поликарпов, который пришел на работу на Старую площадь еще до войны, при Г. М. Маленкове и А. А. Жданове. Шелепинская группа очень рассчитывала, что этот пост займет ее выдвиженец — бывший заведующий сектором печати ЦК ВЛКСМ Юрий Серафимович Мелентьев, который всего полгода назад стал заместителем Д. А. Поликарпова. Однако Л. И. Брежнев и М. А. Суслов «сделали ход конем» и совершенно неожиданно выдвинули на эту должность пришлого «варяга» — председателя Президиума Верховного Совета Белорусской ССР, секретаря ЦК Компартии Белоруссии Василия Филимоновича Шауро, который проработает на этом посту больше 20 лет, до марта 1986 года.

Еще одной «контрреформой» нового «коллективного руководства» страны стала ликвидация единой системы органов объединенного партийно-государственного контроля, созданная Н. С. Хрущевым в ноябре 1962 года. Однако, в отличие от двух предыдущих «контрреформ», имевших в большей степени чисто экономический и управленческий характер, она во многом диктовалась борьбой элитных группировок внутри Президиума ЦК.

В начале декабря 1965 года состоялся очередной Пленум ЦК, созванный для рассмотрения двух докладов — председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова. После их обсуждения и принятия соответствующего Постановления ЦК «О плане развития народного хозяйства СССР и Государственном бюджете СССР на 1966 год»[97] и исчерпания официальной повестки дня Л. И. Брежнев совершенно неожиданно, даже для многих членов высшего руководства, проинформировал участников Пленума, что по решению Президиума ЦК в согласованную повестку дополнительно вносятся два вопроса — о преобразовании органов партийно-государственного контроля и организационные вопросы. Под чисто демагогическим предлогом, что старое название этого органа якобы не вполне отражает всей сути выполняемых им функций, Комитет партийно-государственного контроля СССР был преобразован в Комитет народного контроля СССР, что было тут же оформлено в виде нового Постановления ЦК «О преобразовании органов Государственного контроля». При этом по предложению Л. И. Брежнева были приняты ряд принципиальных решений: 1) отменить совмещение должности председателя нового Комитета народного контроля СССР с любыми другими постами в партийном и государственном аппаратах власти; 2) освободить А. Н. Шелепина от должности заместителя председателя Совета Министров СССР ввиду необходимости сосредоточиться на работе в должности секретаря ЦК и 3) вопрос о назначении нового руководителя КНК СССР отложить на неопределенный срок, что лишний раз говорило о чисто политической подоплеке этого вопроса[98]. Таким образом, был нанесен первый, но очень ощутимый и коварный удар по «комсомольской группировке», члены которой, считая Л. И. Брежнева недостойной фигурой для управления страной, неуемно рвались к высшей власти. Между тем уже через три дня, 9 декабря 1965 года, на сессии Верховного Совета СССР, который принял закон об упразднении КПГК и образовании КНК СССР, его первым председателем был назначен профессиональный партаппаратчик Павел Васильевич Кованов, работавший до этого заместителем А. Н. Шелепина в КПГК СССР.

В результате этих перестановок М. А. Суслов окончательно закрепился в неофициальном статусе второго секретаря ЦК, который по традиции вел все заседания центрального партийного Секретариата. А А. Н. Шелепин, жестко отодвинутый в секретарской иерархии на «почетное» третье место, стал курировать финансы, легкую и пищевую промышленность.

На этом же Пленуме ЦК были приняты и ряд важных кадровых решений. Во-первых, кандидатом в члены Президиума ЦК вновь стал глава украинского правительства Владимир Васильевич Щербицкий. Во-вторых, еще одним секретарем ЦК был избран главный партийный орговик Иван Васильевич Капитонов. И, наконец, в-третьих, была принята отставка Анастаса Ивановича Микояна, который, исполнив новую норму партийного устава, достигнув 70-летнего возраста, самолично[99] подал прошение об уходе на пенсию с поста «президента» страны. Вместо него Пленум ЦК рекомендовал избрать новым председателем Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного, которого одновременно освободили от должности секретаря ЦК.

Что касается А. И. Микояна, который являлся старейшим членом высшего партийного руководства, став кандидатом в члены Политбюро ЦК еще в июле 1926 года, то его уход из «большой политики» был в принципе давно ожидаем. Однако он был обставлен весьма корректно, поскольку, во-первых, вплоть до конца марта 1966 года, то есть до формирования новых руководящих органов партии по итогам XXIII съезда КПСС, он оставался членом Президиума ЦК; во-вторых, вплоть до конца февраля 1976 года он также оставался членом ЦК, в состав которого впервые вошел еще при В. И. Ленине в апреле 1922 года; и, наконец, в-третьих, вплоть до июня 1976 года он остался и членом Президиума Верховного Совета СССР. Поэтому совершенно не случайно еще при жизни А. И. Микояна родилась знаменитая и едкая поговорка «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича».

Что касается Н. В. Подгорного, то здесь мнения мемуаристов и историков разошлись. Одни из них, в частности Р. А. Медведев и И. Г. Земцов[100], уверяют, что новый пост позволил ему существенно укрепить свои позиции в высшем руководстве страны и получить пусть во многом формальный, но все же контроль за работой Совета Министров СССР, с главой которого «он имел частые разногласия ввиду разных взглядов на экономическую политику». Однако большинство авторов более обоснованно говорят о том, что, получив чисто церемониальный пост главы советского государства, Н. В. Подгорный окончательно потерял все остатки своего былого влияния в центральном партийном аппарате, где роль второго секретаря ЦК вновь перешла к М. А. Суслову, который по традиции вел все заседания Секретариата ЦК. Тем не менее сам Н. В. Подгорный продолжал необоснованно претендовать на равную власть в правящем «триумвирате», который пришел к власти в октябре 1964 года.

Кстати, в том же декабре 1965 года состоялось еще одно крайне важное кадровое назначение на пост начальника Управления делами ЦК КПСС, в ведении которого находилось все имущество и все денежные средства партии. Как уверяет Л. М. Млечин, А. Н. Шелепин настаивал, чтобы этот пост занял заместитель главы Управделами Грант Тигранович Григорян[101]. Однако по настоянию Л. И. Брежнева, поддержанного членами Политбюро, на этот пост был назначен его однокашник по Каменскому (Днепродзержинскому) металлургическому институту Сергей Георгиевич Павлов, который просидит в этом кресле вплоть до сентября 1983 года. Забегая вперед, скажем, что много позже, в октябре 1991 года, после запрета КПСС, он так же, как его преемник на этом посту, Николай Ефимович Кручина, уйдет из жизни таинственным образом, «случайно» выпав из окна своей цековской квартиры.

Январь 1966 года ознаменовался визитами двух партийно-государственных делегаций за рубеж. Первая в составе Л. И. Брежнева, министра иностранных дел А. А. Громыко, министра обороны Р. Я. Малиновского и Первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Д. А. Кунаева, носившая официальный характер, направилась в Улан-Батор на XV съезд Монгольской народно-революционной партии по личному приглашению ее вождя Юмжагийна Цэдэнбала. А вторая в составе А. Н. Шелепина, Д. Ф. Устинова и первого заместителя главкома РВСН генерал-полковника В. Ф. Толубко отправилась с секретной миссией в Ханой для переговоров с Хо Ши Мином по вопросам военного сотрудничества и военных поставок.

Как позднее вспоминал видный советский дипломат, который тогда был заведующим Отделом Юго-Восточной Азии МИД СССР, Михаил Степанович Капица[102], оба этих визита проходили на фоне оголтелой кампании в западных СМИ, которые чуть ли ни в ежедневном режиме «подбрасывали вымыслы о том, что А. Н. Шелепин намеревается отстранить Л. И. Брежнева от власти и стать во главе партии и государства». Вспоминая о тех давних событиях, он писал, что теперь ему «в голову приходит мысль, что эти одновременные поездки не были случайными. Л. И. Брежнев, который побаивался А. Н. Шелепина, не хотел оставлять его в Москве в период своего отсутствия», хорошо помня о том, как они вместе устраняли Н. С. Хрущева во время его отсутствия в Москве в злосчастном октябре 1964 года.

Между тем по пути из Ханоя в Москву шелепинская делегация сделала промежуточную остановку в Иркутске, чтобы подождать прилета из Улан-Батора брежневской делегации. Тогда-то состоялась знаменитая «вечеря», во время которой А. Н. Шелепин жаловался Л. И. Брежневу на то, «что на него, дескать, возводят напраслину, что он вовсе не стремится узурпировать власть и стать руководителем партии и государства, что он искренне поддерживал и поддерживает Леонида Ильича…».

На таком вполне благоприятном фоне как для самого Л. И. Брежнева, так и для всей его команды, началась непосредственная подготовка к XXIII съезду КПСС, решение о созыве которого было принято на сентябрьском Пленуме ЦК 1965 года. Однако совершенно неожиданно эта «идиллическая картина» была изрядно подпорчена двумя письмами на имя Первого секретаря, которые в историографии принято называть «Письмо 25-ти» и «Письмо 13-ти».

Первое «Письмо», датированное 14 февраля 1966 года и адресованное лично Л. И. Брежневу[103], было подписано действительными членами Академии Наук СССР, в частности пятью физиками — П. Л. Капицей, Л. А. Арцимовичем, М. А. Леонтовичем, А. Д. Сахаровым, И. Е. Таммом и двумя историками — С. Д. Сказкиным и И. М. Майским, семью членами Союза писателей СССР — К. Г. Паустовским, К. И. Чуковским, В. П. Некрасовым, В. Ф. Тендряковым, В. П. Катаевым, С. Н. Ростовским и Б. А. Слуцким, семью членами Союза театральных деятелей и Союза кинематографистов СССР — О. Н. Ефремовым, Г. А. Товстоноговым, И. М. Смоктуновским, М. М. Плисецкой, А. А. Поповым, М. И. Роммом и М. М. Хуциевым и четырьмя членами Союза художников СССР — П. Д. Кориным, Ю. И. Пименовым, С. А. Чуйковым и Б. М. Неменским.

Второе же «Письмо», датированное 25 марта 1966 года и адресованное Президиуму ЦК[104], было подписано двумя действительными членами АМН СССР — П. Ф. Здрадовским и В. М. Ждановым, четырьмя членами Академии Наук СССР — А. Н. Колмогоровым, Б. Л. Астауровым, А. И. Алихановым и И. Л. Кнунянцем, тремя членами Союза писателей СССР — С. С. Смирновым, И. Г. Эренбургом и В. Д. Дудинцевым, народным артистом СССР И. В. Ильинским, композитором В. И. Мурадели, кинорежиссером Г. Н. Чухраем и историком-большевиком И. М. Никифоровым.

Основной смысл этих откровенно провокационных и по сути истерических посланий, в которых содержался весь традиционный набор самых лживых и кондовых антисталинских хрущевских постулатов, состоял в том, что якобы в «последнее время в некоторых выступлениях и в статьях[105] (каких именно — совершенно не понятно — Е. С.) наметились тенденции, направленные на частичную или полную реабилитацию Сталина, на пересмотр решений XX и XXII съездов партии» и т. д. В связи с этим авторы посланий заявили о том, что любая реабилитация И. В. Сталина «приведет к двум расколам» — как «между КПСС и компартиями Запада», которые расценят это «как нашу капитуляция перед китайцами», так и «к серьезным расхождениям внутри советского общества», что вызовет «большое волнение среди интеллигенции», «серьезно осложнит обстановку среди молодежи» и «поставит под удар все достижения в области международного сотрудничества».

Позднее из «Записки» В. Е. Семичастного, направленной в ЦК КПСС[106], и мемуаров А. Д. Сахарова[107] стали известны ряд пикантных подробностей появления этих писем. Во-первых, инициатором и автором первого «Письма» стал известный публицист, член Союза писателей СССР Семен Николаевич Ростовский (он же Лейба Абрамович Хентов, он же Эрнст Генри[108]) — сотрудник Иностранного отдела ОГПУ-НКВД и Отдела международных связей (разведотдела) Исполкома Коминтерна, который с 1956 года, то есть с момента его основания, числился сотрудником Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) — тогда еще главного мозгового центра Международного отдела ЦК, первым главой которого был назначен микояновский свояк Анушаван Агафонович Арзуманян. Во-вторых, судя по всему, именно С. Н. Ростовский объезжал не только всех подписантов этого «Письма», но и ряд других персон, которые либо отказались его подписать (С. Т. Коненков, С. В. Образцов, Е. А. Евтушенко), либо дали согласие, но так и не подписали его (С. С. Шостакович), либо позднее все же подписали, но уже второе «Письмо» (А. Н. Колмогоров). В-третьих, автором второго «Письма», вероятнее всего, был тоже С. Н. Ростовский, и его появление на свет было напрямую связано с тем, что «Письмо 25-ти» уже было растиражировано за рубежом через корреспондентов ряда западных изданий. В-четвертых, как совершенно справедливо предположил академик А. Д. Сахаров, «инициатива нашего письма принадлежала не только Э. Генри, но и его влиятельным друзьям (где — в партийном аппарате, или в КГБ, или еще где-то)». По всей видимости, «влиятельные друзья» Э. Генри были и в КГБ СССР, и в ИМЭМО, и в обоих Международных отделах ЦК, которые возглавляли Ю. В. Андропов и Б. Н. Пономарев, где уже тогда стала концентрироваться целая когорта так называемых «внутрипартийных диссидентов».

Подобную версию высказал и такой очень проницательный исследователь, как профессор Д. О. Чураков, который, вполне резонно поставив ряд вопросов, в частности о «корявой» стилистике первого «Письма», якобы вышедшего из-под пера маститых литераторов, и о довольно странном составе подписантов, которые стояли на принципиально разных творческих, идеологических и даже нравственных позициях, в качестве гипотезы предположил, что некоторые рьяные «борцы с тоталитаризмом» согласились поставить свои автографы под этим «Письмом» только «на условиях прочных гарантий своей безопасности, полученных на самом верху»[109].

С большой долей вероятности можно предположить, что эти два послания буквально накануне февральского и мартовского Пленумов ЦК и партийного съезда появились вовсе не случайно. Брежневской команде важно было нанести мощный превентивный удар по шелепинской группе, члены которой во всей интеллигентской среде уже давно и прочно ассоциировались с именем И. В. Сталина и возвращением к жестким «сталинским порядкам». Косвенным, но очень веским доказательством нашего предположения является тот факт, что уже на самом партийном съезде один из видных членов шелепинской группировки, первый секретарь МГК КПСС Н. Г. Егорычев, который своим выступлением открывал съездовскую «дискуссию» по брежневскому докладу, крайне резко отреагировал на эти «Письма», прямо заявив, что «в последнее время стало модным, например, выискивать в политической жизни страны какие-то элементы так называемого «сталинизма», как жупелом пугать им общественность, особенно интеллигенцию. Мы говорим им: не выйдет, господа!»[110]. Хотя, надо признать, что целый ряд историков совершенно иначе охарактеризовали этот пассаж из речи лидера московских коммунистов. Так, профессор Р. Г. Пихоя почему-то оценил это заявление как «продолжение критики» И. В. Сталина, а профессор А. И. Вдовин, напротив, посчитал, что это выступление наиболее выпукло и ярко продемонстрировало «линию на отказ от дальнейших разоблачений ужасов сталинизма»[111].

Между тем накануне открытия XXIII съезда прошло заседание Президиума ЦК в расширенном составе[112], на котором разгорелись споры по многим принципиальным вопросам. Наибольшую активность в этом споре проявили А. Н. Шелепин, его главный оппонент М. А. Суслов, отвечавший за подготовку съезда, и отчасти А. Н. Косыгин. Как утверждают ряд авторов (Р. А. Медведев[113]), программа изменений, предложенная А. Н. Шелепиным, была во многом «противоречивой и демагогической», поскольку он призывал к борьбе против бюрократизма в партийном аппарате и ликвидации всех остатков пресловутой системы «пакетов», которая была восстановлена Н. С. Хрущевым в августе 1953 года; при этом отчитал А. Н. Косыгина за его предложение ликвидировать целый ряд отраслевых отделов ЦК, которое он оценил как «технократический уклон»; раскритиковал работу аппарата ЦК с творческой интеллигенцией, ряд видных представителей которой пошли по «неправильному пути» и т. д.

Президиум ЦК не поддержал позицию А. Н. Шелепина, но при этом так и не пришел к единодушному мнению по обсуждаемым вопросам. Поэтому было принято решение не выносить возникшие разногласия не только на съезд, но даже на Пленум ЦК, который состоялся за три дня до открытия съезда. Об этих разногласиях на самом Пленуме было сообщено лишь в самой общей форме. Л. И. Брежнев, выступивший с проектом доклада «Об отчете ЦК КПСС XXIII съезду КПСС»[114], отметил только то, что для более подробного обсуждения возникших разногласий уже нет времени, и поэтому на самом съезде члены и кандидаты в члены Президиума ЦК (кроме «триумвираторов» — Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина и Н. В. Подгорного и руководителей союзных республик — П. Е. Шелеста, В. В. Щербицкого, Ш. Р. Рашидова и В. П. Мжаванадзе) выступать не будут вообще[115].

Как бы то ни было, но совершенно правы те авторы, которые утверждают, что новый этап укрепления позиций как самого Л. И. Брежнева, так и всей его команды пришелся именно на XXIII съезд КПСС, который состоялся 29 марта — 8 апреля 1966 года. Он проходил по традиционному сценарию: в самом начале работы съезда с «Отчетным докладом ЦК» выступил Л. И. Брежнев, который в ритуальном ключе подтвердил верность прежнему партийному курсу, закрепленному на XX, XXI и XXII съездах КПСС, в Третьей партийной программе, нацеленной на дальнейшее строительство коммунистического общества, а также в решениях всех последних Пленумов ЦК, направленных на полное исправление «неоправданной перестройки партийного, советского и хозяйственного аппарата», «строгое соблюдение ленинских норм партийной жизни и принципов коллективности руководства». Затем с большим докладом о «Директивах XXIII съезда КПСС по пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1966–1970 годы» выступил А. Н. Косыгин, который особо подчеркнул, что все партийные, советские и хозяйственные органы «должны твердо и последовательно проводить новые принципы экономической политики, предусматривающие сочетание централизованного отраслевого управления с расширением прав союзных республик, усиление роли экономических методов в руководстве народным хозяйством, коренное улучшение планирования, расширение хозяйственной самостоятельности и инициативы предприятий, повышение их материальной заинтересованности в результатах своей деятельности».

В целом же, как считают целый ряд историков и мемуаристов (Г. А. Арбатов, С. Н. Семанов, Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков[116]), «бесцветный» XXIII съезд знаменовал собой победу «духа консервативного реформаторства», так как, с одной стороны, «вопреки требованиям сталинистов решения предыдущих съездов не были отменены», но, с другой стороны, «не было сделано ни одного шага вперед», хотя «само упоминание в официальных документах и речах XX и XXII съездов партии уже воспринималось как свидетельство того», что «антисталинская крепость» все еще не сдалась, что в то время «обрело важное символическое значение».

Принципиальным же новшеством стало «Постановление XXIII съезда КПСС о частичных изменениях в уставе КПСС», который был принят менее пяти лет назад. В частности, в новой редакции этого устава: 1) был исключен § 25 об обязательной ротации партийных кадров на всех уровнях, который с самого начала был встречен в штыки всей партийной номенклатурой; 2) изменена та часть § 39, где речь шла о создании отдельного Бюро ЦК КПСС по РСФСР; 3) принято решение, что текущую работу партии между Пленумами ЦК теперь будет осуществлять не Президиум, а, как и прежде, Политбюро ЦК; 4) вместо должности Первого секретаря ЦК КПСС вновь учреждается должность Генерального секретаря, который опять же, как в «старые добрые времена», будет избираться Пленумом ЦК.

Кстати, первым с предложением о восстановлении должности Генерального секретаря ЦК выступил не кто иной, как тот же, по выражению Л. И. Брежнева, «съездовский забойщик» Н. Г. Егорычев, который позднее в своих мемуарах объяснил свое тогдашнее предложение усилением «нажима на него», в том числе со стороны «близких к Брежневу людей» — сначала «секретаря ЦК КПУ В. Г. Комяхова, а затем и первого секретаря Алтайского крайкома партии А. В. Георгиева»[117].

В современной историографии (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин, А. И. Вдовин[118]) уже давно бытует мнение, что восстановление должности Генерального секретаря и Политбюро ЦК КПСС стало неким доказательством победы просталинских настроений в новом руководстве страны. Однако думается, что этот расхожий штамп мало соответствует реальному положению вещей. Вероятнее всего, возвращение этих более привычных названий было вызвано двумя вполне житейскими обстоятельствами: во-первых, обычным человеческим тщеславием и горячим желанием брежневской группировки поднять авторитет нового «вождя» и, во-вторых, не менее горячим желанием нового руководства страны даже на уровне символических названий высшей партийной должности и высшего партийного органа покончить с проклятым наследием Н. С. Хрущева.

После выборов нового состава ЦК и завершения работы партийного съезда прошел организационный Пленум ЦК[119], на котором был узаконен новый персональный состав высших руководящих органов партии. Как и ожидалось, Генеральным секретарем ЦК был избран Л. И. Брежнев, а в состав Политбюро ЦК вновь, как и накануне съезда, вошли 11 членов: Л. И. Брежнев, Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, К. Т. Мазуров, А. Я. Пельше, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин и П. Е. Шелест. То есть расклад сил в Политбюро ЦК практически не изменился, поскольку брежневская команда пополнилась только за счет нового председателя восстановленного в своих правах Комитета партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше (1899–1983). Для Л. И. Брежнева было немаловажно, что именно этот человек, бывший до этого назначения Первым секретарем ЦК Компартии Латвии, стал новым олицетворением «совести партии». Дело в том, что он так же, как его предшественник Николай Михайлович Шверник (1888–1970), имел дореволюционный партийный стаж и принимал самое активное участие в событиях 1917 года, являясь членом Петроградского совета и делегатом VI съезда РСДРП(б).

Кандидатами в члены Политбюро ЦК были избраны восемь человек: В. В. Гришин, П. Н. Демичев, Д. А. Кунаев, П. М. Машеров, В. П. Мжаванадзе, Ш. Р. Рашидов, Д. Ф. Устинов и В. В. Щербицкий. Большинство из них были в этом статусе еще до проведения съезда, и только первые секретари ЦК Компартий Казахстана и Белоруссии стали новичками в высшем партийном органе.

Надо сказать, что ряд историков, в частности профессор Д. О. Чураков, говорят о том, что из 11 членов Политбюро ЦК «генсек мог рассчитывать на безусловную поддержку только троих: А. П. Кириленко, А. Я. Пельше и Д. С. Полянского», а в некоторых вопросах с генсеком «могли блокироваться М. А. Суслов, Ю. В. Андропов, а также потерявший прежнее влияние и поэтому нуждающийся в союзниках А. Н. Шелепин»[120]. Однако данная оценка, на наш взгляд, совершенно ошибочна.

Что касается Секретариата ЦК, то здесь никаких изменений не произошло и в его состав опять вошли те же 11 человек, включая Л. И. Брежнева. Почти все они, то есть Ю. В. Андропов, П. Н. Демичев, И. В. Капитонов, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаков, Б. Н. Пономарев, А. П. Рудаков, М. А. Суслов и Д. Ф. Устинов, были «людьми» генсека. И только А. Н. Шелепин оказался в роли «белой вороны», потеряв всякую надежду сесть в кресло генсека. Кроме того, важным было и то обстоятельство, что после ухода Н. В. Подгорного на пост главы советского государства де-факто вторым секретарем ЦК вновь стал М. А. Суслов, который занимал эту должность в аппарате ЦК весь период брежневского правления, до самой своей смерти в конце января 1982 года.

Важным было и то, что в начале мая 1966 года решением Политбюро ЦК была ликвидирована Идеологическая комиссия ЦК, которая с начала 1965 года де-факто не работала. По крайней мере в РГАНИ, где хранится фонд этой комиссии, никаких протокольных документов о ее работе за этот период не сохранилось[121]. Между тем было очевидно, что это решение стало явным «реверансом» в сторону М. А. Суслова. Хотя, вопреки расхожей точке зрения, он пока что не вернул себе полный контроль за этой важной сферой в аппарате ЦК, поскольку во главе Отдела пропаганды и агитации ЦК находились два «шелепинца» — В. И. Степаков и А. Н. Яковлев.

Таким образом, XXIII съезд КПСС серьезно укрепил позиции Л. И. Брежнева и нанес мощный удар по позициям Н. В. Подгорного и А. Н. Шелепина, которые возлагали большие надежды на него. Теперь о временном характере власти генсека уже никто не помышлял, поскольку он блестяще обыграл своих ближайших конкурентов в борьбе за власть. Кстати, это отчетливо видно из анализа рабочей записи заседания Политбюро, которое состоялось 16 мая 1966 года, где были четко распределены обязанности между всеми секретарями ЦК[122]. Согласно принятому решению, на Л. И. Брежнева возлагалось руководство работой Политбюро и «в целом» Секретариатом ЦК, на М. А. Суслова — внешнеполитические вопросы и работа с загранкадрами, на А. Н. Шелепина — вопросы плановых и финансовых органов, легкой и пищевой промышленности, торговли и бытового обслуживания, на А. П. Кириленко — вопросы машиностроения, капитального строительства, транспорта и связи, на Ф. Д. Кулакова — вопросы сельского хозяйства, на Д. Ф. Устинова — вопросы оборонной и химической промышленности, на А. П. Рудакова — вопросы тяжелой промышленности, на И. В. Капитонова — вопросы организационно-партийной работы, на П. Н. Демичева — вопросы пропаганды, культуры, науки и учебных заведений, на Б. Н. Пономарева — вопросы связей с компартиями буржуазных стран и на Ю. В. Андропова — вопросы связей с компартиями социалистических стран. Причем в дальнейшем отдельных решений о таком распределении обязанностей между секретарями ЦК приниматься больше не будет. Только в конце апреля 1976 года Л. И. Брежнев внесет на Политбюро ЦК предложение о «некоторых организационных вопросах работы Политбюро и Секретариата ЦК», где были зафиксированы те «служебные обязанности», которые уже де-факто выполняли все секретари ЦК.

Еще одной аппаратной победой новоиспеченного генсека стало воссоздание союзного Министерства охраны общественного порядка СССР, на которое были возложены функции бывшего МВД СССР, упраздненного еще в мае 1960 года. Тогда по инициативе Н. С. Хрущева все его функции, в том числе борьба с преступностью, были переданы республиканским министерствам, включая МВД РСФСР, главой которого был назначен заместитель председателя КГБ СССР генерал В. С. Тикунов. Как уверяют ряд авторов (Л. М. Млечин[123]), он очень не хотел идти на работу в систему МВД, но на этом переходе жестко настоял А. Н. Шелепин, который опасался, что «главным милиционером» страны может стать его предшественник на посту председателя КГБ СССР генерал армии И. А. Серов, которого Н. С. Хрущев помилует и вернет из опалы.

Спустя шесть лет решение о ликвидации общесоюзного министерства было отменено и 26 июля 1966 года Н. В. Подгорный и М. П. Георгадзе подписали Указ Президиума Верховного Совета «О создании союзно-республиканского Министерства охраны общественного порядка СССР». Главой возрожденного ведомства был вновь назначен В. С. Тикунов, однако через пару месяцев его задвинули на незначительный пост в аппарате ЦК и министром МООП СССР стал генерал-лейтенант Николай Анисимович Щелоков, который в то время занимал пост второго секретаря ЦК Компартии Молдавии.

Кстати, судя по мемуарам В. Е. Семичастного[124], он и А. Н. Шелепин очень активно выступили против этого назначения, и первоначально Л. И. Брежнев «дал задний ход». Однако затем при активной поддержке Н. В. Подгорного все же продавил своего очередного земляка и давнего сослуживца на этот пост. С новым министром он подружился еще в довоенный период, когда тот в 1938–1941 годах сначала возглавлял один из районов Днепропетровска, а затем и его горисполком. Позднее они не раз пересекались по службе и в Киеве, и в Кишиневе, где Н. А. Щелоков работал в аппарате ЦК КП(б)У, а затем и в Совете Министров Молдавской ССР. И потому его перевод в Москву стал вполне закономерным шагом, предпринятым Л. И. Брежневым для укрепления своих позиций в высшем руководстве страны. Это прекрасно сознавали и все его «оппоненты», поэтому В. Е. Семичастный уже в начале 1967 года вторично попытался убедить генсека отменить данное решение. Однако Л. И. Брежнев, заручившись поддержкой большинства членов Политбюро, в том числе и Г. И. Воронова, который первоначально ратовал за кандидатуру В. С. Тикунова, был непреклонен, и в результате Н. А. Щелоков проработает на посту главы МООП-МВД СССР[125] до конца жизни своего «патрона» и будет снят со своей должности только в конце ноября 1982 года, когда к высшей власти прорвется Ю. В. Андропов и Ко.

В. С. Тикунов же, которому Л. И. Брежнев клятвенно обещал пост первого заместителя министра, «остался с носом», ибо он никак не мог доверить такую важную должность откровенному «шелепинцу». В результате, отказавшись от поста заместителя председателя Комитета народного контроля СССР, предложенного ему бывшим сослуживцем по Отделу административных органов ЦК генералом Н. И. Савинкиным, он более полугода просидел без работы и только в марте 1967 года был назначен на смехотворный пост заместителя председателя Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС, а спустя два года и вовсе «задвинут» советником-посланником в Румынию.

Между тем еще в начале июня 1966 года от острого сердечного приступа скончался секретарь ЦК по тяжелой промышленности Александр Петрович Рудаков, который одновременно с 1954 года возглавлял Отдел тяжелой промышленности ЦК. Эта потеря стала столь неожиданной для всех членов высшего руководства, что ему не сразу нашли замену. Только в ноябре 1966 года этот ключевой пост занял Михаил Сергеевич Соломенцев, который всего два года назад был избран на пост первого секретаря Ростовского обкома партии. Судя по воспоминаниям М. С. Соломенцева[126], первый разговор о его переезде в Москву состоялся с Л. И. Брежневым еще в конце сентября, когда генсек по дороге на отдых в Сочи заехал в Ростов и на перроне местного вокзала сообщил ему, что «на Политбюро рассматривается его кандидатура» на место А. П. Рудакова. М. С. Соломенцев с очень большой неохотой встретил эту новость и попросил не отзывать его на работу в Москву, поскольку он втянулся в новую работу и уже «прикипел душой» к ростовской земле.

Напомню, что в Ростов его перевели из Алма-Аты по просьбе Д. А. Кунаева еще в конце ноября 1964 года, поскольку в тамошней парторганизации возник непримиримый конфликт между первыми секретарями городского и сельского обкомов Г. Д. Нероновым и В. В. Скрябиным, который не смогли потушить даже П. Н. Демичев и М. А. Суслов. Теперь же, после воссоздания единого обкома, ситуация там поправилась, и Л. И. Брежнев решил перевести М. С. Соломенцева на работу в Москву. Они познакомились еще в середине 1950-х годов, когда первый занял пост секретаря ЦК по оборонке, а второй возглавил Челябинский совнархоз, а затем Карагандинский обком, где как раз завершалось возведение одного из крупнейших гигантов советской индустрии — Карагандинского металлургического комбината. Именно этот опыт руководства двумя ключевыми промышленными регионами страны, возможно, и дал основание Л. И. Брежневу поставить вопрос о переводе М. С. Соломенцева в Москву для работы в ЦК.

Сразу после ноябрьских праздников он был вызван на Старую площадь, где генсек лично вручил ему решение Политбюро о назначении его заведующим Отделом тяжелой промышленности ЦК. А буквально через месяц, в середине декабря 1966 года, на очередном Пленуме ЦК он уже был избран и секретарем ЦК по тяжелой промышленности. Тогда же по его рекомендации первым секретарем Ростовского обкома партии был назначен председатель облисполкома Иван Афанасьевич Бондаренко, которому всего полгода назад стукнуло 40 лет.

Тогда же, в начале ноября 1966 года, состоялась поездка Л. И. Брежнева в Грузинскую ССР, в ходе которой он должен был произнести торжественную речь в связи с вручением республике ордена Ленина. Как уверяет академик Г. А. Арбатов[127], именно вокруг этой речи и развернулась «одна из самых острых схваток», в которых ему лично довелось участвовать. По его словам, «первоначальный вариант этой речи» был подготовлен помощником генсека В. А. Голиковым, заведующим Отделом науки и учебных заведений С. П. Трапезниковым и их грузинскими друзьями. Он «представлял собой совершенно бессовестную попытку возвеличить Сталина и снова провозгласить его великим вождем». Получив этот текст, Л. И. Брежнев передал его «на экспертизу» другому своему помощнику — Г. Э. Цуканову, который, сразу оценив, какой якобы скандал может вызвать эта речь, попросил Г. А. Арбатова «дать развернутые замечания», что он и сделал вечером того же дня. А утром следующего дня его пригласили к Л. И. Брежневу, где он нарисовал генсеку и «случайно» приглашенному в его кабинет Ю. В. Андропову самую безрадостную картину вселенского скандала, способного вызвать чуть ли не кризис во всем мировом коммунистическом движении. Он стал нажимать на то, что, дескать, в таком случае, во-первых, придется менять лидеров ПОРП и ВСРП В. Гомулку и Я. Кадара, которые сами стали жертвами «сталинской тирании», во-вторых, объясняться с европейским компартиями, прежде всего французской и итальянской, давно вставшими на рельсы «еврокоммунизма», и, в-третьих, объяснять всей партии и обществу, почему всего несколько лет назад многие нынешние вожди типа М. А. Суслова, Н. В. Подгорного, А. Н. Шелепина и В. П. Мжаванадзе поносили И. В. Сталина на чем свет стоит. В результате Л. И. Брежнев испугался, дал задний ход и поручил Ю. В. Андропову, Г. Э. Цуканову и Г. А. Арбатову подготовить новый вариант его речи, в котором имя И. В. Сталина было упомянуто всего один раз, и то в той только части, где говорилось об истории революционного движения в Закавказье.

Между тем в середине ноября 1966 года неожиданно скончался один из самых активных участников антихрущевского «заговора» — глава Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Григорьевич Игнатов, очень рассчитывавший вернуться на вершины власти, откуда он был низвергнут Н. С. Хрущевым еще в 1961 году. Однако члены «коллективного руководства», прекрасно знавшие непомерные амбиции Н. Г. Игнатова и его крутой нрав, и не думали этого делать. Поэтому последние два года Николай Григорьевич очень сильно сдал и практически не работал. Тем не менее «товарищи по партии» приняли решение достойно проводить его в последний путь, и урна с его прахом была захоронена в Кремлевской стене за Мавзолеем В. И. Ленина.

19 декабря 1966 года Л. И. Брежневу исполнилось 60 лет. Как утверждает П. Е. Шелест, накануне юбилея его коллеги по Политбюро и Секретариату ЦК скинулись на подарок «от товарищей по работе» и приняли решение наградить его второй Звездой Героя Социалистического труда, поскольку такое правило для кремлевских юбиляров было установлено еще Н. С. Хрущевым в конце 1950-х годов. Однако Л. И. Брежнева подобная оценка его «скромного труда» явно не устроила, и он буквально «уломал» Н. В. Подгорного и других членов высшего руководства удостоить его Звезды Героя Советского Союза[128], которая в брежневской наградной копилке станет первой…

Кстати, как свидетельствует тот же П. Е. Шелест, всего через неделю после брежневского юбилея в Киев на несколько дней приехал Н. В. Подгорный, который, в одной из личных бесед высказав «возмущение по поводу поведения Брежнева», как-то «мимоходом сказал, что больше надо ориентироваться на А. Шелепина и Д. Полянского, возможно, и на А. Кириленко, но последний неустойчивый человек, очень мнительный, далеко не лишен подхалимства», но в целом «вести себя во всех отношениях надо очень осмотрительно и осторожно». Сам же Л. И. Брежнев довольно ревностно отнесся к этому визиту «президента» страны и по несколько раз на дню названивал в Киев, детально расспрашивая все подробности его пребывания на Украине.

Между тем уже в начале следующего года начался очередной виток борьбы между «брежневцами» и «шелепинцами». Как свидетельствует А. И. Микоян[129], в начале 1967 года «совершенно неожиданно» для него «группировка Шелепина» обратилась с предложением «принять участие в их борьбе против группировки Брежнева». Эту весточку «старому лису», который сохранил свое членство в ЦК и в Президиуме Верховного Совета СССР, принес его младший сын, кандидат исторических наук Серго Микоян, который тогда был научным сотрудником ИМЭМО, где новым директором уже стал Николай Николаевич Иноземцев[130]. Однако он отказался от этого предложения, сославшись на то, что «это вопрос политический», поэтому «шелепинская группировка» должна поставить его на Пленуме ЦК, сформулировать свои «претензии» к генсеку и представить «свою программу действий».

Возможно, именно это предложение, о котором Л. И. Брежнев узнал по своим каналам (мы поговорим о них чуть позже), стало той «последней каплей», которая заставила его начать расправу с «комсомольцами». Первой жертвой этой расправы стал генеральный директор ТАСС Дмитрий Петрович Горюнов, который крепко подружился с А. Н. Шелепиным еще в свою бытность главным редактором «Комсомольской правды» в 1950–1957 годах. Однако поводом для его отставки стала все-таки не эта дружба, а продолжение прежних контактов с опальным хрущевским зятем Алексеем Ивановичем Аджубеем. В результате Д. П. Горюнов поехал советским послом в Кению, где ее первый президент Джомо Кениата встал на путь строительства «африканского социализма». А новым генеральным директором ТАСС был назначен бывший заместитель главы союзного МИДа, советский посол в Пекине Сергей Георгиевич Лапин, который уже давно числился в команде нового генсека.

Второй жертвой брежневской расправы стал председатель КГБ, который не первый год конфликтовал с генсеком. Как уверяют многие авторы, видимым предлогом для его отставки стало бегство за рубеж дочери И. В. Сталина Светланы Аллилуевой, которая в конце декабря 1966 года, выехав в Индию на похороны своего гражданского супруга Браджеша Сингха, отказалась вернуться домой. В начале марта 1967 года, получив из рук советского посла И. А. Бенедиктова свой загранпаспорт, она явилась в американское посольство в Дели и попросила у посла Ч. Боулса предоставить ей политическое убежище в США. Как уверяет В. Е. Семичастный[131], ее отъезд в Индию с ним никогда не обсуждался, на эту тему с ней беседовал только с А. Н. Косыгин, после чего он получил выписку из решения Политбюро ЦК от 4 ноября 1966 года, где было прямо сказано: «Поручить тов. Семичастному выделить двух работников для поездки с ней (С. И. Аллилуевой — Е. С.) в Индию».

Однако непосредственным поводом для отставки В. Е. Семичастного стало не само бегство С. И. Аллилуевой за рубеж, а публикация ее книги «Двадцать писем к другу» в США, которая в отредактированном варианте вышла в мае 1967 года. Как пишет В. Е. Семичастный, в недрах КГБ тогда был разработан контрплан публикации подлинной рукописи С. И. Аллилуевой, которая якобы хранилась в сейфе одного из швейцарских банков. Этот план он докладывал на заседании Политбюро 18 мая 1967 года. Однако это предложение вызвало резкое неудовольствие у ряда членов высшего руководства, особенно у Н. В. Подгорного. Когда этот вопрос был исчерпан и по нему приняли решение «изучить это дело дополнительно», Л. И. Брежнев совершенно неожиданно для В. Е. Семичастного попросил его задержаться и заявил, что он, Н. В. Подгорный, А. Н. Косыгин и М. А. Суслов вносят предложение «освободить товарища Семичастного от занимаемой должности председателя КГБ». Сказав о том, что руководство страны не имеет к нему никаких претензий, он тут же заявил о необходимости «приблизить Комитет госбезопасности к ЦК» и в связи с этим обстоятельством «рекомендовать на эту должность тов. Андропова». Этот брежневский пассаж вызвал естественный взрыв эмоций у В. Е. Семичастного, на который так же резко, а в ряде случаев и грубо отреагировали П. Е. Шелест, П. М. Машеров, Н. В. Подгорный и В. П. Мжаванадзе. Столь неловкую ситуацию попытался сгладить А. Н. Косыгин, который правдиво изложил всю историю с бегством С. И. Аллилуевой. Однако вопрос уже был предрешен, Л. И. Брежнев тут же свернул «дискуссию» и Политбюро ЦК приняло решение о назначении Ю. В. Андропова новым председателем КГБ СССР. Причем, что любопытно, через несколько дней Политбюро приняло специальное решение «сохранить за тов. Андроповым Ю. В. материально-бытовое обеспечение и медицинское обслуживание, которым он пользовался как секретарь ЦК КПСС»[132].

Кстати, Л. И. Брежнев совершенно не случайно столь стремительно провел это решение в жизнь. Дело в том, что после возвращения в Москву из рабочей поездки в Берлин и в Карловы Вары, где он провел срочные консультации с В. Ульбрихтом и А. Новотным, А. Н. Шелепин, вошедший в состав брежневской делегации вместо М. А. Суслова, сразу слег в больницу для операции острого аппендицита, а посему не смог присутствовать на этом заседании Политбюро и выступить в защиту близкого соратника и друга.

Вечером того же дня, не дожидаясь выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о новом главе КГБ, на Лубянку прибыла Комиссия Политбюро ЦК в составе А. П. Кириленко, А. Я. Пельше, К. Т. Мазурова и Ю. В. Андропова, которая в спешном порядке приняла дела у прежнего руководителя ведомства. Что касается В. Е. Семичастного, то его дальнейшая судьба была решена еще до заседания Политбюро ЦК. По итогам приватного разговора Л. И. Брежнева с П. Е. Шелестом под него специально учредили пост еще одного, третьего, первого заместителя председателя Совета Министров Украинской ССР. Хотя первоначально сам П. Е. Шелест предлагал сделать его первым секретарем Кировоградского обкома КПУ вместо Н. К. Кириченко, который еще в апреле отбыл на аналогичный пост в Крымский обком. Однако Л. И. Брежнев крайне нервозно отклонил это предложение[133].

Напомню, что Л. И. Брежнев давно «подбирался» к должности председателя КГБ. Первоначально он намеревался назначить главой этого ведомства своего земляка Николая Романовича Миронова, но его гибель в октябре 1964 года спутала ему все карты. Начался долгий поиск новой кандидатуры, и в конце концов он остановил свой выбор на фигуре Ю. В. Андропова. Почему именно на нем — не вполне ясно до сих пор, хотя можно предположить, что в течение многих лет именно он через генерала Е. П. Питовранова, который возглавлял 4-е (секретно-политическое) Управление, а затем и Высшую школу КГБ СССР, информировал Л. И. Брежнева о ситуации в этом ведомстве. Существует также версия, высказанная Р. А. Медведевым[134], что инициатива с назначением Ю. В. Андропова принадлежала М. А. Суслову, который таким образом хотел убрать из Секретариата ЦК наиболее сильную фигуру, которая со временем могла составить ему вполне реальную конкуренцию в центральном партийном аппарате.

Косвенно эту точку зрения отчасти поддержал и другой известный историк — профессор Д. О. Чураков[135]. Он обратил внимание на то, что в тот период из-под пера Ю. В. Андропова вышло несколько документов и публикаций, в том числе редакционная статья в газете «Правда» от 6 декабря 1964 года, которые здорово попахивали надоевшим реформаторством и воспринимались большей частью руководства страны, прежде всего М. А. Сусловым, «исключительно в качестве ереси и крамолы». И действительно, целый ряд андроповских идей, в том числе о необходимости смелее внедрять современные методы руководства экономикой, поощрения идей самоуправления общественных организаций, ограничения властных полномочий партийных комитетов, которые должны заниматься общим политическим руководством, а не вмешиваться в принятие текущих управленческих решений, и прекращения крайне обременительной для советской экономики гонки вооружений, вынудили его «конкурентов» убрать Ю. В. Андропова из Секретариата ЦК.

Что касается реальных причин отставки В. Е. Семичастного, то, помимо его известных конфликтов с генсеком, в том числе относительно поведения его дочери Галины Леонидовны Брежневой, о чем он писал в своих мемуарах, была еще одна чрезвычайная причина, на которую особо обратили внимание Д. О. Чураков, оценивший ее как «важнейшее политическое событие, переполошившее «днепропетровцев», особенно самого Л. И. Брежнева»[136]. Дело в том, что еще в середине сентября 1965 года чекисты арестовали двух ранее никому не известных заурядных «бумагомарак» — А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля, которые, будучи перепуганными насмерть, проснувшись утром в своей камере, вряд ли еще понимали, что стали мировыми знаменитостями. По нынешним временам предъявленные им обвинения были смехотворны. Но тогда они такими не казались не только им самим, но и самому Л. И. Брежневу. По сути, арест А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля стал беспрецедентным во всей советской истории, поскольку он не был согласован с высшим партийным руководством и генсек был поставлен перед свершившемся фактом. Однако существовавшая со времен В. И. Ленина и И. В. Сталина практика подобных арестов предусматривала обязательную санкцию высших партийных органов, хотя бы даже формальную. Поэтому такой «подарок» накануне XXIII съезда, на котором Л. И. Брежнев планировал ощутимо укрепить свою власть, явно не вписывался в сценарий предстоящего брежневского бенефиса. Генсек сразу уразумел, что сталинцы создали крайне опасный прецедент, и теперь у любого мог возникнуть соблазн действовать в обход первого лица в партии. Поэтому, воспользовавшись первым же удобным случаем, Л. И. Брежнев и убрал крайне опасного шефа КГБ, поставив на этот пост предсказуемого и подконтрольного Ю. В. Андропова.

Между тем, как пишет В. М. Легостаев, работавший семь лет помощником секретаря ЦК, а затем и члена Политбюро Е. К. Лигачева[137], решение о выдвижении Ю. В. Андропова на работу в КГБ «было изначально политически порочным, поскольку не было продиктовано реальными нуждами обеспечения государственной безопасности», а «явилось результатом политического торга участников триумвирата друг с другом». По его мнению, вероятные причины этого назначения состояли в том, что:

— во-первых, у Ю. В. Андропова не сложились отношения с А. Н. Косыгиным, который относился к нему с «явным предубеждением», о чем открыто писал и один из ближайших андроповских соратников — генерал армии В. А. Крючков, особо подчеркнувший в своих мемуарах, что «не следует думать, что в основе их конфликта лежали лишь политические разногласия», поскольку, «по наблюдениям многих товарищей, для их отношений была характерна и какая-то личная несовместимость»[138]. Точно таким же образом складывались отношения Ю. В. Андропова с «нахрапистым» Н. В. Подгорным, которому явно претила показная «интеллигентность» нового главы КГБ. Кроме того, с явным подозрением к Ю. В. Андропову относились и другие члены Политбюро ЦК, в частности М. А. Суслов и А. П. Кириленко;

— во-вторых, еще в конце 1966 года Ю. В. Андропов, уже давно страдавший почечной недостаточностью, тяжело заболел, и состояние его здоровья стало таковым, что ряд кремлевских эскулапов поставили вопрос о его досрочном уходе на пенсию по инвалидности. Однако академик Е. М. Тареев и профессор Е. И. Чазов убедили руководство страны, что эта мера будет преждевременной и Ю. В. Андропов в состоянии полноценно работать, невзирая на свою тяжелую болезнь почек. Это заключение врачей было крайне важно для Л. И. Брежнева, который, с одной стороны, подсадил своего выдвиженца на крючок угрозы «инвалидной пенсии», а с другой стороны, решил еще один крайне важный кадровый вопрос. В январе 1967 года он настоял[139] на том, чтобы во главе всей кремлевской медицины, то есть 4-го Главного управления при Минздраве СССР, встал не близкий к А. Н. Шелепину профессор Ю. Г. Антонов, а молодой директор Института клинической кардиологии профессор Е. И. Чазов, ставший вскоре доверенным агентом шефа КГБ, который был в курсе многих самых сокровенных тайн всех членов высшего руководства страны и их ближайшего семейного круга, что в умелых руках могло стать «смертельным оружием» в борьбе за власть;

— в-третьих, определенные пропагандистские выгоды сулило и «еврейство» Ю. В. Андропова, что «страховало шефа КГБ от слишком лютых нападок со стороны западных СМИ, поскольку, как справедливо подметил М. С. Горбачев, «они своих в обиду не дают».

При этом следует отметить и тот хорошо известный факт, что, памятуя о роли, которую сыграл КГБ в свержении Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнев окружил Ю. В. Андропова «верными друзьями». Практически все авторы (Р. Г. Пихоя, Р. А. Медведев, Б. В. Соколов, С. Н. Семанов, М. С. Восленский[140]) называют двух персонажей из так называемого «молдавско-днепропетровского клана» — Семена Кузьмича Цвигуна и Георгия Карповича Цинева. Первый был знаком с Л. И. Брежневым еще со времен его работы в Кишиневе, где в бытность того Первым секретарем ЦК КП(б) Молдавии он был начальником 2-го отдела, а затем и заместителем председателя республиканского МГБ. А второй познакомился и подружился с Л. И. Брежневым и того раньше — еще в довоенные годы, когда он в 1939–1941 годах работал заведующим отделом Днепропетровского обкома, а затем и вторым секретарем Днепропетровского горкома партии. При этом заметим, что вопреки ходячей байке, запущенной фантазером Р. А. Медведевым[141], генерал армии С. К. Цвигун не был свояком генсека, так как супругу Леонида Ильича звали Виктория Петровна Брежнева (в девичестве Денисова), а супругу Семена Кузьмича — Роза Михайловна Цвигун (в девичестве Ермольева). Хотя, по свидетельству дочери одного из брежневских помощников, а затем и секретаря ЦК К. В. Русакова[142], которая поделилась данной информацией с автором этой книги, жены С. К. Цвигуна и Г. К. Цинева были ближайшими подругами супруги Генерального секретаря. При этом академик Е. И. Чазов писал о том, что сами генералы не очень ладили между собой, а «Андропов, понимая всю ситуацию, уважал и ценил Цинева» и был «весьма равнодушным и снисходительным к Цвигуну»[143].

Уже 23 мая 1967 года генерал-майор С. К. Цвигун, занимавший тогда пост председателя КГБ Азербайджанской ССР, был переведен в Москву и назначен заместителем главы общесоюзного КГБ. А месяцем позже, 24 июня, генерал-лейтенант Г. К. Цинев пересел из кресла начальника 3-го Управления (военная контрразведка) в кресло главы более престижного 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ СССР. Причем пост начальника 3-го Управления занял циневский выдвиженец[144] генерал-майор Виталий Васильевич Федорчук, который стал третьим брежневским соглядатаем в окружении нового главы КГБ СССР. Наконец, как считает тот же Л. М. Млечин, четвертым «человеком» генсека в окружении Ю. В. Андропова стал начальник 7-го Управления (наружное наблюдение) генерал-майор Виктор Иванович Алидин, который познакомился с будущим генсеком еще в 1947 году, когда работал в Киеве инспектором ЦК КП(б)У.

Можно также предположить, что еще одно креатурой Л. И. Брежнева должен был стать Виктор Михайлович Чебриков, который в конце июля 1967 года с должности второго секретаря Днепропетровского обкома партии был переведен в Москву и назначен на должность начальника Управления кадров КГБ СССР. Однако в реальности этого не случилось, поскольку он, формально будучи членом «днепропетровского клана», довольно быстро стал доверенным лицом Ю. В. Андропова и в 1968 году был назначен заместителем главы КГБ СССР. При этом надо подчеркнуть, что все пятеро назначенцев практически сразу вошли в состав Коллегии КГБ, а в конце ноября 1967 года С. К. Цвигун, повышенный в звании до генерал-лейтенанта, стал уже первым председателем КГБ СССР.

Как ни странно, но из аппарата ЦК на работу в КГБ СССР Ю. В. Андропов пригласил только двух человек — своего многолетнего помощника Владимира Александровича Крючкова, который в июле 1967 года возглавил Секретариат главы КГБ и вскоре получил погоны генерал-майора, и Георгия Хосроевича Шахназарова, который, напротив, отказался от генеральских погон и остался работать в ЦК, где со временем стал рядовым, а затем и первым заместителем заведующего тем же «андроповским» Отделом ЦК, проработав там уже под руководством К. В. Русакова, К. Ф. Катушева и В. А. Медведева более 20 лет, вплоть до конца февраля 1988 года, когда он перешел на должность помощника Генерального секретаря, то есть М. С. Горбачева.

Что касается самого этого Отдела, то новым главой этой структуры в аппарате ЦК по рекомендации Ю. В. Андропова стал его первый заместитель Константин Викторович Русаков, которого еще в конце 1963 года он «вытащил» с посольской работы в Улан-Баторе и назначил своим заместителем. Правда, до марта 1968 года он числился только в статусе врио, поскольку Л. И. Брежнев предполагал сделать К. В. Русакова своим помощником. Однако уже в марте 1968 года генсек все же решил утвердить его полноправным заведующим Отделом по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран, поскольку К. В. Русаков свободно владел польским и немецким языками.

Здесь не лишним будет заметить, что месяцем раньше аналогичная смена власти произошла и в Министерстве обороны СССР. Дело в том, что в самом конце марта 1967 года от рака поджелудочной железы скончался один из самых выдающихся советских полководцев маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский (1898–1967), который с октября 1957 года занимал пост министра обороны СССР. Как уверяет Р. А. Медведев, сам Л. И. Брежнев, который в ноябре 1964 года возглавил Совет обороны СССР, хотел видеть новым министром обороны своего давнего соратника Дмитрия Федоровича Устинова, носившего погоны генерал-полковника еще с ноября 1944 года. Однако ряд членов Политбюро и особенно военная верхушка воспротивились этому желанию генсека[145].

В результате новым главой военного ведомства страны был назначен еще один выдающийся советский полководец маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко, который с июля 1960 года занимал пост первого заместителя министра обороны и главкома ОВС ОВД. Ряд современных авторов (В. М. Легостаев[146]) связали это назначение, как и назначение Ю. В. Андропова, с явным «усилением восточноевропейского направления советской внешней политики». Однако думается, что этот вывод во многом «притянут за уши». Назначение А. А. Гречко состоялось прежде всего потому, что он в прямом смысле бок о бок с Л. И. Брежневым прошел почти всю войну, от тяжелейших оборонительных сражений и боев на Украине и Кавказе до освобождения Чехословакии, и они хорошо знали друг друга целую четверть века.

Понятно, что назначение нового министра обороны неизбежно повлекло ряд крупных перестановок в самом военном ведомстве. В том же апреле 1967 года первыми заместителями министра были назначены командующий войсками Киевского военного округа маршал Советского Союза Иван Игнатьевич Якубовский, который в начале июля возглавил и Главкомат ОВС ОВД, и генерал армии Сергей Леонидович Соколов, который пересел в новое кресло с должности командующего войсками Ленинградского военного округа. Тогда же «простым» заместителем министра был назначен еще один командующий округом, на сей раз Дальневосточным, генерал армии Иван Григорьевич Павловский, который уже в ноябре 1967 года возглавил и воссозданный Главкомат Сухопутных войск, ликвидированный Н. С. Хрущевым во время проведения очередной армейской «реформы» в июле 1964 года. Кстати, генерал И. Г. Павловский, как и маршал А. А. Гречко, был знаком с Л. И. Брежневым еще с военной поры, когда он, будучи командиром 328-й стрелковой дивизии, вместе с ним участвовал в Новороссийско-Таманской и Житомирско-Бердичевской наступательных операциях.

Между тем уже в конце июня 1967 года на очередном Пленуме ЦК Ю. В. Андропов был избран кандидатом в члены Политбюро. Данное решение серьезно повысило статус нового главы КГБ, поскольку впервые со времен Л. П. Берии он вновь стал политической фигурой. Все его предшественники на этом посту — генерал армии И. А. Серов, А. Н. Шелепин и генерал-полковник В. С. Семичастный — при всей их «близости» к Н. С. Хрущеву не удостаивались такой чести, поскольку Первый секретарь ЦК панически боялся превращения хозяина Лубянки в значимую политическую фигуру. Однако Л. И. Брежнев по каким-то сугубо личным соображениям пресек эту хрущевскую традицию, вероятно, надеясь на то, что Ю. В. Андропов правильно оценит данное решение и будет с еще большим рвением «верой и правдой» служить лично ему. Вполне возможно, как предположил В. М. Легостаев, это было связано и с тем, чтобы вывести Ю. В. Андропова из прямого подчинения А. Н. Косыгина, который в то время набрал значительный политический вес и мог реально контролировать главу КГБ, поскольку вплоть до июля 1978 года этот властный орган имел приставку «при Совете Министров СССР».

При этом маршал А. А. Гречко в состав Политбюро ЦК так и не вошел. Почему Л. И. Брежнев не рискнул ввести главу военного ведомства в состав высшего партийного ареопага — не вполне ясно до сих пор. Например, тот же В. М. Легостаев высказал предположение, что таким своеобразным шагом он хотел «унизить» военных и сделать опорой своей власти тайную полицию, а не военное ведомство. Однако, на наш взгляд, все обстояло куда как проще. Во-первых, памятуя печальный опыт с Г. К. Жуковым, он не хотел «наступать на одни и те же грабли». А, во-вторых, конечно, маршал А. А. Гречко, в отличие от того же Ю. В. Андропова, не обладал даже малейшим опытом партийно-политической работы, а посему его присутствие в Политбюро ЦК в то время представлялось многим его членам, в том числе и Л. И. Брежневу, излишним.

Кстати, на том же Пленуме ЦК закатилась блестящая политическая карьера еще одного видного члена «шелепинской группы» — Первого секретаря МГК КПСС Николая Григорьевича Егорычева. Обстоятельства его неожиданной отставки, которые выглядят как настоящий детектив, в постперестроечное время стали достоянием широкой общественности, в том числе благодаря его мемуарам[147].

Кстати, как уверяет сам Н. Г. Егорычев, первая попытка сместить его с поста Первого секретаря МГК КПСС была предпринята Л. И. Брежневым вскоре после окончания XXIII съезда, когда он предложил ему перейти на работу в МИД СССР — на должность первого заместителя министра. Однако он отказался от этого довольно странного предложения, а Л. И. Брежнев не стал настаивать на своем предложении.

Но уже в следующем году ситуация резко изменилась. Предыстория его падения с политического Олимпа была такова. В начале апреля 1967 года секретарь ЦК и заведующий Международным отделом Борис Николаевич Пономарев неожиданно вызвал к себе на Старую площадь Н. Г. Егорычева и предложил ему возглавить партийную делегацию в Египет. Состоявшийся визит оставил тревожное впечатление у Н. Г. Егорычева, и не только потому что из-за болезни президента Г. А. Насера переговоры пришлось вести с его вице-президентом Али Сабри. Главная тревога состояла в том, что, во-первых, по его мнению, там до сих не был решен вопрос «кто — кого», а во-вторых, явно присутствовал скрытый конфликт между элитным офицерским корпусом, костяк которого составляла феодальная верхушка, и основной армейской массой, плохо обученной и довольно озлобленной по отношению к своим командирам. Вернувшись в Москву, Н. Г. Егорычев сразу отправил в ЦК обстоятельную «Записку» и просился на прием к Л. И. Брежневу. Однако ни он, ни другие члены Политбюро и Секретариата ЦК не пожелали его выслушать.

Между тем буквально через месяц на Ближнем Востоке вспыхнула так называемая «Шестидневная война» между Израилем и коалицией арабских государств, где первую скрипку играли Египет, Сирия и Иордания, которая продолжалась с 5 по 10 июня 1967 года. Во время этой скоротечной войны израильская армия нанесла сокрушительный удар по противной стороне и оккупировала Синайский полуостров и сектор Газа, принадлежавшие Египту, Голанские высоты, которые принадлежали Сирии, и Западный берег реки Иордан, входивший в состав Королевства Иордания. Кроме того, в руки израильской стороны попало немало трофейной военной техники советского производства, которую Москва активно поставляла Каиру, Дамаску и Амману.

В этой ситуации Москва, де-факто отвечавшая за обороноспособность своих арабских союзников, разорвала дипотношения с Израилем, а Политбюро ЦК впервые вынесло на Пленум ЦК обсуждение международной обстановки. Этот Пленум состоялся 20–21 июня 1967 года и в его повестке дня значились два вопроса, в том числе «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке»[148]. Как уверяет Н. Г. Егорычев, ему никто не предлагал выступать на Пленуме, но, учитывая сложившуюся обстановку, он решил подготовиться и попросить слова. Текст своего выступления он показал очень ограниченному кругу лиц, в том числе своей супруге Софии Ефимовне Егорычевой, которая активно отговаривала мужа от этого выступления, но он ее не послушал.

Как и предполагалось, работа Пленума ЦК началась с доклада Л. И. Брежнева «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке». Прения по докладу открыл Первый секретарь ЦК КПУ П. Е. Шелест, вслед за которым выступили Первый секретарь ЦК КПКаз Д. А. Кунаев и глава ВЦСПС В. В. Гришин, которые, как и генсек, одобрили действия высшего руководства страны по обузданию израильской агрессии, затронули вопросы всплеска сионизма среди отдельных советских граждан, необходимость «еще большего повышения бдительности, обороноспособности и боеготовности советских Вооруженных сил» и т. д. В этом же русле собирался выступить и Н. Г. Егорычев. Однако в своем выступлении, помимо аналогичных дежурных фраз и положений, он неожиданно для всех заявил о том, что его как члена Военного совета Московского округа ПВО весьма беспокоит «недостаточная надежность противовоздушной обороны столицы», «ее моральное старение» и «затягивание с созданием новой системы ПВО Москвы». Кроме того, он прямо заявил о том, что «волевые решения, принимавшиеся в области обороны до октябрьского Пленума ЦК, нанесли известный урон Вооруженным силам СССР, особенно авиации, флоту и в какой-то мере мотомеханизированным частям». Как утверждает сам Н. Г. Егорычев, при подготовке выступления он включил в свой текст имена руководителей ВПК, генеральных конструкторов и высокопоставленных военных, ответственных за такое положение вещей. Но накануне выступления он вычеркнул все эти фамилии, включая Л. И. Брежнева и Д. Ф. Устинова. Однако все сразу поняли, о ком идет речь, поскольку первый долгие годы возглавлял Военную комиссию ЦК, а второй курировал весь оборонный комплекс в Совете Министров СССР.

Первоначально никто из членов ЦК так и не понял, выступал ли глава московских коммунистов по собственной инициативе, или же его речь была согласована с самим генсеком. Поэтому многие участники Пленума, в том числе московские «цекисты» В. Я. Павлов, В. Ф. Промыслов, П. А. Воронина и Р. Ф. Дементьева, а также «хитрейшая лиса» А. И. Микоян с восторгом говорили о его замечательном, «по-настоящему ленинском» выступлении. Однако уже на следующий день, когда Н. Г. Егорычев пришел на второе заседание Пленума ЦК, он «почувствовал, что отношение ко мне со стороны вчерашних слушателей переменилось». Их обрабатывали всю ночь, в том числе секретарь ЦК по оборонке генерал-полковник Д. Ф. Устинов, принявший упоминание о «не в меру ретивых исполнителях хрущевской воли» на свой счет.

Сначала с критикой в адрес Н. Г. Егорычева выступил Первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов, за которым «гурьбой пошли» все остальные первые секретари, в том числе ЦК КП Азербайджана В. Ю. Ахундов, ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе, ЦК КП Латвии А. Э. Восс, Краснодарского крайкома Г. С. Золотухин, Горьковского обкома К. Ф. Катушев и другие. А довершил эту экзекуцию сам Л. И. Брежнев, который обвинил главу столичных коммунистов в некомпетентности и в отсутствии самокритики.

Как позднее признавался А. Н. Яковлев[149], который занимал тогда пост первого заместителя главы Отдела пропаганды и агитации ЦК, «он сидел и переживал за Егорычева и ждал речей в его поддержку, но их не последовало», поскольку «его предали». Правда, этот упрек г-н А. Н. Яковлев должен был адресовать прежде всего «себе любимому», поскольку он сам же признался в том, что «в кулуарах, еще до начала Пленума», к нему подошел Н. Г. Егорычев и сказал: «Сегодня буду резко говорить о военных, которых опекает Брежнев». Но А. Н. Яковлев «не советовал выступать на эту тему, сказав ему, что аудитория еще не готова к такому повороту событий»… Что же касается имен других «предателей», о которых пишет автор данных «неполживых» мемуаров, то их таинственные имяреки по сию пору остались тайной за семью печатями. Хотя еще один современник тех событий, известный историк С. Н. Семанов, в своей книге «Брежнев. Правитель “золотого века”», ссылаясь на «отдаленных свидетелей», утверждает, что за выступлением Н. Г. Егорычева стояли именно «шелепинцы», которые, задумав нанести «удар по Брежневу», обещали его поддержать, но «струсили или не сумели»[150].

Сразу после окончания Пленума ЦК у Н. Г. Егорычева состоялся неприятный разговор с Л. И. Брежневым, по итогам которого он написал ему следующее заявление: «Генеральному секретарю ЦК КПСС тов. Брежневу Л. И. В связи с тем, что на июньском Пленуме Центрального Комитета партии моя позиция получила осуждение двух членов Политбюро и двух кандидатов в члены Политбюро, я не считаю себя вправе оставаться в должности Первого секретаря Московского городского комитета партии. Согласен на любую работу». Л. И. Брежнев был готов к подобному развитию событий, о чем предельно ярко свидетельствуют как дневниковые записки П. Е. Шелеста[151], с которым он обсуждал эту отставку, так и брежневская реплика в разговоре с самим Н. Г. Егорычевым, когда он заявил ему, что «Капитонов уже занимается поиском подходящей работы для него»[152].

Утром 27 июня 1967 года состоялось закрытое заседание Бюро МГК КПСС, на котором все выступавшие, в том числе второй секретарь МГК В. Я. Павлов, секретарь МГК Р. Ф. Дементьева, первый секретарь Бауманского райкома П. А. Воронина и глава Московского совета профсоюзов В. И. Крестьянинов, раскритиковали своего уже бывшего начальника, обвинив его в самоуправстве и «политической незрелости». А днем того же дня состоялся организационный Пленум МГК КПСС, на котором присутствовали М. А. Суслов, И. В. Капитонов и В. В. Гришин. Они проинформировали собравшихся о добровольной отставке Н. Г. Егорычева и о том, что ЦК «рекомендует» избрать Первым секретарем Московской парторганизации Виктора Васильевича Гришина. Никаких прений по этому вопросу не проводили, хотя у Н. Г. Егорычева была заготовлена речь, в которой он хотел поведать о том, «почему в сложившихся условиях он не может оставаться Первым секретарем МГК».

Как вспоминал сам В. В. Гришин, предложение перейти из ВЦСПС, которым он руководил 11 лет, на работу в МГК сделал ему сам Л. И. Брежнев в своем рабочем кабинете на Старой площади. В ходе состоявшегося разговора В. В. Гришин не стал, как это было принято, «просить оставить» его на прежней работе и тут же «дал свое согласие на переход в МГК КПСС»[153], где он проработает более 18 лет, вплоть до конца декабря 1985 года. Почему Л. И. Брежнев остановил свой выбор на В. В. Гришине — не вполне ясно. Но, вероятно, это было связано с целым рядом обстоятельств. Во-первых, он немало лет проработал в Московском регионе на партийном поприще, в том числе четыре года в качестве второго секретаря Московского обкома партии. Во-вторых, более шести лет он являлся кандидатом в члены Президиума Политбюро ЦК, что де-факто превращало лидера московских коммунистов в значимую политическую фигуру. В-третьих, при всей своей жесткости к подчиненным он был всегда предельно лоялен к своему начальству и вежлив в отношениях со всеми коллегами по высшим коридорам власти. В-четвертых, среди секретарского корпуса МГК не нашлось подходящей кандидатуры, тем более что второй секретарь Московского горкома партии Василий Яковлевич Павлов, предавший своего патрона, начинал свою карьеру под началом того же А. Н. Шелепина как секретарь, а затем и второй секретарь МГК ВЛКСМ в 1952–1956 годах. Наконец, в-пятых, Л. И. Брежневу надо было освободить пост председателя ВЦСПС с тем, чтобы переместить на эту должность секретаря ЦК А. Н. Шелепина и при любом удобном случае убрать его из аппарата ЦК. Дело в том, что именно тогда их отношения резко обострились, особенно когда на одном из заседаний Политбюро А. Н. Шелепин резко раскритиковал работу министра сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевича и потребовал снять его с этой должности. Л. И. Брежнев, который лично курировал «борьбу за хлеб», воспринял это крайне болезненно и прямо заявил «Железному Шурику», что расценил его предложение как «личный выпад» против него[154].

Что касается Н. Г. Егорычева, то сразу после своей отставки он был назначен заместителем Ивана Флегонтовича Синицына, бывшего главой Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР. На этом посту он проработает до апреля 1970 года, а затем перейдет на дипломатическую работу и на долгие 14 лет уедет советским послом в Данию.

Тем временем в начале июля 1967 года, когда А. Н. Шелепин приехал на очередное заседание Политбюро, помощник генсека неожиданно попросил его зайти в рабочий кабинет своего шефа, где, помимо самого Л. И. Брежнева, находился М. А. Суслов. В самом начале беседы генсек заявил, что существует острая потребность «укрепить профсоюзы» и в связи с этим обстоятельством «есть предложение освободить» А. Н. Шелепина от обязанностей секретаря ЦК и «направить на работу в ВЦСПС»[155]. Он не стал вступать в полемику и выяснять причину такого решения, ответив на это предложение, что «никогда себе работы не выбирал», но и «ни от какой работы не отказывался», чем, по сути, подписал себе приговор. После окончания беседы Л. И. Брежнев и М. А. Суслов, который за всю беседу ни проронил ни слова, поднялись и вместе с А. Н. Шелепиным перешли в соседнюю комнату, где уже собрались все остальные члены Политбюро и Секретариата ЦК. Не откладывая «дело в долгий ящик», генсек тут же сообщил собравшимся, что они с М. А. Сусловым вносят предложение рекомендовать А. Н. Шелепина на пост председателя ВЦСПС, а вопрос о его членстве в Секретариате ЦК отложить до ближайшего Пленума ЦК. Понятно, что данное предложение было принято единогласно, и уже 11 июля 1967 года состоялся XIII Пленум Всесоюзного Центрального Совета профессиональных союзов, на котором по предложению М. А. Суслова А. Н. Шелепин единогласно был избран новым председателем ВЦСПС.

Надо сказать, что ряд осведомленных мемуаристов (Н. Н. Месяцев[156]) не без резона полагают, что М. А. Суслов вовсе не случайно принимал активное участие во всех этих «кадровых» событиях. Именно он, а также «будь здоров какой костолом» А. П. Кириленко по поручению Л. И. Брежнева «постепенно и вытащили из-под Шелепина все властные структуры».

Очередной, на сей раз самый ощутимый и болезненный «удар колокола» по всей «комсомольской группировке» прозвучал 26 сентября 1967 года, когда на очередном Пленуме ЦК, где обсуждались три доклада — Л. И. Брежнева, главы Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова («О мерах по дальнейшему повышению благосостояния советского народа», «О проектах Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1968 г. и планов развития народного хозяйства СССР на 1969–1970 гг.» и «О проекте Государственного бюджета СССР на 1968 год»), — А. Н. Шелепин был выведен из состава Секретариата ЦК[157]. Между тем, как свидетельствует П. Е. Шелест[158], даже после этого Л. И. Брежнев продолжал с очень большим опасением относиться к А. Н. Шелепину и ко всем его контактам, особенно с В. Е. Семичастным, у которого при упоминании имени генсека «по всему его телу проходил ток высокого напряжения». Гораздо позднее о том же говорил и Л. М. Замятин, который вспоминал, что вскоре после своего назначения Гендиректором ТАСС у него состоялся приватный разговор с Л. И. Брежневым, в ходе которого тот «объяснил ему», что «всех идеологов, которые окружали Шелепина, мы отослали за рубеж или в другие места, но сейчас он ищет новых людей на идеологическом фронте, формирует новую команду. Он не бросил своих идей, мне это не нравится, и мы с этим покончим»[159].

Кстати, по иронии судьбы буквально за два дня до самого Пленума ЦК, решившего судьбу «сталиниста» А. Н. Шелепина, в интеллигентской тусовке получил довольно широкое хождение очередной антисталинский фолиант «От оставшихся в живых детей коммунистов, необоснованно репрессированных Сталиным», под которым стояли подписи 40 чад «жертв политических репрессий», в том числе П. И. Якира, А. В. Антонова-Овсеенко, Ю. Н. Ларина-Бухарина, З. Л. Серебряковой, А. Г. Бокия и С. К. Радека. Помимо традиционной псевдоисторической лабуды, в сем послании абсолютно лживо утверждалось, что якобы «в настоящее время с трибун, в печати, по радио и телевидению всячески пропагандируются «заслуги» И. В. Сталина», что де-факто «является политическим пересмотром решений XX и XXII съездов КПСС», и именно это обстоятельство «мешает нашему движению вперед, ослабляет наши ряды, подрывает наши силы, делает невозможным достижение коммунизма»[160].

Но, как верно подметил профессор Д. О. Чураков[161], то, насколько эти чада бывших большевистских вождей были реально озабочены «нашим движением вперед», более чем наглядно показали годы горбачевской перестройки, где эти персонажи в качестве яковлевских церберов на все лады поливали и саму советскую историю, и все наследие классиков марксизма-ленинизма.

Конечно, решение сентябрьского Пленума ЦК по факту знаменовало собой окончательное поражение А. Н. Шелепина и его «птенцов», или, по образному выражению С. Н. Семанова, «комсомольских младотурок», в борьбе за власть, что до сей поры крайне неоднозначно трактуется в исторической и мемуарной литературе, а также в публицистике. Известные представители либерального лагеря (Г. А. Арбатов, Р. А. Медведев, Ф. М. Бурлацкий, Р. Г. Пихоя, А. Н. Яковлев, А. С. Черняев[162]) традиционно твердят, что поражение «комсомольцев» в борьбе за власть было настоящим благом для страны, поскольку они были откровенными сталинистами, приверженцами еще более консервативного и контрреформаторского курса, чем брежневская команда, и что в случае их прихода к власти страну неизбежно ждали новые репрессии и чуть ли не новый ужас сталинских концлагерей. Однако эта сугубо доктринерская и откровенно политизированная оценка вполне справедливо критикуется даже целым рядом представителей этого же политического лагеря, в частности Л. М. Млечиным и К. Н. Брутенцом[163]. Они полагают, что «была группа влиятельных людей, которая хотела поставить во главе страны Алексея Николаевича Косыгина», с которым связывали прогрессивные экономические реформы и возможность проведения более здравой линии». По их мнению, к этой группе относились сам А. Н. Шелепин, В. С. Тикунов, Н. Г. Егорычев, Н. Н. Месяцев и иные фигуры их круга, «которые, в отличие от Л. И. Брежнева, с интересом и сочувствием относились к реформаторским идеям А. Н. Косыгина». Кроме того, в личном плане А. Н. Шелепин, не в пример другим членам Политбюро, был довольно щепетильным человеком, отличался особым аскетизмом и не страдал столь ненавистным ему комчванством. Причем все эти личные качества «Железного Шурика» отмечали не только его соратники и сослуживцы, но даже многие недоброжелатели.

Что касается историков патриотического лагеря, то здесь существуют целый ряд абсолютно полярных мнений. Ряд авторов (С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков, А. И. Вдовин[164]) считают, что поражение А. Н. Шелепина и его команды — так называемой «русской партии внутри КПСС»— имело как минимум два серьезных последствия для будущего страны: во-первых, оно означало фактический отказ брежневского руководства от продолжения «национально-большевистской политики первых послевоенных лет» и переход на невнятные позиции «центризма», абсолютно не готового к откровенному формированию собственного политического курса; и, во-вторых, разгром «комсомольцев» означал политическое истребление относительно молодых, но уже довольно опытных руководителей, готовых эффективно «подменить» у руля высшей власти «старших товарищей», в результате чего в политическое небытие ушло целое поколение крупных и перспективных государственных деятелей страны. Хотя следует признать, что далеко не все историки патриотического лагеря склонны рассматривать команду «шелепинцев» в таком традиционном ракурсе. Например, С. Н. Семанов считает, что А. Н. Шелепин, будучи чистым аппаратчиком, а не политиком, не только не создал «своей политической или даже идейной линии», но «даже и мысли не допускал опереться» на партию «русистов», которая сформировалась вокруг Первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова[165]. А профессор А. В. Пыжиков в своей нашумевшей работе «Славянский разлом»[166] совершенно неожиданно назвал А. Н. Шелепина и его «птенцов» «полуукраинцами», открыто намекая на то, что они мало чем отличались от представителей «днепропетровско-молдавского» брежневского клана и по своим «барским» замашкам, и по своему отношению к работе.

Более того, как очень метко подметили ряд авторитетных авторов (Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков[167]) руководителям, пришедшим к власти в результате «Малой октябрьской революции», «сподручней и привычней было жить без глубокого теоретического осмысления» собственного политического курса. «Научный анализ они подменяли пустой пропагандистской трескотней, продолжая движение по инерции и твердя дежурные фразы о верности идеям марксизма-ленинизма. Переполненные спесивой самоуспокоенностью, они даже не задумывались над тем, как сильно в годы правления Н. С. Хрущева оказались дискредитированы все основные лозунги и программные установки партии. К числу принципиальнейших ошибок, порожденных самим стилем «“консервативного реформирования” в области идеологии», прежде всего относятся невнятные попытки новых руководителей страны «выкрутиться из того нелепого положения, в которое загнал всю партию Н. С. Хрущев своими обещаниями скорого построения… коммунизма».

Вторая половина 1967 года целиком прошла под знаком подготовки к торжествам, посвященным 50-летию Великого Октября, венцом которых стало совместное заседание в Кремлевском Дворце съездов членов ЦК КПСС и депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР, прошедшее 3 ноября 1967 года, на котором Л. И. Брежнев выступил с докладом «Пятьдесят лет великих побед социализма». Причем, что любопытно, буквально за неделю до этого события прошло заседание Политбюро ЦК, на котором обсуждался вопрос о целесообразности упоминания имени И. В. Сталина в этом докладе, и по итогам этого обмена мнениями было принято решение этого не делать[168].

Следующий 1968 год в верхних эшелонах власти стал годом временного «политического затишья» и перегруппировки сил, поскольку руководство партии практически полностью было поглощено событиями в Чехословакии, о которых мы подробно расскажем в отдельной главе, посвященной основным событиям внешней политики этого периода. Здесь же только упомянем, что еще 4 января 1968 года по итогам продолжительной и жаркой дискуссии на Пленуме ЦК КПЧ с поста Первого секретаря ЦК был снят многолетний вождь чехословацких коммунистов Антонин Новотный и новым руководителем КПЧ был избран Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек, которого, по утверждению П. Е. Шелеста, «никто из руководства ЦК КПСС толком не знает», что естественно породило у него чувство «озабоченности и даже тревоги»[169].

Единственным кадровым решением, которое было принято на апрельском Пленуме ЦК, где обсуждался брежневский доклад «Об актуальных проблемах международного положения и о борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения»[170], стало избрание нового секретаря ЦК, который отныне вместо Ю. В. Андропова стал курировать крайне непростые отношения с правящими компартиями стран социалистического лагеря. Им стал Константин Федорович Катушев, которого опытный генсек заприметил еще пару лет назад во время своей рабочей поездки в Горьковскую область, когда его только-только перевели на должность первого секретаря Горьковского обкома с аналогичной должности в горкоме партии.

Новый 1969 год вообще обошелся без каких-либо кадровых перестановок в высших эшелонах власти. Однако в двух союзных республиках такая смена все же произошла. Сначала в середине июля 1969 года от власти был отстранен Вели Юсуфович Ахундов, который просидел в кресле Первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана ровно 10 лет. Как утверждают ряд осведомленных авторов (Ф. И. Раззаков[171]), он принадлежал к одному из самых влиятельных азербайджанских кланов — тушинскому, который был вторым по степени влияния после Гянджинского. Хотя политику в Азербайджане, помимо этих кланов, определяли и ряд других группировок, в том числе нахичеванская, шекинская, агдамская, апшеронская, ленкоранская, агдашская, шемахинская и т. д. Причем у каждого из этих кланов была своя сфера влияния: Гянджинский клан «опекал» всю правоохранительную систему; нахичеванский «сидел» на торговле цветами; агдамский подмял под себя виноградарство и виноделие, общепит и торговлю; ленкоранский специализировался на рыбном промысле и овощеводстве; шекинский — на искусстве, образовании и науке; апшеронский контролировал городское хозяйство Баку и т. д.

Вместе с тем шушинский клан в отличие от прочих претендовал на власть во всем Азербайджане и именно его представители на протяжении многих лет были партийными руководителями республики. В Москве прекрасно знали, что этот клан был одним из самых националистических и про-турецких, однако до поры до времени доверяли ему власть в республике, контролируя его не только из центра, но и с помощью других местных группировок. Однако во второй половине 1960-х годов, когда союзное руководство приняло решение сделать из Азербайджана не только нефтяную, но и хлопковую республику, ряд ее руководителей, прежде всего сам В. Ю. Ахундов, стали очень активно противиться этому, опасаясь разрушения привычного уклада и возникновения новых коррупционных схем, неподвластных их контролю и влиянию. Между тем коррупция во всей республике достигла тогда огромных размеров и дело дошло даже до того, что буквально на все хлебные места был установлен отдельный прейскурант.

Поэтому в Москве было решено заменить В. Ю. Ахундова, причем не кем-нибудь, а именно проверенным силовиком — главой республиканского КГБ Гейдаром Алиевичем Алиевым, который был представителем нахичеванского клана, никогда еще не достигавшего такого уровня в высшем руководстве республики. Понимая это обстоятельство, сам Г. А. Алиев в личном разговоре с Л. И. Брежневым попытался отказаться от столь высокой чести, однако генсек сходу отмел все его возражения, заявив, что «Политбюро, пришло к единому мнению, что в нынешнем положении республику может возглавить только Алиев»[172]. Причем заметим, что во многом это «единое мнение» пришло к членам Политбюро ЦК через генерала армии С. К. Цвигуна, у которого генерал-майор Г. А. Алиев с мая 1964 года был заместителем в республиканском КГБ, а затем в конце июня 1967 года сменил его на этом посту[173].

При этом надо сказать, что, помимо традиционной точки зрения о причинах восхождения Г. А. Алиева на республиканский властный Олимп, существует и другой взгляд на все эти события. Впервые он был высказан в известном фолианте В. И. Соловьева и Е. К. Клепиковой «Заговорщики в Кремле», который опубликован в нашей стране в 1991 году, а затем и повторен ими в их новой книге «Юрий Андропов: тайный ход в Кремль», которая вышла спустя 4 года[174]. Суть их «концепции» состояла в том, что приход Г. А. Алиева к руководству Азербайджаном был первым и важным актом давно и хорошо спланированной спецоперации, у истоков которой стоял сам Ю. В. Андропов, который загодя стал готовить почву и кадры для захвата высшей власти в СССР.

А в конце декабря 1969 года произошла ожидаемая смена руководства в Туркменской ССР, где Москва использовала мягкий вариант отставки Первого секретаря республиканского ЦК. Никаких громких коррупционных скандалов в среде местной элиты не случилось, и Балыш Овезович Овезов, занимавший свой пост с июня 1960 года, без каких-либо претензий уступил свое кресло Мухамедназару Гапуровичу Гапурову, который до того более 6 лет занимал должности председателя Совета Министров и министра иностранных дел Туркменской ССР.

Тогда же, под самый занавес 1969 года, как метко выразился Д. О. Чураков, начались «арьергардные бои за правду о нашем прошлом», то есть вновь возникла старая дискуссия вокруг фигуры И. В. Сталина, которую не обошли своим вниманием почти все авторы, когда-либо писавшие либо о самом Л. И. Брежневе, либо о его эпохе[175].

17 декабря 1969 года, в перерыве сессии Верховного Совета СССР в комнате отдыха среди ряда членов Политбюро ЦК неожиданно возник разговор о предстоящем 90-летии со дня рождения И. В. Сталина. Поводом для него стал вопрос: публиковать ли в «Правде» статью об усопшем вожде или обойти этот юбилей молчанием. В результате спонтанно возникший разговор быстро перерос в дискуссию, причем принципиального характера, поэтому он сразу был записан, а затем оформлен в виде «рабочей записи» Политбюро ЦК[176].

Судя по этому документу, дискуссию о статье, предварительный вариант которой был уже разослан всем членам высшего руководства страны, начал Л. И. Брежнев, который предложил коллегам высказаться относительно того, публиковать ее или нет. Первым слово взял М. А. Суслов, который однозначно высказался за ее публикацию, заявив, что «молчать сейчас совершенно нельзя, этот будет расценено неправильно», поскольку «такую статью ждут в стране», и тот ее вариант, который был разослан, «в целом подходящий». «Я думаю, что нас правильно поймут все», в том числе «здоровая часть интеллигенции», которой большинство, а «неправильно» ее поймут только «Солженицын и ему подобные».

Затем слово взял Н. В. Подгорный, который неожиданно выступил против этой статьи, напомнив, что многие присутствующие, в том числе М. А. Суслов, на XX и XXII съездах партии выступали с критикой «ошибок Сталина». По мнению Н. В. Подгорного, нас «никто не тянет, чтобы мы выступали» с этой статьей, и «значительная часть интеллигенции» нас не поймет. Следующим по очередности выступил П. Е. Шелест, который неожиданно вступил в полемику со своим товарищем, заявив, что небольшую, но «правильную статью» все же «нужно дать», тем более что «большинство наших людей, в том числе и интеллигенция, поймут нас правильно». Четвертым слово взял К. Т. Мазуров, который не только поддержал публикацию «правильной статьи», что принесет «больше пользы, чем умалчивание этого факта», но и, ссылаясь на мнение нового Первого секретаря ЦК КПЧ Густава Гусака, предложил подумать об установке бюста на могиле И. В. Сталина.

Следующими свое мнение по известному принципу «и нашим, и вашим» высказали А. П. Кириленко и А. Я. Пельше, заявившие о том, что сейчас вроде бы не время «подправлять решения XX съезда» и надо хорошенько подумать. Однако если все же есть реальная потребность в публикации такой статьи, то следует ограничиться «какой-то заметкой». Куда как более определенно сразу друг за другом выступили В. В. Гришин, А. Н. Шелепин, А. Н. Косыгин и Д. Ф. Устинов, поддержавшие публикацию «правильной статьи». Правда, глава союзного правительства предложил доработать представленный вариант в «духе решений ЦК», а секретарь по оборонке, напротив, заявил, что и данный «проект статьи очень хороший». Затем выступил Б. Н. Пономарев, которого его многолетний заместитель по Международному отделу ЦК А. С. Черняев считал «идейным антисталинистом». Заявив, что «любое выступление о Сталине, надо рассматривать с точки зрения интересов партии и коммунистического и рабочего движения», он сказал, что публикация статьи может вызвать разного рода вопросы, например у Я. Кадара и В. Гомулки, поскольку «Сталин — очень сложная фигура и с ним нужно быть осторожным».

Все остальные выступающие, следовавшие друг за другом: Ю. В. Андропов, Г. И. Воронов, М. С. Соломенцев, И. В. Капитонов, П. М. Машеров, Д. А. Кунаев, В. В. Щербицкий, Ш. Р. Рашидов и Ф. Д. Кулаков, — однозначно высказались за публикацию «хорошей, объективной и правильной статьи», которая будет с пониманием встречена в народе. Свое мнение о статье не высказали только два участника заседания — К. Ф. Катушев и Д. С. Полянский, однако, почему так произошло, сказать трудно[177].

Подводя итог этому обмену мнениями, Л. И. Брежнев откровенно заявил, что он «вначале занимал отрицательную позицию… считал, что нам не следует публиковать статью… но, побеседовав со многими секретарями обкомов партии, продумав дополнительно и послушав ваши выступления», все-таки решил, что от публикации статьи «в спокойном тоне», «на уровне понимания этого вопроса ЦК КПСС и в духе принятых решений» будет больше пользы. «Если мы дадим статью, то будет каждому ясно, что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории». В конце своего выступления Л. И. Брежнев предложил «поручить тт. Суслову, Андропову, Демичеву, Катушеву и Пономареву с учетом обмена мнениями сегодня, а также с учетом разосланного текста внести в него соответствующие поправки, доработать текст статьи и разослать его для голосования».

В результате 21 декабря 1969 года в газете «Правда» была опубликована редакционная статья «К 90-летию со дня рождения И. В. Сталина», правда в сильно урезанном (с 12 до 5 страниц) виде. А через год на могиле И. В. Сталина за Мавзолеем В. И. Ленина у Кремлевской стены был установлен бюст вождя работы именитого советского скульптора, президента Академии художеств СССР Н. В. Томского. В связи с этим обстоятельством думается, что разделение буквально всех членов высшего советского руководства на сталинистов и антисталинистов, которое является общим местом современной исторической литературы, носит сугубо доктринерский и искусственный характер. Борьба в Политбюро ЦК в годы брежневского правления все же шла не столько на идейной почве, как это было, например, в довоенный период, сколько носила в основном личностный и клановый характер.

Ряд авторов (А. И. Байгушев, Н. А. Митрохин[178]) все же считают, что в руководстве страны существовали как минимум три идейных группировки, которых тот же Н. А. Митрохин именует «либералами», «днепропетровцами» и «шелепинцами». Он уверяет, что все «либералы», прежде всего выходцы из журнала «Проблемы мира и социализма», исповедовавшие идеи европейской социал-демократии, окопались в двух Международных отделах ЦК, которых негласно прикрывали Ю. В. Андропов, К. Ф. Катушев и Б. Н. Пономарев. Члены «днепропетровского клана», составлявшие костяк брежневской группировки, с самого начала исповедовали «концепцию стабильности», ставшую антитезой бесконечных хрущевских экспериментов и реформ. Наконец, «шелепинцы», напротив, выступали за продолжение реформ, однако «более консервативных в политике, но более радикальных в экономике», и в этом смысле они, по сути, смыкались с А. Н. Косыгиным и его командой в союзном правительстве. Кроме того, они «желали очищения, большей твердости и жесткости во внутренней политике». При этом сам Н. А. Митрохин выделял и еще один «некий идейный вектор, который не имел оформленной политической группировки». В его представлении это были некие «державники», осевшие в КГБ, МИДе и других «закрытых структурах», которые на уровне «державной, некоммунистической риторики» стали идейными продолжателями Л. П. Берии и его реформ весны 1953 года.

Между тем после главных ударов по ключевым фигурам «комсомольской группировки», уже возомнившим себя новыми вождями партии и страны, в 1968–1970 годах под негласным руководством М. А. Суслова прошла тотальная зачистка всех руководящих органов от рудиментов этой группировки. Так, уже в январе 1968 года с поста председателя Комитета по культурным связям с зарубежными странами при Совмине СССР был снят Сергей Калистратович Романовский, которого отправили советским послом в Осло. Затем, в июне 1968 года, был ликвидирован Отдел информации ЦК, созданный всего три года назад, руководители которого — заведующий Отделом Дмитрий Петрович Шевлягин и его первый заместитель Петр Николаевич Решетов — были навсегда удалены из аппарата ЦК. Первый также уехал советским послом, но уже в южный Алжир, а второй был перемещен на затрапезный пост главного редактора журнала «Век XX и мир». В том же июне 1968 года с политического поста Первого секретаря ЦК ВЛКСМ был снят один из самых боевых «шелепинцев» — Сергей Павлович Павлов, которого переместили на высокий, но уже сугубо административный пост председателя Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР.

Наконец, через год своих постов лишились сразу три ключевые фигуры всей «шелепинской команды». Сначала, в апреле 1970 года, с поста председателя Гостелерадио СССР слетел Николай Николаевич Месяцев, который также был отправлен на посольскую работу в далекую Австралию. В результате новым главным теленачальником стал брежневский любимец Сергей Георгиевич Лапин, а его место гендиректора ТАСС занял Леонид Митрофанович Замятин. Затем, в сентябре 1970 года, на пенсию был отправлен первый председатель АПН Борис Сергеевич Бурков, которого сменил крупный историк-славист и бывший заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК Иван Иванович Удальцов. И, наконец, в октябре 1970 года с поста заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК был снят Владимир Ильич Степаков, который в начале следующего года тоже уехал работать послом в дружественную Югославию. Причем нового руководителя Отдела не могли подобрать целых три года, и все это время и.о. заведующего Отделом был первый заместитель Александр Николаевич Яковлев. Гораздо позднее в своих мемуарах он всячески уверял, что пострадал за свои прогрессивные взгляды и категорический отказ лепить очередной «культ личности» нового генсека[179]. Однако целый ряд мемуаристов и историков утверждают, что будущий главный идеолог горбачевской перестройки как минимум лукавит. Например, тот же Н. А. Митрохин прямо говорит о том, что, судя по архивным документам, А. Н. Яковлев «принимал активное участие в написании всяких антисемитских документов во второй половине 1960-х годов», поскольку весь его Отдел в те времена «однозначно был жестко антисемитским»[180]. Его позиция резко поменяется только после отставки В. И. Степакова, означавшей «полный разгром шелепинской группировки», и только с «этого момента он начинает принимать активное участие в борьбе с русским шовинизмом» и вновь «пишет всякие записки», правда уже против русских националистов, например того же генерал-майора Василия Петровича Московского, который в марте 1971 года слетел сразу с двух постов — главного редактора «Советской России» и заместителя председателя Центральной Ревизионной Комиссии КПСС.

По мнению ряда авторов, в частности профессора Д. О. Чуракова[181], поражение «группы Шелепина» имело два серьезных последствия для политического развития страны. Во-первых, оно означало отказ руководства страны от продолжения национал-большевистской политики первых послевоенных лет. Власть отныне сосредотачивалась в руках центристов, не готовых на откровенное формирование своего политического курса. Во-вторых, и это было куда опаснее, разгром «шелепинцев» и близких к ним молодежных лидеров означал отстранение от выработки политических решений молодых, опытных руководителей. В итоге в политическое небытие ушло целое поколение перспективных лидеров, а разрыв между «старой гвардией» и «новой порослью», возникший после победы триумвирата Берии — Маленкова — Хрущева, стал еще глубже. Стабильность в настоящем покупалась за счет возможности динамично развиваться в будущем.

Вместе с тем поражение «комсомольцев» все же не позволило брежневской команде полностью «оккупировать» власть. В условиях, как тогда казалось, очень успешной экономической реформы, начатой в марте 1965 года, прочные позиции в верхних эшелонах власти продолжала занимать команда премьер-министра А. Н. Косыгина, который не только очень жестко контролировал весь правительственный аппарат, но и стал играть необычайно активную роль во внешней политике страны.

Тогда костяк премьерской группировки в Совете Министров СССР состоял, вероятнее всего, из пяти человек: его первого заместителя Кирилла Трофимовича Мазурова, трех рядовых заместителей — председателя Госплана СССР Николая Константиновича Байбакова, председателя Госкомитета по науке и технике Владимира Алексеевича Кириллина и Владимира Николаевича Новикова, а также главы Совета Министров РСФСР Геннадия Ивановича Воронова. Кроме того, по целому ряду вопросов к этой группе примыкал и второй первый заместитель главы союзного правительства Дмитрий Степанович Полянский, у которого отношения с Л. И. Брежневым всегда были «не комильфо».

Вместе с тем Л. И. Брежнев также смог создать в союзном правительстве свой «днепропетровский клан», костяк которого составили три заместителя председателя Совета Министров СССР: глава Госснаба СССР Вениамин Эммануилович Дымшиц, руководитель Госстроя СССР Игнатий Трофимович Новиков и Николай Александрович Тихонов, — с которыми генсек крепко подружился при совместной работе в свою бытность первым секретарем Запорожского и Днепропетровского обкомов партии в 1946–1950 годах.

В результате к 1970 году вокруг Л. И. Брежнева окончательно оформился так называемый «молдавско-днепропетровский клан», который занял довольно прочные позиции в партии (А. П. Кириленко, В. В. Щербицкий, К. У. Черненко, С. П. Трапезников), в союзном правительстве (В. Э. Дымшиц, И. Т. Новиков, Н. А. Тихонов, Н. А. Щелоков), в КГБ (С. К. Цвигун, Г. К. Цинев, В. В. Федорчук, А. Я. Рябенко) и в личном аппарате, где первую скрипку стали играть Георгий Эммануилович Цуканов и Виктор Андреевич Голиков, о которых более подробно мы поговорим в одной из следующих глав.

Как утверждают целый ряд историков и экономистов (Г. И. Ханин, В. Д. Белкин, Л. Н. Лазарева, В. Н. Лисовицкий[182]), растущие трудности советской экономики в последний период хрущевского правления заставили часть правящей элиты страны, прежде всего в правительственном звене, очень крепко «задуматься о существенной корректировке сложившегося за последние три десятилетия хозяйственного механизма в сторону его децентрализации и усиления роли товарно-денежных отношений», что по факту хотя бы частично привело «к сближению советской экономики с хозяйственным механизмом буржуазных стран». Хотя понятно, что «для менталитета тогдашних политических верхов, как и для всей советской идеологии, жестко противопоставлявшей социализм капитализму и убеждавшей в очевидных преимуществах первого, подобное решение было очень нелегким и даже опасным, так как это размывало сами основы советской политической и идеологической системы». К тому же, как верно подметил тот же профессор Г. И. Ханин, «такая позиция была далеко не бесспорна», так как «реальные отличия советского хозяйственного механизма и всех его институтов от западных рыночных были слишком велики, чтобы допустить успешное их перенесение на советскую экономику». Более того, существовал и отрицательный опыт децентрализации как самой советской экономики, так и ряда других социалистических держав во второй половине 1950-х годов. Не убеждала в преимуществах расширения товарно-денежных отношений и привычная аргументация о достижениях советской экономики в период НЭПа, поскольку нэповская модель оказалась неспособной решить «задачи реконструктивного периода»[183], и именно поэтому И. В. Сталин и его группировка взяли курс на строительство основ социализма в одной «отдельно взятой стране» через ускоренные темпы индустриализации, коллективизации и культурной революции.

Между тем, как считают ряд авторов (Л. Н. Лазарева[184]), фактической базой для косыгинской реформы стала старая экономическая дискуссия, возникшая по инициативе И. В. Сталина в послевоенную эпоху, которая возобновилась в 1957 году. Именно тогда сформировалось два основных подхода к проблеме товарно-денежных отношений и роли пресловутого «закона стоимости» при социализме, выраженные в давнем споре «планомерников» и «товарников». Несмотря на то что эти жаркие диспуты, как метко выразился В. Н. Лисовский[185], носили весьма схоластический характер наподобие известной баталии гулливеровских «остроконечников» и «тупоконечников», бескомпромиссно споривших о том, с какого конца разбивать вареное яйцо, за всеми этими абстракциями стояла вполне реальная проблема реформы существующей системы государственного социализма, построенного в довоенную эпоху.

«Планомерники», в рядах которых значились В. А. Соболь, Н. Ф. Хессин, И. С. Малышев и ряд других экономистов, развивали традиционный посыл о том, что социалистическое производство — это непосредственно общественное производство, поэтому в Советском Союзе товарно-денежные отношения являются лишь внешней формой советской экономики, которая по своей сути носит бестоварный характер. По их убеждению, социализм — это планомерно организованное общество, где товарно-денежные отношения существуют лишь потому, что сам социализм, являясь первой фазой коммунистической формации, все еще сохраняет наследие буржуазной эпохи.

Их маститые оппоненты из числа «товарников», в частности Я. А. Кронрод, Л. Н. Кассиров, В. Г. Венжер, И. Н. Буздалов, А. М. Емельянов и другие видные спецы, напротив, доказывали, что наличие товарно-денежных отношений при социализме никак нельзя отрицать, поскольку это явно противоречит самим реалиям хозяйственной практики. Поэтому необходимо признать значение «закона стоимости» при социализме как основного регулятора развития всего народного хозяйства страны и пользоваться этим инструментом для подъема эффективности работы всех предприятий. План же для самих предприятий должен строиться как реальное отражение рыночной конъюнктуры, что постепенно и неизбежно сформирует и новые подходы к проблеме повышения эффективности социалистического хозяйствования. Иными словами, новая система планирования работы всех предприятий должна быть нацелена на оптимальный поиск «правильных директивных показателей» и усиление роли рыночных рычагов в социалистической экономике. Именно эти идеи группы «товарников» подспудно и подготовили почву как для нового витка очередной экономической дискуссии, прошедшей в 1962–1964 годах, так и для реформы планирования народного хозяйства страны и управления им, реализация которой начнется в 1965 году.

Хорошо известно, что данную реформу в отечественной историографии по давно заведенной традиции называли «косыгинской», прямиком связывая ее с именем главы советского правительства Алексея Николаевича Косыгина. Однако в западной литературе[186] ее в гораздо большей степени связывали с именем харьковского профессора Е. Г. Либермана, поэтому нередко называли либерманизацией или даже либерманизмом по аналогии, например, с тем же «тэтчеризмом». Сейчас же довольно часто ее называют реформой Косыгина — Либермана, априори вкладывая в само это название негативный (причем в ряде случаев и откровенно антисемитский) подтекст. Понятно, что различия в понимании «авторства» всей этой реформы отражают и противоречивую роль самого Е. Г. Либермана в ее подготовке и реализации. С одной стороны, как абсолютно справедливо пишет тот же В. Н. Лисовицкий, вроде бы никто не сомневается в том, что именно с публикации его статей началось открытое и широкое обсуждение идей новой экономической реформы. С другой же стороны, довольно часто во многих публикациях подчеркивается скромное влияние персоны Е. Г. Либермана и на советскую экономическую науку, и на социально-политические процессы в стране, что неизбежно порождало веские сомнения в самостоятельности сыгранной им роли. Более того, целый ряд авторов даже заявляют, что Е. Г. Либерман был «своеобразной «ширмой» для апробирования «опасных» идей»[187], которые, по мнению С. Г. Коваленко, он позаимствовал из «теоретических положений» известного польского политика и экономиста Оскара Ланге, изложенных в его книге «Теория воспроизводства и накопления», опубликованной в 1961 году[188].

Как вспоминал хрущевский зять А. И. Аджубей[189], во второй половине 1962 года новоявленный секретарь ЦК Петр Нилович Демичев показал ему письмо профессора Е. Г. Либермана, в котором он, обращаясь к самому Н. С. Хрущеву, «дерзостно» предложил ему «глубоко и серьезно взвесить суть экономических принципов, лежавших в основе нашей экономической доктрины, отбросить ее догматические установки… и обратиться к проверенным мировой практикой принципам материальной оценки результатов работы человека: хозрасчету, товарно-денежным отношениям, пониманию сути прибыли и ее роли в системе социалистического хозяйствования». После состоявшего разговора П. Н. Демичев, отбросив «минутные колебания», передал письмо Н. С. Хрущеву, и тот «решился начать разговор с обществом». Тем паче, что еще в апреле 1962 года аналогичный доклад Е. Г. Либермана обсуждался на заседании Научного совета при Академии Наук СССР по комплексной проблеме «Научные основы планирования и организации общественного производства». В результате 9 сентября 1962 года в главном печатном органе ЦК КПСС — газете «Правда» — была опубликована его известная статья «План, прибыль, премия», которая и дала старт очередной экономической дискуссии. Причем, как уверяет один из участников тех событий профессор А. И. Каценелинбойген, опубликовать эту статью Е. Г. Либерману (по его собственным словам) помог давнишний хрущевский соратник, редактор международного журнала «Проблемы мира и социализма», член-корреспондент АН СССР А. М. Румянцев, с которым они были знакомы еще с довоенных времен по совместной работе в Харькове[190].

Надо сказать, что эта тема давно волновала Евсея Григорьевича Либермана (1897–1981), который еще весной 1956 года, будучи заведующим кафедрой экономики и организации машиностроительного производства Харьковского инженерно-экономического института, успешно защитил докторскую диссертацию «Пути повышения рентабельности социалистических предприятий», которая гораздо позже в дополненном виде была опубликована в виде отдельной монографии[191]. На сей же раз, развивая идеи этой диссертации, Е. Г. Либерман предложил сделать ряд довольно осторожных шагов в сторону превращения советских предприятий в относительно самостоятельных товаропроизводителей. С этой целью предполагалось:

— освободить все госпредприятия от мелочной опеки центральных плановых органов, которые отныне должны устанавливать задания только по объему и номенклатуре продукции, а также по срокам их поставок. Все же остальные плановые показатели предприятия должны разрабатывать сами, устанавливая прямые связи со своими смежниками на основе договорных соглашений;

— для заинтересованности предприятий в выполнении плановых заданий и повышении качества продукции сделать важнейшим оценочным показателем прибыль;

— установить долгосрочные нормы рентабельности для самих предприятий и целых отраслей, определяемые как отношение прибыли к производственным фондам, и в случае выполнения всех этих нормативов поощрять предприятия, оставляя им часть их же прибыли для стимулирования коллектива и отдельных его работников;

— отдавать на откуп «командирам производства» вопросы производительности труда, себестоимости своей продукции, капиталовложений в основные фонды, закупку новой техники и оборудования, штатного расписания и формирования фонда заработной платы;

— упорядочить систему ценообразования, сделать ее более гибкой с тем, чтобы более технологичная продукция была рентабельна, а значит, и выгодна для самих производителей.

Понятно, что все эти новации были весьма необычны для того времени и вызвали очень неоднозначную реакцию. Поэтому появление такой статьи в центральном партийном органе, как считает В. Н. Лисовицкий, стало «своего рода «пробным шаром», запущенным сторонниками очередных реформ» с тем, чтобы «выяснить реакцию различных социальных и политических сил на возможные перемены»[192]. А почему для столь важного зондажа мнений был выбран мало кому известный профессор провинциального вуза, а не кто-то из тогдашних корифеев научного сообщества, объясняется довольно просто. С одной стороны, выражение подобной «идейной ереси», конечно, было делом небезопасным, и «в случае отрицательного результата таким человеком не жалко было и пожертвовать», тем более что Е. Г. Либерман уже сидел в 1938–1939 годах, когда находился под следствием о шпионаже по доносу одного институтского «коллеги». Но была, вероятно, и другая причина. Е. Г. Либерман представлял крупный промышленный регион страны с большим количеством машиностроительных предприятий, ситуацию на которых он прекрасно знал, заведуя уже упомянутой кафедрой Харьковского инженерно-экономического института. Чуть позже он еще дважды изложил свои главные идеи по поводу реформы хозяйственного механизма промышленного производства. Первый раз — на страницах ведущего научного журнала «Вопросы экономики» в новой статье «Планирование производства и нормативы длительного действия», а второй — в докладе «О совершенствовании планирования и материального поощрения работы промышленных предприятий», который был направлен в ЦК КПСС.

Разумеется, предлагаемые новации, которые, по мнению Л. Н. Лазаревой[193], «выбивали «замковый» камень из сталинской экономической модели», базой для которой было неукоснительное подчинение рентабельности предприятий народнохозяйственной рентабельности, не могли не вызвать отрицательной реакции у большинства ортодоксов, прежде всего классических «плановиков», которые сразу обвинили Е. Г. Либермана в покушении на нерушимые основы социализма. В связи с возникшим накалом страстей он был даже вынужден покинуть свой институт, в котором проработал более четверти века, и перейти на экономический факультет Харьковского государственного университета, где прослужил до конца своих дней профессором кафедры статистики и учета.

Между тем в том же сентябре 1962 года вокруг проблем, поднятых в статьях Е. Г. Либермана, развернулась общесоюзная экономическая дискуссия, которая продолжилась до зимы 1964 года. В ходе этой дискуссии либермановские идеи были поддержаны не только крупными учеными-экономистами, в частности академиками В. С. Немчиновым и С. Г. Струмилиным[194], но и руководителями целого ряда промышленных предприятий и видными специалистами Госплана СССР. Как считает В. Н. Лисовицкий[195], все это означало, что задуманная реформа опиралась на реальную социальную базу, прежде всего советских управленцев-технократов, которым были особо близки проблемы, «связанные с частыми сбоями в хозяйственном механизме», и которые воспринимали все эти проблемы как «необходимость ремонта этого механизма», но без слома самой его конструкции, пригодность которой никоем образом не ставилась ими под сомнение.

В ходе начавшейся дискуссии, которая параллельно прошла 25–26 сентября 1962 года на расширенном заседании Научного совета по хозяйственному расчету и материальному стимулированию производства при Академии Наук СССР[196]), а затем быстро выплеснулась на страницы центральной прессы, довольно быстро оформились три лагеря, которые ряд авторов (Л. Н. Лазарева[197]) условно поделили на: 1) консерваторов — открытых противников «демонтажа» действующего хозяйственного механизма; 2) радикалов — активных сторонников «харьковской системы» и 3) центристов — тех экономистов, которые в целом одобряли эту «систему», но с массой серьезных оговорок.

При этом один из участников этого диспута, А. И. Каценелинбойген, который в октябре 1973 года эмигрировал в США, выделяя консерваторов и реформаторов, подразделял последних на 3 группы: «диссидентов» (наиболее радикально настроенных на создание «социализма с человеческим лицом»), «оппозиционеров» (желающих подправить и улучшить систему планирования советской экономики) и «реформаторов» (пытавшихся изменить имевшийся хозяйственный механизм без изменения политической надстройки)[198].

Между тем, как уверяет профессор Г. И. Ханин[199], поначалу эта дискуссия шла довольно вяло и заметно оживилась только во второй половине 1964 года, когда были подведены промежуточные итоги эксперимента по расширению хозяйственной самостоятельности предприятий легкой промышленности и автомобильного транспорта, а в журнале «Коммунист» была опубликована статья академика В. С. Немчинова, в которой он повторно, но в сжатой форме изложил основные положения своей прошлогодней брошюры «О дальнейшем совершенствовании планирования и управления народным хозяйством»[200]. Тогда эта брошюра маститого ученого, где содержался «весьма обширный и комплексный проект серьезного расширения товарно-денежных отношений и децентрализации экономики», названный им сами переходом к хозрасчетному планированию, привлекла внимание лишь научных работников. Но теперь же эта статья, вышедшая в главном теоретическом журнале ЦК, заинтересовала гораздо более широкий круг не только научных работников, но и многих управленцев-практиков. Причем, по мнению того же Г. И. Ханина, заметное влияние на ход этой дискуссии в пользу «рыночников» оказали выступления в «Правде» главы Госкомитета СССР по торговле Александра Ивановича Струева и крупного ученого в области автоматического управления академика Вадима Александровича Трапезникова, книга знаменитого авиаконструктора Олега Константиновича Антонова «Для всех и для себя», а также небольшая брошюра молодого экономиста Геннадия Степановича Лисичкина «План и рынок», в которой ссылками на В. И. Ленина он весьма живо аргументировал необходимость перехода к новому НЭПу[201].

Ряд авторов либерального толка уверяют, что многие «консерваторы», в том числе М. А. Федорович, М. З. Бор и Л. А. Вааг[202], понимая саму необходимость «корректировки сталинской модели, не были готовы к ее замене» и говорили о том, что «харьковская система», претендуя на замену старой управленческой модели, была полна противоречий. Они справедливо утверждали, что «цель социалистического производства — не получение прибыли…, а достижение в интересах всего общества наибольших результатов при наименьших затратах» и «с наименьшей себестоимостью продукции». Но профессор Е. Г. Либерман, а за ним и академик В. С. Немчинов, заявляя о том, «что выгодно предприятию, должно быть выгодно и обществу в целом», забыли прописную истину: «прибыль отдельного предприятия вовсе не конечная прибыль, реализованная в народном хозяйстве». Плановики-практики, которых было немало в лагере «консерваторов», делали особый акцент на невозможность «встраивания» новых принципов управления в реальности советской плановой экономики, ибо главным камнем преткновения было реальное отсутствие конкуренции как регулятора классической рыночной экономики. Более того, в качестве «фатального» обстоятельства для внедрения новых методов хозяйствования указывалось отсутствие «свободных» резервов в народном хозяйстве страны, которые жестко распределялись двумя союзными монстрами — Госпланом СССР и Госснабом СССР.

Понятно, что сторонники Е. Г. Либермана, в частности Б. М. Сухаревский, В. С. Немчинов, А. М. Бирман, В. А. Трапезников, Н. Я. Петраков и Г. С. Лисичкин[203], в разных вариациях настойчиво продвигали свои идеи о том, что «лучший регулятор общественного производства — это закон стоимости, который сможет устранить диспропорции и повысить эффективность народного хозяйства, что социализм — это разновидность товарного производства, поэтому необходимо обеспечить свободный перелив капитала из одной отрасли в другую, а значит, и формирование всех цен на основе спроса — предложения», и что, составляя план, «государство должно лишь создать хозяйственный механизм, которому в дальнейшем предстояло работать в автоматическом режиме», где «плановые органы имели право вмешиваться в работу предприятия только для того, чтобы изучить передовой опыт или помочь отстающим». При этом, всячески обороняясь от «ортодоксов», они особо упирали на три позиции: 1) во-первых, «никто не предлагает забрать рычаги управления у центра», 2) во-вторых, «речь идет только о замене методов воздействия на хозяйствующие субъекты, то есть замену директивных норм экономическим регулированием», и, наконец, 3) в-третьих, «альтернативы предложенным мерам нет», ибо перестройка всей «системы управления народным хозяйством диктуется не прихотью, а необходимостью».

В конце концов «товарники» одолели «планомерников», и, как считает тот же В. Н. Лисовицкий, своеобразным символом их «идейной победы» стала очередная статья Е. Г. Либермана «Еще раз о плане, прибыли, премии», которая была опубликована в «Правде» 20 сентября 1964 года. Хотя и позднее, уже в условиях реализации косыгинской реформы, дискуссия между «товарниками» и их оппонентами будет продолжена. Достаточно сказать, что только в одном 1966 году будут опубликованы десятки работ, в том числе книги и брошюры З. В. Атласа, В. С. Немчинова, С. П. Первушина, Л. А. Леонтьева, И. С. Малышева, Б. С. Николаева, Н. Я. Петракова, С. И. Лушина, Л. А. Ваага, В. М. Костенникова, В. В. Кистанова, Е. А. Чертока, Е. А. Целыковской и С. И. Шкурко[204].

Между тем, пока шла бурная дискуссия и обсуждались различные проекты реформ, состоялся октябрьский Пленум ЦК, приведший на вершины власти новое коллективное руководство страны. А. Н. Косыгин, находившийся тогда «над схваткой», не только внимательно следил за ходом самой дискуссии, но и изучал реформаторский опыт других стран. Как уверяют ряд специалистов по истории экономических теорий (Ю. Я. Ольсевич, Р. А. Белоусов, Г. В. Будкевич[205]), посещение с рабочим визитом Великобритании летом 1963 года, а также детальное изучение рыночных реформ в Югославии, где в рамках «само-управленческого социализма» было установлено дуалистичное планирование — общественное (народнохозяйственное) и производственное, окончательно убедили главу советского правительства в необходимости реформирования всей «сталинской» модели экономики. Однако, как уверяет многолетний косыгинский помощник Юрий Васильевич Фирсов[206], отдавая себе отчет в том, что либермановская концепция «сырая», он принял решение «дорабатывать» ее на ходу.

Вместе с тем, как вспоминали тот же Ю. В. Фирсов и один из ближайших косыгинских соратников Николай Константинович Байбаков, который почти все годы его премьерства занимал ключевые посты его заместителя и председателя Госплана СССР, практики-управленцы, которым теперь предстояло пройти между «Сциллой (рынком) и Харибдой (директивным планированием)», не надеялись на помощь теоретиков, поскольку «в то время наша экономическая наука ничего, кроме общих рассуждений о необходимости реорганизации управления народным хозяйством, не предлагала», а сам А. Н. Косыгин имел одну «слабость» — «он отдавал предпочтение профессионалам, занимавшим государственные должности, резонно считая, что такие подходят к делу более ответственно, чем представители «чистой» науки». Более того, видимо, сам того не сознавая, «он «оградил себя от участия» в схоластическом диспуте о «превращенной» категории стоимости и других абстракциях политэкономии социализма»[207].

Между тем уже в начале 1965 года под руководством самого А. Н. Косыгина началась реальная работа над конкретным проектом новой экономической реформы группой специалистов, которые были хорошо знакомы «с практикой планирования, финансов и трудовых отношений в промышленности». Хотя надо сказать, что в профессиональном сообществе экономистов до сих пор нет единства в том, кто же конкретно работал в команде советского премьера над проектом этой реформы. Так, Я. Н. Дубенецкий и В. В. Ивантер в своей статье для «Большой российской энциклопедии»[208] не совсем верно указали на то, что в разработке этого проекта приняли участие Н. К. Байбаков, А. В. Бачурин, А. И. Анчишкин, Л. И. Абалкин, Л. М. Батовский, Р. А. Белоусов, В. С. Немчинов, Л. В. Канторович и С. С. Шаталин. Но дело в то, что целый ряд из указанных персон, в том числе будущие академики Л. И. Абалкин и С. С. Шаталин, которых автор этих строк знал лично, были в тот период слишком молоды и занимали скромные посты, чтобы попасть в состав столь представительной команды реальных реформаторов. Профессор Р. А. Белоусов, автор фундаментального научного исследования «Экономическая история России: XX век», уверяет в том, что ядро авторов данной реформы, «которые детально обсуждали у А. Н. Косыгина принципиальные вопросы, определявшие общую концепцию реформы управления промышленностью», составляли теоретики прикладного направления»: руководитель группы — бывший Управделами Совмина СССР, заместитель председателя Госплана СССР Анатолий Васильевич Коробов, первый заместитель министра финансов, а затем председатель Государственного комитета цен при Госплане СССР Владимир Ксенофонтович Ситнин, заместитель председателя Госкомитета по труду и заработной плате Борис Михайлович Сухаревский и первый заместитель главы ЦСУ СССР Иван Степанович Малышев[209]. Многолетний помощник советского премьера Ю. В. Фирсов пишет о том, что А. Н. Косыгин, «проявляя заметную осторожность в отношении к ученым-обществоведам, особо если таковые работали в ЦК», отобрал сравнительно небольшую группу ученых, «близких к конкретной экономике, которая под опекой Анатолия Георгиевича Карпова и приступила в Совете Министров СССР к разработке концепции реформы»[210]. Насколько он помнит, «главными действующими лицами» в этой группе были заместитель председателя Госплана СССР Александр Васильевич Бачурин, директор Института экономики АН СССР член-корреспондент Лев Маркович Гатовский, директор НИИ экономики Госплана СССР член-корреспондент Анатолий Николаевич Ефимов, заместитель председателя Госкомитета СССР по труду и заработной плате д.э.н. Борис Михайлович Сухаревский, заместитель академика-секретаря Отделения экономики АН СССР член-корреспондент Кирилл Никандрович Плотников и директор Института экономики мировой социалистической системы АН СССР, член-корреспондент Геннадий Михайлович Сорокин. По его образному выражению, именно эта «группа «генералов» и одновременно грамотных марксистов, не склонных к упражнениям в схоластике», работала в тесном контакте с параллельной группой, организованной в Госплане СССР для подготовки конкретных предложений и документов по реформе». Наконец, известный спец по истории советской экономики профессор Г. И. Ханин[211], ссылаясь на воспоминания И. Я. Бирмана «Я — экономист (о себе любимом)» и В. К. Ситнина «Из опыта кредитно-финансовых реформ в СССР»[212], утверждает, что «на начальном этапе подготовки реформы в различных комиссиях», которые определяли само ее содержание, участвовали немногие сторонники радикальной для той поры «реформы экономической системы рыночной направленности», в частности Л. А. Вааг, И. Я. Бирман и В. Д. Белкин. Однако уже «окончательный ее вариант формировался сторонниками несущественных изменений» существующей экономической системы, «убежденных противников рыночной экономики при социализме и ветеранов командной системы», в том числе А. В. Коробовым, И. С. Малышевым и А. В. Бачуриным. При этом, как подчеркивает Г. И. Ханин, «эти проницательные авторы отмечают пассивную роль А. Н. Косыгина в процессе подготовки реформы», а И. Я. Бирман пишет «о его посредственном интеллектуальном уровне». Более того, тот же В. Д. Белкин, который работал тогда над различными моделями планового ценообразования и выпустил в свет свою классическую монографию «Цены единого уровня и экономические измерения на их основе», гораздо позже утверждал, что первоначально именно А. Н. Косыгин негласно тормозил подготовку «либермановской реформы» и только после отставки Н. С. Хрущева дал ей ход, создав Комиссию во главе с А. В. Коробовым. Причем эта Комиссия во многом взяла за основу наработки упраздненного Государственного научно-экономического совета, который в хрущевский период возглавлял знаменитый сталинский нарком Александр Федорович Засядько, в частности проект одного из членов этого совета, профессора Л. А. Ваага, который затем и воплотился в серии конкретных решений двух ближайших Пленумов ЦК[213].

Забегая несколько вперед, скажем, что в самом начале реализации реформы, 24 ноября 1965 года, Президиум Совета Министров СССР принял решение о создании Междуведомственной комиссии при Госплане СССР (далее МВК)[214], о которой в советской историографии практически не писали. Исключение составили лишь несколько работ (Е. Э. Бейлина, В. С. Лельчук, Н. Ф. Воробьев[215]), где есть только упоминания о факте ее существования. Между тем, как следует из новейшей диссертации Н. М. Бабкиной, защищенной в 2018 году[216], эта МВК, которая занималась вопросами внедрения новой системы планирования и экономического стимулирования, сыграла ключевую роль в практической реализации косыгинской реформы. Об этой роли мы скажем несколько ниже, а здесь лишь упомянем, что в состав МВК вошли ее руководитель Александр Васильевич Бачурин и 9 членов: председатель Государственного комитета цен при Госплане СССР Владимир Ксенофонтович Ситнин, заместитель председателя Госкомитета по труду и заработной плате Борис Михайлович Сухаревский, первый заместитель председателя правления Промстройбанка СССР Павел Дмитриевич Подшиваленко, заместитель министра финансов СССР Иван Васильевич Гужков, первый и «рядовой» заместители начальника ЦСУ Иван Степанович Малышев и Лев Мордкович Володарский, заместитель председателя Госснаба СССР Владимир Мартынович Лагуткин, заместитель председателя Госстроя СССР Виктор Алексеевич Воробьев и секретарь ВЦСПС Иван Максимович Владыченко. Позднее, в начале 1967 года, членом Комиссии будет назначен и Лев Маркович Гатовский.

При этом, безусловно, никоем образом нельзя сбрасывать со счетов фигуру самого А. Н. Косыгина, которому в последние годы посвящено немало разного рода работ, в том числе целое диссертационное исследование А. С. Кудашина[217]. Разные исследователи по-разному определяют истоки его «рыночных воззрений». Кто-то, например Р. М. Нуреев и В. И. Андрианов[218], ищут их в далекой юности будущего премьера, когда после окончания Петроградского кооперативного техникума в 1924–1930 годах он работал в Сибири на разных, в том числе руководящих, постах в органах районной, городской и областной потребкооперации. Другие авторы, в частности Я. С. Ядгаров[219], сетуя на то обстоятельство, что «косыгинские воззрения пока еще не получили целостной научно-практической оценки», уверяют, что А. Н. Косыгин весь период своего нахождения на высших партийно-государственных постах, начиная с марта 1939 года, всегда выступал в роли «реформатора», уделяя особое внимание проблемам перестройки системы текущего и перспективного планирования, производительности труда, материального стимулирования и технического прогресса. Третья группа авторов, например А. А. Замостьянов[220], полагает, что эти идеи поселились в голове премьера только в послевоенный период, когда по личному указанию И. В. Сталина, будучи министром финансов, а затем и министром легкой промышленности СССР, он принимал активное участие в разработке и введении системы сдельной оплаты труда на заводах и фабриках ряда промышленных отраслей. Наконец, еще одна группа авторов, в частности Ю. Я. Ольсевич, Г. В. Будкевич и В. Н. Лисовицкий[221], полагает, что эти воззрения пришли к нему гораздо позже, только в первой половине 1960-х годов, когда он подробно ознакомился с опытом реализации югославской модели самоуправленческого социализма и западной теорией конвергенции, авторами которой были Я. Тинберген и Дж. К. Гэлбрейт. О значительном влиянии югославской модели социализма на воззрения А. Н. Косыгина говорят и другие авторы, в частности начальник секретариата и помощник премьера по внешнеполитическим вопросам Б. Т. Бацанов и авторитетный специалист по истории российской и советской экономики профессор Р. А. Белоусов[222].

Как известно, своеобразный итог этой дискуссии подвел сентябрьский 1965 года Пленум ЦК, о котором мы скажем чуть ниже. Здесь же отметим, что, по мнению целого ряда авторов, в итоге команда Е. Г. Либермана — В. С. Немчинова потерпела поражение. Было очевидно, что значительная часть как научного сообщества, так и управленцев-практиков была «не готова отказаться от «сталинской» экономической модели». В результате, по мнению Г. И. Ханина, сама косыгинская реформа, по сути, не стала реформой, поскольку она «очень напоминала проведенные в конце 1950-х годов в ряде восточно-европейских стран меры по децентрализации экономики, которые быстро показали там свою неэффективность и вредность»[223]. А по мнению Л. Н. Лазаревой, победу в этом споре одержали «центристы», поскольку новая реформа пошла по пути «изменения количества и состава централизованно планируемых показателей, а «харьковская система», зажатая в узкие рамки директивного планирования, как и предупреждал сам Е. Г. Либерман, потеряла свою эффективность». Явно компромиссный характер доклада А. Н. Косыгина на сентябрьском Пленуме ЦК «оставлял еще возможность для маневра в сторону рынка». Но, как всегда, на переломных этапах советской истории решающим фактором оказалась воля политического лидера. Внутренняя убежденность Л. И. Брежнева, да и других лидеров страны, прежде всего Н. В. Подгорного, в том, что можно обойтись без реформирования управленческой модели и «страх перед гранью, отделяющей советскую плановую экономику от экономики рыночной, свидетельствовали о том, что экономический волюнтаризм, казалось бы, преодоленный в теории, так и не был искоренен на практике»[224].

Между тем ряд современных авторов (М. Ф. Антонов и С. Е. Мишенин[225]), считают, что А. Н. Косыгина с полным основанием можно назвать «верным ленинцем», поскольку именно он «сумел незаметно для строгой партийной общественности внедрить, по существу, новый вариант ленинского НЭПа». Тем самым косыгинская реформа, по мнению этих авторов, «нанесла сильный удар по идеологическим основам советского общества», поскольку второй раз за всю «послеоктябрьскую историю» советскому народу вместо «глобально-планетарного взгляда» и «презрения к житейским мелочам их личной жизни» предложили «обывательское» мировоззрение, призывая сосредоточиться на поисках выгоды для своего коллектива».

Надо сказать, что в последнее время в научной литературе и публицистике особое место стали уделять так называемой глушковской реформе, которую целый ряд авторов рассматривают как реальную альтернативу либермановско-косыгинской реформе. Как считают В. Д. Пихорович, В. Н. Лисовицкий и другие авторы[226], это была радикальная «технократическая» реформа, основанная на тотальной информатизации всех экономических процессов, которая была предложена вице-президентом АН УССР, директором Института кибернетики академиком Виктором Михайловичем Глушковым. Будучи главой Межведомственного научного совета по внедрению вычислительной техники и экономико-математических методов в народное хозяйство СССР при ГТНК СССР, он предложил в качестве альтернативы возврата на рыночные, а по сути буржуазные нэонэповские рельсы, свою новаторскую программу тотальной информатизации экономических процессов с применением Единой системы планирования и управления (ЕСПУ), которая должна была базироваться на Единой государственной сети вычислительных центров (ЕГС ВЦ).

Как явствует из работ ряда историков науки (Б. Н. Малиновский, Л. Грэхэм, В. А. Долгов, А. В. Кутейников[227]), саму эту идею академик В. М. Глушков впервые почерпнул из публикаций одного из пионеров советской кибернетики Анатолия Ивановича Китова, автора известной научной работы «Электронные цифровые машины», которая была опубликована еще в 1956 году. Именно полковник А. И. Китов, будучи тогда начальником Вычислительного центра № 1 Министерства обороны СССР, в январе, а затем в октябре 1959 года направил в ЦК на имя Н. С. Хрущева две служебные записки, в которых предложил идею создания единой автоматизированной системы управления для Вооруженных сил СССР и для народного хозяйства страны на базе сети вычислительных центров Министерства обороны СССР, получившую кодовое название проект «Красная книга»[228]. По его мнению, все эти предложения, в том числе по созданию единого координирующего органа — Государственного комитета управления — позволят сделать резкий, подлинно революционный прорыв в использовании ЭВМ и «обогнать США, не догоняя их». Для рассмотрения этого предложения ЦК дал указание создать специальные комиссии. Первая комиссия, которую возглавил бывший заместитель министра обороны председатель Научного совета АН СССР по проблемам кибернетики адмирал-инженер А. И. Берг, одобрила все эти предложения. Однако вторая комиссия во главе с маршалом К. К. Рокоссовским, который незадолго до этого занял пост заместителя министра обороны СССР, высказалась против. Дело в том, что резкая критика состояния дел в военном ведомстве с внедрением ЭВМ, которая содержалась в преамбуле второй записки, а также предложения по коренной перестройке всей системы управления как в самом Министерстве обороны, так и в высших эшелонах власти, определили негативное отношение к ней и в самом военном ведомстве, и среди сотрудников аппарата ЦК, что в конечном счете привело к исключению А. И. Китова из партии и снятию его с занимаемой должности.

Однако уже 1961 году в сборнике научных статей «Кибернетику — на службу коммунизму», вышедшем под редакцией А. И. Берга, появилась новая статья А. И. Китова «Кибернетика и управление народным хозяйством», что де-факто стало актом его «реабилитации» и возвращения в профессию. В 1963 году он вошел в состав Межведомственного научного совета при ГТНК, где занял пост заместителя В. М. Глушкова и вскоре защитил докторскую диссертацию на тему «Применение ЭВМ для решения задач противовоздушной обороны». А еще раньше, 21 мая того же 1963 года, вышло отдельное Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об улучшении руководства внедрением вычислительной техники и автоматизированных систем управления в народное хозяйство»[229], в котором было особо отмечено, что «положение с применением вычислительной техники для массовых технических расчетов и решения задач планирования, управления и обработки информации в народном хозяйстве продолжает оставаться неудовлетворительным», что «государственные и отраслевые комитеты, министерства и ведомства плохо занимаются вопросами создания комплексных систем автоматизации управления технологическими процессами и производством на базе современных средств вычислительной техники, в результате чего создание таких систем значительно затягивается». В связи с этим обстоятельством ЦК и Совет Министров СССР приняли решение создать при Госкомитете СССР по координации научно-исследовательских работ Главное управление по внедрению вычислительной техники и возложить на него «ответственность за развитие работ в области вычислительной техники», а также «образовать Междуведомственный научный совет, возложив на этот орган «подготовку рекомендаций в области научных исследований, опытных разработок и внедрения математических методов и вычислительной техники», способных обеспечить «эффективное управление народным хозяйством» страны. Этим же Постановлением на ЦСУ СССР возлагалась «ответственность за внедрение математических методов и вычислительной техники в практику учетно-статистических работ», а на Вычислительный центр Госплана СССР, который получил приставку «Главный», была возложена обязанность по разработке совместно с АН СССР и ГВЦ Госплана «единой системы планирования, учета и оперативного управления народным хозяйством на основе применения математических методов и вычислительной техники».

Во исполнение этого Постановления уже в сентябре 1963 года заместитель председателя Совета Министров СССР, председатель Госкомитета СССР по координации научно-исследовательских работ Константин Николаевич Руднев своим приказом создал рабочую комиссию во главе с заместителем начальника ГВЦ Госплана СССР Н. Е. Кобринским и поручил ей в течение двух месяцев подготовить аналитическую записку по концепции ЕГС ВЦ и представить ее на рассмотрение Межведомственного совета. Уже в середине ноября 1963 года такая записка под названием «Вопросы структуры, организации и создания ЕГС ВЦ» была представлена на суд Межведомственного совета, а в феврале 1964 года К. Н. Руднев издал еще один приказ о создании новой специальной комиссии во главе с В. М. Глушковым для разработки предэскизного проекта ЕГС ВЦ. В состав этой комиссии вошли 24 специалиста Госплана, СНХ, ЦСУ, Министерства обороны и Академии Наук СССР, в том числе Н. Е. Кобринский, В. С. Михалевич, В. В. Александров, М. П. Федоренко, А. И. Китов, Н. П. Бусленко, М. П. Виньков и Н. И. Ковалев[230]. Планировалось, что предэскизный проект ЕГС ВЦ станет начальным этапом создания глобальной автоматизированной системы управления экономикой страны, поэтому для его разработки также отводились сжатые сроки. И к концу сентября 1964 года такой предэскизный проект ЕГС ВЦ был уже готов для представления руководству страны. Однако скорая отставка Н. С. Хрущева спутала все карты авторам данного проекта и помешала реализации этих амбициозных планов.

Между тем в начале следующего года на основании того же Постановления ЦК и Совета Министров СССР по всей стране начался новый этап работ по созданию целого ряда новых отраслевых и специализированных НИИ, в том числе Центрального экономико-математического института АН СССР, идея создания которого принадлежала академику В. С. Немчинову и одному из его учеников — академику Николаю Прокофьевичу Федоренко, который и стал первым директором этого института. Тогда Вычислительный центр Госплана СССР был преобразован в Главный ВЦ, что «делало его центральным звеном всего комплекса работ» по разработке «единой системы планирования, учета и оперативного управления народным хозяйством на основе применения математических методов и вычислительной техники»[231].

Вся суть глушковской реформы состояла в предложении создать по всей стране Единую государственную сеть вычислительных центров, оборудовать ее мощными электронно-вычислительными машинами, которые дали бы возможность гораздо более оперативно обрабатывать огромный массив всей необходимой информации и на ее основе оптимизировать систему управления народно-хозяйственным комплексом страны. По замыслу В. М. Глушкова[232], «эскизный проект» ЕГС ВЦ предусматривал создание двуярусной модели. На первом (то есть верхнем) ярусе предполагалось создать и объединить едиными каналами оптоволоконной связи около 100 мощных вычислительных центров, расположенных в крупных промышленных городах и тех областных (краевых) центрах, где располагались управления региональных совнархозов. На втором ярусе предполагалось построить порядка 10 тысяч местных вычислительных центров в министерствах, на крупных предприятиях и в кустовых структурах, соединенных с первым ярусом такой же системой оптоволоконной связи. Весь этот проект, который позволил бы «по-ленински» наладить «действенный учет и контроль» за любым объектом гигантской советской экономики и свести к минимуму «человеческий фактор», как считал сам академик В. М. Глушков, мог быть реализован в течение трех пятилеток, но при обязательном условии, что он будет организован и профинансирован точно таким же образом, как ядерная и космическая программы[233].

Именно это обстоятельство, то есть стоимость проекта ЕГС ВЦ, которая тогда оценивалась то ли в 5 млрд[234], то ли в 20 млрд[235] рублей, и стало решающим аргументом против реализации глушковского проекта. Конечно, в призме данного аспекта «реформаторский» проект Е. Г. Либермана выглядел куда более предпочтительным, поскольку сам автор «оценивал издержки на проведение своей реформы в стоимость бумаги, на которой будут напечатаны соответствующие указы», и обещал, что первые результаты этой реформы последуют уже через несколько месяцев. С учетом этого обстоятельства, как считают многие ученые, А. Н. Косыгин, считавшийся самым «прижимистым» членом Политбюро, умевшим «считать народную копейку», и выбрал вариант либермановской реформы, отвергнув значительно более «дорогой» проект В. М. Глушкова.

Кроме того, следует иметь в виду, что против глушковской реформы особо ополчился многолетний глава ЦСУ СССР Владимир Никонович Старовский, занявший этот пост еще при жизни И. В. Сталина, вскоре после окончания войны. Именно его академик В. М. Глушков не раз открыто и довольно жестко критиковал за то, что его ведомство не внедряет передовые системы сбора и обработки информации, базирует всю работу на старых счетно-аналитических машинах, не стимулирует развитие вычислительной техники и препятствует тому, чтобы «вся статистическая информация становилась более гибкой и оперативной». По мнению ряда ученых (В. П. Деркач, В. Д. Перхорович, А. В. Островский[236]), именно позиция В. Н. Старовского, встретившего в штыки саму идею создания республиканских автоматизированных систем управления (РАСУ) на базе вычислительных центров при Госпланах союзных республик и аналогичных структур ЦСУ СССР, а также аналогичная позиция не менее «прижимистого», чем А. Н. Косыгин, министра финансов СССР Василия Федоровича Гарбузова, яростнее всех выступавших против глушковского проекта, во многом и предрешили его печальную судьбу. Хотя, как считают ряд историков науки (В. Н. Лисовицкий, В. П. Деркач[237]), буквально через пару лет своеобразной реинкарнацией отвергнутого глушковского проекта стала так называемая теория оптимального функционирования экономики (ТОФЭ), которую чуть позже переименуют в систему оптимального функционирования экономики (СОФЭ), у истоков которой стояли целый рад сотрудников ЦЭМИ, в частности его директор академик Н. П. Федоренко, заместитель директора С. С. Шаталин, начальники отделов И. Я. Бирман и А. И. Каценелинбойген, а также директор Института США и Канады профессор Г. А. Арбатов, который тогда «входил в политический фавор». Но об этом малоизвестном проекте и жарких баталиях вокруг него мы расскажем более подробно чуть ниже.

Вместе с тем надо особо указать на то обстоятельство, что в последние несколько лет вышеизложенная картина событий, связанных с глушковским проектом, была подвергнута серьезной и вполне аргументированной критике и переоценке в работах целого ряда молодых и перспективных авторов, прежде всего А. В. Сафронова[238]. На наш взгляд, он совершенно прав в том, что:

— Уже больше четверти века «из статьи в статью передается один и тот же нарратив в духе «упущенного шанса», согласно которому ОГАС был якобы «неиспользованной возможностью спасения советской экономики» от ее застоя и краха. Этот нарратив, созданный самим академиком В. М. Глушковым, в постсоветский период очень активно и даже нахраписто продвигался целой когортой его учеников и апологетов. Причем заметим, прежде всего из числа украинских ученых и эмигрантской публики, в частности Б. Н. Малиновского, В. П. Деркача, В. Д. Пихоровича, В. Н. Лисовицкого, В. А. Геровича, а также ряда российских ученых, прежде всего Г. И. Ханина и А. В. Кутейникова[239].

— Идея ЕГС ВЦ (ОГАС), приписываемая во многих современных публикациях В. М. Глушкову, буквально «витала в воздухе» задолго до него. Еще в середине 1950-х годов о необходимости создания сети вычислительных центров для повышения эффективности управления народным хозяйством страны писали В. С. Немчинов, М. Е. Раковский, Н. И. Кузьмин, Н. И. Ковалев А. И. Берг, И. С. Брук и другие авторы. А в 1963–1965 годах, как установил тот же А. В. Кутейников, разработка проекта ЕГС ВЦ велась под началом Главного управления по внедрению вычислительной техники, который был создан при Госкомитете по координации научно-исследовательских работ СССР во главе с К. Н. Рудневым.

— Представление о том, что профессор В. Н. Старовский был категорическим противником самого глушковского проекта, является заблуждением. Еще в 1964–1965 годах, работая на опережение, сотрудники ЦСУ СССР не только готовили альтернативный проект сети вычислительных центров, но и активно вели компьютеризацию своей сети машиносчетных станций. Более того, с октября 1965 года, когда был ликвидирован Госкомитет по координации научно-исследовательских работ, а сам академик В. М. Глушков уже потерял интерес к своему проекту, его доработкой занялись ЦСУ СССР и Минприбор СССР во главе с тем же К. Н. Рудневым. Но, когда этот проект был уже готов, разгромный отзыв на него дал Госплан СССР, который давно оспаривал у ЦСУ пальму первенства в этом вопросе. В результате более дорогой проект ЦСУ, оцененный в 467 млн рублей за строительство только первой очереди из 85 вычислительных центров, был отклонен, и ставку сделали на проект Госплана.

Судя по документам и работам самих сотрудников Госплана СССР[240], этот проект создавался в недрах Комплексной группы по созданию и внедрению автоматизированной системы плановых расчетов (АСПР), в состав которой вошли 11 человек, в том числе Н. Е. Кобринский, Б. А. Волчков, Ю. М. Самохин, Г. А. Литвинов, Ю. Р. Лейбкинд, О. М. Юнь и Е. З. Майминас. А 1966 году, после принятия этого проекта, был учрежден специальный пост заместителя председателя Госплана СССР «для руководства работами по планированию и контролю за внедрением экономико-математических методов, вычислительной техники и АСУ», на который был назначен Михаил Иванович Мисник.

Именно с этого момента академик В. М. Глушков стал активно выступать в прессе и научно-популярной литературе с критикой всех предпринимавшихся шагов как неких полумер, закладывая тем самым вышеупомянутый нарратив «упущенного шанса» или «несостоявшейся альтернативы». Подобная позиция довольно отчетливо представлена в книге известного журналиста легендарной «Литературной газеты» Виталия Александровича Моева «Бразды управления. Диалог с академиком В. М. Глушковым», которая была опубликована в 1977 году[241]. Не уловив данного нюанса, современные историки науки вслед за самим В. М. Глушковым стали квалифицировать изменение первоначального проекта ЕГС ВЦ в проекты ОГАС и АСПР как «искажение первоначального замысла и «выхолащивание» смысла всей системы».

Наконец, самую острую и даже оскорбительную оценку упущенного шанса «глушковской альтернативы» дал известный советский экономист, директор Института народнохозяйственного прогнозирования АН СССР академик Ю. В. Яременко, который в своих «Экономических беседах» так высказался о В. М. Глушкове, его проекте и коллегах: «Появление несколько безголовых, но агрессивных технократов является важным и отчасти трагическим моментом нашей истории. Они выдавали себя, как правило, за «спасителей» нашей экономики и все время предлагали технократические решения ее проблем. Например, если помните, была выдвинута идея создания всеобъемлющих сетей связи, гигантских всесоюзных сетей передачи информации. Это была совершенно шизофреническая идея, но она реализовывалась в широких масштабах. Правда, реальных ресурсов под нее давали очень мало, поэтому она реализовалась как гигантская бюрократическая и идеологическая фикция. Тем не менее на этой фикции сделал себе карьеру небезызвестный академик Глушков, да и не только он»[242].

Традиционно в отечественной, да и зарубежной историографии косыгинскую реформу датируют 1965–1970 годами и «вписывают» только в рамки VIII-й пятилетки развития народного хозяйства страны. Однако целый ряд авторов уже давно отвергают подобный подход. Как установил доцент С. Е. Мишенин[243], в настоящее время существует как минимум пять альтернативных точек зрения на хронологические рамки косыгинской реформы:

— одни авторы (В. А. Мау, В. В. Ивантер, Я. Н. Дубенецкий, А. В. Тебекин[244]) исповедуют традиционный подход и датируют эту реформу 1965–1969/1970 годами, то есть исключительно периодом VIII-й пятилетки;

— другие авторы (Д. Е. Сорокин[245]) утверждают, что косыгинские реформы продолжались чуть дольше — где-то с середины 1965 года до начала 1970-х годов. Причем, по мнению этих ученых, весь экономический эффект реформы «ограничился одним 1966 годом, когда лишь небольшая часть госпредприятий стала хозяйствовать по-новому»;

— третья группа авторов (А. И. Милюков, А. Ф. Неустроева[246]) уверяет, что косыгинские реформы проводились целое десятилетие, в 1965–1975 годах, и, таким образом, они хронологически совпали с периодом VIII–IX-й пятилеток развития народного хозяйства страны;

— еще одни авторы (Л. И. Абалкин, Г. Х. Попов[247]) датируют косыгинские реформы 1965–1979 годами. Причем, отмечая волнообразный характер, они рассматривают их как перманентную смену «периодов усиления и ослабления реформаторства». При этом профессор Г. Х. Попов считает, что «поворотным пунктом» полного отказа от реформаторского курса стал 1976 год, что было напрямую связано «с состоянием здоровья и дееспособности Л. И. Брежнева»;

— наконец, пятая группа авторов (И. И. Семенова, И. А. Гриднева[248]) заявила о том, что всю эпоху 1960-1990-х годов можно расценивать «как непрерывную цепочку реформ (1965-1979-1991)».

Сам же Е. С. Мишенин считает, что косыгинскую реформу более «логично рассматривать в двух исторических аспектах»: в узком, который пришелся на 1965–1972 годы, и в более широком, который продолжался как минимум до 1982 года[249]. Причем в рамках «узкого периода», или «первой косыгинской реформы», он выделяет три этапа реформирования советской экономики:

— 1965–1966 годы, когда была ликвидирована хрущевская система совнархозов и восстановлены отраслевые министерства и госкомитеты, а также приняты важнейшие нормативно-правовые акты, определившие саму идеологию всех преобразований, в частности Постановление Пленума ЦК «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства» (04.10.1965), Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 729 «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства» (04.10.1965), Постановление Совета Министров СССР № 731 «Об утверждении Положения о социалистическом государственном производственном предприятии» (04.10.1965) и Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 970 «О мерах по обеспечению дальнейшего роста производительности труда в промышленности и строительстве» (22.12.1966)[250].

— 1967–1968 годы, которые ознаменовались переводом на новые условия хозяйствования ряда промышленных отраслей, введением государственной аттестации готовой продукции, реформой оптовых цен, созданием научно-производственных объединений, где головной структурой выступал научно-исследовательский институт и т. д., а также принятием целого ряда новых нормативно-правовых актов, в том числе Постановлений Совета Министров СССР № 729 и № 319 «О мерах по дальнейшему улучшению кредитования и расчетов в народном хозяйстве и повышению роли кредита в стимулировании производства» (03.04.1967) и «О переводе совхозов и других государственных сельскохозяйственных предприятий на полный хозяйственный расчет» (13.04.1967) и Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 760 «О мероприятиях по повышению эффективности работы научных организаций и улучшению использования в народном хозяйстве достижений науки и техники» (24.09.1968)[251]. Однако параллельно в этот же период был начат и обратный процесс, в частности укрепление властных позиций министерств и ведомств, резкое увеличение числа новых плановых показателей и отчетности, а также отказ от прежних элементов рыночного регулирования[252], что, по мнению Е. С. Мишенина, как и многих либеральных авторов, было вызвано событиями «Пражской весны».

— 1969–1972 годы, на которые пришелся основной процесс перевода уже целых отраслей, а значит и их министерств, на новые принципы работы. Первым таким органом стало Министерство приборостроения, средств автоматизации и систем управления СССР, главой которого был К. Н. Руднев. Этот процесс в основном был завершен к концу 1972 года, когда на новые принципы работы перешло почти 90 % всех промышленных предприятий страны, на которые приходились 97 % объемов всего промышленного производства и 98 % всей прибыли. Вместе с тем именно в этот период заметно усилился курс на «реформирование» косыгинской реформы, что зримо выразилось в изменении «организации функционирования экономики» и «активизации вмешательства ЦК КПСС и всего партаппарата в процесс планирования экономики».

В рамках второго (то есть широкого) этапа экономических реформ, который пришелся на 1973–1982 годы, следует выделить два периода:

— 1973–1979 годы, когда обозначилось явное доминирование организационного направления реформ. Отправным пунктом здесь стало Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 139 «О некоторых мероприятиях по дальнейшему совершенствованию управления промышленностью» (02.03.1973)[253]. Эту новую «волну реформирования», которую сам С. Е. Мишенин именует «второй косыгинской реформой», он напрямую связывает с созданием новой и отныне основной формы организации промышленного и аграрного производства, когда на смену предприятиям приходят целые производственные или научно-производственные объединения, ставшие некой надстройкой над несколькими предприятиями и организациями. В результате этого процесса уже к началу 1980 года было создано более 4 080 ПО и НПО, объединивших почти 18 000 предприятий и институтов, на которых трудились почти 48,5 % всех рабочих и инженерно-научных кадров, производивших почти 47 % всей реализованной продукции[254]. Причем сам процесс создания подобных «производственных монстров», с одной стороны, вел к концентрации ресурсов и мощностей, а с другой стороны, привел к заметному росту бюрократической надстройки на союзном и республиканском уровнях. Достаточно сказать, что если в 1970 году в составе Совета Министров СССР было 60 министерств и госкомитетов, то уже в 1977 году их количество возросло на целую четверть и составило 80 общесоюзных ведомств. Вместе с тем, как считает Е. С. Мишенин, важнейшей чертой этого этапа реформирования стала «диверсификация производства», которая шла тремя основными способами: 1) во-первых, через бурное развитие подсобных хозяйств сельскохозяйственного профиля при многих крупных промышленных предприятиях; 2) во-вторых, за счет резкого увеличения выпуска продукции гражданского ширпотреба, в том числе и длительного пользования (телевизоры, холодильники и т. д.) на предприятиях тяжелой промышленности и военно-промышленного комплекса; 3) в-третьих, путем создания сети предприятий по хранению и переработке сельскохозяйственной продукции на селе.

— 1979–1982 годы были связаны с неудачной повторной попыткой вернуться к использованию экономических методов управления, введя новый оценочный показатель эффективности работы предприятий и их коллективов. По мнению С. Е. Мишенина, «началом данного этапа логично считать принятие нового Постановления ЦК КПСС «О дальнейшем совершенствовании хозяйственного механизма и задачах партийных и государственных органов», а также совместного Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 695 «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы» (12.07.1979)[255]. Важнейшей (однако не осуществленной до конца) новацией этого периода стало введение нового показателя — так называемой «чистой продукции», которая состояла из суммы заработной платы и прибыли, полученной от реализации готовой продукции. Вместе с тем внедрение такой «нормативно-чистой продукции» не исключало использования и прежнего показателя «валовой продукции», что ряд видных экономистов, в частности Д. В. Валовой, расценили как «абсурд в квадрате»[256]. На подготовку этой, уже «третьей косыгинской реформы», инициатором которой опять-таки выступил сам премьер, отводилось два года, а начать ее реализацию планировалось в IX-й пятилетке (1981–1985). Однако в конце октября 1980 года А. Н. Косыгин после перенесенного инфаркта был отправлен в отставку, а новый глава правительства Николай Александрович Тихонов эту «реформу» проигнорировал.

В отечественной историографии начало реализации косыгинской реформы традиционно связывают с октябрьским 1965 года Пленумом ЦК. Однако, как нам кажется, не меньшее значение имел и предыдущий Пленум ЦК, который состоялся 24–26 марта 1965 года[257]. Более того, ряд современных авторов (А. И. Шевельков, Р. Р. Гумеров, А. Д. Крюкова[258]) вполне разумно указали на то, что именно на мартовском (а не сентябрьском) Пленуме, где обсуждались «неотложные меры по дальнейшему развитию сельского хозяйства», впервые на высшем официальном уровне прозвучала «та максима, что в руководстве всем народным хозяйством (в том числе его аграрным сектором) необходимо более полно использовать такие экономические рычаги, как цена, прибыль и кредит». Хотя затем, после проведения сентябрьского Пленума, этот «крайне важный тезис был изъят из публикации стенограммы мартовского Пленума ЦК».

Как известно, в основной повестке мартовского Пленума ЦК значились два доклада — Л. И. Брежнева «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства» и М. А. Суслова «Об итогах консультативной встречи представителей коммунистических и рабочих партий 1–5 марта 1965 года». Понятно, что центральное место занял первый доклад, в котором новый лидер партии, признав фактический провал всех плановых показателей «хрущевской семилетки», предложил целый ряд мер, призванных реформировать сельское хозяйство страны на основе разумного сочетания общественных и личных интересов тружеников села и усиления их материальной заинтересованности в существенном росте сельскохозяйственного производства. По завершении дискуссии по докладу Первого секретаря все участники Пленума единогласно приняли одноименное Постановление ЦК КПСС «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства страны».

В соответствии с данным Постановлением: 1) ежегодный план обязательных государственных закупок зерна был значительно снижен, а главное объявлен неизменным на предстоящие 10 лет; 2) все закупочные цены на основную сельскохозяйственную продукцию вновь были повышены в 1,5–2 раза; 3) все сверхплановые закупки теперь должны были осуществляться по повышенным ценам, которые составляли не менее 50 % от ее базовой цены; 4) существенно снижались цены на всю сельскохозяйственную технику и запчасти к ней; 5) со всех колхозов и совхозов были списаны все прежние долги государству, а также уменьшены ставки подоходного налога с заработной платы колхозников и сельской интеллигенции; 6) наконец, была прекращена прежняя порочная практика ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников[259].

Однако самое главное новшество состояло в том, что количество отчетных показателей, установленных ранее для всех типов аграрных хозяйств, было резко сокращено и в пределах обязательных государственных заданий всем типам сельскохозяйственных артелей и советских хозяйств предоставлялась полная самостоятельность в планировании собственного производства. При этом в Постановлении Пленума ЦК был сделан особый акцент: 1) на резкое увеличение государственных ассигнований в аграрное производство, прежде всего для значительного повышения технического уровня сельского хозяйства и производства основных видов сельскохозяйственных машин (пашенных тракторов, уборочных комбайнов, автотранспорта) и минеральных удобрений; 2) на комплексную механизацию тех отраслей сельхозпроизводства, прежде всего животноводства и овощеводства, где значительная часть работ до сих пор велась «по-дедовски» ручным способом; 3) на усиление специализации сельскохозяйственного производства в рамках не только отдельных областей, краев и республик, но и самих аграрных хозяйств, многие из которых по-прежнему носили многоотраслевой характер, что негативно влияло на общий рост сельскохозяйственного производства.

Кроме того, прежняя довольно громоздкая и во многом абсурдная система управления сельским хозяйством, созданная на излете «хрущевской слякоти», была существенно упрощена. Еще в декабре 1964 года были ликвидированы министерства продовольствия и заготовок сельскохозяйственных продуктов всех союзных республик и на их базе воссозданы Министерства сельского хозяйства. Тогда же были упразднены все территориально-производственные колхозно-совхозные управления и восстановлены структурные подразделения исполкомов сельских и районных советов, отвечавших за непосредственное руководство сельскохозяйственным производством «на земле». При этом в Постановлении Пленума ЦК особый акцент был сделан на констатацию того факта, что отныне в «руководстве аграрным комплексом страны» ведущая роль принадлежит Министерству сельского хозяйства СССР. В связи с этим обстоятельством еще за месяц до созыва Пленума ЦК, в середине февраля 1965 года, прежний министр Иван Платонович Воловченко был перемещен в кресло первого заместителя министра, а новым главой этого ведомства был назначен председатель Целинного крайисполкома Владимир Владимирович Мацкевич, который уже занимал пост министра сельского хозяйства СССР в 1955–1960 годах.

Принятые решения вскоре принесли колхозам и совхозам вполне ощутимую выгоду. Достаточно сказать, что в годы VIII-й пятилетки обязательный план по хлебозаготовкам не менялся ни разу и по году составлял 55,7 млн тонн[260]. При этом ежегодные закупки зерновых культур в государственные закрома выросли до 66 млн тонн, в результате чего по итогам первого года реформы выручка за сданную продукцию в госфонд выросла почти на 15 %. Кроме того, значительную выгоду колхозы и совхозы страны получили и от снижения цен на основную сельхозтехнику, электроэнергию, а также за счет списания всех задолженностей по государственным ссудам, которые неподъемным бременем лежали на их бюджетах.

При этом надо подметить три важных обстоятельства, на которые верно указывают целый ряд авторов, в частности профессор Г. И. Ханин[261]. Первое заключалось в том, что первоначально при разработке проекта реформы речь шла исключительно о промышленном производстве, и все новации в аграрной сфере, принятые на мартовском Пленуме ЦК, были оговорены и утверждены «с колес». Второе состоит в том, что инициатива в этом вопросе принадлежала не А. Н. Косыгину, который слабо разбирался в проблемах сельского хозяйства, а Л. И. Брежневу. Он довольно ревностно относился к своей «вотчине» и всегда подчеркивал, что для него главными вопросами жизни страны являются «хлеб» и «оборона», что в общем-то не мудрено, поскольку с середины 1950-х годов как Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, а затем и секретарь ЦК по оборонке он отвечал именно за эти направления. И, наконец, в-третьих, нетрудно заметить, что многие новации стали своеобразной реинкарнацией тех решений, которые были приняты по инициативе Г. М. Маленкова, а затем Н. С. Хрущева в 1953 году на августовской сессии Верховного Совета СССР и сентябрьском Пленуме ЦК.

Между тем еще в середине марта 1965 года по инициативе А. Н. Косыгина состоялось расширенное заседание Госплана СССР, которое замышлялось как этапное мероприятие в процессе подготовки к новому сентябрьскому Пленуму ЦК. По итогам работы заседания с исчерпывающей ясностью был обозначен особый акцент не столько на устранение тенденций «отсталости» советского промышленного производства, сколько на «антикризисное управление». То есть основной упор был сделан на устранение имеющихся диспропорций и отшлифовку отраслевых балансов, повышение качества продукции и большей эффективности государственных капиталовложений.

По мнению большинства исследователей, новый и самый главный шаг в реализации косыгинской реформы был предпринят на очередном Пленуме ЦК, который состоялся 27–29 сентября 1965 года[262]. В повестке дня этого Пленума ЦК, как и в прошлый раз, также значились два доклада — Л. И. Брежнева «О созыве очередного XXIII съезда КПСС» и А. Н. Косыгина «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства». Но именно второй доклад был в центре внимания участников Пленума ЦК, которые по итогам его обсуждения единогласно приняли одноименное Постановление, где отмечалось, что «существующая организационная структура управления, методы планирования и экономического стимулирования уже не отвечают современным условиям и уровню развития производительных сил». Поэтому было признано целесообразным: а) провести полную реорганизацию прежней системы управления промышленным производством путем ликвидации всех совнархозов, включая «большой» ВСНХ, и восстановления прежней системы общесоюзных и союзно-республиканских министерств, которые должны были «в полной мере обеспечить проведение единой научно-технической политики и технологического прогресса»; б) существенно изменить соотношение между чисто административными и экономическими методами управления в пользу последних и провести комплекс мероприятий по повышению материальной заинтересованности трудовых коллективов в увеличении своего производства и улучшению качества продукции; в) осуществить практический комплекс мер «по совершенствованию планирования, нацеленного на пропорциональное развитие всех отраслей народного хозяйства», а также качественный рост технического уровня производства.

Между тем один из наиболее авторитетных специалистов по истории советской экономики — профессор Г. И. Ханин — в своем известном трехтомнике пишет о том, что «внимательное ознакомление с содержанием принятых на этом Пленуме решений относительно изменения порядка планирования и экономического стимулирования промышленного производства показывает, что привычный термин «реформа» для них был слишком сильным. Никаких существенных изменений в экономическую систему эти решения не внесли, и в сущности они очень напоминали проведенные в конце 1950-х годов в некоторых восточно-европейских странах меры по децентрализации экономики, которые быстро показали там свою неэффективность и вредность»[263].

Тем не менее, по мнению большинства современных авторов, которые стоят на устоявшей терминологической основе, на начальном этапе преобразований ставились три важнейших задачи:

— ключевой задачей стал переход от традиционных административных методов хозяйствования к экономической модели управления путем существенного усиления роли и воздействия так называемых «стоимостных инструментов экономической политики», в частности цены, прибыли, кредитов, процентов, премий и т. д. В этой связи под новую реформу подводилась целая теоретическая база, смысл которой состоял в признании товарной природы социализма и ключевых интегральных показателей экономической эффективности предприятий — прибыли и рентабельности;

— другой важнейшей задачей новой экономической реформы стало усиление оперативно-хозяйственной самостоятельности промышленных предприятий, что предусматривало существенное сокращение централизованно спускаемых плановых показателей. Адресное директивное планирование не устранялось, однако резко сокращалось с 30 до 9 показателей, среди которых сохранялись только показатели выпуска важнейших видов продукции и объема реализации этой продукции в оптовых ценах; фонда заработной платы; общей нормы прибыли, платежей в госбюджет и ассигнований из бюджета; рентабельности основных и оборотных средств, в том числе по объему централизованных капиталовложений и ввода в действие новых производственных мощностей; снабжению, то есть объему поставок, распределяемых структурами Госснаба СССР; производительности труда и себестоимости продукции. При этом выполнение Госплана теперь выражалось не в валовых показателях, а в объеме реализованной продукции. В результате этого промышленные предприятия страны впервые получили небывалую «свободу рук», поскольку отныне они могли самостоятельно, без утверждения в своих министерствах, планировать темпы роста производительности труда, снижения себестоимости продукции, устанавливать величину средней заработной платы своих сотрудников и т. д.;

— наконец, третья задача заключалась в переводе промышленных предприятий на полный хозяйственный расчет, что предполагало существенное усиление экономических стимулов в их управлении. С этой целью для всех предприятий устанавливались долговременные экономические нормативы и налоговые платежи, определяющие их взаимоотношения с государственными органами, прежде всего с их министерствами и ведомствами: плата за фонды, рентные платежи, нормативы фондов развития и экономического стимулирования и т. д. Отныне часть прибыли предприятий должна была оставаться в полном их распоряжении, за счет чего они получали возможность формировать целый ряд собственных фондов, в частности развития производства, материального поощрения, социально-культурного назначения, жилищного строительства и ряд других.

Через неделю все указанные позиции были тщательно и детально расписаны в «Положении о социалистическом государственном производственном предприятии», которое было утверждено Постановлением Совета Министров СССР № 731 от 4 октября 1965 года за подписью А. Н. Косыгина. В данном нормативном акте, состоящем из 6 разделов и 111 статей, довольно подробно прописывались не только общие, имущественно-правовые и производственно-хозяйственные положения и порядок управления предприятиями, но и все их права в области планирования, капитального строительства и капитального ремонта, совершенствования техники и технологии производства, финансов, материально-технического снабжения и сбыта и вопросах труда и заработной платы[264].

Принципиальным новшеством этого «Положения» стало создание трех новых фондов экономического стимулирования для усиления материальной заинтересованности сотрудников в выполнении всех плановых заданий: 1) фонда материального поощрения, 2) фонда развития производства и 3) фонда социально-культурного и жилищного строительства, которые формировались в процентах от фонда заработной платы за счет увеличения реализованной продукции и превышения уровня рентабельности по сравнению с плановым заданием. Тем самым роль прибыли, которая ранее имела исключительно учетную функцию, резко возросла, и предприятиям была предоставлена оперативно-хозяйственная самостоятельность на принципах хозрасчета: окупаемости, рентабельности, материальной заинтересованности и ответственности за достигнутые результаты, но в условиях довольно жесткого денежного контроля со стороны государственных органов за использованием материальных, финансовых и трудовых ресурсов.

Поскольку все эти новшества как бы повышали роль «рыночных» категорий, таких как прибыль, рентабельность и кредит, и, напротив, сокращали число директивных обобщающих (именно обобщающих) показателей, то многим экономистам, в том числе и за рубежом, показалось, что советская экономика сделала существенный шаг на пути «либерманизации». Однако, как считает тот же Г. И. Ханин, анализ «данных мероприятий, а тем более анализ практики их осуществления показал, что многие из них «носили чисто внешний, поверхностный, во многом показной характер, ничего общего с рыночной экономикой не имевший». Как и в прежние времена, сохранялись все «основы командной экономики: директивное установление величины всех показателей, оптовых и розничных цен, уровней оплаты труда, процентов за кредит и т. д. Такие поверхностные изменения трудно назвать «реформой», тем более что даже на фоне «малоуспешных реформ» в ряде соцстран «советские выглядели особенно куцыми»[265]. Сам профессор Г. И. Ханин высказал по этому поводу «свою гипотезу», которая состояла в том, что:

— во-первых, «те, кто готовил проект реформы, и не собирались производить серьезных изменений в хозяйственном механизме, им было указано учесть научную критику, и они ее учли самым простым… и неопасным для системы способом, введя некоторые предлагавшиеся учеными показатели, лишив их реального позитивного содержания. Вероятно, кое-кто из авторов рассчитывал таким образом скомпрометировать новые идеи», что у них и получилось;

— во-вторых, у высших руководителей страны «не хватило ни квалификации, ни ума, чтобы все эти намерения обнаружить и предотвратить», а «снижение интеллектуального уровня государственного руководства к этому времени стало уже очевидным». Хотя, справедливости ради следует отметить, что настороженное отношение к косыгинской реформе все же высказывали ряд членов Президиума ЦК, в частности Л. И. Брежнев и Н. В. Подгорный. Однако сам уровень их критики реформы носил какой-то поверхностный характер, на уровне дворовой лексики «на кой черт нам эта реформа».

Надо сказать, что во всей литературе, посвященной косыгинской реформе, за очень редким исключением[266], практически нет никакой информации о том, кто же конкретно руководил ее реализацией на самом высшем уровне. И только два года назад этот досадный пробел был ликвидирован в кандидатской диссертации Н. М. Бабкиной «Междуведомственная комиссия при Госплане СССР (1965–1971 гг.)»[267], где на основе архивных документов, в том числе протоколов заседаний МВК, автор показала реальный механизм реализации косыгинской реформы[268].

Как было сказано выше, 24 ноября 1965 года Президиум Совета Министров СССР создал Междуведомственную комиссию при Госплане СССР, в состав которой вошли 10 человек: зампред Госплана СССР Александр Васильевич Бачурин, председатель Государственного комитета цен при Госплане СССР Владимир Ксенофонтович Ситнин, заместитель председателя Госкомитета по труду и заработной плате СССР Борис Михайлович Сухаревский, первый заместитель председателя правления Промстройбанка СССР Павел Дмитриевич Подшиваленко, заместитель министра финансов СССР Иван Васильевич Гужков, первый и «рядовой» заместители начальника ЦСУ Иван Степанович Малышев и Лев Мордкович Володарский, заместитель председателя Госснаба СССР Владимир Мартынович Лагуткин, заместитель председателя Госстроя СССР Виктор Алексеевич Воробьев и секретарь ВЦСПС Иван Максимович Владыченко. Позднее, в самом начале 1967 года, членом МВК был назначен и директор Института экономики АН СССР Лев Маркович Гатовский.

Междуведомственная комиссия, которая занималась вопросами внедрения новой системы планирования и экономического стимулирования, собиралась в среднем три-четыре раза в месяц для обсуждения обширного круга вопросов, связанных с реализацией реформы. Весь комплекс этих вопросов условно можно поделить на три группы. На самом первом месте стояла проблема отбора промпредприятий для перевода их на новую систему экономической деятельности. Основной вопрос состоял в том, какие предприятия (а позднее — и какие отрасли) должны быть переведены и в какой последовательности. МВК детально рассматривала предоставленные руководством предприятий и министерств документы и принимала решения о том, готовы ли они работать «по-новому» или пока нет. Именно решением МВК в «первую волну» и были включены те самые 43 предприятия, которые с 1 января 1966 года стали пионерами косыгинской реформы. Вторым важным направлением, которым занимались члены МВК, стали разработка, а затем и внесение необходимых изменений в «Методические указания по переводу предприятий на новую систему планирования и экономического стимулирования». Здесь роль МВК было трудно переоценить, поскольку именно с ее одобрения «Методические указания» становились обязательными, а все изменения вносились в них лишь после согласования с ней. Наконец, еще одной важной проблемой, которая входила в компетенцию МВК, стало установление размеров отчислений в фонды экономического стимулирования предприятий, формировавшиеся за счет их прибыли «с целью повышения эффективности работы и реальной заинтересованности работников в достижении наиболее высоких результатов своей деятельности». Эта задача решалась МВК на базе анализа присланных расчетов самих предприятий, которые уже работали по новым установкам. С течением времени компетенция МВК существенно расширилась, и ее члены стали рассматривать вопросы эффективности расходования создаваемых фондов и изменения отчислений в них. Причем, судя по протоколам заседаний членов МВК, обсуждение этих вопросов занимало очень важное место в их работе. Наконец, МВК при всей разноплановости своей деятельности стала реальным связующим звеном между Госпланом СССР, всеми министерствами и ведомствами, отраслевыми союзами и предприятиями. Таким образом, самое полное и разностороннее представление о состоянии дел и ходе реформы по всей стране было у членов Междуведомственной комиссии. Именно поэтому на основе ее документов и рекомендаций высшее политическое руководство страны и принимало окончательные решения по всем основным вопросам проведения и коррекции реформы[269].

Параллельно с разработкой основных положений косыгинской реформы шла работа и по определению основных направлений хозяйственной политики и контрольных цифр VIII-го пятилетнего плана развития народного хозяйства страны на 1966–1970 годы. Причем, как совершенно справедливо указали ряд авторов (А. В. Тебекин[270]), проект «Директив VIII-го пятилетнего плана», над которым теперь корпели сотрудники Госплана СССР под началом его нового главы Николая Константиновича Байбакова, разрабатывался довольно трудно, поскольку «еще в конце 1963 года стало очевидно, что цифры, заложенные в программе партии, в том числе на 1970 год, едва ли были выполнимы». Тем не менее «Директивы» по новому пятилетнему плану, принятые на XXIII съезде КПСС в конце марта 1966 года, носили довольно амбициозный характер. Так, выпуск промышленной продукции предполагалось увеличить на 47–50 %, сельскохозяйственной продукции — на 25 %, а реальные доходы населения — в 1,5 раза.

Как уже было сказано выше, процесс перехода промышленных предприятий на новые условия хозяйствования, начатый с совместного Постановления ЦК и Совета Министров СССР № 729 «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства», происходил постепенно. Первоначально на принципы полного хозрасчета с января 1966 года перешли лишь 43 крупных промышленных предприятия в 20 городах страны[271]. Причем, как верно указал С. Р. Муравьев[272], многие из них относились к тем промышленным отраслям (приборостроение, средства автоматизации и систем управления), где доля прибыли в цене готовой продукции была всегда достаточно высокой. Понятно, что на полную систему хозрасчета очень невыгодно было переходить многим «планово-убыточным» предприятиям и отраслям, например угледобывающей, металлургической или химической промышленности, поскольку сохранение твердых цен в течение многих лет (даже в пределах одного производства) приводило к серьезным перекосам в рентабельности не только отраслей и предприятий, но даже их подразделений, поэтому почти на каждом предприятии одновременно мог выпускаться как выгодный, так и убыточный ассортимент. Поэтому по предложению членов МВК в проект Постановления Совета Министров СССР № 55 «О переводе в I квартале первой группы промышленных предприятий на новую систему планирования и экономического стимулирования», которое вышло 22 января 1966 года, был включен отдельный пункт, позволявший союзным министерствам выделять таким предприятиям средства для выплаты премий за счет остатка сверхплановой прибыли других предприятий. Вполне возможно, что таким способом предполагалось повысить привлекательность реформы, усилить мотивацию производителей при переходе на новые формы хозяйствования. Однако по факту, как справедливо заметила К. А. Кочнева[273], уже на начальном этапе косыгинской реформы было нормативно закреплено нарушение важнейшего принципа хозрасчета — обособленности кругооборота фондов. А итогом такого нарушения стала нестыковка показателей прибыли и рентабельности с существовавшей системой планирования. Тем не менее уже к концу 1966 года на новую систему хозяйствования перешли несколько сот промышленных предприятий, из которых 417 приходились на долю РСФСР[274].

Тем временем в 1966–1967 годах также по рекомендации МВК была проведена реформа оптовых цен, в основу которой был положен принцип возмещения отраслевых издержек производства, и лишь затем Совет Министров СССР принял пакет новых Постановлений: «О мерах по дальнейшему улучшению кредитования и расчетов в народном хозяйстве и повышению роли кредита в стимулировании производства» (03.04.1967), «О переводе совхозов и других государственных сельскохозяйственных предприятий на полный хозрасчет» (13.04.1967), «О переводе предприятий Министерства гражданской авиации на новую систему планирования и экономического стимулирования» (07.06.1967), «О переводе железных дорог Министерства путей сообщения на новую систему планирования и экономического стимулирования» (23.06.1967), «О переводе предприятий Министерства морского флота на новую систему планирования и экономического стимулирования» (07.07.1967) и «О переводе предприятий речного транспорта союзных республик на новую систему планирования и экономического стимулирования» (07.07.1967)[275], которые составили правовую базу дальнейшего проведения реформы. При этом, как заметил профессор Р. А. Белоусов, «пересмотр оптовых цен запоздал минимум на два года», а план 1968 года был по-прежнему «составлен в старых ценах, не увязанных с новыми условиями хозяйствования»[276].

В начале июня 1967 года Президиум Совета Министров СССР рассмотрел первые итоги работы предприятий в новых условиях и скорректировал свою программу дальнейшего совершенствования планирования и экономического стимулирования. Госплану СССР совместно с Минфином, Госснабом, ЦСУ и Госкомитетом по вопросам труда и заработной платы было поручено изучить практику применения системы экономического стимулирования и дать свои рекомендации. Для выполнения этой работы по указанию Н. К. Байбакова было создано 65 комплексных групп в составе 436 специалистов, которые быстро выявили целый ряд общих недостатков, характерных для всех производств, перешедших на хозрасчет[277]. Среди основных недостатков были названы медленное составление документации о переходе на новую систему в самих министерствах и ведомствах, и, как следствие этого, серьезные отставания в реорганизации систем планирования и хозрасчета, а также материального поощрения работников. Кроме того, со всей очевидностью стали проявляться и первые признаки так называемого «бюрократического рынка», т. е. системы согласований, построенной на обмене услугами, а также очень слабая работа Госпланов трех союзных республик — Украинской (П. А. Розенко), Армянской (Е. Т. Асцатрян) и Таджикской (К. М. Махкамов), — которые сообщали в центр о переводе на новую систему неподготовленных предприятий, не выполнивших даже собственные обязательства по основным плановым показателям.

Тем не менее уже к концу 1967 года по новой системе хозрасчета работали 7 200 крупных промышленных предприятий во всех регионах страны, на долю которых приходилось почти 38 % всей промышленной продукции. Затем этот процесс, особенно после выхода двух новых Постановлений Совмина СССР — № 520 «О переводе эксплуатационных предприятий и производственно-технических управлений связи системы Министерства связи СССР на новую систему планирования и экономического стимулирования» (08.07.1968) и № 416 «О совершенствовании планирования и капитального строительства и об усилении экономического стимулирования строительного производства» (28.05.1969) — заметно ускорился[278]. Уже в 1968 году на принципах хозрасчета работали 27 000 предприятий, где производилось 72 % всей промышленной продукции, в 1969 году — 32 000 предприятий, которые выпускали уже 77 % всей промышленной продукции, и, наконец, в 1970 году — более 41 000 промышленных предприятий (заводы, фабрики, порты, шахты и рудники), на долю которых приходилось почти 95 % прибыли и 93 % общего выпуска промышленной продукции в стране.

Вместе с тем по мере включения все большего числа предприятий в новые условия хозяйствования более четко стали проявляться многие скрытые противоречия. Одно из таких противоречий состояло в том, что все отраслевое планирование по-прежнему являлось прерогативой союзного Госплана, а не самих министерств и ведомств. И в результате возникла порочная практика, когда министерские чиновники в пику новой системе управления продолжали спускать своим подопечным предприятиям прежний набор тех показателей, которые уже были исключены из списка обязательных нормативов. Кроме того, они довольно часто и необоснованно меняли утвержденные планы без их согласования с руководством предприятий, не обеспечивая выполнение плана необходимыми материальными и финансовыми ресурсами. Более того, оценка качества работы предприятий по объему получаемой прибыли привела к тому, что несущественное изменение качества или технического уровня продукции становилось поводом для установления значительно более высоких плановых, а значит, и отпускных цен. На этот «парадокс» уже тогда указали целый ряд экономистов, в частности начальник отдела по внедрению новых методов планирования и экономического стимулирования Госплана СССР Николай Емельянович Дрогичинский — в своей статье «О ходе хозяйственной реформы», опубликованной в журнале «Вопросы экономики» в марте 1968 года[279].

Между тем именно в этот период развернулось широкое слияние мелких и средних предприятий и создание крупных производственных объединений — «социалистических концернов», которые по факту уже давно были связаны между собой либо тесной производственной кооперацией по выпуску готовой продукции, либо комплексной переработкой сырья. Более того, во исполнение очередного совместного Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 760 «О мероприятиях по повышению эффективности работы научных организаций и улучшению использования в народном хозяйстве достижений науки и техники» (24.09.1968)[280] начался процесс создания еще одной новой формы хозяйствующего субъекта — Научно-производственного объединения, где головной структурой стал Научно-исследовательский институт[281]. По оценкам профессора Р. А. Белоусова, к концу 1970 года было создано 608 таких ПО и НПО, объединивших 2564 промышленных предприятия страны, в том числе такие легендарные НПО, как «ЗИЛ», «АЗЛК», «ГАЗ», «ВАЗ, «Уралмаш», «Электросила», «Большевичка» и «Позитрон»[282].

При этом проведение экономической реформы никоим образом не отменяло утвержденных планов капитального строительства и ввода в строй новых объектов и производств. По данным официальной статистики, за годы VIII-й пятилетки было построено более 1900 промышленных предприятий, в том числе Западно-Сибирский и Карагандинский металлургические комбинаты, Альметьевский и Волжский трубные заводы, Гомельские суперфосфатный завод, радиозавод и химкомбинат, Братский алюминиевый завод, Ташкентское конструкторское бюро машиностроения, Киевский завод «Буревестник», первая очередь Волжского автомобильного завода, Барнаульский шинный завод, Уральский автомоторный завод, Борисовский инструментальный завод, Новополоцкий и Нижнекамский химкомбинаты, Иркутский кабельный завод, Липецкий чугунолитейный завод, Сарапульский электро-конденсатный завод, Череповецкий завод металлоконструкций, Харьковский завод тракторных двигателей, Куйбышевский азотнотуковый комбинат, Никопольский завод ферросплавов, Чебоксарский приборостроительный завод, Черниговский завод радиоприборов, Жуковский машиностроительный завод, Борисовский завод пластмассовых изделий, Дрогобычский завод автомобильных кранов, Черкасский авторемонтный завод, Волчанский агрегатный завод, Камовский завод электролитических конденсаторов, Ереванский автомобильный завод, Абовянский завод полупроводников, Карельский деревообрабатывающий комбинат, Измаильский целлюлозно-картонный комбинат, Лебединский горно-обогатительный комбинат, Одесский цементный завод, Могилевский комбинат силикатных изделий, Брестский чулочный комбинат, Волгоградские обувная и трикотажная фабрики, Череповецкая обувная фабрика, Шахтерская и Лениногорская трикотажные фабрики и другие промышленные гиганты. Тогда же в строй были введены Красноярская и Чебоксарская ГЭС, Костромская, Конаковская и Ириклинская ГРЭС, вторые очереди Ворошиловградской и Славянской ГРЭС, а также Криворожская, Бурштынская и Татевская ТЭС. Одновременно по инициативе министра энергетики СССР Петра Степановича Непорожнего было закончено формирование Единой энергетической системы Европейской части страны и Закавказья, в 1967 году создано Центральное диспетчерское управление ЕЭС и началось создание аналогичной объединенной Западно-Сибирской энергетической системы.

Несмотря на то что изначально в планы реформаторов не входил аграрный сектор экономики, новая система хозяйствования вскоре стала внедряться и в сельском хозяйстве страны. Уже 13 апреля 1967 года было принято очередное совместное Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 319 «О переводе совхозов и других государственных сельскохозяйственных предприятий на полный хозяйственный расчет»[283], в которым значились вполне конкретные задачи: 1) «осуществить постепенный перевод совхозов, племенных и конных заводов, птицефабрик, питомников, сельскохозяйственных опытных и учебно-опытных хозяйств и других государственных сельхозпредприятий на полный хозяйственный расчет»; 2) уже в текущем 1967 году Министерству сельского хозяйства СССР по согласованию с Советами Министров союзных республик перевести в опытном порядке «на полный хозяйственный расчет 390 совхозов и других государственных сельскохозяйственных предприятий»; 3) признать необходимым расширить хозяйственную самостоятельность совхозов и иных государственных сельхозпредприятий, переводимых на полный хозрасчет, и в связи с этим сократить число утверждаемых для этих хозяйств вышестоящими организациями показателей плана, ограничив их следующими показателями: «по производству — объем продажи государству важнейших видов продукции в натуральном выражении, по труду — общий фонд заработной платы и по финансам — общая сумма прибыли, ассигнования из бюджета и плата за производственные основные фонды сельскохозяйственного назначения»; 4) установить, что совхозы и другие госпредприятия, переведенные на полный хозрасчет, после определения размера платы в бюджет за производственные основные фонды производят отчисления из общей суммы прибыли: в фонд материального поощрения от плановой прибыли — 15 %, в фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства — 10 %, в страховой фонд — 20 % и в фонд укрепления и расширения хозяйства — 10 %. Остальная часть прибыли (45 %) направляется на выплату премиальных по Всесоюзному соцсоревнованию, на финансирование прироста собственных оборотных средств, погашение банковских кредитов, финансирование централизованных капвложений, покрытие убытков жилищно-коммунального хозяйства и на другие затраты».

Это же Постановление устанавливало, что отныне все совхозы и другие государственные сельхозпредприятия, переведенные на полный хозрасчет, «обеспечивая выполнение государственного плана, самостоятельно решают все вопросы производственно-хозяйственной деятельности», в частности: 1) «планируют объем производства на основе плановых заданий по продаже сельскохозяйственной продукции», а также «договоров с заготовительными, торговыми, сбытовыми организациями и промышленными предприятиями с учетом продажи сверхплановой продукции; 2) планируют производительность труда, себестоимость продукции, численность работников и устанавливают наиболее рациональную структуру управления предприятием; 3) определяют штаты административно-управленческих и инженерно-технических кадров, а также сметы административно-управленческих расходов». Кроме того, всем совхозам и другим сельхозпредприятиям разрешалась свободная реализация «не принятых заготовительными организациями овощей, плодов, фруктов, ягод, винограда и другой скоропортящейся продукции, а также картофеля и птицы государственным и кооперативным организациям и на рынках», причем не только своей области, края и республики, но и за их пределами «по ценам, определяемым по соглашению сторон, с включением указанной продукции в выполнение плана продажи ее государству».

Кроме того, данное Постановление обязало Госбанк СССР (А. А. Посконов) «предоставлять совхозам и другим государственным сельхозпредприятиям», переведенным на хозрасчет, «долгосрочные кредиты на централизованные капитальные вложения производственного назначения на сроки и на условиях, установленных для колхозов»; «на капитальные вложения, осуществляемые за счет средств фонда укрепления и расширения хозяйства», «на строительство жилых домов и объектов культурно-бытового назначения в случае недостатка у хозяйств средств в фонде социально-культурных мероприятий и жилищного строительства» и т. д.

Наконец, в этом Постановлении начальнику ЦСУ СССР В. Н. Старовскому было указано «внести по согласованию с Министерством финансов СССР (В. Ф. Гарбузов), Министерством сельского хозяйства СССР (В. В. Мацкевич), Госпланом СССР (Н. К. Байбаков) и Госбанком СССР (А. А. Посконов)» все «необходимые изменения в государственную статистическую отчетность совхозов и других сельхозпредприятий, переведенных на полный хозрасчет, сохранив в ней такие показатели, как валовая продукция, производительность труда, численность работающих, средняя заработная плата, себестоимость продукции, рентабельность производства, и другие показатели, необходимые для анализа и оценки экономических итогов их работы».

Во исполнение данного Постановления уже к концу 1967 года на полный хозрасчет было переведено 40 % всех совхозов и других госпредприятий, в частности конные и племенные заводы и птицефабрики. Эти шаги не только способствовали изменению прежнего порядка начисления заработной платы работникам государственных сельхозпредприятий, но и позволили впервые отказаться от старой системы оплаты труда колхозников по трудодням и перейти к ежемесячной его оплате наличными деньгами по тарифным ставкам соответствующих категорий работников советских хозяйств. С этой целью во всех колхозах был создан специальный фонд, который формировался либо за счет собственных доходов, либо, при их нехватке, за счет государственного кредита. Кроме того, новые условия хозяйствования в колхозах, расширение их самостоятельности в определении собственной экономической политики, заметный рост «управленческой демократии», предполагавшей выборность не только всех членов правления и председателей колхозов, но также бригадиров и руководителей других подразделений, получили свое отражение в новом «Примерном уставе колхозов», который был принят в ноябре 1969 года на III съезде колхозников СССР в Москве и утвержден совместным Постановлением ЦК и Совета Министров СССР за подписью Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина. Этот документ заменил довоенный «Примерный устав сельскохозяйственной артели», принятый в феврале 1935 года, и впервые закрепил права всех членов колхозов на гарантируемую зарплату и пенсионное обеспечение по старости. Также на этом съезде был избран Союзный совет колхозов, который возглавил министр сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевич, в задачи которого входили обсуждение самых насущных вопросов колхозной жизни, обобщение опыта передовых хозяйств, выработка общих рекомендаций по развитию аграрного производства и т. д.[284].

Между тем руководство страны предпринимало и другие меры по подъему сельского хозяйства страны, ставшего первой жертвой безумного хрущевского волюнтаризма. Так, еще за год до выхода данного Постановления проблемы аграрного производства страны живо обсуждались на одном из Пленумов ЦК, который состоялся 25–27 мая 1966 года. С докладами на этом Пленуме ЦК выступили сам Л. И. Брежнев и министр мелиорации и водного хозяйства СССР Е. Е. Алексеевский. После прошедшей дискуссии, носившей довольно острый характер[285], было принято важное Постановление Пленума ЦК «О широком развитии мелиорации земель для получения высоких и устойчивых урожаев зерновых и других сельскохозяйственных культур», во исполнение которого на проведение работ по повышению плодородности земель сельхозназначения были выделены значительные финансовые и материальные ресурсы. Затем 30–31 октября 1968 года прошел еще один «сельскохозяйственный» Пленум ЦК[286], на котором с основным докладом опять-таки выступал сам Л. И. Брежнев, который, как мы уже писали, всегда считал сельское хозяйство страны своей личной «вотчиной» и придавал решению его проблем особое значение. На сей раз по итогам обсуждения доклада было принято очередное Постановление ЦК «О ходе выполнения решений XXIII съезда и Пленумов ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства», в соответствии с которым были приняты кардинальные меры по увеличению поставок колхозам и совхозам различных сельхозмашин и минеральных удобрений. В результате предпринятых мер уже к концу VIII-й пятилетки на полях страны работали около 2 млн тракторов и более 620 тыс. зерноуборочных комбайнов, а почти все колхозные артели и советские хозяйства были подключены к единой энергетической системе, что позволило автоматизировать многие процессы аграрного производства, в том числе дойку молочного стада. Наконец, 2–3 июля 1970 года прошел уже четвертый за пятилетку «аграрный» Пленум ЦК КПСС, где основной доклад «Очередные задачи партии в области сельского хозяйства» вновь делал лично генсек[287]. По итогам его работы участники форума приняли одноименное и развернутое Постановление ЦК, в котором при констатации достигнутых успехов, в том числе увеличения валовых сборов зерна со 130 до 162 млн тонн, заметного роста производства минеральных удобрений в 1,8 раза, введения в севооборот 1,2 млн га орошаемых и 3,1 млн га осушенных земель, говорилось и о многих застарелых и нерешенных проблемах, и ставились совершенно конкретные задачи (с перечнем цифр, сроков и регионов) на предстоящую XI-ю пятилетку. Речь прежде всего шла о дальнейшем и неуклонном росте валовых сборов зерна, повышении общей урожайности всех зерновых культур, резком увеличении комовой базы, росте поголовья крупного рогатого скота и птицы, а также повышении их продуктивности, в том числе по живому мясу и молоку.

Одновременно в годы VIII-й пятилетки получил дальнейшее развитие запущенный еще во времена Н. С. Хрущева процесс преобразования колхозов в советские хозяйства. По данным официальной статистики, к концу 1970 года количество колхозов сократилось с 37 до 33,5 тыс. хозяйств, а число совхозов, напротив, выросло до 15 тыс. предприятий, При этом на долю этих хозяйств уже приходилось почти 40 % всей товарной продукции сельского хозяйства страны. Кроме того, именно в этот период по аналогии с промышленностью был запущен процесс создания многопрофильных межколхозных и колхозно-совхозных производственных объединений, крупных аграрно-промышленных комплексов со своими предприятиями по переработке сельскохозяйственной продукции, производству стройматериалов и откормочных пунктов. Среди пионеров этого движения, созданных в 1969–1970 годах, были Белгородское колхозносовхозное объединение «Птицепром», в состав которого вошли все областные птицефабрики, специализированные птицеводческие совхозы и колхозы и инкубаторноптицеводческие станции, Краснодарское объединение «Мяссвинпром», вобравшее все краевые сахарные заводы и 12 межколхозных откормочных баз, пайщиками которых стали 150 краевых колхозов и совхозов, Тамбовское «Облспецхозобъединение», замкнувшее на себя все руководство межхозяйственными промышленными комплексами и специализированными совхозами и колхозами всей области, и Уральское «Спецхозобъединение» по откорму молодняка крупного рогатого скота, в состав которого вошли более 20 межколхозных откормочных баз[288]. Наконец, в годы VIII-й пятилетки существенно улучшился и состав руководящих кадров колхозно-совхозного производства. К концу 1970 года почти 100 % директоров совхозов и более 80 % председателей правлений колхозов имели высшее или средне-специальное образование, а общая численность специалистов сельского хозяйства выросла на 400 тысяч человек.

По оценкам специалистов (Л. Н. Лазарева, Н. В. Цхададзе[289]), поначалу принятые решения по поддержке и реформированию сельского хозяйства дали заметный эффект: в 1965–1967 годах среднегодовой объем валовой продукции аграрного производства на 15 % превышал аналогичный объем в предыдущем трехлетии, производство сельхозпродукции на душу населения выросло с 3 до 11 %, стоимость сельскохозяйственной продукции — на 20 %, совокупная рентабельность совхозного производства составила 22 %, а колхозного и того больше — 34 %.

В результате негативные тенденции, доставшиеся в наследство от «хрущевских загогулин», удалось переломить. Но этот «реформаторский» эффект оказался непродолжительным. Несмотря на огромные госинвестиции, колоссальные масштабы мелиорации и поставок сельхозтехники и удобрений, плановые показатели VIII-й пятилетки не были достигнуты, поскольку общий объем аграрного производства вырос только на 21 % вместо директивных 25, а среднегодовые темпы роста сельхозпроизводства начали быстро снижаться. Так, если в VIII-й пятилетке они составили 3,9 %, то уже в IX-й — только 2,5 %.

Надо сказать, что в отечественной, в основном либеральной, историографии еще со времен пресловутой горбачевской перестройки (Г. Х. Попов, Р. Г. Пихоя, Р. А. Медведев, Л. М. Млечин, В. А. Мау[290]) утвердился устойчивый штамп, что замедление темпов экономического развития страны, признаки которого стали наблюдаться уже к исходу VIII-й пятилетки, во многом было связано «с осознанным скручиванием» косыгинской реформы в самых верхних эшелонах власти. По их мнению, тоталитарная политическая надстройка, которая рулила всей советской директивной экономикой, смогла довольно быстро и в общем-то легко нейтрализовать все позитивные результаты косыгинской реформы, поскольку консервативная часть высшего руководства страны, прежде всего Л. И. Брежнев, М. А. Суслов, Н. В. Подгорный, Д. Ф. Устинов, А. П. Кириленко и П. Е. Шелест, изначально усматривала в ней реальную угрозу политической стабильности в стране и падения роли партийного аппарата во всей властной вертикали. Поэтому для них события «Пражской весны» стали самым зримым подтверждением этой реальной угрозы, и, используя чехословацкие события как удобный повод для решительных действий, «охранители догматической идеологии» начали откровенно и резко скручивать реформу уже в конце 1960-х годов. При этом ряд представителей этого лагеря, в частности О. А. Ульянова и Г. Х. Попов, считали, что главной причиной краха косыгинской реформы все же стало то, что сама «тоталитарная модель советской экономики, отвергая все передовое и новое, уже исчерпала свой исторический ресурс. Она могла еще какое-то время развиваться по инерции, но в исторической перспективе была обречена», поскольку существовавшие условия организации и управления советским производством не могли обеспечить решения объективно стоящих перед советской экономикой задач». Кроме того, по утверждению Г. Х. Попова, крах косыгинской реформы был во многом связан с тем, что сопротивление ей «шло по всем этажам управления партией и экономикой», особенно партийной бюрократии, давно зараженной «просвещенным волюнтаризмом»[291].

Однако данная оценка грешит явной однобокостью и даже передергиванием фактов, поскольку хорошо известно, что уже тогда косыгинская реформа была подвергнута резкой критике «слева», со стороны очень влиятельной группы советских экономистов, авторов «Системы оптимального функционирования экономики» (СОФЭ/ТОФЭ), которые в тот период окопались в Центральном экономико-математическом институте АН СССР. Именно они, в частности директор ЦЭМИ академик Николай Прокофьевич Федоренко, его заместитель Станислав Сергеевич Шаталин и руководители двух отделов Игорь Яковлевич Бирман и Арон Иосифович Каценелинбойген, которых активно поддержал входивший тогда в политический фавор директор Института США и Канады АН СССР профессор Георгий Аркадьевич Арбатов, предложили в качестве альтернативы косыгинской реформе создать «конструктивную экономико-математическую модель социалистической экономики».

Ряд ученых, в частности профессора Г. Х. Попов и В. Н. Лисовицкий[292], говорили, что этот проект «во многом был близок концепции В. М. Глушкова», поскольку сама идея ОГАС, нацеленная «на ускорение потоков информации», подкреплялась идеей СОФЭ, которая была заточена на «формализацию и ускорение выработки оптимальных решений в процессе обработки первичной информации». Однако их оппоненты, в частности бывший главный редактор журнала «Плановое хозяйство» профессор В. С. Глаголев, уверяют, что затея с «Системой оптимального функционирования социалистической экономики», из которой очень быстро исчезло понятие «социалистической», была самой настоящей аферой[293].

Впервые сама эта концепция, авторами которой были А. И. Каценелинбойген, Ю. В. Овсиенко и Е. Ю. Фаерман[294], была представлена на одной из научно-теоретических конференций в Институте экономики АН СССР в 1967 году. По мнению ее разработчиков, будучи реальной альтернативой «описательной» политэкономии социализма, система ТОФЭ/СОФЭ должна была полностью вытеснить товарное производство, заменив его единой системой экономико-кибернетических операций, что автоматически ставило бы под вопрос только что воссозданную систему отраслевого управления экономикой страны. Причем вполне сознательно политизируя чисто научную дискуссию, авторы этой идеи, главным «забойщиком» которой стал выступать профессор С. С. Шаталин, чуть ли не открыто ставили в вину А. Н. Косыгину и его команде «непростительные уступки империалистам», «пустые заигрывания с Западом», «предательство идей социализма» и «перетаскивание на советскую почву чуждых ей идей конвергенции», чем реально содействовали торможению, а затем и затуханию этой «рыночной» реформы[295]. Хотя позднее сам С. С. Шаталин признавался, что именно «ЦЭМИ стал питомником рыночников, антимарксистов и оптималыциков всех мастей и оттенков, экономометристов и макроэкономистов. И, конечно же, он прочно занял первое место в СССР по экспорту сотрудников в страны со свободно конвертируемой валютой»[296].

В результате возникла многолетняя и очень жаркая дискуссия, которая, по выражению профессора В. С. Глаголева, «далеко вышла за рамки вопроса о народнохозяйственном оптимуме» и довольно быстро переросла в обсуждение «фундаментальных положений политической экономии социализма и теории народнохозяйственного планирования»[297]. Самое активное участие в этой дискуссии, куда поневоле были втянуты даже два секретаря ЦК М. А. Суслов и П. Н. Демичев, приняли не менее влиятельные оппоненты авторов СОФЭ. Во-первых, это были ряд ведущих сотрудников Института экономики АН СССР, в частности заведующий сектором общих проблем политической экономии социализма Яков Абрамович Кронрод; во-вторых, их откровенные антиподы, которые тем не менее также рьяно выступали против концепции СОФЭ, многолетний заведующий кафедрой политэкономии социализма экономического факультета МГУ и его декан Николай Александрович Цаголов и Михаил Васильевич Солодков; и, в-третьих, два заместителя председателя Госплана СССР Александр Васильевич Бачурин и Николай Павлович Лебединский.

Как позднее писал первый и последний премьер-министр СССР В. С. Павлов, такие антиподы, как «антитоварник» Н. А. Цаголов и «товарник» Я. А. Кронрод, «крупнейшие авторитеты своих школ, оба считали СОФЭ… «лысенковским чудом» и утверждали, «что эта теория может привести страну к социально-экономическим катаклизмам»[298]. А другой не менее известный автор и участник тех событий, профессор Г. Х. Попов, защитивший в 1970 году свою докторскую диссертацию «Методологические проблемы теории управления социалистическим общественным производством», вообще утверждал, что, будучи уже тогда сторонником иных (прорыночных) взглядов на проблемы управления, «считал системы СОФЭ и АСУ главными опасностями, чем-то вроде “электронного фашизма”»[299].

Точка в этой бурной дискуссии была поставлена в сентябре 1970 года, когда председатель Госплана СССР Николай Константинович Байбаков, поставив в известность секретаря ЦК П. Н. Демичева, «дал поручение провести широкое научное обсуждение по СОФЭ с участием всех заинтересованных сторон и по его итогам провести расширенное заседание Госплана СССР». К подготовке «круглого стола по СОФЭ» были привлечены А. В. Бачурин, Н. П. Лебединский, Е. И. Капустин, Л. И. Абалкин и ряд других видных экономистов, которые очень убедительно разоблачили аферу с СОФЭ и доказали всю ее несостоятельность.

Например, тот же Н. П. Лебединский, который через год возглавит Главный вычислительный центр Госплана СССР, прямо заявил, что «в экономической литературе, особенно за последние годы, появились ряд концепций, а также моделей, которые не могут быть использованы в практике социалистического планирования. Прежде всего, к ним относится так называемая система СОФЭ, но «СОФЭ и АСПР — понятия несовместимые», так как «они базируются на разных научных принципах и практически исключают друг друга»[300].

Между тем надо напомнить, что «Автоматизированная система плановых расчетов», или АСПР, о которой писал Н. П. Лебединский, стала создаваться еще в начале 1968 года во исполнение очередного Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 1180/420 «О дальнейшем развитии разработки и производства средств вычислительной техники», которое вышло 30 декабря 1967 года. Эту систему, в основу которой была положена совершенно новая экономико-математическая модель межотраслевого баланса, удостоенная в том же году Государственной премии СССР, разработали сотрудники ГВЦ и Научно-исследовательского экономического института Госплана СССР во главе с академиком Анатолием Николаевичем Ефимовым[301]. Причем в рамках АСПР не только разрабатывались многочисленные и разнообразные модели межотраслевого баланса всей союзной экономики, но и создавались укрупненные статические и динамические модели, натурально-стоимостные и межрегиональные межотраслевые балансы и модели, а также велись работы, связанные с экономическим прогнозированием. Поначалу руководство страны и самого Госплана довольно прохладно отнеслось к попыткам возрождения идей В. А. Базарова, В. Г. Громана и Г. А. Фельдмана, рожденных еще в бурных экономических дискуссиях 1920-х годов. Но вскоре идеи прогнозирования, упорно проводимые как самим А. Н. Ефимовым, так и рядом его сотрудников — А. И. Анчишкиным, Ю. А. Беликом и Э. Б. Ершовым, нашли понимание у самого А. Н. Косыгина, что, естественно, придало нужный импульс активизации работы в этом направлении[302].

Тем временем стало известно, что американцы на 1969 год запланировали пуск информационной сети «АРПАНЕТ», эскизный проект которой был создан еще три года назад. Обеспокоившись этим обстоятельством, как уверяет В. М. Глушков, наверху было принято решение создать под руководством председателя ГКНТ СССР академика В. А. Кириллина очередную рабочую комиссию «с участием министра финансов, министра приборостроения и ряда других», которая должна была подготовить проект решения по созданию ОГАС»[303]. В ходе работы этой комиссии «возникла идея создания отдельного Государственного комитета по совершенствованию управления», однако она вызвала резко негативную реакцию министра финансов В. Ф. Гарбузова, который заявил А. Н. Косыгину, что «Госкомупр станет организацией, с помощью которой ЦК КПСС будет контролировать, правильно ли Косыгин и Совет Министров в целом управляют экономикой». Тем не менее этот проект был все же внесен на заседание Политбюро, которое состоялось 30 сентября 1970 года. Но поскольку в это время Л. И. Брежнев находился в Баку на праздновании 50-летия Азербайджана, а А. Н. Косыгин на похоронах египетского президента Г. А. Насера, заседание Политбюро вел М. А. Суслов, и в результате было принято решение «вместо самостоятельного Госкомупра СССР создать Главное Управление по вычислительной технике при ГКНТ, а вместо «научного центра» — ВНИИ ПОУ»[304].

Между тем, как уверяют многие историки и экономисты, главным образом из либерального лагеря, именно тогда началось постепенное «скручивание» косыгинской реформы. Более того, профессор Р. Г. Пихоя[305] утверждает, что фактический отказ от ее проведения был зафиксирован в декабре 1969 года на очередном Пленуме ЦК[306], где в итоговом Постановлении ЦК по докладу Л. И. Брежнева был вновь сделан особый акцент «на привычные командно-административные рычаги управления» и заявлено о необходимости усиления борьбы «со злостным нарушением государственной и трудовой дисциплины», максимального использования всех резервов производства, усиления режима экономии и т. д. Однако, как справедливо заметил профессор А. В. Островский, «ничего подобного нет ни в опубликованном сообщении о декабрьском Пленуме ЦК КПСС 1969 г., ни в архивных материалах этого Пленума», ни в выступлении самого Л. И. Брежнева, который «специально отмечал, что в 1969 году перевод предприятий на новую систему хозяйствования продолжался»[307]. Более того, многочисленные оппоненты Р. Г. Пихои и Ко, в частности Р. М. Нуреев, Ю. В. Латов, О. В. Орусова и другие[308], считают, что, во-первых, процесс «скручивания» реформы начался несколько позже, только в 1972–1973 годах, и, во-вторых, чисто формально косыгинскую реформу «явно никто не отменял, ее как бы разбирали по частям», например, путем увеличения числа утверждаемых плановых показателей, которые уже в 1972 году выросли на 13 %. Кстати, именно тогда в плановые показатели предприятий вернулись две ключевые позиции сталинской экономической модели: задачи по снижению себестоимости продукции и материальных затрат на ее производство. Кроме того, к показателям валовой и товарной продукции прибавилась и реализуемая с учетом выполнения поставок по договорам «нормативно чистая продукция».

Совершенно очевидно, что объяснять причины «скручивания» косыгинской реформы только событиями «Пражской весны», ставшими прямым следствием совершенно провальной экономической «реформы Черника-Шика», о которой подробно поведал профессор Н. Н. Платошкин в своей известной монографии «Весна и осень чехословацкого социализма»[309], совершенно примитивно. Посему целый ряд нынешних авторов (Л. И. Абалкин, В. С. Павлов, В. В. Попов, Н. В. Цхададзе, Р. С. Аллен[310]), совершенно справедливо говорят о том, что процессу свертывания первой косыгинской реформы способствовали и многие существенные недостатки, присущие ей самой, поскольку: 1) чисто формально эта реформа предоставляла государственным предприятиям достаточно широкое поле для маневра, однако все же не смогла создать рачительного хозяина на производстве, поскольку «прибыльная парадигма» так и не смогла преодолеть отчуждение работника от основных средств производства; 2) ущербность этой реформы во многом определялась повальной абсолютизацией прибыли как главного и обобщающего экономического показателя, хотя все прекрасно понимали, что ее можно было получать как за счет оптимизации производства, так и путем искусственного повышения цен и выпуска менее качественной продукции; 3) подавляющее число предприятий были кровно заинтересованы в повышении «рублевого» вала произведенной продукции и увеличении ее себестоимости, что полностью противоречило основам сталинской модели советской экономики; 4) при этом те же госпредприятия были абсолютно не заинтересованы в обновлении своих основных фондов и усовершенствовании технологии производства, поскольку при такой модернизации себестоимость продукции неизбежно снижалась бы, хотя сама норма прибыли определялась именно ее себестоимостью; 5) придав самостоятельность госпредприятиям, которые по-прежнему оставались в рамках конкретных министерств, а, по сути, монополий-корпораций, авторы реформы оторвали их от отраслевых КБ и НИИ, лишив последних производственной базы и доступа к материальным и финансовым ресурсам; 6) фонд заработной платы предприятий стал целиком зависеть не от реального объема произведенной товарной продукции, а от численности их работников, поэтому применение округленно-уравнительного принципа планирования фонда зарплаты автоматически вело к тому, что сокращение их численности также автоматически уменьшало и фонд самой зарплаты; 7) сохранялся старый принцип определения расхода материальных ресурсов на ценовой эквивалент валовой продукции. В результате возникла патовая ситуация: чем выше были материальные затраты, тем было больше «законных» оснований для получения более высокой отпускной цены, что неизбежно приводило к расточительству производственных ресурсов и росту розничных цен; 8) активное стимулирование производства сверхплановой продукции порождало у руководства многих предприятий так называемый «производственный эгоизм», то есть неуемное желание сознательно занизить государственные планы, поскольку их перевыполнение сулило им гораздо больше выгод, чем работа по утвержденным хозяйственным планам; 9) ввиду подобной практики, которая была на руку не только предприятиям, но и их министерствам, в существующий хозяйственный механизм стал внедряться механизм инфляции и «плановой анархии»; 10) нарушение пропорции между ростом производительности труда и резким ростом заработной платы, которая заметно опережала первый показатель, привело к острому потребительскому кризису и обострению проблемы дефицита уже в 1969 году. Прибыли многих хозрасчетных предприятий, которые перестали изыматься в государственный бюджет, стали конвертироваться в наличные рубли и стремительно наполнять потребительский рынок, что, с одной стороны, создало острый дефицит самых ходовых товаров и услуг, а с другой стороны, привело к резкому увеличению личных счетов в сберегательных кассах страны. Достаточно сказать, что в 1965–1970 годах денежные доходы граждан страны выросли на 57 %, а вклады в сберкассы увеличились почти в три раза — с 19 720 до 56 600 млн рублей[311]. При этом, как указал профессор Р. А. Белоусов, к концу VIII-й пятилетки, то есть к концу 1970 года, 62 % всей прибыли, полученной промышленными предприятиями за этот год, было перечислено в бюджет в виде «свободного остатка прибыли» (40 %), платы за фонды (17 %) и рентных (фиксированных) платежей (5 %)[312]. По мнению самого Р. А. Белоусова, который являлся крупнейшим знатоком истории советского ВПК, связано это было главным образом с возникновением денежного дефицита, ставшего прямым следствием нового витка гонки вооружений.

Кроме того, целый ряд авторов, в частности Е. Т. Гайдар и Ю. В. Латов[313], уверяют, что «свертывание косыгинских реформ можно рассматривать… как яркий пример «ресурсного проклятия» страны», которое в конечном итоге «стало не стимулом, а тормозом развития» советской экономики. Явный «рост настороженности брежневского режима к прорыночным инновациям почти совпал с «нефтяным шоком» 1973 года», когда «резкий рост мировых цен на нефть и газ в сочетании с началом активной разработки новых месторождений Западной Сибири (прежде всего Самотлора, где «большую нефть» стали добывать с 1968 года) позволил советскому руководству получать от экспорта энергоресурсов очень высокие доходы» и «за счет этой природной ренты решать многие продовольственные проблемы», в том числе путем импорта зерна.

Традиционная точка зрения, давно представленная во всей научной, научно-популярной и публицистической литературе, состоит в том, что реализация косыгинской реформы «явно улучшила положение в советской экономике», так как за весь послевоенный период именно VIII-я пятилетка, хронологически совпавшая с проведением этой реформы, оказалась самой результативной, о чем зримо говорят такие цифры официальной статистики: за эти годы валовой общественный продукт увеличился на 43 %, произведенный национальный доход — на 46 %, продукция промышленного производства — на 50 %, сельского хозяйства — на 23 %, производительность труда — на 39 %, а реальные доходы на душу населения — на 33 %. В результате процесс снижения темпов роста советской экономики, наблюдавшийся весь период хрущевского правления, был де-факто не только остановлен, но и преодолен. Более того, по мнению целого ряда авторов (А. П. Милюков, Э. Ф. Гизатуллина[314]), «на протяжении всех пяти лет» этой «золотой» пятилетки в СССР «фиксировались рекордные темпы экономического роста, такие же, как в Японии тех лет». Однако в последний период столь радужные оценки косыгинской реформы уже ушли в прошлое, и в настоящий момент существует огромное количество совершенно полярных точек зрения, на которых мы вкратце и остановимся.

Если говорить о западной советологии, прежде всего американской, то, как верно подметила профессор Е. В. Лаптева[315], она изначально была слишком ангажирована, поскольку многие ее представители, даже из университетской среды, работали по правительственным грантам и довольно часто выполняли аналитические обзоры по заказам своих разведслужб, а посему вольно или невольно им приходилось подстраиваться под пожелания своих заказчиков, что делало неизбежным негативные или как минимум критические оценки всей советской экономики. Кроме того, их оценки советской экономической модели, во-первых, базировались в основном только на открытых источниках, а во-вторых, велись с позиций компаративистики, т. е. сравнительного анализа двух хозяйственных систем — так называемой «свободной экономики» буржуазного мира и «командной экономики» советской системы, что также не лучшим образом отразилось на качестве многих работ[316]. Если же говорить по существу, то наиболее крупные работы с оценкой (во многом отрицательной) косыгинской реформы принадлежали советским эмигрантам, которые так или иначе были вовлечены в ее разработку и реализацию[317]. Причем многие зарубежные исследователи (М. Эллман, А. Бергсон, Р. Кембелл, П. Грегори, Р. Стюарт[318]), насочинявшие в 1960-1980-х годах всевозможные теории «корпоративности», «приоритетного планирования» и «административного диктата», всячески пытались доказать, что вся советская экономика, представлявшая собой «одну большую корпорацию, связанную крепкими партийно-бюрократическими узами», была априори неэффективна и нереформируема, и в силу этой базовой причины косыгинская реформа изначально была обречена на провал.

Гораздо позднее, уже в постсоветский период, подобные оценки появились в отечественной и восточноевропейской историографии, в частности в работах Г. Х. Попова, Д. Е. Сорокина и Я. Корнаи[319]. По их мнению, «новые методы хозяйствования, предлагаемые косыгинской реформой, в принципе не могли сработать при сохранении основ советской экономической системы. Их последовательное воплощение в жизнь требовало затронуть ее базовую основу — отношения государственной собственности на средства производства, что, в свою очередь, неизбежно повело бы к изменению всей системы социально-политических отношений». Более того, как заявил Я. Корнаи, один из самых маститых венгерских экономистов, который еще в 1960-1980-х годах читал лекции в Стэнфорде, Принстоне и Гарварде, «социалистическая система сама воспроизводит неразрешимые внутренние противоречия и конфликты и ведет себя иррационально».

Что касается отечественной историографии, то первые работы с анализом косыгинской реформы, принадлежавшие перу Е. Г. Либермана, А. М. Бирмана, Г. Х. Попова, Е. Э. Бейлиной, Н. Ф. Воробьева и А. С. Синявского, вышли еще в 1970-1980-х годах[320]. Но, как верно заметил профессор Г. И. Ханин[321], реальный критический разбор косыгинской реформы начался с выходом в свет в 1990 году сборника статей «Альтернатива: выбор пути»[322], выразившего позицию тогдашней внутрипартийной «левой оппозиции». А до этого момента в советской публицистике и историко-экономической науке было принято «высказывать позитивную оценку косыгинской реформы» с указанием лишь ряда определенных проблем в ее реализации.

В постсоветский же период о косыгинской реформе вышло довольно много публикаций, как откровенно апологетических, принадлежавших, например, перу косыгинского внука А. Д. Гвишиани или помощнику премьер-министра Ю. В. Фирсову, так и довольно критических и даже острополемических — Л. И. Абалкина, М. Ф. Антонова или Г. И. Ханина[323]. Новый интерес к оценке косыгинской реформы вновь возник уже в последнее десятилетие, с момента публикации статьи Ю. М. Голанда и А. Д. Некипелова с явным полемическим названием «Косыгинская реформа: упущенный шанс или мираж?»[324]. Как справедливо заметил профессор С. Е. Мишенин[325], в полемику вокруг этой статьи сразу же включились многие авторы, ряд из которых (Л. Н. Лазарева, М. В. Ульянова, О. А. Ульянова) даже посвятили этой теме целые диссертации[326].

Исходным вопросом, оказавшимся в центре внимания этой дискуссии, стало обсуждение причин косыгинских преобразований. Существует два основных подхода к данной проблеме. В первом случае акцент был сфокусирован на объективных факторах развития советской экономики того периода, в том числе вступления Советского Союза в эпоху научно-технической революции, которая и потребовала срочной интенсификации всех сфер промышленного и аграрного производства. Все сторонники данной точки зрения (Ю. В. Фирсов, Ю. М. Голанд, А. Д. Некипелов, Л. Н. Лазарева, А. П. Терняев[327]) утверждали, что в Советском Союзе была построена командно-административная система управления, которая на рубеже 1950-1960-х годов себя де-факто исчерпала, а посему и потребовались создание новой управленческой конструкции, прежде всего на уровне производств, и перестройка работы всех плановых органов страны снизу доверху. Их оппоненты (Л. Машэ-Суница, М. Ф. Антонов, С. С. Губанов, С. Т. Кремлев, В. Ю. Катасонов[328]), напротив, говорили о том, что, во-первых, косыгинская реформа стала прямым следствием провальных хрущевских реформ, весьма серьезно подорвавших экономику страны, и, во-вторых, новое советское руководство вместо того, чтобы в полном объеме восстановить сталинскую экономическую модель, где главными критериями эффективности выступали показатели роста производительности труда и снижения себестоимости готовой продукции, пошли по пути возрождения буржуазных отношений (где во главу угла были поставлены прибыль и рентабельность) и строительства неонэповской модели госкапитализма образца 1920-х годов, которая и создала базу для буржуазной контрреволюции 1990-х годов[329].

Не менее спорным вопросом являются и результаты косыгинской реформы. Точнее говоря, существует относительный консенсус в оценке качественных результатов этой реформы, имевших двоякий характер, где положительная оценка перехода к хозрасчету соседствует с отрицательной оценкой побочных эффектов этой системы, особенно в вопросах ценообразования и номенклатуры товарной продукции. Но есть большие разногласия в оценке количественных результатов. Например, профессор В. А. Мау утверждает, что положительный эффект VIII-й пятилетки был весьма сомнителен, а профессор Г. И. Ханин вообще назвал ее успехи статистической иллюзией[330]. Более того, вопреки общепринятому мнению о том, что косыгинская реформа имела рыночную направленность, он говорит о том, что практические меры ничего общего с рыночной экономикой не имели и в сравнении с реальными реформами в ряде европейских соцстран вообще выглядели куцыми, поэтому термин «реформа» для косыгинских новаций является «слишком сильным».

Позицию В. А. Мау, а особенно Г. И. Ханина, который считал, что «золотым десятилетием» советской экономики было время V-й и VI-й пятилеток, то есть 1951–1960 года, разделяет и профессор В. Н. Лисовицкий, который, анализируя юбилейный сборник «Народное хозяйство СССР за 70 лет», опубликованный в 1987 году, привел следующую таблицу среднегодовых темпов прироста ВНД в СССР в 1946–1970 годах[331]:

Доцент С. Е. Мишенин в одной из своих крайних публикаций, попытавшись заочно примирить спорящие стороны, заявил о том, что в «цивилизационном плане» (как фактор развития российской цивилизации) косыгинская реформа все же победила. Но цена этой победы еще долго будет предметом анализа ученых, политиков и публицистов, поскольку она, так и не обеспечив стабильность советской системе, все же дала возможность сохранить коридор возможностей для дальнейших социально-экономических экспериментов. Эта точка зрения, как считает сам С. Е. Мишенин, «может в чем-то объединить как сторонников, так и критиков косыгинской реформы и послужить основой для дальнейшей плодотворной научной разработки проблем истории советской экономики»[332].

Однако его коллега профессор Д. Б. Эпштейн говорит о том, что среди трех точек зрения, существующих на косыгинскую реформу, нет и никогда не будет «примирения», поскольку столь глубокие различия во взглядах на реформу объясняются различными политическими и политэкономическими взглядами на социализм как таковой и на содержание таких понятий, как «общественная собственность» и «общественное производство». На его взгляд, сторонники первой точки зрения признают, что «реформа дала существенный позитивный толчок развитию советской экономики в 1965–1970 гг.», а главная причина ее «сворачивания связана с тем, что возросшая самостоятельность предприятий не нравилась партийно-министерской бюрократии». Более того, она повышала «роль А. Н. Косыгина в Политбюро ЦК и тем самым создавала потенциального конкурента Л. И. Брежневу, что никак не могло ему нравиться. В итоге реформу свернули, а А. Н. Косыгина отправили на пенсию». Данную позицию он считает «поверхностно-бюрократической», поскольку ее сторонники во главу угла ставят «отношения внутри управляющей верхушки КПСС». Вторая точка зрения, которую он сам именует «догматически-сталинистской», «отличается радикально негативным отношением к косыгинской реформе», так как все ее сторонники считают, что эта реформа «сделала прибыль главным показателем работы предприятий и тем самым дала простор буржуазным отношениям и теневому капиталу при социализме, извратив саму его суть», что в конечном итоге и погубило СССР. Причем в рамках этой точки зрения, по мнению Д. Б. Эпштейна, есть и «крайняя конспирологическая версия», которая гласит, что, дескать, косыгинская реформа «была диверсией сионистов и сионистского теневого капитала», а сам Е. Г. Либерман был членом сионистского подполья в Харькове. Наконец, третья, «экономико-реформистская позиция», которую разделяет и сам Д. Б. Эпштейн, состоит в том, что «косыгинская реформа имела плюсы и минусы, но длительный период ее развития», вплоть до отставки А. Н. Косыгина, показал, что «для существенного повышения эффективности социалистической экономики был необходим более решительный поворот к самостоятельности предприятий и развитию регулируемых рыночных отношений», однако «это противоречило догматичным политэкономическим установкам того периода»[333].

Надо сказать, что в современной литературе сочинено немало различных баек про брежневскую эпоху, которые, увы, уже давно и прочно вошли не только в общественный обиход, но и в историографию. Одна из таких баек, которую сочинил известный фантазер Р. А. Медведев, а затем, к большому сожалению, подхватили и целый ряд других авторов, в частности Н. Н. Ефимов, Ф. И. Раззаков и Д. О. Чураков[334], состоит в том, что вскоре после окончания декабрьского 1969 года Пленума ЦК, на котором Л. И. Брежнев выступал с докладом «О практической деятельности Политбюро ЦК КПСС в области внешней и внутренней политики»[335], внутри Политбюро возникла некая «антибрежневская группировка» в составе М. А. Суслова, А. Н. Шелепина и К. Т. Мазурова, которые якобы, озаботившись тем, что генсек в некоторых положениях своего доклада допустил ряд «отхождений от теории марксизма-ленинизма», стал проявлять «излишнюю самостоятельность» и игнорировать мнение других членов высшего руководства, написали в Политбюро записку, где осудили поведение Л. И. Брежнева и предложили обсудить данный вопрос на ближайшем, мартовском, Пленуме ЦК. Узнав об этом, Л. И. Брежнев понял, что дело может принять очень нежелательный для него оборот и стоить ему поста генсека, отложил проведение очередного Пленума ЦК и срочно выехал в Белоруссию, где под началом министра обороны СССР маршала А. А. Гречко шли военные учения под кодовым названием «Двина». Прибыв в Минск в середине марта 1970 года, он сразу встретился на одном из секретных объектов Министерства обороны с высшим генералитетом и получил от них полную поддержку, поскольку все руководство Вооруженных сил СССР терпеть не могло «серого кардинала». Окрыленный такой поддержкой, генсек вернулся в Москву и на ближайшем заседании Политбюро ЦК проинформировал своих соратников о итогах этой поездки. В результате М. А. Суслов и Ко отозвали свою записку и больше к этому вопросу никогда не возвращались.

Однако дело в том, что такой записки, как, впрочем, и такой группировки, в природе никогда не существовало. Во-первых, как ни старались целый ряд историков, ее, даже в черновом варианте, не удалось обнаружить ни в одном из партийных архивов. А во-вторых (и самое главное), существование такой записки в категорической форме опроверг сам А. Н. Шелепин, который в одном из своих последних телеинтервью в 1993 году, отвечая на конкретный вопрос об этой записке, дословно заявил следующее: «Чтоб я с Сусловым подписывал записку, упаси бог, я с ним за руку не видался»[336]. Отрицал наличие такой записки и Г. И. Воронов, который в своем интервью заявил, что «Суслов не мог стать в таком деле инициатором», да и «Мазуров навряд ли способен был на такую активность»[337].

Между тем фактический разгром шелепинской группировки в верхних эшелонах власти хронологически совпал по времени с подготовкой к новому партийному съезду, которому сам генсек придавал особое значение. Уже в середине июля 1970 года по сообщению Л. И. Брежнева Пленум ЦК принял Постановления «О созыве очередного XXIV съезда КПСС»[338], а затем уже в начале декабря того же года еще один Пленум ЦК по предложению того же Л. И. Брежнева принял новое Постановление «О дате созыва XXIV съезда КПСС»[339], которая была назначена на 30 марта 1971 года. Наконец, за неделю до созыва съезда прошел еще один Пленум ЦК, члены которого по докладам Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина приняли два Постановления — «Об отчете ЦК КПСС XXIV съезду» и «О докладе XXIV съезду КПСС “О директивах XXIV съезда КПСС по девятому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 гг.”»[340]. Причем, по уверениям В. Е. Семичастного[341], оба документа впервые были приняты без каких-либо прений, в результате чего Пленум, на который «забыли» пригласить более 50 членов ЦК, продлился всего 40 минут и вылился «в чистой воды комедию». Более того, его созыву предшествовали сразу две детективные истории. Первая из них была связана с фигурой самого В. Е. Семичастного, который, будучи членом ЦК, должен был ехать в Москву для участия в работе этого партийного форума. Однако высшее руководство Украинской ССР в лице Первого секретаря ЦК КПУ П. Е. Шелеста и главы республиканского правительства В. В. Щербицкого всячески (сначала по-хорошему, а затем и по-плохому) уговаривало его этого не делать, но он их не послушался и все же приехал на Пленум ЦК. А вторая история была связана с фигурой первого секретаря Мордовского обкома партии Петра Матвеевича Елистратова. Он, будучи кандидатом в члены ЦК, тоже приехал в Москву, где за день до проведения Пленума встретился сначала с А. Н. Шелепиным, а затем и с В. Е. Семичастным. Сам П. М. Елистратов, которому на тот момент стукнуло всего 53 года, слыл довольно опытным партработником, который до Саранска успел поработать и первым секретарем Херсонского обкома КПУ (1956–1962), и вторым секретарем ЦК Компартии Азербайджана (1962–1968), сменив на этом посту как раз самого В. Е. Семичастного. По его воспоминаниям, во время их уличной беседы, продолжавшейся два часа в сопровождении сотрудников «наружки», П. М. Елистратов поведал о том, что во время прений по докладу Л. И. Брежнева на Пленуме ЦК он намерен взять слово и выступить с «критикой генсека». Однако той же ночью в его гостиничный номер «спустились его друзья по работе в Азербайджане» Г. А. Алиев и С. К. Цвигун, которые заказали дружеский ужин, закончившийся для П. М. Елистратова не только больничной койкой в ЦКБ, но и отставкой с поста первого секретаря и неизбранием в новый состав ЦК. Кстати, ровно об том же в своих воспоминаниях писал и А. Н. Шелепин, который, как он уверяет, во время личной встречи «уклонился от обсуждения» тезисов его выступления на Пленуме ЦК[342].

Сам XXIV съезд КПСС, состоявшийся в Москве в помпезном Кремлевском дворце 30 марта — 9 апреля 1971 года, прошел по традиционному сценарию. На съезде прозвучали всего три доклада — Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина и главы ЦРК Г. Ф. Сизова, — в обсуждении которых приняли участие почти 60 делегатов съезда, не считая внушительного числа именитых зарубежных гостей, в основном лидеров «братских» компартий. Единственной изюминкой этого съезда стало принятие так называемой «Программы мира», о которой более подробно мы поговорим в отдельной главе, целиком посвященной важнейшим этапам и ключевым событиям внешней политики брежневской эпохи.

Как всегда, в последний день работы съезда прошли выборы в новый состав Центрального комитета и Центральной ревизионной комиссии (ЦРК) КПСС, по итогам которых членами ЦК стали 241 человек, кандидатами в члены ЦК 155 человек, а членами ЦРК 81 человек[343]. А во второй половине дня, также по устоявшейся традиции, прошел и организационный Пленум обновленного состава ЦК, на котором были избраны его руководящие органы — Политбюро и Секретариат ЦК. Число полноправных членов Политбюро увеличилось с 11 до 15, то есть к членам прежнего Политбюро, избранного в еще 1966 году, — Л. И. Брежневу, Г. И. Воронову, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгину, Ф. Д. Кулакову, К. Т. Мазурову, А. Я. Пельше, Н. В. Подгорному, Д. С. Полянскому, М. А. Суслову, П. Е. Шелесту и А. Н. Шелепину — добавились четыре новых. Причем трое из них — В. В. Гришин, Д. А. Кунаев и В. В. Щербицкий — были просто повышены в своем статусе и переведены из кандидатов в члены Политбюро, а Ф. Д. Кулаков, минуя «кандидатский предбанник», сразу стал членом высшего партийного ареопага. Что касается кандидатов в члены Политбюро, то, с одной стороны, их число естественно сократилось, а с другой стороны, осталось неизменным в персональном плане, так как Ю. В. Андропов, П. Н. Демичев, П. М. Машеров, В. П. Мжаванадзе, Ш. Р. Рашидов и Д. Ф. Устинов были утверждены Пленумом ЦК в своем прежнем статусе. Что касается Секретариата ЦК, то его состав остался неизменным со времен последнего обновления, которое состоялось в начале апреля 1968 года: Генеральный секретарь Л. И. Брежнев, П. Н. Демичев, И. В. Капитонов, К. Ф. Катушев, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаков, Б. Н. Пономарев, М. С. Соломенцев, М. А. Суслов и Д. Ф. Устинов. Таким же неизменным осталось и распределение обязанностей между секретарями ЦК: М. А. Суслов, будучи по факту вторым секретарем ЦК, и П. Н. Демичев курировали всю идеологию, А. П. Кириленко и М. С. Соломенцев отвечали за всю тяжелую промышленность и транспорт, Д. Ф. Устинов по-прежнему курировал весь ВПК, Ф. Д. Кулаков руководил аграрным комплексом, И. В. Капитонов отвечал за кадровую работу, а Б. Н. Пономарев и К. Ф. Катушев, возглавляя два Международных отдела ЦК, курировали отношения со всем рабочим и коммунистическим движением, в том числе с правящими коммунистическими партиями соцстран.

Анализ персонального состава этих ключевых органов власти позволяет как минимум сделать три вывода. Во-первых, внутри Политбюро ЦК пока еще сохранялись «конкурирующие» группировки — Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина и Н. В. Подгорного — и до нового «культа» очередного генсека было еще далеко. Вместе с тем вхождение в состав Политбюро ЦК новых полноправных членов серьезно укрепило позиции генсека, ослабив позиции всех его конкурентов. Во-вторых, реальную опору власти генсека составлял Секретариат ЦК, где, по свидетельству К. Т. Мазурова, он в предварительном порядке согласовывал с М. А. Сусловым, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаковым, Д. Ф. Устиновым и другими секретарями ЦК все вопросы, выносившиеся на заседания Политбюро ЦК[344].

В-третьих, всем было очевидно, что избрание В. В. Щербицкого полноправным членом Политбюро рано или поздно поставит жирный крест на политической карьере П. Е. Шелеста, который в своих дневниковых записках не раз именовал своего визави «сухарем», «чурбаном» и «иезуитом»[345].

Серьезно укрепив свои позиции в Политбюро, Л. И. Брежнев практически сразу начал атаку на самых непримиримых оппонентов, давно вызывавших у него жгучую изжогу. Первой жертвой этой атаки стал не в меру строптивый глава российского правительства Геннадий Иванович Воронов, который, по воспоминаниям многих современников и коллег, отличался довольно крутым нравом и задиристым характером[346]. Судя по всему, отношения между ним и генсеком не заладились с самого начала, поскольку Г. И. Воронов не считал Л. И. Брежнева достойным лидером страны и часто конфликтовал с ним, даже по всяким пустякам. В частности, он открыто выступал против ликвидации МООП РСФСР и назначения Н. А. Щелокова на пост главы МООП СССР, жестко спорил по вопросам строительства Камского автозавода в Набережных Челнах, возведения Чебоксарской ГЭС на Средней Волге и другим крупным и принципиальным вопросам[347]. Сам генсек, а особенно его ближайший круг, в частности А. М. Александров-Агентов и Г. Э. Цуканов, платили российскому премьеру той же монетой и почти всегда, получая от него пространные замечания ко всем документам, исходящим из аппарата генсека, презрительно называли его «писатель». Немаловажным было и то, что к тому времени Г. И. Воронов успел испортить отношения и с целым рядом руководителей союзного правительства, в частности с Д. С. Полянским, который вслед за Л. И. Брежневым в крайне резкой форме высказался против его предложений об организации «коллективного подряда» и «безнарядных звеньев» на селе. Наконец, у Г. И. Воронова так и не сложились отношения со многими первыми секретарями областных и краевых партийных комитетов, которым, с одной стороны, претили его «ученость» и «занудство», а с другой стороны, его жесткий, а порою крайне резкий стиль руководства и постоянные окрики на подчиненных[348]. Вместе с тем до поры до времени Л. И. Брежнев все же нуждался в поддержке Г. И. Воронова, который, в отличие от Н. В. Подгорного и П. Е. Шелеста, разделял его позицию по проблемам «разрядки» в отношениях с США[349].

Первым, но вполне зримым «звонком» для Г. И. Воронова стало то, что в день своего 60-летия, 31 августа 1970 года, он, в отличие от всех своих коллег по Политбюро, так и не был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Хотя по специальному положению, принятому еще при Н. С. Хрущеве, все члены высшего партийно-государственного руководства по достижении указанного возраста автоматически получали именно эту высокую награду. Однако Г. И. Воронов, проглотив эту довольно обидную оплеуху, продолжал открыто фрондерствовать и в середине июня 1971 года на одном из заседаний Политбюро поставил вопрос о том, чтобы кандидатуры первых секретарей российских обкомов и крайкомов партии, а также глав исполкомов областных и краевых советов должны проходить согласование в Совете Министров РСФСР, но не был поддержан большинством своих коллег. Вероятно, этот демарш российского премьера стал последней каплей, переполнивший чашу терпения генсека, и вскоре было принято «нужное» решение по Г. И. Воронову, которое, судя по рабочим записям Л. И. Брежнева, он заранее согласовал с рядом влиятельных членов Политбюро ЦК, в частности с М. А. Сусловым, А. Н. Косыгиным, Н. В. Подгорным, А. П. Кириленко, В. В. Щербицким, К. Т. Мазуровым, А. Я. Пельше и Д. А. Кунаевым[350].

В конце июля 1971 года на заседании Политбюро ЦК по предложению Л. И. Брежнева был рассмотрен вопрос о работе Комитета народного контроля СССР, и по итогам обсуждения этого вопроса было признано целесообразным сменить его руководителя. Прежний глава КНК Павел Васильевич Кованов, которого по-прежнему считали скрытым «шелепинцем», был отправлен на пенсию, а его кресло занял Г. И. Воронов. При этом новым главой российского правительства был назначен очередной брежневский фаворит — секретарь ЦК Михаил Сергеевич Соломенцев, который уже в ноябре того же 1971 года на очередном Пленуме ЦК был утвержден кандидатом в члены Политбюро ЦК. Как вспоминал М. С. Соломенцев, о своем новом назначении он узнал, будучи на больничной койке, из телефонного звонка генсека, сообщившего ему о том, что при обсуждении разных кандидатур на пост российского премьера все коллеги по Политбюро «единогласно поддержали его кандидатуру»[351]. Сам М. С. Соломенцев предпринял робкую попытку отказаться от столь лестного предложения, заявив генсеку, что он «промышленник», а во главе российского правительства сейчас нужен «аграрник», поскольку ахиллесовой пятой всей российской экономики является сельское хозяйство. Однако Л. И. Брежнев сразу отклонил этот довод своего собеседника, и уже в начале августа 1971 года на сессии Верховного Совета РСФСР по предложению М. А. Суслова М. С. Соломенцев был утвержден в должности председателя Совета Министров РСФСР, в которой он проработает до конца июня 1983 года.

Надо сказать, что первоначально Г. И. Воронов, сохранивший свое членство в Политбюро, довольно спокойно принял это назначение и, «вооружившись» знаменитыми ленинскими статьями «Лучше меньше, да лучше» и «Как нам реорганизовать Рабкрин», задумал реформировать этот орган и придать ему реальный аппаратный вес. По просьбе Л. И. Брежнева он даже подготовил целую записку по данному вопросу для обсуждения на Политбюро и полетел с ней в Пицунду на одну из госдач к генсеку. Однако вместо содержательного разговора весь вечер был «потрачен» на морские ванны, обильный ужин с выпивкой и любимого доминошного «козла». При этом, как бы между делом, Л. И. Брежнев дал понять своему гостю, что «не видит никакой пользы от народного контроля», поскольку сейчас нет нового Л. З. Мехлиса, «которого все боялись»[352]. Вернувшись в Москву, Г. И. Воронов написал заявление с просьбой о переводе на пенсию, однако она была отклонена.

Следующей жертвой генсека стал не менее строптивый Первый секретарь ЦК Компартии Украины Петр Ефимович Шелест, отставка которого стала результатом хорошо спланированной закулисной интриги и готовилась лично генсеком довольно давно, как минимум с лета 1970 года. Судя по дневнику самого П. Е. Шелеста, операция по его устранению была начата в середине июля 1970 года, когда многолетний глава республиканского КГБ генерал-полковник Виталий Федотович Никитченко, занимавший эту должность аж с 1954 года, под благовидным предлогом был переведен в Москву начальником Высшей школы КГБ СССР, а в его кресло сел давний брежневский приятель Виталий Васильевич Федорчук, который приехал в Киев в сопровождении генерала армии С. К. Цвигуна[353]. Это назначение осложнило положение, да и работу не только самого П. Е. Шелеста, но также многих первых секретарей украинских обкомов, горкомов и райкомов партии. Начались масштабные перестановки во многих областных УКГБ и создание десятков новых районных и городских отделов КГБ, что неизбежно вызвало недовольство многих партработников. Хотя, как справедливо заметил В. Е. Семичастный, бывший в ту пору первым заместителем главы Совета Министров УССР, В. В. Федорчука «отправили в Киев, чтобы он выжил Шелеста, это была главная задача, чтобы освободить место для Щербицкого». А чтобы эта смена в КГБ прошла без сучка и без задоринки, Л. И. Брежнев на пути в одну из европейских стран специально остановился в Киеве и на вокзальном перроне в течение 20 минут лично уговаривал В. Ф. Никитченко перебраться в Москву[354].

Затем в конце февраля 1971 года по личному поручению Л. И. Брежнева в Киев приезжал Ю. В. Андропов, с которым, как утверждает сам П. Е. Шелест, состоялась очень откровенная беседа по многим ключевым вопросам, в том числе ситуации в Политбюро. Причем, фиксируя в своих дневниках сам факт состоявшегося разговора, П. Е. Шелест подметил три характерных детали: во-первых, что ему «было хорошо известно, что еще тогда Брежнев замышлял переместить меня на другую работу», так как «на Украине я ему очень сильно мозолил глаза»; во-вторых, что он вполне осознано говорил со своим визави довольно откровенно, а порой и резко, зная о том, что «содержание и даже подробности нашего разговора Андропов передаст Брежневу», и, в-третьих, что эта беседа для него «даром не пройдет»[355].

Через две недели П. Е. Шелест получил еще один сигнал о шаткости своего положения. На сей раз недобрую «весть» принес ему сам Н. В. Подгорный, который в телефонном разговоре не только пожурил его за выход нашумевшей книги «Україно наша Радянська», но и поведал ему, что в Москве «некоторые деятели» на этом «сознательно подыгрывают», возбуждая антиукраинскую тему. Наконец, третий сигнал последовал уже на самом партийном съезде, в кулуарах которого, по уверениям П. Е. Шелеста, «было много разговоров» о его переезде в Москву на новую работу. Зримо чувствуя, что вокруг его персоны «происходит какая-то возня», он заявил, что «на эту тему никто разговоров с ним не вел», но «избрание Щербицкого в состав Политбюро — это сигнал не в мою пользу»[356]. А чуть позже, в январе 1972 года, через близкого к себе секретаря ЦК КПУ по идеологии Федора Даниловича Овчаренко П. Е. Шелест получил информацию, что против него «сговариваются» второй секретарь ЦК КПУ Иван Кондратьевич Лутак и глава Президиума Верховного Совета УССР Александр Павлович Ляшко, хотя «все это идет из Москвы, от «руководства — через КГБ». Наконец в конце того же месяца состоялся «крупный разговор» П. Е. Шелеста с И. К. Лутаком, по итогам которого Первый секретарь ЦК КПУ записал в своем дневнике, что его собеседник — обычная марионетка, которая лишь исполняет указания Москвы, идущие «со стороны Брежнева и Суслова», и что над ним «сгущаются тучи», ибо им «не нравятся мои откровенность и прямота постановки многих вопросов». Одновременно П. Е. Шелест фиксирует в своем дневнике и тот показательный факт, что с приходом В. В. Федорчука к руководству республиканским КГБ резко активизируется работа по самым крикливым диссидентам и видным представителям свидомой интеллигенции, в частности В. П. Некрасову, И. М. Дзюбе и И. М. Гончару.

Между тем 30 марта 1972 года состоялось знаковое заседание Политбюро ЦК, где среди прочих вопросов (за пределами повестки дня) обсуждалась и записка Ю. В. Андропова «О вражеской пропаганде и задачах идеологической борьбы», где он, в частности, потребовал предоставить КГБ более широкие права в борьбе с националистами и диссидентским движением. П. Е. Шелест довольно остро выступил по данному вопросу, а Л. И. Брежнев во время этого выступления «подал несколько реплик». Одна из этих «реплик» была связана с книгой самого П. Е. Шелеста «Україно наша Радянська», в которой якобы «воспевается казачество» и «пропагандируется анархизм», что, кстати, было не так далеко от истины. Вторая «реплика» касалась того, что в ЦК КПУ «так и не приняли решительных мер» по опасному «трактату» И. М. Дзюбы «Интернационализм или русификация?», опубликованному еще в 1965 году[357]. И, наконец, третья «реплика» генсека касалась того, что «на западе Украины кое-где поднимают голову бандеровцы и оуновцы». Во время дискуссии по этому вопросу целый ряд выступающих, в частности М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, М. С. Соломенцев, П. Н. Демичев и В. В. Щербицкий, отличились «антиукраинскими пассажами», что вызвало бурную реакцию не только П. Е. Шелеста, но и самого Н. В. Подгорного. Поэтому Л. И. Брежнев не раз вставал из председательского кресла и, подходя к Первому секретарю ЦК КПУ, «дружески» клал ему руку на плечо, пытаясь якобы поддержать его. Хотя, конечно, сам П. Е. Шелест прекрасно понимал, кто был реальным «заказчиком» всех этих речей, в том числе «предательского выступления В. В. Щербицкого», который «совсем себя раскрыл как подхалим, карьерист и беспринципный человек». Именно после этого заседания, которое оставило «очень тяжелый осадок», П. Е. Шелест сделал в своем дневнике такую запись: «Я впервые задумался, как быть дальше, и пришел к выводу, что надо уходить, ибо в таком ералаше дальше работать было невозможно»[358].

Развязка наступила 19 мая 1972 года, когда во время очередного Пленума ЦК Л. И. Брежнев пригласил П. Е. Шелеста на приватный разговор в комнату Президиума, в ходе которого под предлогом «омоложения кадров» предложил ему переехать на другую работу в Москву, где у него «будет все», в том числе его «личная дружба» и совместные «поездки на охоту». Однако П. Е. Шелест с ходу заявил, что готов уйти на пенсию и не создавать проблем генсеку. В ответ на это Л. И. Брежнев пожурил своего визави, напомнив ему аналогичную «выходку» Г. И. Воронова, и заявил, что он предлагает ему пост «зам. главы союзного правительства», который будет «заниматься промышленностью, в том числе военной». После этого «с большой болью в сердце» П. Е. Шелест дал добро на свой переезд в Москву, чем вызвал неописуемый восторг генсека.

Вечером того же дня состоялось заседание Политбюро ЦК, где Л. И. Брежнев сообщил о состоявшемся разговоре, итоги которого, как считает П. Е. Шелест, заранее были известны только пяти членам высшего ареопага — А. Н. Косыгину, М. А. Суслову, Н. В. Подгорному, В. В. Щербицкому и Д. А. Кунаеву. Однако все «было разыграно как по нотам» и вскоре в Протоколе решения Политбюро ЦК появился еще один пункт за № 47 «Об утверждении тов. Шелеста П. Е. заместителем председателя Совета Министров СССР и об освобождении его от обязанностей Первого секретаря ЦК Компартии Украины»[359].

Кстати, на том же майском Пленуме ЦК, где по докладам Л. И. Брежнева и И. В. Капитонова были приняты два Постановления ЦК — «О международном положении» и «Об обмене партийных билетов», состав кандидатов в члены Политбюро был пополнен секретарем ЦК Б. Н. Пономаревым, который уже давным-давно курировал международное рабочее движение и связи со всеми компартиями буржуазных держав[360].

Что касается его сменщика на Украине, то, как вспоминал сам П. Е. Шелест, во время его разговора с Л. И. Брежневым он посоветовал ему «на пост первого секретаря брать Ляшко», «на второго — Иващенко из Харькова (правильно Ващенко — Е. С.) или Дегтярева из Донецка», а на пост председателя Президиума Верховного Совета УССР «Лутака или Кальченко»[361]. По всем этим рекомендациям Л. И. Брежнев промолчал, однако «по первому секретарю не выдержал» и заявил: «у нас там есть член Политбюро». Этим членом, как известно, был давний брежневский товарищ, глава украинского правительства В. В. Щербицкий.

25 мая 1972 года, как только П. Е. Шелест «силком» покинул Киев и уехал на новое место службы в Москву, по указанию М. А. Суслова был срочно созван организационный Пленум ЦК КПУ, на котором были решены все важнейшие кадровые вопросы. Итак, новым Первым секретарем ЦК КПУ был избран Владимир Васильевич Щербицкий, который, по мнению Москвы, «твердо стоял на позициях Богдана Хмельницкого», главой Совета Министров УССР стал Александр Павлович Ляшко, а в кресло председателя Президиума Верховного Совета УССР была усажена компромиссная фигура Ивана Самойловича Грушецкого, занимавшего до этого пост председателя Партийной комиссии при ЦК КПУ.

В середине июля 1972 года, как явствует из рабочих и дневниковых записей Л. И. Брежнева[362], находясь на отдыхе в Нижней Ореанде, он провел встречу с В. В. Щербицким и А. П. Ляшко, которая была посвящена вопросам сельского хозяйства, в частности хлебозаготовкам и животноводству, и продолжалась более 5 часов. Этим же острым проблемам были посвящены и его телефонные разговоры с Д. А. Кунаевым, Д. С. Полянским и Ф. Д. Кулаковым, поскольку во время аномальной летней жары во многих регионах страны установилась жуткая засуха, а в ряде регионов, например в Тюмени, напротив, все лето шли проливные дожди. После проведенных консультаций Л. И. Брежнев тут же сел писать записку в Политбюро с перечнем конкретным мер по спасению урожая, которая в тот же день, 20 июля 1972 года, была одобрена на заседании высшего ареопага под председательством А. П. Кириленко, оставшегося «на хозяйстве» в Москве, и сразу разослана во все рескомы, крайкомы и обкомы партии для принятия срочных и конкретных мер.

Судя по тому же брежневскому дневнику, весь август 1972 года, помимо встреч в Г. Гусаком, Э. Хонеккером и Н. Чаушеску, которые тоже отдыхали в Крыму, генсек постоянно контролировал уборку урожая и заготовку кормов и периодически созванивался по всем этим вопросам с секретарями крайкомов и обкомов партии, а также рядом членов высшего руководства, в том числе с А. П. Кириленко, Д. А. Кунаевым, Ф. Д. Кулаковым и М. С. Соломенцевым. А 25 августа он отправился в 10-дневную рабочую поездку по стране, в ходе которой посетил Барнаул, Красноярск, Новосибирск, Омск, Кокчетав, Алма-Ату и Ташкент[363].

Между тем 10 октября 1972 года с поста секретаря ЦК КПУ по идеологии был снят Федор Данилович Овчаренко, которого в Москве считали главным «украинствующим», поскольку именно с его подачи были напечатаны роман Олеся Гончара «Собор» (1968) и две научные монографии: Елены Апанович «Вооруженные силы Украины первой половины XVIII века» (1970) и Раисы Иванченко «Михаил Драгоманов в общественно-политическом движении России и Украины» (1971), которые были крайне негативно оценены в Москве как ярчайшие образчики свидомого национализма. Тогда же на место главного идеолога украинской Компартии пришел заместитель министра высшего образования УССР, доктор исторических наук, профессор Валентин Ефимович Маланчук[364], который стал вести непримиримую борьбу против любых проявлений украинского национализма, поскольку его отец, будучи первым секретарем Лопатинского райкома КПУ во Львовской области, еще в феврале 1945 года был убит бандеровцами.

Кстати, в это же время Л. И. Брежневу пришлось лечь на операцию в ЦКБ, которую, как он сам написал в своем дневнике, «откладывали три месяца из-за внутренних дел — главным образом сельско/хоз-х»[365]. После проведенной операции последовали «10 мучительных дней без живой связи с товарищами», хотя через «прикрепленных» они передавали ему «приветы и пожелания».

Что касается самого П. Е. Шелеста, то первоначально в личном разговоре с А. Н. Косыгиным он предложил ему взять на себя «самое тяжелое в народном хозяйстве — топливо и энергетику». Однако он отказался от данного предложения, мотивируя тем, что «плохо знает эти отрасли». И вечером того же дня, то есть 26 мая, находясь в подавленном состоянии, П. Е. Шелест написал в Политбюро ЦК заявление о своей отставке со всех постов[366]. Однако ряд членов Политбюро, которым он поведал о заявлении, в частности Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский и А. Н. Шелепин, отговорили его от столь скороспелого шага. А буквально через день А. Н. Косыгин сообщил ему, что он как заместитель главы правительства будет курировать министерства общего машиностроения (С. А. Афанасьев) и тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения (В. Ф. Жигалин). Но уже через день Л. И. Брежнев сам позвонил П. Е. Шелесту и сообщил ему, что «все решено так, как хотел он», и теперь ему предстоит координировать работу аж целых девяти союзных министерств: путей сообщения (Б. П. Бещев), морского флота (Т. Б. Гуженко), речного флота (С. А. Кучкин), транспортного строительства (Е. Ф. Кожевников), связи (Н. Д. Псурцев), лесной, целлюлозной и деревообрабатывающей промышленности (Н. В. Тимофеев), автомобильной промышленности (А. М. Тарасов), здравоохранения (Б. В. Петровский) и медицинской промышленности (П. В. Гусенков).

Следующей «жертвой» брежневских чисток в Политбюро стал Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Василий Павлович Мжаванадзе, занимавший свой пост с сентября 1953 года. Его отношения с Л. И. Брежневым носили вполне дружелюбный и ровный характер, и на протяжении 15 лет их совместной работы в Президиуме, а затем и в Политбюро ЦК каких-либо серьезных стычек между ними не случалось. Вместе с тем в последние годы престарелый В. П. Мжаванадзе уже утратил прежнюю хватку и все больше и чаще передоверял решение крупных вопросов либо своей супруге Виктории Федоровне Терешкевич, которую за глаза все называли «царицей Викторией»[367], либо ближнему кругу, прежде всего секретарю ЦК Шоте Илларионовичу Чануквадзе. Именно это обстоятельство и сыграло злую шутку в судьбе самого В. П. Мжаванадзе.

С одной стороны, всей Грузии уже порядком надоели алчность и всевластие «царицы Виктории», которая в последние годы, по сути дела, вершила всю кадровую политику во властных кабинетах республики. А с другой стороны, против В. П. Мжаванадзе стали плести «заговор», во главе которого стояли многолетний глава грузинского КГБ генерал-полковник Алексей Николаевич Инаури, секретарь ЦК Шота Илларионович Чануквадзе и министр внутренних дел Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Причем, как утверждают ряд авторов (Ф. И. Раззаков[368]), сам этот «заговор» был инспирирован в Москве главами двух давно конкурирующих ведомств — Ю. В. Андроповым и Н. А. Щелоковым, каждый из которых преследовал свои личные цели.

Судя по всему, в Москве уже давно приглядывались к Э. А. Шеварднадзе, который в мае 1965 года сменил своего шефа генерал-майора О. А. Кавтарадзе на посту министра охраны общественного порядка Грузинской ССР. Именно тогда в Тбилиси и в Москве многие отметили не только его амбициозность и особое служебное рвение, но и полную решимость начать реальную борьбу с коррупцией, давно поразившей многие эшелоны грузинской власти. Именно это обстоятельство подвигло Ш. И. Чануквадзе, который был по сути вторым человеком в грузинском ЦК, сделать ставку на молодого и перспективного министра. Именно его руками он и собрался убрать В. П. Мжаванадзе даже несмотря на то, что его старший брат, Ипократ Амвросиевич Шеварднадзе, бывший в то время секретарем Тбилисского горкома партии, давно дружил с главой республики семьями.

Операция по устранению В. П. Мжаванадзе вступила в решающую стадию, когда в конце января 1972 года от обширного инфаркта скончался старший брат Э. А. Шеварднадзе. А буквально через месяц, 22 февраля 1972 года, было принято Постановлении ЦК КПСС «Об организаторской и политической работе Тбилисского горкома партии», которое тогдашний заместитель заведующего Международным отделом ЦК Анатолий Сергеевич Черняев в своем дневнике назвал «жутким», поскольку в его закрытой части речь шла о «взяточничестве, семейственности, грабежах и распаде всякой законности»[369]. Естественно, после выхода такого «жуткого» Постановления прежнее руководство столичного горкома было сразу отправлено в отставку и первым секретарем Тбилисского горкома партии был назначен Э. А. Шеварднадзе с сохранением за ним поста министра внутренних дел Грузинской ССР.

Как ни странно, этот документ стал полной неожиданностью для Первого секретаря грузинского ЦК, но предлогом для отстранения В. П. Мжаванадзе от власти стал все же не он, а роковая связь его супруги с главой грузинских «цеховиков», подпольным миллионером Отари Лазишвили, который незадолго до этого одарил «царицу Викторию» дорогущим антикварным перстнем с большим бриллиантом, находившимся в розыске Интерпола[370]. Буквально через месяц после выхода этого Постановления по отмашке Москвы в Грузии была проведена масштабная милицейско-чекистская операция по разгрому обувных и швейных фабрик всех «цеховиков», аресту О. М. Лазишвили и ряда его подельников и изъятию у «царицы Виктории» того самого антикварного перстня.

Завершающая стадия смены власти в Грузии произошла в начале августа, когда, во-первых, новым главой грузинского МВД был назначен Константин Еремеевич Кетиладзе; во-вторых, на работу в Тбилиси был переведен глава абхазского правительства Павел Георгиевич Гилашвили, который должен был сменить Э. А. Шеварднадзе на посту Первого секретаря столичного горкома; а в-третьих, сам В. П. Мжаванадзе был срочно вызван в Москву для приватного разговора с Л. И. Брежневым. В ходе состоявшейся беседы генсек, выложив все карты на стол, посоветовал ему добровольно подать в отставку и уйти на покой. Понятно, что в этой ситуации В. П. Мжаванадзе покорился судьбе и заверил старого товарища, что исполнит пожелание «боевого соратника и друга».

29 сентября 1972 года состоялся организационный Пленум ЦК Компартии Грузии, на котором Э. А. Шеварднадзе был избран Первым секретарем ЦК, а его предшественник, временно и чисто формально сохранивший свое членство в Политбюро ЦК, ушел на покой и вскоре переехал на новое местожительство в Москву. Сразу после его отъезда «белый лис» начнет масштабную чистку всего партийного и государственного аппарата на всех уровнях и всего за один год снимет с насиженных постов 20 республиканских министров, более 100 секретарей районных комитетов партии и ряд высших должностных лиц, в том числе и своего «крестного отца» Ш. И. Чануквадзе, который в конце февраля 1973 года на IX Пленуме ЦК Компартии Грузии будет отправлен в отставку с поста секретаря республиканского ЦК. Причем его дальнейшая судьба, в том числе место и дата смерти, так и остались неизвестны до сих пор.

Под занавес уходящего 1972 года прошел декабрьский Пленум ЦК, где по традиции были обсуждены доклады председателя Госплана Н. К. Байбакова и министра финансов В. Ф. Гарбузова и принято привычное Постановление ЦК «О проектах Государственного плана развития народного хозяйства СССР и Государственного бюджета СССР на 1973 г.»[371]. А в конце работы Пленума был решен и кадровый вопрос. Во-первых, как и ожидалось, В. П. Мжаванадзе был выведен из состава Политбюро, однако Э. А. Шеварднадзе не сменил его на этом посту, поскольку в тот момент он даже не был кандидатом в члены ЦК, а принцип кооптации, существовавший в довоенный период, уже давно не практиковался. Во-вторых, новым секретарем ЦК, которому теперь надлежало отвечать за тяжелую промышленность, энергетику и нефтегазовый комплекс, был избран первый секретарь Красноярского крайкома Владимир Иванович Долгих, пробывший в этой должности всего три с половиной года. Существует представление, что столь стремительный карьерный рост В. И. Долгих был напрямую связан с личностью А. Н. Косыгина, который еще в январе 1968 года, посещая с рабочим визитом Норильский горно-металлургический комбинат, сразу проникся особым уважением к его директору. Однако сам В. И. Долгих отрицает этот факт и уверяет, что вопрос о его переезде в Москву решался в аппарате И. В. Капитонова, а затем и в личном разговоре с Л. И. Брежневым[372]. Хотя, конечно, вопрос о работе В. И. Долгих в Секретариате ЦК не мог не обсуждаться с главой советского правительства, поскольку ему предстояло курировать важнейшие отрасли народного хозяйства страны.

Не успел наступить новый 1973 год, как в верхних эшелонах власти вновь начались потрясения. В начале февраля на заседании Политбюро Л. И. Брежнев совершенно неожиданно для многих поставил вопрос об отставке министра сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевича, который якобы сам напросился направить его на дипломатическую работу. Когда этот вопрос в присутствии В. В. Мацкевича был тут же решен, Л. И. Брежнев вдруг заявил, что «Кулакову и Полянскому давно было дано задание подобрать кандидатуру на министра сельского хозяйства, но такой кандидатуры до сих пор так и нет. А она должна быть известной, авторитетной в партийных и советских органах и вхожей в эти органы. Поэтому я долго думал над этой кандидатурой и вношу предложение министром сельского хозяйства назначить тов. Полянского»[373]. Прослушав этот пассаж генсека, никто из членов Политбюро не поддержал его, хотя было очевидно, что этот вопрос он наверняка предварительно проговаривал с рядом коллег, прежде всего А. Н. Косыгиным, Н. В. Подгорным и Ф. Д. Кулаковым. Для самого Д. С. Полянского данное предложение стало громом среди ясного неба, и он в полной растерянности от такого поворота событий попросил генсека не принимать этого решения. Но неожиданно в поддержку Л. И. Брежнева подали реплики А. Н. Косыгин и Ф. Д. Кулаков, у которого с Д. С. Полянским давно были трения по работе. В результате вопрос был решен, и уже на следующий день, 3 февраля 1973 года, вышли Указы Президиума Верховного Совета СССР об освобождении Д. С. Полянского с поста первого заместителя председателя Совета Министров СССР и о назначении его министром сельского хозяйства СССР. Причем на его прежнюю должность никто не был назначен, и в составе Совета Министров СССР остался единственный первый заместитель — Кирилл Трофимович Мазуров. При этом вечером того же дня Л. И. Брежнев принял Д. С. Полянского в своем цековском кабинете и, дабы «подсластить пилюлю», сообщил ему, что он лично прибудет в Минсельхоз, чтобы представить членам коллегии нового главу ведомства. Что касается В. В. Мацкевича, то через пару месяцев, в конце апреля того же года, он был назначен советским послом в Чехословакию, где проработает до начала февраля 1980 года, а затем уйдет на заслуженный отдых.

Совершенно очевидно, что столь стремительное и откровенно унизительное перемещение Д. С. Полянского на пост министра с поста первого заместителя главы союзного правительства стало «черной меткой» бывшему хрущевскому фавориту. Она прилетела ему не столько за его леность в работе, которую стали отмечать многие коллеги, сколько за «ненужные» разговоры с рядом членов Политбюро, прежде всего с П. Е. Шелестом, о чем Л. И. Брежнева всегда информировали органы. Тогда же, по сути, была окончательно решена и судьба двух опальных членов Политбюро — самого П. Е. Шелеста и Г. И. Воронова.

Как явствует из дневника П. Е. Шелеста, по его просьбе в конце марта 1973 года у него «состоялись встреча и разговор» с Л. И. Брежневым, который почти целиком был посвящен «организованной травле» и «третированию» бывшего Первого секретаря ЦК КПУ на Украине, прежде всего за потакание местным националистам, политику «украинизации» партийных и советских кадров и прочие грехи[374]. Л. И. Брежнев попытался свести весь разговор к «шутке», однако П. Е. Шелест не принял подобного тона и «прямо и открыто» заявил генсеку, что «когда он возвращался из Праги и остановился в Киеве, тогда он и дал «санкцию» на все эти безобразия». На следующий день у П. Е. Шелеста состоялся «длительный, сложный и тяжелый разговор» с Н. В. Подгорным, который заявил ему, что «все так далеко зашло, что он уже ничем помочь ему не может», и что против него «действовала “днепропетровская группа”». Глава Верховного Совета СССР посоветовал давнему товарищу «не горячиться» и не делать необдуманных шагов. Однако вечером того же дня, находясь в подавленном состоянии, П. Е. Шелест, переговорив с женой и сыновьями, написал в Политбюро ЦК заявление с просьбой об отставке по состоянию здоровья. Но утром наступившего дня он передумал направлять его по адресу.

Тем временем в начале апреля 1973 года М. А. Суслов пригласил к себе в цековский кабинет Г. И. Воронова и заявил ему, что предстоит Пленум ЦК и надо решить вопрос о его членстве в Политбюро, поскольку Л. И. Брежнев не считает нужным вхождение председателя Комитета народного контроля в этот высший партийный ареопаг. Г. И. Воронов прекрасно знал о подобной позиции генсека из его уст и считал ее ущербной, поскольку был категорически против «принижения роли народного контроля как такового»[375]. Поэтому он не стал препираться с М. А. Сусловым и сразу написал заявление о сложении с себя полномочий не только члена Политбюро, но и председателя КНК СССР.

Между тем грозные тучи над П. Е. Шелестом продолжали сгущаться. Тогда же, в начале апреля 1973 года, в главном партийном органе ЦК КПУ — журнале «Коммунист» — была напечатана разгромная статья на его книгу «Україно наша Радянська», а ее тираж изъят из продажи на всей территории УССР. Чуть позже, в середине апреля, состоялся Пленум ЦУ КПУ, на котором В. В. Щербицкий, И. К. Лутак и первые секретари Днепропетровского, Винницкого и Черкасского обкомов партии А. Ф. Ватченко, П. П. Козырь и А. Н. Андреев разразились в адрес бывшего «начальника» самой непотребной бранью и навешиванием грязных ярлыков. Сам П. Е. Шелест расценил очередной виток его травли как прямую отмашку Москвы, где всем процессом дирижировали Л. И. Брежнев и М. А. Суслов.

21-22 апреля 1973 года у П. Е. Шелеста состоялись приватные разговоры с А. Н. Шелепиным и Д. С. Полянским, поддержавшими его в столь трудный час, а затем и с Н. В. Подгорным, который заявил ему, что «если будет стоять вопрос об освобождении от членства в Политбюро, то лучший способ — уйти на отдых»[376]. На следующий день Л. И. Брежнев сам позвонил П. Е. Шелесту и пригласил его на беседу, которая состоялась вечером того же дня в его рабочем кабинете. В ходе этого, как написал сам П. Е. Шелест, «длительного, изнурительного, но относительно спокойного» разговора он, в очередной раз излив душу генсеку, передал ему заявление о своей отставке со всех занимаемых постов. А уже утром следующего дня у него случился острый сердечный приступ, который не позволил ему принять участие в работе Пленума ЦК, впрочем, он и сам не собирался приходить на этот форум и попросил «решить его вопрос» без его участия. Не явился на Пленум ЦК и его «товарищ по несчастью» Г. И. Воронов, также не пожелавший принимать участие в своей «политической казни».

26-27 апреля 1973 года состоялся давно запланированный Пленум ЦК[377], в центре внимания которого был брежневский доклад «О международной деятельности ЦК КПСС по осуществлению решений XXIV съезда партии». Судя по рабочим записям Л. И. Брежнева, работу над этим докладом он начал еще 8 апреля, а затем дважды — 17 и 18 числа — обсуждал его с коллегами по Политбюро[378]. Но не менее, а, возможно, более важным стал кадровый вопрос, решенный в конце работы Пленума ЦК. Во-первых, из состава Политбюро были выведены два давних брежневских недруга и оппонента — П. Е. Шелест и Г. И. Воронов, которых чуть позже, 5 мая 1973 года, на сессии Верховного Совета СССР чисто формально сняли с высоких государственных постов. При этом обширный круг вопросов, которые курировал П. Е. Шелест, «разбросали» по другим зампредам Совета Министров СССР и не стали назначать нового заместителя А. Н. Косыгину. Что касается нового главы КНК СССР, то более года это кресло пустовало, и только в самом конце июля 1974 года в него сел первый заместитель председателя Совета Министров РСФСР Алексей Михайлович Школьников, который, кстати, приходился сватом секретарю ЦК по идеологии П. Н. Демичеву. После своей отставки Г. И. Воронов ушел на заслуженную пенсию, а П. Е. Шелест, который был старше его на два года, все же добился назначения директором Долгопрудненского ОКБ Министерства авиационной промышленности СССР, где он проработал до января 1985 года.

Во-вторых, на этом Пленуме ЦК произошло беспрецедентное событие — впервые за многие годы в состав Политбюро ЦК вошли сразу три влиятельных «силовика»: министр обороны СССР маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко, занимавший свой пост с апреля 1967 года, министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко, который был назначен на эту должность еще в середине февраля 1957 года, и председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов, севший в свое кресло в мае 1967 года. При этом А. А. Гречко и А. А. Громыко, минуя «кандидатский предбанник», сразу стали полноправными членами Политбюро ЦК, а Ю. В. Андропов был переведен из кандидатов в полноправные члены, что, по мнению многих историков (Р. Г. Пихоя, С. Н. Семанов, Л. М. Млечин, Д. О. Чураков[379]), зримо говорило о серьезном усилении позиций генсека во всей властной вертикали. Неслучайно тот же П. Е. Шелест в своем дневнике записал: в «партийном активе» много разговоров о том, что «Брежнев через армию и КГБ укрепляет свои политические позиции в партии» и «после такой акции его «культ» уже будет укрепляться»[380]. Причем заметим, что до этого момента последними полноправными членами Политбюро (Президиума) ЦК, занимавшими посты глав МВД (КГБ), МИД и МО СССР были Л. П. Берия, В. М. Молотов и Г. К. Жуков. Первый, как известно, был выведен из состава Президиума ЦК в самом конце июня 1953 года, и все его сменщики на посту главы КГБ — И. А. Серов, А. Н. Шелепин и В. Е. Семичастный — в состав высшего партийного ареопага уже не входили. А двое других, как тоже хорошо известно, покинули Президиум ЦК в июле и в октябре 1957 года, и их сменщики — А. А. Громыко и Р. Я. Малиновский — в состав этого органа также не вошли. Как утверждают многие историки, Н. С. Хрущев вполне сознательно не вводил всех этих персон в состав Президиума ЦК с тем, чтобы не делать глав ключевых силовых ведомств политическими фигурами, способными создать очередные проблемы на властном Олимпе. Кроме того, не будет лишним напомнить, что руководители этих силовых ведомств входили в состав Совета Министров СССР и формально числились за премьер-министром страны, но по факту все эти фигуры были исключительно «епархией» генсека. Теперь же их авторитет неизмеримо возрос, поскольку наряду с самим А. Н. Косыгиным сразу три «его министра» — А. А. Гречко, А. А. Громыко и Ю. В. Андропов — стали полноправными членами Политбюро ЦК.

На этом же Пленуме ЦК ряды кандидатов в члены Политбюро ЦК пополнила новая восходящая звезда советской политической элиты — Первый секретарь Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов, что тоже стало определенной сенсацией, поскольку почти 30 лет, еще со времен А. А. Жданова, руководитель северной столицы никогда больше не входил в высший партийный ареопаг. Теперь же эта давняя традиция была нарушена, и на то были свои резоны. Дело в том, что Г. В. Романов, всегда отличавшийся отменной работоспособностью и недюжинным организаторским талантом, в январе 1963 года по протекции Ф. Р. Козлова, под началом которого он начинал свою партийную карьеру, был назначен вторым секретарем Ленинградского обкома партии. На этом посту он зарекомендовал себя как очень толковый, волевой и требовательный руководитель, который реально руководил всем огромным промышленным (в том числе оборонным) и аграрным комплексом северной столицы и области. Положил на него глаз и сам Л. И. Брежнев, неоднократно приезжавший в Ленинград с рабочими визитами. Поэтому, когда на повестку дня встал вопрос об освобождении В. С. Толстикова, которого в аппарате ЦК считали скрытым «шелепинцем», вопрос о его сменщике на посту главы Ленинградской парторганизации, по сути, не стоял. В середине сентября 1970 года в северной столице прошел объединенный Пленум Ленинградского горкома и обкома партии, на котором Г. В. Романов единогласно был избран первым секретарем, а его предшественник по заведенной традиции перешел на дипломатическую работу и ровно через месяц уехал советским послом в Пекин.

На взгляд целого ряда авторов (Р. А. Медведев, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин[381]), именно этот Пленум ЦК знаменовал собой окончательный крах системы «коллективного руководства», сложившейся после октябрьского Пленума ЦК, и утверждение единоличного лидерства генсека. Однако Л. И. Брежневу так и не удалось в полной мере насладиться результатами одержанной победы, так как уже летом 1973 года у него начались большие проблемы со здоровьем. Как утверждает главный кремлевский эскулап, академик Е. И. Чазов, который еще в 1992 году выпустил свою нашумевшую книгу «Здоровье и власть»[382], первый «тревожный звонок» прозвучал в августе 1968 года, когда в Кремле шли жаркие дискуссии с чехословацким руководством. Во время очередного раунда этих переговоров Л. И. Брежнев совершенно неожиданно для всех присутствующих «потерял нить разговора», у него стал заплетаться язык, а затем и вовсе он потерял сознание и завалился головой на стол. Генсека срочно перенесли в комнату отдыха, и его лечащий врач Н. Г. Родионов вызвал в Кремль академиков-кардиологов П. Е. Лукомского и Е. И. Чазова и профессора-невропатолога Р. А. Ткачева, который диагностировал у него «извращенную реакцию усталого человека со слабой нервной системой на прием снотворных средств». На сей раз все обошлось, Л. И. Брежнев поспал три часа и как ни в чем не бывало вернулся за переговорный стол.

Надо сказать, что в исторической и мемуарной литературе и публицистике давно гуляют байки о том, что именно тогда у Л. И. Брежнева случился то ли первый инфаркт, то ли первый инсульт. Однако академик Е. И. Чазов, который почти все годы брежневского правления был руководителем IV Главного Управления Минздрава СССР, имевший самую достоверную информацию о состоянии здоровья буквально всех членов высшего руководства страны, всячески уверяет, что генсек «один лишь раз, будучи Первым секретарем ЦК Компартии Молдавии, перенес инфаркт миокарда», и только «в 1957 году были небольшие изменения в сердце, но они носили лишь очаговый характер». И с тех самых пор «у него не было ни инфарктов, ни инсультов»[383]. Но, как утверждает тот же Е. И. Чазов, «начиная с весны 1973 года у Брежнева изредка, видимо, в связи с переутомлением, начали появляться периоды слабости функции центральной нервной системы, сопровождающиеся бессонницей». Он пытался избавиться от этой напасти приемом седативных и снотворных средств, и, пока он принимал их под контролем врачей, ему удавалось быстро восстанавливать свою активность и работоспособность. Однако, как только в ближнем круге генсека появилась очередная «кремлевская» медсестра Нина Александровна Коровякова, к которой он сразу стал питать особую мужскую симпатию, быстро переросшую в привязанность, ситуация резко изменилась.

Как уверяют заместитель начальника личной охраны генсека Владимир Тимофеевич Медведев и личный брежневский врач Михаил Титыч Косарев, «распустил эту медсестру» прежний эскулап генсека Николай Георгиевич Родионов, который сам был уже в возрасте, часто болел и вскоре умер от рака легких[384]. Именно она, а также ряд членов высшего руководства, в частности А. А. Громыко и К. У. Черненко, по просьбе самого Л. И. Брежнева стали пичкать его разными таблетками (ноксироном, ативаном, спеданом), которые только усугубляли его состояние. Правда, надо сказать, что брежневский внук Андрей Юрьевич Брежнев, напротив, утверждал, что Н. А. Коровякова, которую он лично знал, не пристращала «деда к наркотикам», а лишь выполняла прямые указания личного врача и академика Е. И. Чазова. Более того, он предположил, что на нее сознательно «свалили вину за ошибки или за тайный умысел высокопоставленных кремлевских медиков»[385]. Об этом же в своей книге написал и В. Т. Медведев, заявивший, что обвинять во всем медсестру «не по-мужски» и «непрофессионально».

Между тем, как повествует сам Е. И. Чазов, тогда же, в августе 1973 года, в рабочем кабинете Ю. В. Андропова на Лубянке состоялась их традиционная встреча, во время которой глава КГБ убедил главного кремлевского эскулапа «поговорить с Леонидом Ильичом» и поставить под более жесткий контроль прием всех лекарственных препаратов, чтобы его болезнь не стала достоянием всех остальных членов Политбюро ЦК. А далее он поведал и главный мотив подобной «заботы» о здоровье генсека. Суть его умозаключений состояла в том, что любая информация о состоянии здоровья генсека «может вновь активизировать борьбу за власть в Политбюро»[386]. Как предположил сам Ю. В. Андропов, «Суслов вряд ли будет ввязываться в эту борьбу за власть», поскольку «он уже стар и его устраивает Брежнев», который почитает его за «непререкаемый авторитет» в области идеологии. Что касается А. Н. Косыгина, то генсек «его очень боится», но «он не борец за власть». А вот Н. В. Подгорный — «ограниченная личность с большими политическими амбициями» — как раз является основной фигурой, способной начать борьбу за власть, тем более что он «пользуется поддержкой определенной части партийных руководителей, таких же по характеру и стилю, как он сам». Кроме того, Ю. В. Андропов не исключил, что в эту борьбу может «включиться» и А. П. Кириленко. Поэтому «нам надо активизировать борьбу за Брежнева», чтобы не впасть в анархию, которая «приведет к развалу и хозяйства, и системы».

Если такой разговор действительно имел место, то совершенно очевидно, что, во-первых, Ю. В. Андропов явно лукавил, поскольку «переводил стрелки» на Н. В. Подгорного, который был всего на три месяца моложе М. А. Суслова и почти 8 лет не работал в центральном партаппарате; а во-вторых, став наконец-то полноправным членом Политбюро, он убедился, что именно теперь у него появился реальный шанс побороться за высшую власть, но не сейчас, а позже, когда он уберет со своего пути всех реальных конкурентов. Кстати, именно об этом раньше всех написали небезызвестные беглые советологи Е. К. Клепикова и В. И. Соловьев, чей фолиант «Заговорщики в Кремле» был опубликован в нашей стране еще в период горбачевской перестройки[387]. Но об этом речь пойдет чуть дальше.

Вскоре после этого разговора Е. И. Чазов по рекомендации председателя КГБ договорился с главой личной охраны генсека генерал-майором Александром Яковлевичем Рябенко о приватной встрече с Л. И. Брежневым, в ходе которой они оговорили режим его работы и лечения под контролем личного врача. При этом генсек категорически отверг все подозрения по поводу Н. В. Подгорного и А. Н. Косыгина, заявив, что он уверен «в добром отношении» к нему главы советского государства, поскольку он «мой друг» и «мы с ним откровенны», а что касается главы советского правительства, то «хотя он себе и на уме, но поддержкой в Политбюро не пользуется»[388].

По уверению Е. И. Чазова, это была их «последняя обстоятельная и разумная беседа, в которой Брежнев мог критически оценивать и свое состояние, и ситуацию», и почти целый год после этого разговора «он старался держаться и чувствовал себя удовлетворительно». Судя по брежневскому дневнику, всю осень и зиму 1973 года он активно работал, принимал не только членов Политбюро и секретарей ЦК, но также контактировал с первыми секретарями обкомов и крайкомов партии, в частности М. С. Горбачевым, И. А. Бондаренко, С. Ф. Медуновым, А. В. Георгиевым и А. И. Шибаевым, решал международные дела с А. А. Громыко и Н. С. Патоличевым, рассматривал вместе с начальником Генштаба В. Г. Куликовым вопросы военных поставок в Индию и Афганистан, наконец, принимал и вел переговоры с лидером Венгрии Яношем Кадаром, министром финансов США Джорджем Шульцом и новым госсекретарем США Генри Киссинджером[389].

В первой половине 1974 года он сумел достойно провести заседание Политического консультативного совета стран-участниц ОВД, избирательную кампанию в Верховный Совет СССР и встречу с президентом США Ричардом Никсоном во время его визита в Москву. Но уже в середине июля 1974 года, буквально накануне его визита в Польшу, у генсека произошел очередной «срыв», который привел его в «астеническое состояние». В таком состоянии он пребывал и в самой Польше, о чем позднее в своих мемуарах поведал тогдашний Первый секретарь ЦК ПОРП Эдвард Герек[390]. Правда, после возвращения из Польши, в самом конце июля 1974 года, Л. И. Брежнев все же смог прийти в себя и даже провести очередной Пленум ЦК, который был целиком посвящен вопросам проведения первой сессии Верховного Совета СССР IX созыва и формирования обновленных составов Президиума Верховного Совета СССР, его постоянных комиссий и Совета Министров СССР[391]. Однако уже в августе 1974 года происходит резкий спад активности генсека, о чем не менее зримо говорят его личные дневниковые записи, которые обрываются серединой октября этого года и возобновляются только в июне 1975 года, и при этом носят совершенно отрывочный и куцый характер[392].

Очередной и самый сильный «срыв» произошел у Л. И. Брежнева сразу же после окончания знаменитой Владивостокской встречи с новым президентом США Джеральдом Фордом, которая состоялась в конце ноября 1974 года. Во время следования правительственного поезда из Владивостока в Улан-Батор, куда генсек направился с официальным визитом в гости к лидеру Монголии Юмжагийну Цэдэнбалу, он вновь впал в «астеническое состояние». Целый ряд мемуаристов и историков, в частности Г. А. Арбатов[393], утверждают, что это был первый инсульт, который положил конец его активной политической работе, но это совершенно не так. Это был очередной «срыв», связанный как с бесконтрольным приемом седативных и снотворных препаратов, так и с прогрессирующим атеросклерозом сосудов головного мозга. Однако самое печальное состояло в том, что в таком «пикантном» состоянии Л. И. Брежнева лицезрели ряд членов правительственной делегации, в том числе и два члена Политбюро — А. А. Гречко и А. А. Громыко. Медики довольно быстро привели генсека в форму, и его визит в Монголию прошел на должном уровне. Также без каких-либо происшествий прошел и его визит во Францию, где в знаменитом замке Рамбуйе у Л. И. Брежнева прошли довольно продуктивные переговоры с новым президентом Франции Валери Жискар д'Эстеном, в том числе по торгово-экономическим вопросам[394].

По возвращению в Москву в середине декабря 1974 года состоялся Пленум ЦК, где, как всегда, были обсуждены доклады В. Ф. Гарбузова и Н. К. Байбакова и принято Постановление ЦК «О проектах Государственного плана развития народного хозяйства СССР и Государственного бюджета СССР на 1975 г.»[395]. Но в отличие от прежних «предновогодних» Пленумов ЦК Л. И. Брежнев на этом форуме не выступал. Кроме того, на этом Пленуме был решен важный кадровый вопрос: из состава Секретариата ЦК был выведен Петр Нилович Демичев, который еще в середине ноября был назначен министром культуры СССР. Дело в том, что в конце октября 1974 года совершенно неожиданно для всех ушла из жизни легендарная Екатерина Алексеевна Фурцева, занимавшая этот пост более 14 лет. По медицинскому заключению, которое подписал тот же академик Е. И. Чазов, причиной ее смерти была названа острая сердечная недостаточность. Хотя уже тогда по Москве поползли упорные слухи, что причиной ее смерти стало самоубийство, что позднее подтвердили многие ее коллеги и подруги, а также последний председатель КГБ СССР В. А. Крючков.

Надо сказать, что столь стремительное передвижение П. Н. Демичева из состава Секретариата ЦК в союзное правительство, где еще с хрущевских времен он был одним из кураторов идеологического фронта, по сути развязало руки М. А. Суслову, который отныне стал не просто главным, а единственным партийным идеологом, подмявшим под себя всю эту сферу, в том числе Отдел пропаганды и агитации ЦК. Причем, что любопытно, тогда же заведующим этим отделом (опять-таки в статусе и.о.) был назначен известный партийный философ Георгий Лукич Смирнов. При этом, по свидетельству заместителя начальника личной охраны генсека генерал-майора В. Т. Медведева, накануне Пленума перед заседанием Политбюро ЦК П. Н. Демичев был на аудиенции у Л. И. Брежнева, где попытался отказаться от поста министра культуры. Однако тот, довольно сухо выслушав визитера, жестко отвел все его доводы и заявил, что этот вопрос уже значится в повестке дня Политбюро[396].

Между тем, как утверждает бывший председатель КГБ В. А. Крючков[397], 30 декабря 1974 года в связи с его назначением на пост начальника Первого главного управления КГБ СССР он был представлен Л. И. Брежневу, который «с большим трудом поднялся, чтобы поздороваться» с ним. А вечером того же дня в кабинете Ю. В. Андропова он стал свидетелем приватного разговора своего шефа с секретарем ЦК Д. Ф. Устиновым, которые говорили о том, что «пора найти какой-то мягкий и безболезненный вариант постепенного отхода Брежнева от дел», поскольку «продолжать и дальше управлять страной в таком состоянии он уже не может физически».

Понятно, что брежневская болезнь, о которой уже прознали многие члены высшего руководства, неизбежно обострила ситуацию внутри Политбюро ЦК. Как считают многие историки, именно с этим обстоятельством было принято решение окончательно «закрыть вопрос» с «железным Шуриком», который уже давно стал «бельмом на глазу» у брежневской группировки. Надо было лишь найти подходящий повод — и вскоре он был найден. Причем, судя по всему, этот «повод» тщательно готовился в аппарате самого Л. И. Брежнева.

Как вспоминал Борис Иосифович Поклад, работавший тогда помощником первого заместителя министра иностранных дел СССР Василия Васильевича Кузнецова, весенним утром 1975 года ему позвонил брежневский помощник по международным делам Александр Михайлович Александров-Агентов и попросил срочно отправить в ЦК записку относительно зарубежной поездки А. Н. Шелепина. Причем эта «просьба» была столь настойчива и неоднократна, что Б. И. Поклад, несмотря на то что данная записка еще не была подписана В. В. Кузнецовым, исполнявшим в то время обязанности министра, вынужден был отправить ее в аппарат Л. И. Брежнева[398]. Оттуда она сразу перекочевала к К. У. Черненко, который как заведующий Общим отделом ЦК определял всю повестку работы Политбюро, на заседании которого и было принято решение направить председателя ВЦСПС А. Н. Шелепина в Великобританию во главе советской профсоюзной делегации с ответным визитом.

Надо сказать, что относительно этой поездки до сих пор ходят разные слухи. В частности, есть версия, что руководство британских профсоюзов, зная о предстоящей поездке А. Н. Шелепина, посоветовало советскому послу Н. М. Лунькову проинформировать Москву о нежелательности его пребывания в Лондоне. Однако в Москве этот сигнал проигнорировали и приняли «нужное решение». По другой же версии, которую озвучила тогдашний секретарь ВЦСПС Александра Павловна Бирюкова, в ЦК как раз прислушались к этой информации и не рекомендовали А. Н. Шелепину лететь в Лондон. Однако он настоял на своей поездке, поскольку «серьезно относился к международному профсоюзному движению и очень хотел наладить отношения с руководством британских тред-юнионов»[399].

Когда А. Н. Шелепин во главе профсоюзной делегации оказался в Лондоне, то практически сразу его встретили организованные акции протеста. По сути, ему устроили настоящую обструкцию, поскольку для английской публики он был не столько главой советских профсоюзов, сколько пусть и бывшим, но все же шефом «советской тайной полиции» и «кровавым сталинистом», который лично отдавал приказы об убийстве знаковых противников советской власти, проживающих за рубежом, в том числе С. А. Бандеры, что было установлено боннским уголовным судом. Особенно мощная обструкция, или, как выразился тогдашний заместитель заведующего Международным отделом ЦК А. С. Черняев[400], «кошачий концерт», была организована возле штаб-квартиры британских профсоюзов, откуда А. Н. Шелепина даже пришлось эвакуировать через черный ход, а посольского водителя, который вышел к правительственному лимузину через парадную, лондонцы, приняв за главу советской делегации, закидали тухлыми яйцами, гнилыми помидорами и пакетами с прокисшим молоком. В итоге визит члена Политбюро ЦК и главы ВЦСПС, по сути, не только провалился, но и закончился громким международным скандалом, который бурно освещался всей мировой прессой.

Между тем надо сказать, что особую роль в провале этого визита сыграла статья небезызвестного советско-британского журналиста Виктора (Виталия Евгеньевича) Луи, опубликованная в одной из ведущих британских газет «Evеning Nеws», которая спонсировалась Москвой, накануне шелепинского визита. Именно из этой статьи британский читатель и узнал о том, что глава советских профсоюзов — ярый сталинист и бывший глава советской тайной полиции. А поскольку В. Е. Луи был не просто журналистом, а являлся давним агентом советских спецслужб[401], то вполне возможно предположить, что его публикация была санкционирована не просто Москвой, а самим шефом КГБ Ю. В. Андроповым, по заданию которого он довольно часто выполнял самые деликатные поручения и играл роль надежного связного с целым рядом влиятельных, в том числе разведывательных, западных структур[402].

В Москву А. Н. Шелепин вернулся незадолго до созыва очередного Пленума ЦК. Как свидетельствует В. Е. Семичастный, 16 апреля 1975 года буквально за час до начала работы в кабинете Л. И. Брежнева по его просьбе состоялся личный разговор с А. Н. Шелепиным, в ходе которого генсек попросил своего визави написать заявление о его выводе из состава Политбюро. Тот не стал сопротивляться и тут же написал такое заявление[403]. На самом же Пленуме, в центре внимания которого был доклад министра иностранных дел СССР А. А. Громыко «О международном положении и внешней политике Советского Союза»[404], А. Н. Шелепин не присутствовал, и вопрос о его «добровольной» отставке с поста члена Политбюро был решен без каких-либо вопросов со стороны членов ЦК, хотя для многих из них, в том числе членов Политбюро и Секретариата ЦК, это стало полной неожиданностью. Причем, как уверяет тот же А. С. Черняев, решение по А. Н. Шелепину было принято даже несмотря на то, что чопорные англичане, устроившие ему «кошачий концерт» в Лондоне, восприняли эту отставку как свою неоспоримую победу.

Через день А. Н. Шелепин написал на имя Л. И. Брежнева личное послание, в котором попросил отправить его на заслуженный отдых. Однако и сам генсек, и особенно М. А. Суслов восприняли эту просьбу 56-летнего отставника, не достигшего пенсионного возраста, как издевку и «несогласие с политическим курсом руководства страны». В результате главный идеолог партии отчитал А. Н. Шелепина, как мальчишку, и заставил переписать свое письмо, в котором теперь была озвучена просьба «предоставить мне любую работу, без чего я не мыслю свою жизнь»[405]. И такая работа, лично подобранная К. У. Черненко, была вскоре предоставлена. В конце мая 1975 года на VIII Пленуме ВЦСПС А. Н. Шелепин был отправлен в отставку и назначен на нарочито унизительную должность заместителя председателя Госкомитета по профтехобразованию. При этом М. А. Суслов, инструктируя его нового начальника А. А. Булгакова, дал ему прямое указание создать вокруг его нового зама «полнейший вакуум».

Кстати, о том, что отставка А. Н. Шелепина готовилась второпях, красноречиво говорит такой факт: целых полтора года пост председателя ВЦСПС оставался вакантным, и только в самом конце ноября 1976 года в это кресло сел первый секретарь Саратовского обкома Алексей Иванович Шибаев. Причем, судя по брежневским записям, эту кандидатуру генсеку предложил М. А. Суслов[406].

Как известно, в самом конце июля 1975 года Л. И. Брежнев во главе советской делегации прибыл в Хельсинки для подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. К этому времени кремлевским эскулапам удалось вывести его «из состояния мышечной астении и депрессии». Однако они очень боялись, что он вновь может «сорваться», и поэтому настояли на том, чтобы состав сопровождающих лиц был сведен до минимума, а круг личного общения ограничился всего двумя персонами — А. А. Громыко и стремительно набиравшим политический вес К. У. Черненко[407]. В результате визит в Хельсинки прошел без особых проблем, но сразу после возвращения, когда Л. И. Брежнев уехал на отдых в любимую Нижнюю Ореанду, все вернулось на круги своя. Как уверяет Е. И. Чазов, узнав об этом, во время очередной встречи с Ю. В. Андроповым он заявил ему, «что больше мы не имеем права скрывать от Политбюро ситуацию, связанную со здоровьем Брежнева и его возможностью работать»[408]. В этой ситуации руководитель КГБ решил лично встретиться с Л. И. Брежневым и, вернувшись из Крыма в «удрученном состоянии», согласился с Е. И. Чазовым, что необходимо «более широко информировать Политбюро о состоянии здоровья генсека».

Перебрав все возможные варианты, они решили для начала информировать о ситуации М. А. Суслова, который, также переговорив с генсеком, посоветовал «пока не расширять круг лиц, знакомых с истинным положением дела», ибо это может спровоцировать политическую борьбу и «нарушить сложившийся статус-кво в руководстве и спокойствие в стране». Однако вскоре о болезни генсека прознали и другие члены Политбюро, в частности Н. В. Подгорный, который даже заявился проведать старого товарища и друга в кремлевскую больницу на улице Грановского, куда Л. И. Брежнев слег сразу после окончания отпуска. Как позднее уверял Г. И. Воронов, сам Н. В. Подгорный признался ему, что они «пытались убрать Брежнева» и «поставить официально вопрос» о его отставке на Пленуме ЦК[409]. Причем в этот «заговор» были вовлечены и ряд других членов Политбюро, в частности Ю. В. Андропов и В. В. Гришин, но они не стали информировать генсека об активности Н. В. Подгорного. Более того, как считает А. В. Островский, через Е. И. Чазова глава КГБ пытался привлечь к этому «заговору» и В. В. Щербицкого с предложением переехать на работу в Москву. Однако в личном разговоре с главным кремлевским эскулапом лидер украинского ЦК заявил ему, что «Брежнев — сильный человек и выйдет из этого состояния» и «в этой политической игре я участвовать не хочу».

Целый ряд авторов (В. В. Прибытков, Н. С. Леонов, Н. А. Коровякова) уверяют, что именно тогда у Л. И. Брежнева произошел то ли новый инфаркт, то ли первый инсульт, который надолго вывел его из рабочего состояния[410]. Однако Е. И. Чазов отрицает все эти утверждения и говорит о том, что это был очередной «срыв». Именно тогда события, связанные с болезнью генсека, как выразился сам Е. И. Чазов, «начали приобретать политический характер». Слухи о тяжелом состоянии Л. И. Брежнева стали широко обсуждаться «не только среди членов Политбюро, но и среди членов ЦК». Эта ситуация вызвала беспокойство не только Ю. В. Андропова и Е. И. Чазова, но и других близких к Л. И. Брежневу людей. В частности, тогдашний секретарь ЦК по оборонке генерал-полковник Д. Ф. Устинов в частном разговоре с главой кремлевской медицины сказал ему, что «обстановка становится сложной» и поэтому необходимо «использовать все, что есть в медицине, чтобы поставить Леонида Ильича на ноги», а также «продумать всю тактику подготовки его к съезду партии», решение о созыве которого было принято на апрельском Пленуме ЦК[411].

Первым шагом в реализации этого «плана» стало удаление из ближнего круга генсека той самой медсестры Н. А. Коровяковой, которая уже приобрела такой вес, что даже смогла рассорить Л. И. Брежнева с его первым и давнишним помощником Георгием Эммануиловичем Цукановым. Реализация этой задачи потребовала проведения целой «спецоперации», которая была возложена на начальника личной охраны генсека генерал-майора А. Я. Рябенко[412]. Вторым шагом стало желание самого Л. И. Брежнева «прекратить бездельничать» и «садиться за подготовку к съезду». Этот перелом в его настроении произошел в ноябре 1975 года, и с этого момента генсек «стал встречаться с товарищами» и работать над своим Отчетным докладом ЦК.

А уже в начале декабря 1975 года состоялся традиционный предновогодний Пленум ЦК, на котором, помимо привычных докладов председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова, выступили сам Л. И. Брежнев и М. А. Суслов[413]. Причем сообщение главного партийного идеолога, посвященное организационному вопросу, было беспрецедентным по содержанию. Членам Пленума ЦК, вопреки традиции и партийному уставу, предложили проголосовать за досрочный вывод из состава ЦК трех отставных членов Политбюро — П. Е. Шелеста, Г. И. Воронова и А. Н. Шелепина, а также двух бывших лидеров ЦК Компартии Грузии и Армении В. П. Мжаванадзе и А. Е. Кочиняна, бывшего главу Совета Национальностей Верховного Совета СССР Я. С. Насриддинову и бывшего второго секретаря ЦК Компартии Грузии А. Н. Чуркина. Как много позже предположили ряд отставников, это было сделано специально для того, чтобы они (как члены «старого» ЦК) не смогли принять участие в предстоящем съезде и, не дай Бог, выступить там с критикой брежневского курса[414]. Хотя ряд историков (А. В. Островский[415]) высказали мнение, что эта отставка, организованная Ю. В. Андроповым, стала, с одной стороны, превентивным ударом по «команде» Н. В. Подгорного, который мог на этом Пленуме ЦК поднять антибрежневскую бучу и опереться на указанных отставников, а с другой стороны, была призвана создать «дымовую завесу» над самим главой КГБ, который «замазался» в опасных контактах с главой советского государства.

Наконец, 20 февраля 1976 года состоялся предсъездовский Пленум ЦК, на котором были заслушаны доклады Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина и приняты соответствующие Постановления «Об отчете ЦК КПСС XXV съезду КПСС» и «О докладе XXV съезду КПСС “Основные направления развития народного хозяйства СССР на 1976–1980 гг.”». Кроме того, на этом же Пленуме ЦК были решены и чисто рабочие вопросы, связанные с организацией работы съезда и принятием необходимых документов[416].

Сам же XXV съезд КПСС, как и было запланировано, прошел в Москве в Кремлевском дворце съездов 24 февраля — 5 марта 1976 года. Его делегатами стали почти 5000 членов партии со всех уголков необъятной страны. Никаких сенсаций на этом съезде, названном «важной вехой на пути к коммунизму», не прозвучало, если не считать того, что впервые с хрущевских времен каждый выступающий считал своим непременным долгом высказать приветствие и здравницу в адрес «дорогого Леонида Ильича», чуть ли не соревнуясь между собой в пустопорожнем словоблудии и подхалимстве. Но, безусловно, всех ораторов и краснобаев переплюнул Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, заявивший, что на «примере лидера нашей партии мы должны воспитывать себя и других… трудиться по-ленински, мыслить по-ленински, жить по-ленински».

По традиции в последний день работы съезда состоялись выборы в ЦК и ЦРК. В состав ЦК вошли 287 членов и 139 кандидатов в члены, а в состав ЦРК были избраны 85 членов. Вечером того же дня состоялся и организационный Пленум ЦК[417], на котором был определен персональный состав руководящих органов партии — Политбюро и Секретариата ЦК. Полноправными членами Политбюро ЦК стали 16 человек, из которых 14 являлись таковыми еще до проведения съезда: Л. И. Брежнев, Ю. В. Андропов, А. А. Гречко, В. В. Гришин, А. А. Громыко, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, Ф. Д. Кулаков, Д. А. Кунаев, К. Т. Мазуров, А. Я. Пельше, Н. В. Подгорный, М. А. Суслов и В. В. Щербицкий. Этот состав «кремлевских небожителей» пополнили два видных представителя военно-промышленного комплекса страны — многолетний секретарь ЦК по оборонке Д. Ф. Устинов и Первый секретарь Ленинградского обкома партии Г. В. Романов, чья вотчина традиционно была одним из главных и крупнейших центров всего советского ВПК. При этом Д. С. Полянский — один из давнишних членов Политбюро (Президиума) ЦК, вошедший в его состав еще в июне 1958 года, — был не только отставлен с этого поста, но и лишился своей должности министра сельского хозяйства СССР, и уже в апреле 1976 года отбыл в Токио на должность полномочного и чрезвычайного посла. Формальной причиной этой опалы стало то, что при голосовании нового состава ЦК Д. С. Полянский, наряду с Н. В. Подгорным, получил наибольшее число «черных шаров». Но реальной причиной этой опалы стал его конфликт с Л. И. Брежневым во время традиционной завидовской охоты, когда Д. С. Полянский возмутился тем, что за обеденным столом рядом с генсеком уселась «какая-то девица», то есть та самая медицинская сестра Н. А. Коровякова[418]. Кроме того, Л. И. Брежнев был прекрасно осведомлен, что после своей отставки с поста первого заместителя главы союзного правительства обиженный Д. С. Полянский контактировал с рядом таких же «обиженных» бывших коллег по Политбюро, в частности П. Е. Шелестом и Г. И. Вороновым[419]. Тогда же новым министром сельского хозяйства СССР был назначен второй секретарь ЦК Компартии Казахстана Валентин Карпович Месяц, который считался настоящим знатоком аграрного производства.

В состав кандидатов в члены Политбюро ЦК были избраны шесть членов, пятеро из которых — П. Н. Демичев, П. М. Машеров, Б. Н. Пономарев, Ш. Р. Рашидов и М. С. Соломенцев — являлись таковыми еще до данного съезда. Единственным новичком в этой когорте стал Первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Г. А. Алиев. Что касается Секретариата ЦК, то его состав был увеличен до 11 членов, из которых Л. И. Брежнев, В. И. Долгих, И. В. Капитонов, К. Ф. Катушев, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаков, Б. Н. Пономарев, М. А. Суслов и Д. Ф. Устинов уже входили в состав этого органа. Теперь же их ряды пополнили кадровый партийный работник и дипломат, многолетний главный редактор «Правды» Михаил Васильевич Зимянин и руководитель Общего отдела ЦК Константин Устинович Черненко, который сохранил за собой этот ключевой пост в аппарате ЦК. При этом, как свидетельствует Р. И. Косолапов, по инициативе М. А. Суслова была проведена рокировка в главных партийных изданиях: сам он пересел из кресла заместителя главного редактора «Правды» в кресло главного редактора журнала «Коммунист», а его предшественник на этом посту — профессор В. Г. Афанасьев — вернулся в «Правду» и стал ее главным редактором, просидев в этом кресле более всех редакторов — до октября 1989 года[420]. Причем на самом съезде их впервые избрали в состав ЦК: первого — в качестве кандидата, а второго — полноправного члена.

Чуть позже, в конце апреля 1976 года, на заседании Политбюро между всеми секретарями ЦК будут расписаны их обязанности: Генеральный секретарь ЦК Л. И. Брежнев, как и прежде, был председательствующим на заседаниях Политбюро, М. А. Суслов, который по факту был вторым секретарем ЦК и главным идеологом партии, вел все заседания Секретариата ЦК и в случае отсутствия генсека и заседания Политбюро, А. П. Кириленко, который в негласной табели о рангах значился третьим секретарем, стал отвечать за работу отделов машиностроения, строительства, транспорта и связи, плановых и финансовых органов, а также торговли и бытового обслуживания, Ф. Д. Кулаков, продолжая шефствовать над всем аграрным комплексом страны, стал также курировать легкую и пищевую промышленность, Д. Ф. Устинов, как и прежде, курировал весь военно-промышленный комплекс, а также работу трех отделов ЦК (оборонного, химической промышленности и административных органов), В. И. Долгих стал вести вопросы тяжелой промышленности, Б. Н. Пономарев и К. Ф. Катушев как руководители двух Международных отделов ЦК отвечали за все рабочее и коммунистическое движение, И. В. Капитонов по-прежнему вел кадровые вопросы, М. В. Зимянин вместо П. Н. Демичева был переброшен на идеологический фронт, где стал отвечать за работу Агитпропа и Отделов культуры, науки и учебных заведений, а К. У. Черненко, сохранив за собой пост заведующего Общим отделом ЦК, стал ответственным за работу со всей документацией и за вопросы организационно-технической подготовки заседаний Политбюро и Секретариата ЦК.

Как считают многие историки и советологи, анализ обновленного состава высшего советского руководства дает все основания утверждать, что генсеку наконец-то удалось создать в главных партийных органах очевидный перевес своих сторонников и в составе Политбюро фактически остались только три персоны, которые могли представлять для генсека какую-либо угрозу: глава Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный, председатель Совета Министров СССР А. Н. Косыгин и его первый заместитель К. Т. Мазуров. Но с этими «коллегами» Л. И. Брежнев и Ко разберутся значительно проще, чем с их предшественниками.

Между тем 26 апреля 1976 года в результате острого сердечного приступа совершенно неожиданно для всех скончался министр обороны СССР маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко. Столь неожиданная смерть главы военного ведомства, который, как уверяют ряд мемуаристов[421], в последнее время постоянно конфликтовал с Л. И. Брежневым и особенно с Д. Ф. Устиновым, конечно, вызвала ряд законных вопросов. Так, генерал армии В. И. Варенников утверждает, что маршал А. А. Гречко был, по сути, затравлен Д. Ф. Устиновым, который давно мечтал сесть в его кресло. Их постоянные и крайне острые конфликты, в том числе на заседании Политбюро, подточили здоровье министра обороны и привели к столь печальному концу.

Практически весь командный состав Вооруженных сил предполагал, что новым главой военного ведомства станет один из трех первых заместителей министра обороны СССР: либо главком ОВС ОВД маршал Советского Союза Иван Игнатьевич Якубовский, либо начальник Генерального штаба генерал армии Виктор Георгиевич Куликов, либо, на худой конец, генерал армии Сергей Леонидович Соколов. Однако совершенно неожиданно новым министром обороны стал многолетний друг генсека, фактический глава всего военно-промышленного комплекса страны Дмитрий Федорович Устинов, который уже 27 апреля 1976 года на заседании Политбюро ЦК был утвержден в новой должности и произведен в генералы армии, а в июле того же года и в маршалы Советского Союза. При этом на том же заседании Политбюро ЦК по предложению Д. Ф. Устинова звание маршала Советского Союза было присвоено самому Л. И. Брежневу, который уже стал терять чувство реальности и временами впадать в старческий маразм. Хотя, как уверяют В. И. Варенников и В. Г. Куликов, сам Л. И. Брежнев до последнего колебался в своем выборе, но все же принял это решение и лично представил нового главу военного ведомства страны на заседании коллегии Министерства обороны СССР[422]. Отныне маршал Д. Ф. Устинов стал, пожалуй, самым влиятельным членом высшего советского руководства, подотчетным только генсеку.

Как утверждает тот же В. И. Варенников, «поначалу все шло по инерции», новый министр «был полностью поглощен кадровыми вопросами», и в первую очередь тем, кого «поставить на Генштаб». В тот период новым начальником «мозга армии» мог быть только заместитель министра обороны, председатель Гостехкомиссии генерал армии Николай Васильевич Огарков, с которым «он сблизился по делам службы», поскольку отвечал за защиту от зарубежной разведки всей военно-технической информации. Однако во главе Генштаба тогда находился генерал армии В. Г. Куликов, который не только был моложе Н. В. Огаркова, но и являлся личной креатурой Л. И. Брежнева. В этой ситуации Д. Ф. Устинов и два его давних и верных помощника, пришедших из аппарата ЦК, контр-адмирал С. С. Турунов и генерал-майор И. В. Илларионов, стали «копать» под маршала И. И. Якубовского, чтобы убрать его с поста главкома ОВД и освободить место для В. Г. Куликова. В результате всей этой закулисной возни прославленный военный танкист слег на госпитальную койку и самом конце ноября 1976 года из-за обострившихся болезней ушел из жизни. А уже в январе 1977 года была проведена ранее задуманная рокировка: Н. В. Огарков был назначен начальником Генерального штаба, а В. Г. Куликов перемещен на должность главкома ОВС ОВД. При этом обоим генералам армии, с которыми Л. И. Брежнев встретился лично, было присвоено очередное воинское звание — маршал Советского Союза. При этом генерал армии В. И. Варенников, неплохо знавший И. В. Илларионова и С. С. Турунова, в своих известных мемуарах написал, что, работая с Д. Ф. Устиновым «многие десятки лет», они «были ему преданы до мозга костей и отлично разбирались в технических вопросах, то есть в том, что являлось для самого Устинова главной специальностью». Что же касается военного дела, то «со временем, будучи опытными и развитыми людьми», они серьезно «повысили свои познания в военной области», которые у них «были значительно выше, чем у их шефа»[423].

Тем временем в самом начале августа 1976 года произошел несчастный случай с главой советского правительства А. Н. Косыгиным, который едва не стоил ему жизни. Катаясь по Москве-реке на байдарке-одиночке, он внезапно потерял равновесие и перевернулся вместе с лодкой, здорово нахлебавшись воды. Охрана еле-еле успела вытащить его из реки и препроводить в военный госпиталь в Архангельском, где находилась его загородная дача. Как позднее установили медицинские светила академики Е. В. Шмидт и А. Н. Коновалов, во время гребли у него произошло резкое нарушение мозгового кровообращения, в результате чего глава правительства потерял сознание и перевернулся в воду[424]. К счастью для него, кровеносный сосуд разорвался не в самой мозговой ткани, а в оболочке мозга, что позволило через пару месяцев поставить его на ноги. Хотя, как уверяет академик Е. И. Чазов, это был «уже не тот Косыгин», от его прежней хватки и смелости в принятии решений не осталось и следа, да и заседания правительства уже стали проходить куда как менее оперативно и результативно.

А тем временем в начале сентября 1976 года у А. Н. Косыгина появился еще один первый заместитель, которым стал давний брежневский приятель и член «днепропетровского клана» Николай Александрович Тихонов, который еще с начала октября 1965 года занимал пост «рядового» заместителя председателя Совета Министров СССР и курировал всю металлургическую промышленность. Понятно, что это назначение имело далеко идущие планы. С одной стороны, оно стало явной «шпилькой» в адрес К. Т. Мазурова, который более трех лет после «подлой» отставки Д. С. Полянского был единственным первым заместителем А. Н. Косыгина. А с другой стороны, это назначение стало явным «звонком» самому главе советского правительства, поскольку именно Н. А. Тихонов, не будучи еще даже кандидатом в члены Политбюро, стал вести заседания Совета Министров СССР во время болезни своего шефа. Хотя надо сказать, что многолетний Управляющий делами Совета Министров СССР М. С. Смиртюков, проработавший в этой должности четверть века, уверял, что Н. А. Тихонов «был, наверное, единственным зампредом Совмина, который одинаково хорошо ладил и с Брежневым, и с Косыгиным». Причем «генсек ценил Тихонова прежде всего за прямоту и честность», называл его «мой критик» и «внимательно выслушивал его замечания по крупным вопросам, которые готовилось рассматривать Политбюро». Но точно так же Н. А. Тихонов «относился и к Косыгину», и если он в чем-то был не согласен с ним, то «говорил ему об этом прямо в лицо, никогда не говоря за глаза ничего плохого. Поэтому, когда в 1976 году с Косыгиным случилось несчастье, едва придя в себя, он позвонил мне» и дал поручение подготовить «записку для Политбюро, что исполнять мои обязанности на время болезни будет Тихонов»[425].

В том же сентябре 1976 года серьезно укрепились и позиции К. У. Черненко, который в условиях нарастающей немощи Л. И. Брежнева стал его «altеr еgo». В исторической и мемуарной литературе (Р. А. Медведев, И. Г. Земцов[426]), да и в широком общественном сознании, сложился довольно искаженный образ этого человека как серого и безликого канцеляриста, всегда бывшего в тени генсека. Однако, как свидетельствуют ряд авторов (Е. И. Чазов, В. А. Печенев, В. В. Прибытков[427]), хорошо знавших К. У. Черненко, это совершенно не так. В свои лучшие годы это был блестящий управленец и настоящий трудоголик, никогда не бросал слов на ветер и всегда четко, аккуратно и вовремя исполнял все поручения и взятые на себя обязательства. Неслучайно во всем аппарате ЦК в те времена в чести была такая формула: «хочешь быстро и четко решить любой вопрос, ступай к Черненко».

Между тем, вопреки устоявшейся традиции, уже 25–26 октября 1976 года состоялся «предновогодний» Пленум ЦК[428], на котором, как всегда, были заслушаны доклады председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова и единогласно принято Постановление ЦК «О проектах Государственного пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1976–1980 гг., Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1977 г. и Государственного бюджета СССР на 1977 г.». Но самыми «интригующими» стали сообщение Л. И. Брежнева и рассмотрение «вопроса о деятельности министра обороны СССР Д. Ф. Устинова», во время которых всем членам и кандидатам в члены ЦК и ЦРК были даны пояснения о причинах и обстоятельствах всех принятых решений по Министерству обороны СССР. А под конец работы Пленума были решены два важных кадровых вопроса. Во-первых, впервые за многие годы из состава кандидатов в полноправные члены ЦК были переведены новый заведующий Сельскохозяйственным отделом ЦК Владимир Алексеевич Карлов, сменивший в этой должности заболевшего Ф. Д. Кулакова еще в мае 1976 года, первый секретарь Полтавского обкома КПУ Федор Трофимович Моргун и министр машиностроения для животноводства и кормопроизводства СССР Константин Никитович Беляк. Во-вторых, новым секретарем ЦК, которому теперь вместо маршала Д. Ф. Устинова предстояло курировать весь военно-промышленный комплекс страны, был избран первый секретарь Свердловского обкома партии Яков Петрович Рябов. Сам Д. Ф. Устинов рассчитывал посадить на свое место Леонида Васильевича Смирнова, который в ранге заместителя председателя Совета Министров СССР курировал все оборонные отрасли и возглавлял Комиссию Президиума СМ СССР по военно-промышленным вопросам. Однако против его кандидатуры выступил М. А. Суслов, тогда как Я. П. Рябова он, напротив, активно поддержал, как и три других секретаря ЦК — его давний куратор и негласный патрон А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаков и И. В. Капитонов[429].

При этом в самом Свердловске вопреки обычаю новым первым секретарем стал не второй секретарь обкома Евгений Александрович Коровин, а секретарь обкома по строительству Борис Николаевич Ельцин. Как позднее вспоминал сам Б. Н. Ельцин, этот вопрос был решен уже на следующий день. В то время он был в Москве на месячных курсах в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Утром 27 октября его срочно вызвали в ЦК, где он сразу «пошел по рукам» трех секретарей ЦК — И. В. Капитонова, А. П. Кириленко и М. А. Суслова. А затем, успешно пройдя все «смотрины», в сопровождении И. В. Капитонова и Я. П. Рябова он предстал «пред светлые очи» самого Л. И. Брежнева, где и был окончательно решен вопрос о его посажении в кресло первого секретаря Свердловского обкома партии[430].

По всей вероятности, как считают ряд историков, столь раннее проведение этого Пленума ЦК было напрямую связано с серьезным ухудшением здоровья генсека, у которого все чаще и чаще стали случаться срывы из-за непомерного и бесконтрольного приема седативных и снотворных средств. Неслучайно целый ряд авторов, в том числе из ближнего круга генсека (В. Т. Медведев, А. М. Александров-Агентов[431]) уверяют, что в конце 1976 года Л. И. Брежнев направил в Политбюро свое первое заявление об уходе в отставку. Однако, как полагают ряд его биографов, это не вполне соответствует действительности. Так, профессор Бременского университета С. Шаттенберг, автор новейшей монографии «Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны»[432], говорит о том, что действительно есть свидетельства того, что во время празднования своего 70-летия, в декабре 1976 года, Л. И. Брежнев предложил членам Политбюро отправить его на пенсию. Однако не совсем понятно было, насколько эта просьба была высказана всерьез, или все-таки она была обычной застольной шуткой. Сама С. Шаттенберг расценила эту просьбу как шутку, по крайней мере все ее попытки, как и попытки других ее коллег, отыскать какое-либо заявление Л. И. Брежнева о его отставке именно в этот год в бывших партийных архивах не увенчались успехом. Кроме того, как считают многие историки и мемуаристы, в том числе и С. Шаттенберг, такое заявление в то время не могло появиться в принципе, поскольку еще не был решен вопрос с Н. В. Подгорным, которому Л. И. Брежнев «вряд ли отдал бы власть».

Вместе с тем стоит отметить, что, судя по брежневскому дневнику, 1976 год был чуть ли не самым насыщенным периодом его работы. Достаточно сказать, что если брежневские записи за предыдущий год занимают всего 4 странички, то за указанный год — 106 страниц[433]. Причем, судя по этим записям, он лично занимался буквально всем: неоднократно принимал всех членов Политбюро и секретарей ЦК по разным вопросам, лично говорил с первыми секретарями республиканских компартий и многих крайкомов и обкомов партии, в том числе В. В. Щербицким (ЦК КПУ), И. И. Бодюлом (ЦК КП Молдавии), Д. А. Кунаевым (ЦК КПКаз), Г. А. Алиевым (ЦК КПАз), Э. А. Шеварднадзе (ЦК КПГ), Ш. Р. Рашидовым (ЦК КПУз), Т. У. Усубалиевым (ЦК КП Киргизии), М. Г. Гаггуровым (ЦК КП Туркмении), В. К. Месяцем (Московский обком), А. В. Коваленко (Оренбургский обком), Н. С. Приезжевым (Рязанский обком), Л. С. Куличенко (Волгоградский обком), Ф. К. Князевым (Курганский обком), А. И. Шибаевым (Саратовский обком), И. А. Бондаренко (Ростовский обком), С. Ф. Манякиным (Омский обком), Н. Ф. Аксеновым (Алтайский крайком), А. Ф. Гудковым (Курский обком), М. С. Горбачевым (Ставропольский крайком), С. Ф. Медуновым (Краснодарский крайком), А. С. Дрыгиным (Вологодский обком), А. М. Бородиным (Кустанайский обком), Ф. Т. Моргуном (Полтавский обком) и А. Ф. Ватченко (Днепропетровский обком), лично принимал и решал конкретные вопросы с рядом ключевых членов союзного правительства, в том числе с Н. К. Байбаковым, И. Т. Новиковым, З. Н. Нуриевым, Г. С. Золотухиным, В. Ф. Гарбузовым, Л. В. Смирновым, К. Н. Рудневым и Н. С. Патоличевым, не раз беседовал с главами крупнейших оборонных КБ — академиками В. Н. Челомеем и А. И. Уткиным, говорил по телефону с лидерами ряда зарубежных стран, в том числе Э. Гереком (ПНР), Н. Чаушеску (СРР) и Ф. Маркосом (Филиппины), проводил рабочие и официальные встречи с Э. Хонеккером (ГДР), Г. Гусаком (ЧССР), Я. Кадаром (ВНР), Т. Живковым (ВНР), У. К. Кекконеном (Финляндия), И. Ганди (Индия), Ю. Цэдэнбалом (МНР), А. Нето (Ангола), Р. Кастро (Куба), А. Гарриманом (США), Э. ди Мелу Антунишем (Португалия) и другими.

Наступивший 1977 год вошел в историю страны как год принятия новой, уже третьей по счету, Конституции СССР, получившей хорошо известное название «брежневская». Хотя, как установили ряд известных историков (А. А. Данилов, А. В. Пыжиков[434]), работа над проектом этой Конституции началась гораздо раньше. Еще в январе 1962 года по инициативе Н. С. Хрущева была создана рабочая группа из 22 ведущих ученых-юристов во главе с секретарем ЦК Л. Ф. Ильичевым для подготовки этого проекта, который логически вытекал из тех материалов, которые готовились в рамках работы над третьей Программой партии еще одной группой юристов под руководством директора Института государства и права АН СССР П. С. Ромашкина[435].

Затем в конце апреля 1962 года Постановлением Президиума Верховного Совета СССР под председательством Н. С. Хрущева была образована новая Конституционная комиссия в составе 97 человек, которая структурно была разделена на 9 рабочих подкомиссий: по общеполитическим и теоретическим вопросам (Н. С. Хрущев); по вопросам общественного и государственного устройства (Н. В. Подгорный); по вопросам государственного управления, деятельности советов и общественных организаций (Л. И. Брежнев); по экономическим вопросам и управлению народным хозяйством страны (А. Н. Косыгин); по вопросам национальной политики и национального государственного строительства (А. И. Микоян); по вопросам науки, культуры, народного образования и здравоохранения (М. А. Суслов); по вопросам народного контроля и социалистического правопорядка (Н. М. Шверник); по вопросам внешней политики и международных отношений (Б. Н. Пономарев) и редакционная комиссия (Л. Ф. Ильичев).

Уже на первом общем заседании Конституционной комиссии, прошедшем 15 июня 1962 года, Н. С. Хрущев определил 5 приоритетных направлений, которые, по его убеждению, должны были и определить новаторский характер новой Конституции СССР[436]. Речь, в частности, шла: а) о существенном повышении полномочий и прав органов советской власти всех уровней; б) об аналогичном повышении роли всех общественных организаций в управлении государством, и прежде всего КПСС, за которой предлагалось юридически закрепить особый статус «ведущей и направляющей силы советского общества»[437]; в) о существенном расширении прав и полномочий союзных республик; г) о юридическом закреплении ряда не прописанных ранее прав и свобод граждан страны, в том числе принципа всеобщности избирательного права и т. д.

Однако среди всех этих новшеств хрущевского Конституционного проекта особое внимание историков и юристов привлек вопрос, который касался соотношения новых полномочий различных ветвей власти. Так, руководствуясь прямым и настоятельным требованием Н. С. Хрущева «заметно усилить роль Верховного Совета СССР во всей структуре политической власти страны», сотрудники Всесоюзного НИИ советского законодательства под руководством бывшего Генпрокурора СССР К. П. Горшенина подготовили записку, где прямо указали, что в новой Конституции СССР целесообразно: а) «определить Верховный Совет СССР как орган, осуществляющий не только законодательные, но и управленческие функции»; б) отказаться от определения Совета Министров СССР как «высшего органа государственного управления» и сохранить за ним лишь функции «исполнительного и распорядительного органа»; в) создать Постоянный Комитет Конституционного надзора СССР, избираемый Верховным Советом СССР; г) увеличить количество Постоянных Комиссий Верховного Совета СССР с гораздо большим объемом полномочий по контролю за реализацией принятых законов и работой исполнительных органов власти; д) существенно расширить полномочия союзных депутатов, а также список государственных ведомств, которым они вправе направлять свои депутатские запросы, и т. д.[438]. При этом в процессе работы над проектом Конституции возникли и новые названия двух высших органов власти страны — Верховный Народный Совет СССР и Правительственный Совет СССР.

Таким образом, лично Н. С. Хрущев задумал подвести под новую партийную Программу, предполагавшую построение бесклассового коммунистического общества и постепенное отмирание социалистического государства, довольно солидную юридическую базу в виде новой Конституции СССР. Однако, как известно, из-за отставки Н. С. Хрущева этот Конституционный проект так и не был реализован, и к нему вернулись вновь только в конце 1960-х годов уже при Л. И. Брежневе, когда важнейшей составляющей нового политического курса, ставшего «визитной карточкой» всего брежневского правления, стала концепция «развитого социализма», заменившая собой прежнюю хрущевскую концепцию «развернутого строительства коммунизма».

Начало теоретическому обоснованию данной концепции, названной по обычаю «творческим развитием идей марксизма-ленинизма», которым она противоречила по самой своей сути, положил известный горбачевский клеврет и перевертыш, а в то время заурядный партийный аппаратчик Ф. М. Бурлацкий, который позднее с присущей ему «скромностью» причислил себя любимого к интеллектуальной элите страны. Еще в 1964 году, будучи тогда хрущевским клевретом, он защитил в АОН при ЦК КПСС свою докторскую диссертацию «Общенародное государство». А затем, в декабре 1966 года, в газете «Правда» была опубликована его статья «О строительстве развитого социалистического общества», что чуть позже, уже в ноябре 1967 года, и дало «теоретическое» основание самому Л. И. Брежневу впервые публично заявить в своем докладе, посвященном 50-летнему юбилею Великой Октябрьской революции, о реальном построении в СССР развитого социалистического общества[439].

Официально этот вывод был позднее закреплен в решениях XXIV съезда КПСС, на котором был провозглашен хорошо известный курс на повышение эффективности общественного производства, соединение всех достижений научно-технической революции с явными преимуществами социалистической системы хозяйства и достижение еще большей «социальной однородности советского общества» уже в условиях «развитого социализма». Конечно, как считают многие историки (Р. Г. Пихоя, Д. О. Чураков, А. В. Шубин, А. И. Вдовин[440]), действенных механизмов для реализации этих целей создано так и не было, однако расхождение этой теории с реальными социальными процессами в стране и падением эффективности общественного производства становилось менее заметным, чем в хрущевские времена. Хотя сама концепция «развитого социализма» стала, по сути, крупнейшей ревизией прежних представлений о возможности в исторически обозримой перспективе построить коммунизм в отдельно взятой стране. Но она оказалась весьма удобной в том отношении, что не разрушала саму веру в коммунизм, а переводила его строительство из конкретно-исторической задачи в чисто теоретическую плоскость. Согласно этой концепции, путь к коммунизму предполагал неопределенно длительный этап развития, во время которого развитой социализм обретал окончательную целостность и гармоничное сочетание всех производственных, социально-политических, нравственно-правовых, идеологических и других отношений в советском обществе.

Как удалось установить, после отставки Н. С. Хрущева вопрос о работе над новым проектом Конституции впервые обсуждался на одном из заседаний Политбюро еще 20 июня 1968 года, когда была рассмотрена соответствующая записка за подписью Н. В. Подгорного и И. В. Капитонова[441]. Именно тогда были созданы новые 9 подкомиссий, две из которых — по политическим и теоретическим вопросам и редакционную — возглавил лично Л. И. Брежнев, который еще в начале декабря 1964 года был назначен новым председателем Конституционной комиссии. В сентябре 1968 года рабочая группа во главе с А. Н. Яковлевым подготовила новый вариант проекта Конституции и записку на имя Л. И. Брежнева «Некоторые вопросы, связанные с подготовкой проекта новой Конституции СССР»[442]. Однако уже в июне 1969 года за подписью того же А. Н. Яковлева генсеку был направлен очередной проект, но уже не новой, а частично измененной сталинской Конституции СССР 1936 года и сопроводительная записка к нему «О некоторых конституционных вопросах». Рассмотрев эти бумаги, Политбюро ЦК пришло к выводу о целесообразности «воздержаться от внесения вопроса об изменении Конституции СССР 1936 г.», и на два с лишним года вопрос с принятием новой Конституции «повис в воздухе». И лишь в марте 1972 года рабочая группа А. Н. Яковлева представила генсеку последний вариант нового проекта Конституции, который направили на доработку в четыре подкомиссии Конституционной комиссии Верховного Совета СССР[443].

Работа этих подкомиссий шла «ни шатко, ни валко», пока в начале февраля 1973 года Политбюро ЦК не поручило Секретариату ЦК создать очередную рабочую группу по подготовке нового проекта союзной Конституции. И в самом конце марта 1973 года своим Постановлением Секретариат ЦК во главе с М. А. Сусловым сформировал такую рабочую группу, которую уже возглавил секретарь ЦК Б. Н. Пономарев. Ровно через год эта группа представила свой проект новой Конституции, но по каким-то причинам он не совсем устроил Л. И. Брежнева, в связи с чем к этой работе по его же просьбе подключился уже К. У. Черненко. И именно с ним, как явствует из дневника генсека, в конце мая 1976 года он и обсуждал один из последних проектов основного закона страны[444].

Судя по личным брежневским записям, наступивший 1977 год с первого же месяца был буквально насыщен рабочими контактами генсека, которому пришлось решать огромный круг различных вопросов и проблем. Например, с А. Н. Косыгиным он решал важные кадровые вопросы, в том числе отставку многолетнего министра путей сообщений Бориса Павловича Бещева и главы Оргкомитета Олимпиады-80 Игнатия Трофимовича Новикова; с К. У. Черненко и К. М. Боголюбовым генсек обсуждал вопросы работы Политбюро и ряда ключевых Отделов ЦК; с секретарями ЦК Я. П. Рябовым и А. П. Кириленко — вопросы развития тяжелой промышленности и оборонного комплекса; с новоиспеченными маршалами В. Г. Куликовым и Н. В. Огарковым говорил о новых задачах в работе Главкомата ОВС ОВД и Генштаба Вооруженных сил; с послами С. В. Червоненко и В. М. Виноградовым генсек обсуждал проблемы советско-французских и советско-иранских отношений; принимал министра иностранных дел Италии А. Форлани, с которым говорил о выделении 700-миллионного льготного кредита советской стороне; наконец, лично посещал в больнице захворавших А. А. Громыко и К. В. Русакова[445].

В том же дневнике было зафиксировано, что накануне очередного заседания Политбюро 14 марта 1977 года Л. И. Брежнев лично принимал К. У. Черненко и Б. Н. Пономарева «по вопросу Конституции» и обсуждал с А. Н. Косыгиным и Н. В. Подгорным «перемещение Лесечко и Катушева». А на следующий день Политбюро приняло решение о порядке и сроках подготовки проекта новой Конституции СССР и утвердило новый состав редакционной подкомиссии Конституционной комиссии Верховного Совета СССР. Через 10 дней рабочая группа разослала всем членам и кандидатам в члены Политбюро и секретарям ЦК обновленный проект новой Конституции, а Секретариат ЦК дал поручение И. В. Капитонову, М. В. Зимянину и К. У. Черненко «разработать и представить конкретные предложения по организационным мероприятиям», связанным с принятием новой Конституции. А ровно через месяц, 26 апреля 1977 года, все члены высшего руководства, за исключением А. П. Кириленко, на очередном заседании Политбюро в целом одобрили представленный проект и приняли решение созвать Пленум ЦК по данному вопросу. При этом рабочей группе Б. Н. Пономарева в течение целой недели пришлось обобщать все замечания, поступившие от членов Политбюро и секретарей ЦК общим объемом в 160 страниц[446]. 19 мая Политбюро ЦК вновь рассмотрело обновленный проект, представленный рабочей группой Б. Н. Пономарева, и постановило внести его на обсуждение Конституционной комиссии и Пленума ЦК.

23 мая 1977 года под председательством генсека состоялось заседание Конституционной комиссии Верховного Совета СССР, а уже утром 24 мая прошел запланированный Пленум ЦК, на котором по докладам Л. И. Брежнева и М. А. Суслова были приняты два Постановления ЦК «О проекте Конституции СССР» и «О Государственном гимне Советского Союза», а также решены ряд важных кадровых вопросов[447]. Во-первых, в отставку со всех занимаемых постов совершенно неожиданно был отправлен многолетний глава Советского государства Николай Викторович Подгорный. То, что данное решение стало «громом среди ясного неба» даже для многих членов Политбюро, явствует из того же дневника генсека, который буквально за месяц до этого дня записал следующее: «говорил с Подгорным — о футболе и хокее (так в документе — Е. С.) — немного о конституции». Когда и кем было принято решение убрать Н. В. Подгорного — сейчас установить довольно сложно, хотя на основе того же дневника Л. И. Брежнева можно предположить, что он обсуждал этот вопрос в частном порядке в воскресенье 22 мая с М. А. Сусловым, А. П. Кириленко, Ф. Д. Кулаковым, К. У. Черненко и А. А. Громыко[448]. Как бы то ни было, но данное решение было принято единогласно, и Пленум рекомендовал избрать новым председателем Президиума Верховного Совета СССР т. Л. И. Брежнева[449], порушив при этом свое же прежнее решение о запрете на совмещение высших партийно-государственных постов, принятое в октябре 1964 года сразу после отставки Н. С. Хрущева. Во-вторых, во исполнение мартовского решения Политбюро, в соответствии с которым секретарь ЦК Константин Федорович Катушев сменил заместителя председателя Совета Министров СССР Михаила Авксентьевича Лесечко на посту постоянного представителя СССР в СЭВ, а также стал одним из заместителей А. Н. Косыгина в союзном правительстве, он был выведен из состава Секретариата ЦК. Наконец, в-третьих, еще одним секретарем ЦК был избран давний помощник генсека Константин Викторович Русаков, который, вопреки известной поговорке «вошел в одну и ту же воду» и вновь возглавил Отдел ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, которым он руководил в 1968–1972 годах.

В современной исторической, публицистической и мемуарной литературе либерального толка (Ф. М. Бурлацкий, Г. А. Арбатов, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин[450]) уже как непременная мантра из книги в книгу кочует тезис о том, что после отставки Н. С. Хрущева и полной ревизии его утопического курса на строительство коммунизма все направление дальнейшей работы над проектом новой Конституции СССР сразу изменилось. Что, дескать, в соответствии с решениями XXV съезда КПСС, когда «либеральные и технократические тенденции в руководстве страны были прерваны и окончательно возобладала доктрина партийности», стал формироваться жесткий внешнеполитический курс, опиравшийся на развитие военно-промышленного комплекса, ярко выраженную линию на создание нового культа личности очередного генсека и укрепление позиций партийно-государственной бюрократии на всех уровнях власти. Однако, конечно, это не так. Все эти тенденции были сформированы именно в хрущевскую эпоху и лишь прикрыты демагогической риторикой его идеологов и клевретов. Другое дело, что во второй половине 1970-х годов, когда здоровье генсека было безнадежно подорвано, консервативный курс советского партийно-государственного руководства уже сложился в полной мере, и его логическим следствием стал так называемый «застой» в развитии советского общества, характерный для всей эпохи поздней стадии «развитого социализма». Этот «застой» проявлялся на разных уровнях и в разной степени, но наибольший эффект он оказал на брежневскую партийно-государственную номенклатуру, где стабильность и несменяемость кадров стали своеобразным фетишем всей этой эпохи. По иронии судьбы, именно в этот период, когда «развитой социализм» в «брежневско-сусловской упаковке» уже фактически утратил какую-либо способность к дальнейшему поступательному развитию, завершилась работа над проектом новой Конституции.

После того как этот проект был рассмотрен на Пленуме ЦК, в течение целой недели Секретариат Конституционной комиссии дорабатывал и уточнял его текст с учетом более 600 поправок и замечаний, поступивших от многих членов ЦК. И только затем вышли два итоговых документа: Указ Президиума Верховного Совета СССР от 29.05.1977 о публикации текста Конституции в центральной партийной печати и вынесении его на всенародное обсуждение и Постановление Секретариата ЦК «О мероприятиях в связи с всенародным обсуждением проекта Конституции СССР»[451].

Между тем надо отметить, что целый ряд авторов, подробно изучавшие историю послевоенных конституционных проектов, например А. В. Пыжиков, С. С. Згоржельская и А. Л. Земцов[452], утверждают, что брежневский проект, окончательный вариант которого готовился Секретариатом Конституционной комиссии в составе четырех секретарей ЦК Б. Н. Пономарева, И. В. Капитонова, М. В. Зимянина и К. У. Черненко, заметно отличался от хрущевского и по своему объему (174 статьи против 276 статей), и — главное — по содержанию, поскольку в нем отсутствовали упоминания о «коммунистическом самоуправлении», о «народных собраниях» и передаче функций государственного управления различным общественным организациям.

Как напомнили ряд авторов (А. И. Лукьянов, В. В. Мамонов, И. Н. Стрекалов, В. А. Бычков[453]), по официальным данным в этом обсуждении приняло участие свыше 140 млн советских граждан. В Конституционную комиссию поступило около 400 тыс. предложений о поправках, из которых 323 поправки были приняты и на их основе исправлены 110 статей и принята еще одна новая статья «О наказах избирателей». Само же всенародное обсуждение проекта новой Конституции прошло на 1,497 тыс. собраний партийных, комсомольских и профсоюзных комитетов, трудовых коллективов и различных общественных организаций, в которых приняли участие 129,4 млн человек, из которых более 6,375 тыс. выступили. Конечно, наивно полагать, что на всех этих собраниях была свободная дискуссии и бурный обмен мнениями, но тем не менее «власти предержащие», которые были их организаторами, услышали немало дельных и критических выступлений и предложений.

20 сентября 1977 года Секретариат ЦК, обсудив с учетом поступивших предложений уточненный проект Конституции, представил его в Политбюро, которое через день одобрило окончательный текст проекта основного закона и вынесло его на рассмотрение Пленума ЦК, который прошел 3 октября 1977 года[454]. В ходе работы самого Пленума по докладу Л. И. Брежнева было обсуждено и принято Постановление ЦК «О проекте Конституции (Основного Закона) СССР и итогах его всенародного обсуждения» и решены ряд важных кадровых вопросов. Во-первых, из кандидатов в члены ЦК были переведены ряд персон: первые секретари Крымского и Северо-Казахстанского обкомов партии Н. К. Кириченко и В. П. Демиденко и министр радиопромышленности СССР П. С. Плешаков. Во-вторых, в состав кандидатов в члены Политбюро ЦК были избраны секретарь ЦК К. У. Черненко и первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР В. В. Кузнецов. То, что К. У. Черненко (как ближайший и незаменимый брежневский соратник) вошел в состав этого высшего партийного ареопага ни для кого не стало большим секретом, так как последние 3 года он де-факто стал тенью генсека не только на работе, но и во время отдыха. А вот вхождение Василия Васильевича Кузнецова в число высших руководителей страны для многих, даже для ряда членов Политбюро, оказалось настоящим сюрпризом. Между тем этот человек, без всякого преувеличения, был выдающимся государственным деятелем. Еще до войны, в июне 1940 года, он стал одним из заместителей председателя Госплана СССР, где курировал всю металлургическую промышленность, в период самой войны он отвечал за ту же сферу и как заместитель Г. М. Маленкова по ГКО, затем в 1944–1953 годах работал председателем ВЦСПС и в таком качестве в октябре 1952 года вошел в состав Президиума ЦК. Однако сразу после смерти И. В. Сталина его карьера резко изменилась: в марте 1953 года он был назначен советским послом в Пекин, а буквально через месяц еще и заместителем министра иностранных дел СССР. Но уже в декабре 1953 года он возвращается в Москву, где более 23 лет проработал сначала заместителем, а затем, с марта 1955 года, и первым заместителем министра иностранных дел СССР. На этом посту он сыграл исключительно важную роль в разрешении многих острых международных проблем, в том числе Карибского кризиса, урегулирования советско-китайских отношений после военного конфликта на Даманском, разрешения индо-пакистанского кризиса и других. Кроме того, не надо забывать, что при И. В. Сталине в 1946–1950 годах В. В. Кузнецов, впервые став депутатом высшего государственного органа страны, возглавлял Совет Национальностей Верховного Совета СССР. С учетом всех этих обстоятельств было очевидно, что лучшей кандидатуры на должность первого заместителя Л. И. Брежнева на посту главы государства было трудно найти. Поэтому он и был рекомендован на этот специально учрежденный под него пост[455].

7 октября 1977 года состоялась внеочередная VII сессия Верховного Совета СССР, на которой была принята последняя брежневская Конституция СССР, заменившая собой прежнюю сталинскую Конституцию СССР 1936 года. Она голосовалась отдельно каждой палатой Верховного Совета СССР — Советом Союза и Советом Национальностей — и была принята ими единогласно. Новый основной закон страны содержал немало новаций и был уникален как по форме, так и по сути. Он имел преамбулу, которая в предыдущей Конституции отсутствовала, и состоял из 174 статей (ранее их было 146), объединенных в 21 главу (ранее их было 13) и 9 разделов (которых в старой Конституции не было). Указанные разделы были озаглавлены следующим образом: «Основы общественного строя и политики СССР» (главы 1–5); «Государство и личность» (главы 6–7); «Национально-государственное устройство СССР» (главы 8-11); «Советы народных депутатов и порядок их избрания» (главы 12–14); «Высшие органы власти и управления СССР» (главы 15–16); «Основы построения органов государственной власти и управления союзных республик» (главы 17–19); «Правосудие, арбитраж и прокурорский надзор» (главы 20–21); «Герб, флаг, гимн и столица СССР»; «Действие Конституции и порядок ее применения».

Главной новацией стала преамбула новой Конституции СССР, в которой в общем виде был оценен исторический путь, пройденный советским народом за последние 60 лет, дана характеристика советскому общественному строю как «обществу развитого социализма», ставшему закономерным этапом «на пути строительства коммунизма», указано, что советская власть осуществила глубочайшие социально-экономические преобразования, которые навсегда покончили с эксплуатацией человека человеком, с классовыми антагонизмами и национальной враждой и что в Советском Союзе впервые в мире создано бесклассовое «общенародное социалистическое государство», пришедшее на смену государству «диктатуры пролетариата», выполнившему возложенную на него историческую миссию. Таким образом, как считают целый ряд исследователей (А. В. Пыжиков, С. С. Згоржельская, И. Н. Стрекалов[456]), один из основных марксистских постулатов об «отмирании социалистического государства» и постепенной передаче властных полномочий общественным организациям был отодвинут на отдаленный срок, и приоритетной задачей теперь объявлялось «всестороннее укрепление социалистической законности и правопорядка».

Основой экономической системы советского государства провозглашалась социалистическая собственность на средства производства, представленная государственной (общенародной) и колхозно-кооперативной собственностью, а также собственностью профсоюзных и иных общественных организаций. По Конституции в исключительной государственной собственности находились земля, недра, воды, леса, основные средства производства в промышленности, строительстве и сельском хозяйстве, все банки, средства транспорта и связи, основной городской жилищный фонд и другие объекты недвижимости. А к кооперативно-колхозной собственности относились средства производства и иное имущество, принадлежащее колхозам, кроме земли, занимаемой ими. Она оставалась государственной собственностью, но закреплялась за ними в бесплатное и бессрочное пользование.

Основой политической системы страны теперь становились не Советы трудящихся, а Советы народных депутатов всех уровней, которые избирались на принципах всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании. При этом был снижен возраст пассивного избирательного права: для поселковых, районных, городских, областных, краевых, республиканских Советов — до 18 лет, а для Верховного Совета СССР — до 21 года.

Как известно, в новой Конституции появилась и пресловутая 6-я статья, авторство которой приписывают либо К. У. Черненко[457], либо А. Е. Бовину[458]. Существует расхожее мнение, что именно в этой статье КПСС впервые была названа «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, всех государственных и общественных организаций». Однако это не совсем так, поскольку в сталинской Конституции 1936 года в 126-й статье уже говорилось о том, что именно ВКП(б) является «руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных». Поэтому абсолютно правы те ученые (А. Л. Земцов[459]), которые пишут о том, что брежневская Конституция лишь «в более четкой и однозначной форме, чем Конституция 1936 года закрепила дуалистическую структуру власти, существовавшую в стране». Вместе с тем, как справедливо пишут многие авторы, данное узаконение реальной роли партии привело к еще большему «монопольному контролю партийных комитетов за работой всех государственных учреждений и предприятий и резко повысило значение всего партийного аппарата во всей властной вертикали, превратив членство в партии в обязательное условие для любой служебной карьеры».

Социальной основой советского общества провозглашался «нерушимый союз рабочего класса, колхозного крестьянства и советской интеллигенции», в основе которого лежали новые формы «непосредственной демократии» — всенародное обсуждение и референдум, а также новые гражданские права, в частности на обжалование действий должностных лиц, судебную защиту от посягательства на честь и достоинство и критику действий государственных и общественных организаций.

Новая глава, не имевшая аналогов в предыдущих советских Конституциях, впервые трактовала основные вопросы внешней политики и утверждала, что она направлена на обеспечение благоприятных международных условий «для построения коммунизма в СССР» и всемерное «укрепление позиций мирового социализма, поддержку борьбы народов мира за национальное освобождение и социальный прогресс». Кроме того, в новом основном законе закреплялся принцип «социалистического интернационализма» в отношениях Советского Союза со всеми социалистическими странами и молодыми государствами, освободившимися от колониальной зависимости.

Согласно брежневской Конституции, все Советы народных депутатов (то есть Верховный Совет СССР, Верховные Советы союзных и автономных республик, краевые, областные, городские, районные и поселковые Советы) составляли единую систему органов государственной власти страны, в основе которой, как и прежде, лежал универсальный принцип «демократического централизма», в соответствии с которым все решения любых вышестоящих органов были обязательны для исполнения всеми нижестоящими органами. Высшим органом власти страны являлся двухпалатный Верховный Совет СССР, состоящий из Совета Союза и Совета Национальностей, который был правомочен решать все важнейшие государственные вопросы, в том числе принятие и изменение союзной Конституции, включение в состав СССР новых союзных республик, утверждение государственного бюджета и всех планов социально-экономического и иного развития страны. В перерывах между сессиями Верховного Совета СССР его функции передавались Президиуму Верховного Совета, председатель которого де-юре являлся главой советского государства. Вся же повседневная управленческая работа осуществлялась через стройную систему органов госуправления, которую возглавлял Совет Министров СССР, состав и председатель которого утверждались на сессии Верховного Совета СССР.

В новой Конституции отдельный III раздел был посвящен национально-государственному устройству СССР, однако он не содержал принципиально новых положений по сравнению со старой Конституцией. Хотя, впрочем, структура федеративного и национально-административного деления здесь была рассмотрена значительно полнее, чем прежде. Советский Союз как единое союзное многонациональное государство, образованное на принципах социалистического федерализма, состоял из 15 союзных республик, которые теперь получали право участвовать в решении разных вопросов, отнесенных к ведению Союза ССР, координировать и контролировать работу и деятельность предприятий, организаций и учреждений союзного подчинения в рамках тех вопросов, которые относились к их компетенции, вступать в отношения с иностранными державами, обмениваться диппредставителями, заключать с ними договоры и участвовать в деятельности международных организаций.

Между тем надо сказать, что многочисленные и во многом вполне разумные и обоснованные предложения, направленные на устранение существовавшей иерархии национальной государственности и народов внутри страны путем возвращения к старому сугубо административно-территориальному делению в расчет не были приняты. В то же время само определение Советского Союза как «единого союзного многонационального государства» отчасти говорило о стремлении высшего руководства страны усилить «унитарный федерализм» в отношениях с союзными республиками. Правда, в явном противоречии с этим «унитаризмом» находилось вновь закрепленное «право свободного выхода союзных республик из состава СССР», что в конечном итоге, при полном разрушении всей вертикали партийной власти, и погубило нашу страну в годы горбачевской перестройки.

Несмотря на то что еще 16 июня 1977 года Л. И. Брежнев стал официальным главой советского государства, безусловной опорой его личной власти, как и прежде, оставался аппарат ЦК. Если во второй половине 1960-х годов любые решения по всем ключевым вопросам принимались на Пленумах ЦК, то в последующее десятилетие реальный центр властных полномочий все больше стал смещаться в отраслевые и функциональные отделы ЦК, где особое место занимали Общий отдел и Отдел организационно-партийной работы, который все годы брежневского правления возглавляли самые преданные члены его ближайшего окружения — К. У. Черненко и И. В. Капитонов. Традиционные Пленумы ЦК, хотя и собирались регулярно, стали все больше походить на редкие встречи «старых и добрых партийных приятелей» и зачастую носить чисто формальный характер, лишь одобряя уже подготовленные центральным партийным аппаратом решения. Сам же механизм пополнения аппарата, как и самого состава ЦК, к концу 1970-х годов был отлажен почти до совершенства. В строго определенных пропорциях соблюдалось представительство всех крупнейших республиканских, краевых и областных партийных организаций, военно-промышленного комплекса, правоохранительных органов, деятелей науки и искусства и передовиков производства из числа рабочих и крестьян. Таким образом, и в самом ЦК, и в его аппарате отражались интересы всех властных и социальных структур советского общества. Понятно, что такая ситуация стала благоприятной средой для лоббирования различных интересов разных регионов и отраслей, где особой пробивной способностью отличались лоббисты военно-промышленного и аграрного комплексов страны, которые сам Л. И. Брежнев традиционно считал своей исключительной «вотчиной».

По подсчетам ряда авторов (М. С. Восленский, Р. Г. Пихоя[460]), в середине — второй половине 1970-х годов высший уровень власти в стране представляли около 1000 «ответственных работников» в Москве и около 3000 по всему Советскому Союзу. В это число, помимо членов высшего руководства страны, входили руководители аппаратов ЦК (от заведующего сектором до заведующего отделом), Совета Министров СССР (от зампредов и управделами до глав департаментов), всех силовых министерств: обороны, госбезопасности, иностранных и внутренних дел, а также первые секретари обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. К этому слою относились и все остальные министры, заместители министров, члены коллегии всех союзных министерств и ведомств, высшие представители советского госаппарата, армии, госбезопасности, милиции, юстиции, промышленности, науки, пропаганды и культуры, которые были членами и кандидатами в члены ЦК и ЦРК КПСС. На местах к этому перечню прибавлялись все секретари и заведующие отделами обкомов и крайкомов партии и ЦК компартий всех союзных республик, директора крупнейших промышленных предприятий, командующие всеми военными, пограничными и «эмвэдэшными» округами, крупными воинскими частями и соединениями, флотами, а также начальники региональных управлений КГБ СССР.

При этом надо заметить, что в брежневский период продвижение наверх и развитие партийной карьеры уже не было, как раньше, связано с обязательным восхождением по самой партийной лестнице. Высшая элита страны в 1970-х годах начинает все больше воспроизводить себя не за счет выдвиженцев снизу, а путем отбора и селекции партийных, профсоюзных и комсомольских кадров, а также дипломатических работников в элитных учебных заведениях, таких как Академия общественных наук при ЦК КПСС, Высшая партийная школа, Высшая школа профсоюзного движения, Высшая комсомольская школа, Дипломатическая академия и Институт международных отношений МИД СССР и ряда других. Причем вся эта селекция высшей номенклатуры стала проводиться под лозунгом «стабильности кадров», что неизбежно вело к ряду крайне негативных процессов, в том числе выдвижению на руководящие посты откровенных сервилистов и карьеристов, живших на три ума и державших три парадные физиономии на все случаи жизни.

При этом общим местом многих публикаций, посвященных брежневской эпохе (Р. А. Медведев, Ф. М. Бурлацкий, Г. А. Арбатов, Р. Г. Пихоя, А. В. Шубин[461]), стало утверждение, что в результате всех этих негативных процессов к концу 1970-х годов высшее руководство страны практически выродилось в самую настоящую геронтократию — власть стариков. Средний возраст членов Политбюро и Секретариата ЦК за прошедшее десятилетие возрос с 60 до 68 лет. Понятно, что в этих условиях «коллективное руководство» стало проявлять исключительное внимание к здоровью своих старших товарищей, и в 1978 году, якобы сразу после повторного прошения Л. И. Брежнева о своей отставке, приняло специальное решение об ограничении времени работы для всех членов Политбюро старше 65 лет. Кроме того, для них увеличивалась продолжительность ежегодного отпуска, один день в неделю они могли работать в домашних условиях, а по другим дням они должны были работать укороченный день с 10 до 17 часов с обязательным перерывом на обед. При этом сам Л. И. Брежнев по медицинскому заключению имел три выходных дня, но даже при таком щадящем режиме работы врачи требовали для него еще один выходной день. Именно по этим причинам все заседания Политбюро ЦК, принимавшего важнейшие политические решения, зачастую длились не более 15–20 минут[462]. Кроме того, по мнению того же круга авторов, болезнь и постепенный отход Л. И. Брежнева от реальных дел дали старт «формированию в кругах высшего руководства СССР новой конфигурации сил и началу нового витка борьбы за лидерство в партии». При этом само увядание советской политической верхушки не делало борьбу за лидерство в партии более мягкой — наоборот, это придавало ей дополнительную остроту, поскольку друг другу противостояли пожилые люди с огромным жизненным и управленческим опытом, обладавшие мощным политическим ресурсом.

Между тем, судя по брежневскому дневнику, в последний квартал 1977 года генсек продолжал продуктивно работать. Достаточно сказать, что в октябре-декабре этого года он лично принимал и вел переговоры с лидерами ЧССР и ГДР Г. Гусаком и Э. Хонеккером, премьер-министром Индии М. Десаем, главой Эфиопии М. Х. Мингисту, министром обороны Франции И. Буржем, проводил заседания Политбюро и не раз встречался для обсуждения разных вопросов с А. Н. Косыгиным, М. А. Сусловым, А. А. Громыко, К. У. Черненко, В. И. Долгих, А. П. Кириленко, Ю. В. Андроповым, И. В. Капитоновым, Б. Н. Пономаревым и В. В. Кузнецовым, лично решал кадровые вопросы, в том числе о назначении С. В. Попова первым секретарем Брянского обкома, А. И. Лукьянова — главой Секретариата Президиума Верховного Совета СССР и генералов П. Г. Лушева и В. Н. Конница — командующими Среднеазиатским и Приволжским военными округами, вместе со своим помощником А. М. Александровым-Агентовым работал над своей статьей «Исторический рубеж на пути к коммунизму» для журнала «Проблемы мира и социализма», лично решал важные оборонные вопросы с В. Н. Челомеем, Ю. Б. Харитоном и В. П. Глушко, посетил Колонный зал и принял участие в прощании с усопшим маршалом Советского Союза А. М. Василевским, работал над своим докладом на декабрьском Пленуме ЦК с Г. Э. Цукановым, Г. А. Арбатовым, Н. Н. Иноземцевым и А. Е. Бовиным и т. д.[463]. Наконец, 13 декабря 1977 года на предновогоднем Пленуме ЦК, где обсуждались традиционные доклады председателя Госплана Н. К. Байбакова и министра финансов В. Ф. Гарбузова о проектах Государственного плана и Государственного бюджета на 1978 год, Л. И. Брежнев также выступил по этим вопросам[464]. Хотя целый ряд авторов, в частности А. И. Бовин, А. С. Черняев и А. В. Островский, не знакомые с брежневскими дневниками, уверяли, что «к концу года состояние» генсека якобы оказалось таким плачевным, что «он не смог не только выступать, но даже присутствовать на Пленуме ЦК, который состоялся 13 декабря» уходящего года[465].

Таким образом, несмотря на нарастающую дряхлость, генсек еще довольно прочно держал в своих руках вожжи управления страной и высшим эшелоном власти, где четко обозначились три возрастные группировки и их лидеры.

Старший слой высших руководителей страны, родившихся в 1899–1911 годах, составляли Л. И. Брежнев, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, А. П. Кириленко, Д. Ф. Устинов, А. А. Громыко, А. Я. Пельше, К. У. Черненко, Б. Н. Пономарев, В. В. Кузнецов и К. В. Русаков. Среди этой когорты «стариков» совершенно точно отсутствовали политические амбиции только у четырех: во-первых, у самых старших по возрасту А. Я. Пельше и В. В. Кузнецова, занимавших посты председателя Комитета партийного контроля при ЦК и первого заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР; во-вторых, у академика Б. Н. Пономарева, который как один из старейших секретарей ЦК продолжал курировать мировое коммунистическое и рабочее движение, и, в-третьих, у К. В. Русакова — нового секретаря ЦК по связям с правящими компартиями зарубежных соцстран, который только-только перешел на эту должность с поста личного помощника генсека.

Все остальные «старики», несмотря на целый букет хронических болезней, оставались политиками «до мозга костей» и при любой возможности могли ринуться в борьбу за власть. Однако при этом надо иметь в виду, что глава Совета Министров СССР А. Н. Косыгин после перенесенного им инсульта так и не смог до конца восстановить свое здоровье и утратил былую колоссальную работоспособность и хватку. Но, несмотря на это обстоятельство, ближайшее окружение генсека по-прежнему считало премьер-министра потенциальным преемником на высшую власть и делало все возможное, чтобы избавиться от него. М. А. Суслов, которого за глаза называли «серым кардиналом» партии, несмотря на свой очень преклонный возраст, продолжал исправно исполнять обязанности второго секретаря ЦК и вести все заседания Секретариата ЦК, жестко контролировал весь партийный аппарат и пользовался безграничной поддержкой значительной части этого аппарата. Однако его слабым место было отсутствие собственной «группы поддержки» в Политбюро и неприятие этой фигуры многими членами «днепропетровского клана». А. П. Кириленко, который де-факто являлся третьим секретарем ЦК и в этом качестве курировал тяжелую промышленность и космос, был ужасно амбициозен и считал себя способным возглавить партию и страну. Однако реально он опирался только на поддержку Л. И. Брежнева и особым авторитетом и влиянием в партийном аппарате не пользовался. Кроме того, вскоре у него начался необратимый процесс атрофии головного мозга, и он стал стремительно терять память, а затем и рассудок. Безусловно, очень сильные позиции в узком руководстве страны были у министра обороны СССР маршала Д. Ф. Устинова и министра иностранных дел СССР А. А. Громыко, которые до сих пор обладали огромной работоспособностью и пользовались безграничной поддержкой генсека и его личной дружбой. Однако открытых претензий на высшую власть ни тот, ни другой пока не предъявляли, прекрасно понимая, что в кресло генсека можно пересесть только с партийной, а не с государственной должности, которую они занимали. Но поддержка ими любого другого преемника на высшую власть имела, безусловно, решающее значение в возможной борьбе за власть после ухода Л. И. Брежнева либо на пенсию, либо из жизни. Что касается фигуры К. У. Черненко, который тоже обладал колоссальной работоспособностью и был очень авторитетной фигурой во всем аппарате ЦК, то именно в последний период правления Л. И. Брежнева началось его стремительное восхождение на политический олимп. Напомним, что уже в марте 1976 года, сохранив за собой ключевую должность главы Общего отдела ЦК, он избирается секретарем ЦК, а в октябре 1977 года становится и кандидатом в члены Политбюро ЦК. Более того, анализ рабочих и дневниковых записей Л. И. Брежнева воочию говорит о том, что с 1976 года он чаще всех остальных членов высшего руководства контактирует с генсеком не только на работе, но и вовремя отдыха в Крыму и в Завидово[466].

Средний слой высших советских руководителей, родившихся в 1912–1920 годах, был представлен такими фигурами, как Ю. В. Андропов, В. В. Гришин, Ф. Д. Кулаков, К. Т. Мазуров, Д. А. Кунаев, В. В. Щербицкий, М. С. Соломенцев, П. М. Машеров, Ш. Р. Рашидов, П. Н. Демичев, И. В. Капитонов и М. В. Зимянин. Из реальных претендентов на роль преемника Л. И. Брежнева точно выпадали первый заместитель председателя Совета Министров СССР К. Т. Мазуров, отставка которого уже стала лишь вопросом времени; председатель Совета Министров РСФСР М. С. Сом ломенцев, министр культуры СССР П. Н. Демичев и «рядовые» секретари ЦК И. В. Капитонов и М. В. Зимянин, чей аппаратный вес и отсутствие личных амбиций не позволяли им даже помышлять об их избрании на должность генсека; руководители ЦК Компартий Казахстана и Узбекистана Д. А. Кунаев и Ш. Р. Рашидов, которые, несмотря на давние и особо доверительные отношения с Л. И. Брежневым, не могли стать его преемниками ввиду своей этнической принадлежности. Все же остальные вожди в той или иной степени видели себя в роли возможного лидера страны и по своему влиянию и аппаратному весу могли реально претендовать на эту роль. Например, Ю. В. Андропов, будучи главой КГБ, был самым информированным членом высшего партийного руководства и входил в узкий круг ближайших соратников генсека. Однако серьезным препятствием для его восхождения к высшей власти было его «чекистское» настоящее и недостаточный вес в центральном партаппарате. Зато такой аппаратный вес был у Ф. Д. Кулакова, который на тот момент из всех секретарей ЦК был самым молодым членом Политбюро и являлся относительно здоровым человеком, даже несмотря на то, что был успешно оперирован по поводу рака желудка. В. В. Гришин, являясь Первым секретарем МГК КПСС, тоже имел непререкаемый авторитет в самой крупной и влиятельной партийной организации страны. Такое же влияние на всю огромную украинскую партийную организацию имел и Первый секретарь ЦК КПУ В. В. Щербицкий, который к тому же был личным другом генсека. Авторитетной фигурой во всей стране был и Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии П. М. Машеров, правда, из этой «великолепной» пятерки он был единственным кандидатом, а не полноправным членом Политбюро ЦК.

Самый молодой слой высших руководителей страны, родившихся в 1921–1930 годах, был самым узким, поскольку его представлял единственный член Политбюро ЦК, Первый секретарь Ленинградского обкома Г. В. Романов — очень сильный и волевой руководитель, который пользовался заслуженным авторитетом в ленинградской парторганизации и у самих ленинградцев. Такой же авторитет был и у кандидата в члены Политбюро, Первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Г. А. Алиева, но его единственным минусом опять же была его этническая принадлежность. Наконец, самыми молодыми по возрасту секретарями ЦК были В. И. Долгих и Я. П. Рябов, которые курировали тяжелую и оборонную промышленность и обладали немалыми амбициями, особенно второй.

По мнению целого ряда авторов (М. С. Восленский, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин, С. Н. Семанов, Д. О. Чураков[467]), уже к началу 1978 года внутри высшего руководства вполне отчетливо сформировались два основных центра силы: 1) так называемый «днепропетровско-молдавский клан», куда входили многие влиятельные персоны, в том числе три члена Политбюро — А. П. Кириленко, В. В. Щербицкий и К. У. Черненко, два давних помощника генсека — Г. Э. Цуканов и А. И. Блатов, первый заместитель председателя Совета Министров СССР Н. А. Тихонов, министр внутренних дел Н. А. Щелоков, два заместителя главы КГБ — С. К. Цвигун и Г. К. Цинев и ряд других важных персон; 2) так называемый «триумвират силовиков» в лице трех полноправных членов Политбюро ЦК — Д. Ф. Устинова, Ю. В. Андропова и А. А. Громыко.

Между тем, как считают целый ряд авторов (И. Я. Фроянов, Н. А. Зенькович, Л. М. Млечин[468]), где-то к лету 1978 года обозначились явные признаки обострения борьбы за власть, поскольку стали сгущаться тучи над головой одного из самых влиятельных членов Политбюро и Секретариата ЦК Федора Давыдовича Кулакова, который все годы брежневского правления являлся главным куратором сельского хозяйства страны и которому западная пресса уже давно приклеила ярлык «кронпринца», то есть наследника брежневской власти на посту генсека. Неслучайно в мае 1978 года ведущая югославская газета «Борьба» опубликовала очередную статью о Ф. Д. Кулакове под явно провокационным названием «Будущий Генеральный секретарь ЦК КПСС»[469].

Зримым показателем этой «опалы», как считают те же Л. М. Млечин и И. Я. Фроянов, стало то, что в период подготовки июльского Пленума ЦК, посвященного проблемам сельского хозяйства, главой рабочей комиссии, готовившей все материалы для этого партийного форума, был назначен не Ф. Д. Кулаков, а глава правительства А. Н. Косыгин, который в этих вопросах откровенно «плавал». Более того, «аграрного» секретаря даже не включили в состав этой комиссии. Однако, судя по брежневскому дневнику, холодок в отношениях генсека и Ф. Д. Кулакова, который был вхож в его дом, возник еще зимой 1978 года. Именно тогда, накануне 60-летия «аграрного» секретаря, Л. И. Брежнев написал такую довольно странную фразу: «Звонил Кулакову — он прицепился с 4 февраля (день рождения)»[470]. Хотя, как и положено, накануне юбилея своего соратника все члены Политбюро одобрили решение о присвоении ему звания Героя Социалистического труда, и 3 февраля 1978 года вышел соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР, подписанный Л. И. Брежневым и М. П. Георгадзе. Более того, генсек лично «переговорил» с Управделами ЦК КПСС Г. С. Павловым о «сувенире» для Ф. Д. Кулакова.

Между тем, как явствует из тех же рабочих записей Л. И. Брежнева, 15 марта 1978 года через своего секретаря Л. А. Дорошину, с которой он всегда работал с документами, за своей подписью он направил «материалы к Пленуму», в том числе и свой доклад, всего 5 членам Политбюро: М. А. Суслову, А. Н. Косыгину, Д. Ф. Устинову, В. В. Щербицкому и Д. А. Кунаеву.

То есть первоначально среди адресатов генсека Ф. Д. Кулакова не оказалось, хотя уже на следующий день он «хорошо» поговорил с ним по вопросу проведения Пленума[471]. И лишь в самом начале июня Л. И. Брежнев принял Ф. Д. Кулакова вместе с заведующим Сельхозотделом ЦК В. А. Карловым и своим помощником В. А. Голиковым, с которыми также обсуждал свой доклад и другие материалы к Пленуму ЦК.

3-4 июля 1978 года состоялся долгожданный Пленум ЦК, где основной доклад «О дальнейшем развитии сельского хозяйства» делал сам генсек[472]. Никаких особых новаций в этом докладе не прозвучало, но тем не менее он обсуждался членами ЦК в течение двух дней. При этом главный «аграрник страны» Ф. Д. Кулаков в прениях по этому докладу не выступал, что было довольно странно. А на следующий день 5 июля Федор Давыдович и Евдокия Федоровна Кулаковы на загородной даче отмечали 40-летие своей свадьбы, где присутствовала и чета Горбачевых[473].

В исторической литературе давно бытует мнение, что, дескать, Ф. Д. Кулаков не обладал особым влиянием и числился «в середнячках» внутри Политбюро. Однако свидетельства очевидцев, в частности М. С. Горбачева и Е. И. Чазова, говорят о другом[474]. Во-первых, он один из немногих членов высшего ареопага, который был вхож в семью генсека. И, во-вторых, он был «тесно связан с «группой быстрого реагирования», которая пользовалась особым доверием генсека». В эту группу входили ряд первых секретарей, в частности волгоградский секретарь Леонид Сергеевич Куличенко, краснодарский — Сергей Федорович Медунов, кустанайский — Андрей Михайлович Бородин, алтайский — Александр Васильевич Георгиев, оренбургский — Александр Власович Коваленко, саратовский — Алексей Иванович Шибаев, тульский — Иван Харитонович Юнак и сахалинский — Павел Артемьевич Леонов. Как уверяет тот же М. С. Горбачев, «всякий раз, когда Л. И. Брежнев нуждался в поддержке или затевалась какая-то интрига, «группа быстрого реагирования» немедленно включалась в дело. Ей отдавалось явное преимущество в прениях на пленумах и съездах партии», и, если из уст именно этих персон «раздавалась критика правительства или вносилось какое-либо предложение, все понимали, откуда они исходят и в чьих интересах это делается». Поэтому совершенно очевидно, что видимая «опала» Ф. Д. Кулакова стала для многих неожиданной.

Сейчас довольно трудно предположить, как бы в дальнейшем сложилась его политическая судьба, поскольку буквально через две недели после Пленума ЦК, 17 июля 1978 года, Ф. Д. Кулаков неожиданно скончался. Надо сказать, что в мемуарной и исторической литературе существует немало разных версий, связанных с этой кончиной. Официальная версия кремлевских эскулапов, которая была опубликована во всех центральных газетах и озвучена по телевизору, состояла в том, что Ф. Д. Кулаков скончался от острой сердечной недостаточности и внезапной остановки сердца. Однако многие современники тех событий ставят эту версию под большое сомнение. Так, тогдашний второй секретарь Пензенского обкома Г. В. Мясников в своем знаменитом дневнике записал, что он «умер от тромба». Причем, ссылаясь на слова его жены, он указал на то, что весь день он чувствовал себя нормально, однако вечером возник озноб и повысилась температура. Он попросил чай и бутерброды, поел, лег спать и скончался во сне под утро[475]. М. С. Горбачев, который во многом был обязан своей карьерой именно Ф. Д. Кулакову, говорит о том, что его «здоровье уже не выдерживало его образа жизни и связанных с ним нагрузок», то есть постоянных застолий с обильной выпивкой. Накануне он, вероятно, вновь выпил и «в семье произошел крупный скандал», а утром его нашли мертвым[476]. Последние две версии с некоторыми подробностями разделяют и целый ряд авторов, в частности В. И. Болдин, И. Я. Фроянов, В. И. Мироненко и Л. М. Млечин[477]. Хотя в их информации есть откровенные ляпы и нестыковки, например рассказ В. И. Болдина о том, что незадолго до своей кончины Ф. Д. Кулаков перенес операцию по удалению рака желудка, хотя на самом деле эта операция была проведена ему в 1968 году. Однако в последнее время самой популярной версией стала версия его насильственного ухода из жизни. При этом одни авторы уверяют, что, крайне тяжело переживая разнос, учиненный ему на последнем Пленуме ЦК, он сам ушел из жизни либо застрелившись, либо вскрыв себе вены медицинским скальпелем в ванной комнате[478]. А их «оппоненты», в частности В. И. Соловьев, Е. К. Клепикова и Ф. Т. Моргун, утверждают, что он стал жертвой давно готовившегося убийства, организованного чекистами по личному указанию Ю. В. Андропова, который уже тогда стал расчищать себе дорогу к высшей власти в стране[479]. Однако эта версия, конечно же, нуждается в серьезной аргументации, а не в зыбких конспирологических теориях, базирующихся на одних предположениях. Хотя, как заявляет тот же В. Н. Швед, последний председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов якобы утверждал, что в первоначальном медицинском заключении причиной смерти Ф. Д. Кулакова было указано огнестрельное ранение в голову[480]. Причем А. И. Лукьянов связал его гибель с тем, что, находясь на отдыхе в гостях у Э. А. Шеварднадзе, он и П. М. Машеров негативно выражались по поводу брежневского здоровья и его способности руководить страной, о чем генсек якобы узнал от самого Первого секретаря грузинского ЦК. Наконец, о том, что «Кулаков был найден на даче мертвым с пулей в голове» свидетельствует и один из бывших андроповских помощников — И. Е. Синицин — в своей книге «Андропов вблизи»[481].

Как бы то ни было, но странностей со смертью Ф. Д. Кулакова и процедурой его похорон было действительно немало. Как известно, главой похоронной комиссии был назначен А. П. Кириленко, что отвечало статусу усопшего. Но все остальное выглядело странно. Во-первых, гроб с телом одного из высших руководителей партии и государства был установлен для прощания не в Колонном зале, а в Центральном Доме советской армии. Во-вторых, в стране не был объявлен траур и для прощания с покойным был выделен только один день. И, наконец, в-третьих, на самих похоронах, которые прошли на Красной площади, отсутствовали многие высшие руководители страны, в частности Л. И. Брежнев, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин и В. В. Гришин, которые не стали прерывать свой летний отдых и возвращаться в Москву.

Понятно, что кончина Ф. Д. Кулакова поставила на повестку дня вопрос о его преемнике в Секретариате ЦК. Однако вопрос о том, кто мог бы стать новым куратором всего аграрного комплекса страны, также до конца не прояснен. Так, В. И. Болдин и Р. Г. Пихоя уверяют, что основными претендентами на этот пост были только два человека — первый секретарь Полтавского обкома Федор Трофимович Моргун и первый секретарь Ставропольского крайкома Михаил Сергеевич Горбачев. Первый руководитель был хорошо известен как крупный организатор и знаток сельского хозяйства страны и один авторов знаменитой концепции безплужной обработки почвы. Второй же был знаменит только тем, что, будучи «курортным секретарем овечьей республики», к которому на знаменитые минеральные воды приезжали подлечиться практически все престарелые члены Политбюро, пользовался личной поддержкой двух самых влиятельных членов узкого руководства — М. А. Суслова и Ю. В. Андропова[482]. Другие авторы говорят о том, что число претендентов на кулаковское кресло было значительно большим. Например, сам Ф. Т. Моргун утверждает, что помимо него «на эту должность котировались» еще три персоны — министр сельского хозяйства В. К. Месяц, заведующий Сельскохозяйственным отделом ЦК В. А. Карлов и первый секретарь Омского обкома С. И. Манякин[483]. А бывший член Политбюро В. И. Воротников в своем дневнике указал, что среди претендентов на пост «аграрного секретаря» были не только М. С. Горбачев, Ф. Т. Моргун, В. К. Месяц и В. А. Карлов, но также министр заготовок СССР Г. С. Золотухин и первый секретарь Ростовского обкома И. А. Бондаренко[484].

В конце концов из всех указанных персон на финиш вышли только двое — Ф. Т. Моргун и М. С. Горбачев. Однако, как уверяет сам Ф. Т. Моргун, еще летом 1978 года он отказался от столь лестного предложения, и единственным претендентом на высокий пост «аграрного секретаря» остался М. С. Горбачев.

Почему именно он оказался в фаворе у высшего руководства страны — до сих пор не вполне ясно. Также не совсем ясно и то, почему это предложение было сделано ему буквально накануне Пленума ЦК, 25 ноября 1978 года. Как уверяют сам М. С. Горбачев и черненковский помощник В. В. Прибытков, в этот воскресный день К. У. Черненко дал команду срочно отыскать ставропольского секретаря и доставить его на Старую площадь[485]. Только к вечеру этого дня его еле отыскали на юбилее у давнишнего приятеля, заместителя заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК М. В. Грамова и в хмельном подпитии доставили перед светлы очи К. У. Черненко, который заявил ему, что «завтра на Пленуме Леонид Ильич собирается внести предложение об избрании тебя секретарем ЦК партии. Поэтому он и хотел встретиться с тобой». После этих слов он лично сопроводил М. С. Горбачева в рабочий кабинет генсека, где и решилась его судьба.

Вопрос о том, кто же стоял за этим назначением, уже давно будоражит умы многих мемуаристов и историков, однако большинство из них склоняются к тому, что подлесок М. С. Горбачев взошел на политический Олимп стараниями двух политических мастодонтов — М. А. Суслова и Ю. В. Андропова, которые частенько гостили у него на Кавказских минеральных водах. Причем надо заметить, что, вопреки уверениям самого М. С. Горбачева об особых отношениях с Ю. В. Андроповым, целый ряд авторов, в том числе андроповский помощник генерал-майор В. В. Шарапов и брежневский зять Ю. М. Чурбанов, говорят, что М. С. Горбачеву «покровительствовал только Суслов». Да и сам будущий генсек признавался: «Михаила Андреевича я знал давно, со Ставропольем у него были крепкие связи»[486]. Кроме того, есть информация, что важную роль в карьере М. С. Горбачева сыграл главный партийный кадровик И. В. Капитонов, который еще «в 1968 году настоял на его избрании вторым секретарем Ставропольского крайкома КПСС»[487].

27 ноября 1978 года состоялся традиционный предновогодний Пленум ЦК, который, заслушав доклады Л. И. Брежнева, Н. К. Байбакова и В. Ф. Гарбузова, как всегда единогласно принял Постановление «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1979 г.» и перешел ко второму, более важному, вопросу[488]. Он касался кадровых перестановок в верхнем эшелоне власти. Во-первых, со своих постов члена Политбюро и первого заместителя председателя Совета Министров СССР был отставлен Кирилл Трофимович Мазуров. Как позднее вспоминал заместитель начальника личной охраны генсека В. Т. Медведев, он сильно беспокоился по поводу своего неизбежного разговора с К. Т. Мазуровым и даже советовался с К. У. Черненко о том, где и как его провести. В итоге такой разговор состоялся в самом Свердловском зале Большого Кремлевского дворца буквально за полчаса до начала Пленума ЦК[489]. Несмотря на то что К. Т. Мазуров был значительно моложе и здоровее генсека, он все же подал заявление об отставке «по состоянию здоровья» и ушел на покой. Хотя в одном из своих последних интервью, сам К. Т. Мазуров прямо заявил, что вопрос о его отставке стал давно вопросом времени, так как его отношения с генсеком безнадежно испортились после целого ряда острых конфликтов, в том числе по поводу недостойного поведения его дочери Галины Брежневой во Франции[490]. Во-вторых, что было вполне ожидаемо, кандидатом в члены Политбюро ЦК был избран первый заместитель председателя Совета Министров СССР и давний член «днепропетровского клана» Николай Александрович Тихонов, которого в открытую готовили на роль нового главы союзного правительства. В-третьих, что было еще более ожидаемо, секретарь ЦК и глава Общего отдела ЦК Константин Устинович Черненко был переведен из кандидатов в члены Политбюро ЦК. В-четвертых, его место в «кандидатском предбаннике» занял Первый секретарь ЦК компартии Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. И, наконец, в-пятых, новым «аграрным» секретарем ЦК был избран Михаил Сергеевич Горбачев.

Существует версия, что в 1978 году Л. И. Брежнев вновь просился на покой. По крайней мере, об этом пишут ряд известных мемуаристов и историков, в частности М. С. Горбачев, В. К. Врублевский и А. В. Островский[491]. Причем на сей раз он не просто попросился на покой, но даже обозначил имя своего преемника на посту генсека — Первого секретаря ЦК Компартии Украины Владимира Васильевича Щербицкого, с которым его связывали не только чисто рабочие, но и давние дружеские узы. В. В. Щербицкий якобы отказался, и вопрос об уходе Л. И. Брежнева на пенсию отпал самим собой. Сейчас трудно сказать, насколько эта информация соответствует действительности, так как в архивах нет даже отдаленных намеков на сей счет, и вполне возможно, что в памяти мемуаристов события более позднего времени «наложились» на более ранние времена. Тем более, если судить по тому же брежневскому дневнику, генсек был вполне работоспособен, и только в одном декабре 1978 года принял и провел переговоры с американской делегацией в составе А. Гарримана и министров финансов и торговли М. Блюменталя и Х. Крепса, руководителем Афганистана Н. М. Тараки, обсуждал с А. Н. Косыгиным и Н. К. Байбаковым вопрос о новом первом заместителе председателя Госплана СССР вместо скончавшегося В. Д. Лебедева, принял личное участие в церемонии прощания с усопшим министром оборонной промышленности С. А. Зверевым, в своем рабочем кабинете в ЦК трижды обсуждал кадровые вопросы с А. П. Кириленко, К. У. Черненко и И. В. Капитоновым, там же принимал заведующего Отделом административных органов ЦК генерал-полковника Н. И. Савинкина с тремя военачальниками — генералом армии В. И. Петровым и генерал-полковниками В. Ф. Шестопаловым и Г. И. Салмановым, которые решением Политбюро ЦК были назначены главкомом войск Дальнего Востока, заместителем министра обороны по строительству и расквартированию войск и командующим Забайкальским военным округом, и, наконец, лично вручал в Кремле высокие государственные награды Э. А. Шеварднадзе, М. С. Горбачеву, В. А. Матросову, С. К. Цвигуну, А. Е. Карпову и другим важным персонам[492].

Кроме того, не надо забывать и тот хорошо известный факт, что именно в 1978 году на страницах ведущего литературного журнала «Новый мир» в три захода была опубликована знаменитая брежневская трилогия «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Публикация этих мемуаров, над которыми более года работала целая группа известных публицистов и журналистов в составе А. А. Аграновского, А. Я. Сахнина, А. П. Мурзина, В. Н. Игнатенко и ряда других, стала важным элементом многоплановой работы по созданию брежневского культа, которую возглавляли два секретаря ЦК — М. А. Суслов и К. У. Черненко — и заведующий Отделом международной информации ЦК Л. М. Замятин[493]. Поэтому вряд ли в этот год Л. И. Брежнев стал бы даже думать о своей отставке, а тем паче обсуждать ее с рядом членов Политбюро. В противном случае вся многолетняя работа по созданию его культа, пик которой пришелся как раз на этот год, летела бы в тартарары.

В первой половине января 1979 года Л. И. Брежнев вместе с Л. М. Замятиным принял делегацию американских издателей и редакторов корпорации «Тайм» в составе Г. Грюнвальда, Р. Кейва и Р. Данкина, а затем уже в присутствии А. А. Громыко и А. М. Александрова-Агентова провел встречу с американскими сенаторами во главе с Г. Бейкером. В конце этого же месяца он переговорил с рядом членов Политбюро, а также решил ряд кадровых вопросов, в том числе о назначении генерал-полковника С. Ф. Ахромеева первым заместителем начальника Генерального штаба ВС СССР[494]. А уже в начале февраля он отправился в очередной отпуск в Сочи, где пробыл почти целый месяц.

Вернувшись в Москву, в марте 1979 года Л. И. Брежнев провел заседание Политбюро, лично принимал Д. Ф. Устинова, К. У. Черненко, Н. И. Савинкина и Л. В. Смирнова, с которыми обсуждал ряд военно-оборонных вопросов, а также провел международные встречи с главами Польши и Афганистана Э. Гереком и Н. М. Тараки, премьер-министром Королевства Тайланд К. Чамананом и министром Революционных вооруженных сил Кубы Р. Кастро. Однако уже в самом конце марта все записи в его рабочем дневнике прерываются и вплоть до 3 мая 1979 года не возобновляются.

Почему это случилось — не понятно до сих пор. Никто из его ближнего круга, в том числе Е. И. Чазов и В. Т. Медведев, ничего не пишут на сей счет. Хотя А. С. Черняев утверждает, что он болел, однако непонятно — чем[495]. А между тем известно, что 17 апреля 1979 года состоялся очередной Пленум ЦК, на котором, по официальной версии, Л. И. Брежнев и М. А. Суслов выступали с сообщениями по организационным вопросам I сессии Верховного Совета СССР X созыва[496]. Кроме того, на этом Пленуме совершенно неожиданно для большинства присутствующих с поста секретаря ЦК слетел один из самых молодых членов высшего руководства Яков Петрович Рябов, просидевший в этом кресле всего два с половиной года. Формальным поводом для принятия данного решения стала острая необходимость передвинуть Я. П. Рябова на освободившийся пост первого заместителем председателя Госплана СССР, о чем ему лично еще до Пленума ЦК поведали Л. И. Брежнев и М. А. Суслов[497]. Однако среди реальных причин его отставки называли непомерные амбиции самого Я. П. Рябова и ряда его холуев из аппарата ЦК, которые в подпитом состоянии, не особо стесняясь, по всякому поводу поднимали тосты «за нового Генерального секретаря»; его «длинный язык» в общении с руководством Нижнетагильского горкома, с которыми он разоткровенничался по поводу болезни Л. И. Брежнева; а также обострение давнего конфликта с министром обороны СССР маршалом Д. Ф. Устиновым, который до сих пор считал себя единственным куратором всего ВПК и не терпел конкуренции со стороны других лиц, претендующих на эту важную роль. Непосредственным поводом к этой отставке, как гласила цековская молва, послужила его пьяная драка с командующим Уральским округом генерал-полковником Н. К. Сильченко во время одной из последних его командировок в Свердловск.

Между тем, как уверяют ряд мемуаристов и биографов Л. И. Брежнева, в том числе М. С. Докучаев, А. В. Островский и С. Шаттенберг, в том же апреле 1979 года генсек вторично, причем уже не в шутку, а всерьез, заговорил о своей реальной отставке[498]. Так, генерал-майор М. С. Докучаев, занимавший в то время пост заместителя начальника 9-го Управления КГБ СССР, в своих мемуарах поведал следующую быль. В апреле 1979 года Л. И. Брежнев вдруг пригласил к себе начальника личной охраны генерал-майора А. Я. Рябенко и сказал ему, что чувствует себя плохо и пора уходить на отдых. А. Я. Рябенко посчитал, что речь идет об очередном незапланированном отпуске и что надо готовить новую поездку на юг. Однако Л. И. Брежнев уточнил, что речь идет о его уходе в отставку и что надо позвонить К. У. Черненко, чтобы он собрал всех членов Политбюро. На заседании Политбюро генсек сделал заявление о своем уходе на пенсию, однако все его члены «в один голос возразили ему», заявив, что «создадут ему необходимые условия для нормальной работы и отдыха» и тут же приняли Постановление об установлении дополнительного пятничного выходного дня для генсека. А немецкая исследовательница С. Шаттенберг, комментируя данный эпизод, заявила о том, что в этот раз Л. И. Брежнев, который «уже очень сильно болел и зависел от таблеток», был как никогда «серьезен». Тем более к этому моменту Н. В. Подгорный был уже давно в отставке, а «все люди в Политбюро являлись ставленниками генсека». По ее уверениям, сам Л. И. Брежнев «очень хотел уйти», однако из-за того, что в стране до сих пор «отсутствовал сценарий передачи власти» от одного вождя к другому, эта отставка и не состоялась.

Между тем в мае 1979 года все вернулось на круги своя. Помимо обычных и постоянных контактов с членами Политбюро, Секретариата и аппарата ЦК, в ходе которых обсуждались домашние вопросы, генсек активно занимался и внешней повесткой дня. Так, 17 мая он принимал в Москве и вел переговоры с югославским лидером Иосипом Броз Тито, 30 мая — 1 июня посетил с официальным визитом Венгрию, где провел аналогичные переговоры с Яношем Кадаром, 5–6 июня провел два совещания по подготовке Венской встречи с американцами, в которых приняли участие А. А. Громыко, К. У. Черненко, Д. Ф. Устинов, Н. В. Огарков, Г. М. Корниенко и А. М. Александров-Агентов, 12 июня принимал и вел переговоры с премьер-министром Индии Морарджи Десаем, 15–18 июня находился в Вене, где встречался с канцлером Австрии Бруно Крайским, а затем в течение двух дней вел переговоры с президентом США Джимми Картером, по итогам которых был подписан договор ОСВ-2, и т. д.[499]. Понятно, что столь насыщенная работа в течение всего одного месяца зримо говорит о том, что Л. И. Брежнев, которому шел уже 73-й год, был вполне работоспособен и все байки о его неадекватности не стоят и ломаного гроша. Более того, судя по тем же брежневским рабочим записям, он в течение всего июля, как и в прошлые годы, держал руку на пульсе традиционной «битвы за урожай» и лично говорил по всем вопросам с первыми секретарями Азербайджана (Г. А. Алиевым), Узбекистана (Ш. Р. Рашидовым) и ряда крайкомов и обкомов, в том числе Алтайского (Н. Ф. Аксеновым), Омского (С. И. Манякиным), Крымского (В. С. Макаренко), Харьковского (И. И. Сахнюком), Орловского (Ф. С. Мешковым) и Курского (А. Ф. Гудковым). Затем он уехал на отдых в Крым, где встречался с Николаем Чаушеску, а по возвращении в Москву всю вторую половину августа довольно интенсивно работал: обсуждал с А. Н. Косыгиным и Г. В. Романовым вопросы работы промышленности и наметки плана на 1980 год, с М. С. Горбачевым говорил о положении дел в сельском хозяйстве страны, принимал первых секретарей Брянского обкома и Краснодарского крайкома Е. И. Сизенко и С. Ф. Медунова и т. д. Причем, что любопытно, в самом конце августа он почему-то с Н. А. Тихоновым «долго говорил о секретариате», в том числе о том, чтобы его заседания «на первых порах хотя бы по очереди» вели М. А. Суслов, К. У. Черненко и А. П. Кириленко, чтобы Г. А. Алиева «взять» в Политбюро, а М. С. Горбачева «сделать кандидатом»[500].

В сентябре-декабре 1979 года количество личных контактов Л. И. Брежнева несколько снизилось, но это вовсе не означало, что он пребывал в каком-то нерабочем состоянии. Например, именно в это время он встречался с лидером итальянских коммунистов Энрико Берлингуэром, работал (как и раньше) над своим докладом к Пленуму с Г. Э. Цукановым, А. Е. Бовиным, Г. А. Арбатовым и Н. Н. Иноземцевым, принимал академика В. Н. Челомея «с его изделиями», а затем беседовал на ту же тему с главой Комиссии Президиума СМ СССР по военно-промышленным вопросам Л. В. Смирновым, несколько раз беседовал с Ю. В. Андроповым, А. А. Громыко и Д. Ф. Устиновым о ситуации в Афганистане, и, наконец, ситуацию в «Афиностане» в начале декабря он обсуждал в своем рабочем кабинете уже не только с теми же Ю. В. Андроповым, А. А. Громыко и Д. Ф. Устиновым, но также с М. А. Сусловым, А. П. Кириленко, К. У. Черненко, А. Я. Пельше, В. В. Гришиным, Б. Н. Пономаревым, М. С. Соломенцевым и В. В. Кузнецовым[501].

27 ноября состоялся очередной Пленум ЦК, который по традиции, заслушав доклады Л. И. Брежнева, Н. К. Байбакова и В. Ф. Гарбузова, единогласно принял Постановление ЦК «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1980 г.», а также решил ряд кадровых вопросов. В частности, по докладу того же генсека первый заместитель председателя Совета Министра СССР Н. А. Тихонов был переведен в полноправные члены Политбюро, а секретарь ЦК по сельскому хозяйству М. С. Горбачев сменил его в качестве кандидата в члены Политбюро[502].

Наступивший 1980 год не был отмечен особой активностью генсека, хотя именно в январе он принимал двух знаковых французских визитеров — лидера ФКП Жоржа Марше и главу Национального собрания Жака Шабан-Дельмаса, который, кстати, после встречи с Л. И. Брежневым устроил публичный демарш с досрочным отъездом из Москвы в связи с решениями Политбюро по поводу А. Д. Сахарова; провел три заседания Политбюро ЦК; отдельно встречался с Д. Ф. Устиновым и Ю. В. Андроповым после возвращения главы КГБ из поездки в Афганистан; и, наконец, во время личной встречи с Н. А. Щелоковым решал вопрос о назначении своего зятя генерал-лейтенанта Ю. М. Чурбанова первым заместителем главы МВД СССР в связи с самоубийством генерал-лейтенанта В. С. Лапутина[503]. Такой же режим работы, судя по его рабочим записям, сохранился и в марте-феврале 1980 года, а затем, как и год назад, Л. И. Брежнев улетел на отдых в Сочи.

Вернувшись из отпуска, во второй половине мая генсек, как всегда, лично занялся «битвой за урожай» и говорил о его видах с первыми секретарями Карельского, Вологодского, Кировского, Горьковского, Ярославского, Рязанского, Тульского, Тамбовского, Брянского, Липецкого, Волгоградского, Татарского, Башкирского, Кемеровского и Челябинского обкомов партии, а также принял главу Южного Йемена Али Насера Мухаммеда.

Затем большую часть июня вместе с Г. Э. Цукановым, А. М. Александровым-Агентовым, Г. А. Арбатовым и другими Л. И. Брежнев готовил свой очередной доклад для Пленума ЦК, который состоялся 23 июня 1980 года[504]. На самом Пленуме помимо него с отдельным докладом «О международном положении и внешней политике Советского Союза» выступал и министр иностранных дел А. А. Громыко, который значительную часть своего выступления посвятил ситуации в самом Афганистане и вокруг него. По итогам работы Пленума были приняты два Постановления — по докладу А. А. Громыко и «О созыве очередного XXVI съезда КПСС». А вечером того же дня генсек начал целую серию личных встреч с руководителями республиканских компартий и первыми секретарями крайкомов и обкомов партии, которые продолжались до 26 июня включительно. За это время он принял более 40 участников Пленума ЦК, в том числе Г. А. Алиева, К. С. Демирчана, И. И. Бодюла, П. П. Гришкявичуса, Г. К. Вайно, Т. У. Усубалиева, Д. Р. Расулова и М. Г. Гапурова. Кроме того, в конце июня он встречался с секретарем ЦК В. И. Долгих, а также с заместителями председателя Совета Министров СССР Н. К. Байбаковым, Л. В. Смирновым и И. Т. Новиковым. Затем 30 июня — 1 июля 1980 года генсек дважды (сначала в составе делегации, а затем один на один) встречался с канцлером и вице-канцлером и министром иностранных дел ФРГ Гельмутом Шмидтом и Гансом Дитрихом Геншером. А уже 3 июля принимал руководителя Вьетнама Лу Зуана, который по приглашению советской стороны прибыл на отдых в СССР[505].

4 июля 1980 года Л. И. Брежнев улетел на отдых в Нижнюю Ореанду, откуда вернулся в столицу 18 июля для торжественного открытия XXII Московских олимпийских игр, а спустя два дня вновь возвратился в Крым. Здесь он провел более месяца и, помимо каждодневных контактов почти со всеми членами Политбюро и Секретариата ЦК и многими первыми секретарями рескомов, крайкомов и обкомов партии, в конце июля — середине августа он лично встречался с целым рядом руководителей соцстран и европейских компартий, прибывших на отдых в Крым, в том числе Яношем Кадаром (ВНР, 24.07), Густавом Гусаком (ЧССР, 28.07), Эдвардом Гереком (ПНР, 31.07), Алваром Куньялом (Португалия, 02.08), Николаем Чаушеску (СРР, 04.08), Тодором Живковым (БНР, 07.08), Эрихом Хонеккером (ГДР, 11.08), Кейсоном Фомвиханом (Лаос, 14.08) и Юмжагийном Цэдэнбалом (Монголия, 18.08).

В конце августа 1980 года генсек уже окончательно вернулся в Москву и практически сразу по приглашению Д. А. Кунаева отбыл с четырехдневным визитом в Алма-Ату, где принял участие в торжествах по случаю 60-летия образования Казахской ССР и Компартии Казахстана. А уже в первых числах сентября ему пришлось самым тесным образом заняться «польским вопросом» и проводить ряд совещаний специальной Комиссии в составе М. А. Суслова, А. А. Громыко, Ю. В. Андропова, Д. Ф. Устинова, К. У. Черненко, М. В. Зимянина, И. В. Архипова, Л. М. Замятина и О. Б. Рахманина, вести телефонные переговоры с Г. Гусаком, Я. Кадаром, Т. Живковым, Э. Хонеккером и новым лидером ПОРП С. Каней, а также лично принимать польскую правительственную делегацию во главе с вице-премьером польского правительства М. Ягельским.

Затем в середине сентября Л. И. Брежнев провел заседание Политбюро, на котором подробно обсуждались проекты государственного плана и бюджета на новый хозяйственный год. Причем, что любопытно, с первым докладом выступал не Н. К. Байбаков, а Н. А. Тихонов, а со вторым докладом, как всегда, В. Ф. Гарбузов. Всего же по этому вопросу выступили 12 человек, в том числе Л. И. Брежнев, М. А. Суслов, В. В. Щербицкий, М. С. Горбачев, М. С. Соломенцев и В. И. Долгих, а также ряд членов союзного правительства: Н. К. Байбаков, Л. А. Костандов, П. Ф. Ломако, К. И. Брехов, В. К. Месяц и Б. Ф. Братченко. Глава правительства А. Н. Косыгин на этом заседании отсутствовал из-за только что перенесенного инфаркта. Наконец, судя по тем же рабочим записям генсека, в самом конце сентября 1980 года он провел заседание Комиссии, которая была создана для рассмотрения заявки академика В. Н. Челомея по созданию легкого космического самолета, ранее отвергнутой Военно-промышленной комиссией СМ СССР под руководством Л. В. Смирнова. На сей раз очень авторитетная комиссия в составе заместителя министра обороны генерала В. М. Шабанова (председатель), первого заместителя министра общего машиностроения Б. В. Бальмонта, заместителя министра радиопромышленности В. И. Маркова, заведующего Отделом оборонной промышленности ЦК И. Д. Сербина и 9 академиков и профессоров — А. П. Александрова, Е. П. Велихова, Г. П. Свищева, Р. А. Белякова, Н. С. Строева, Е. А. Федосова, А. Г. Басистова, В. С. Авдуевского и самого В. Н. Челомея — в течение двух месяцев рассматривала этот вопрос и также зарубила его из-за непомерной дороговизны[506].

А уже в начале октября 1980 года последовали два трагических события: 2 октября ушла из жизни жена его старого друга Прасковья Дмитриевна Тихонова, которую он на домашний манер называл Шетой, а 4 октября в автомобильной катастрофе в возрасте 62 лет трагически погиб один из самых популярных советских вождей, кандидат в члены Политбюро ЦК и Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, занимавший свой пост более 15 лет.

Еще в период горбачевской перестройки в отечественной историографии впервые возникла ныне довольно известная и популярная версия о том, что гибель П. М. Машерова была вовсе не случайна. Сначала ее публично озвучили Е. К. Клепикова и В. И. Соловьев[507], а затем подхватили и ряд других авторов, в частности Н. П. Машерова, Н. А. Зенькович, А. В. Русецкий и В. Ф. Кебич[508]. При этом одни авторы утверждали, что П. М. Машеров стал очередной жертвой кровавых внутрипартийных «разборок», за которыми стоял не кто иной, как шеф тайной полиции Ю. В. Андропов, упорно и методично расчищавший себе путь к высшей власти. А другие уверяли, что П. М. Машеров попал в жернова соперничества двух влиятельных группировок, каждая из которых ни при каких условиях не желала видеть его на посту нового председателя Совета Министров СССР вместо заболевшего А. Н. Косыгина. На сегодняшний день наиболее подробный разбор всех возможных версий гибели П. М. Машерова содержится в известной работе Н. А. Зеньковича «Покушения и инсценировки. От Ленина до Ельцина». Формально автор этой книги как бы пытается быть объективным, однако де-факто, как и многие другие авторы, он находится в плену собственных конспирологических построений, которые с первых же строк не вызывают доверия. В частности, он утверждает, что буквально за две недели до этой автокатастрофы произошла совершенно необъяснимая смена в руководстве белорусским КГБ и на место генерал-лейтенанта Я. П. Никулина, занимавшего свой пост ровно 10 лет, в Минск прибыл генерал-майор В. Г. Балуев, бывший до того начальником Новосибирского УКГБ, а затем и заместителем начальника Инспекторского управления КГБ СССР. Однако на самом деле эта смена власти в белорусском КГБ произошла ровно за два месяца до гибели П. М. Машерова — 4 августа 1980 года. А как известно, любая маленькая ложь рождает большое недоверие…

На взгляд большинства адекватных авторов (В. С. Шевелуха, А. А. Музафаров[509]), гибель П. М. Машерова была трагической случайностью, одновременно ставшей закономерностью, вызванной «двоевластием» на всех автотрассах, по которым передвигались правительственные кортежи, а также неисполнением сотрудниками личной охраны своих должностных инструкций. При этом надо учесть и тот факт, что П. М. Машеров был далеко не первым и не последним в череде трагических смертей в вип-кортежах. Достаточно сказать, что в той же Белоруссии 10 апреля 1970 года в самом центре Минска в автоаварии в своей служебной «Чайке» погиб заместитель председателя Совета Министров БССР Григорий Яковлевич Киселев. А 26 декабря 1976 года в такой же «Чайке» в автоаварии в Беловежской пуще погиб председатель Президиума Верховного Совета Белорусской ССР Федор Анисимович Сурганов.

Между тем уже 9 октября 1980 года, на следующий день после похорон П. М. Машерова, состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором был решен вопрос с его преемником. Судя по брежневскому дневнику, на пост Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии рассматривались две кандидатуры — второй секретарь ЦК КПБ Владимир Игнатьевич Бровиков и заместитель председателя Совета Министров СССР Тихон Яковлевич Киселев, который в 1959–1978 годах был председателем Совета Министров Белорусской ССР[510]. Однако в личном разговоре с Л. И. Брежневым В. И. Бровиков взял самоотвод, и вопрос решился сам собой. Поэтому 16 октября на XXIV Пленуме КП Компартии Белоруссии Первым секретарем ЦК единогласно был избран Т. Я. Киселев.

Через пять дней, 21 октября 1980 года, состоялся и очередной Пленум ЦК, на котором, помимо традиционного заслушивания докладов Л. И. Брежнева, Н. К. Байбакова и В. Ф. Гарбузова и принятия привычного Постановления ЦК «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1981 г.», были приняты важные кадровые решения[511]. Во-первых, в отставку с постов члена Политбюро ЦК и председателя Совета Министров СССР был отправлен один из старейших и авторитетных членов высшего советского руководства Алексей Николаевич Косыгин, который еще в конце июля перенес обширный инфаркт. Конечно, он усугубил и без того небогатырское здоровье премьера, который за последние два года (после известного «утопления» на Москва-реке) окончательно потерял былую сноровку и колоссальную работоспособность. Поэтому вопрос о его отставке был по сути предрешен. Как свидетельствуют ряд очевидцев, по просьбе Л. И. Брежнева приватный разговор на столь деликатную тему с тяжело болевшим премьером провел К. У. Черненко, который смог заполучить от него собственноручное заявление в Политбюро о своей отставке[512]. Тогда же Пленум ЦК принял решение рекомендовать на пост нового главы советского правительства Николая Александровича Тихонова, который уже два года де-факто время от времени замещал А. Н. Косыгина во время его болезни. А уже 23 октября 1980 года очередная сессия Верховного Совета СССР узаконила все решения Пленума ЦК по данному вопросу.

Между тем есть косвенное свидетельство, что первоначально Л. И. Брежнев рассматривал на пост союзного премьера другую, значительно более молодую, а значит и куда более перспективную, кандидатуру. Ссылаясь на приватный разговор с В. В. Щербицким, его многолетний помощник В. В. Врублевский в своей книге воспоминаний приводит такой разговор со своим патроном: «В начале августа, во время празднования юбилея в Молдавии, настроение у Леонида Ильича, несмотря на праздник, было угнетенным. Ему не давала покоя мысль, кто же будет преемником Косыгина. Около полуночи в резиденции, где мы остановились, ко мне в комнату пришел Леонид Ильич, запросто, в пижаме. «Володя, ты должен заменить Косыгина, больше некому», — сказал он. И долго убеждал, что иного выхода нет как для него, так и для меня. Поскольку к такому разговору я морально и внутренне был готов и все заранее продумал, в тактичной форме, но однозначно отказался. После этого еще полночи проговорили обо всем, что нас волновало»[513]. Существует также версия, поведанная давним и самым близким сусловским помощником Степаном Петровичем Гавриловым, что его шеф предлагал назначить на пост премьер-министра академика В. А. Кириллина, с которым М. А. Суслов давно дружил и который без малого полтора десятка лет возглавлял ГКНТ СССР и был заместителем А. Н. Косыгина по союзному правительству[514]. Однако вряд ли эта версия носит правдоподобный характер, так как еще в январе 1980 года В. А. Кириллин ушел в отставку с поста заместителя главы Совета Министров СССР и вернулся на работу в Академию Наук СССР.

На том же Пленуме полноправным членом Политбюро был избран Михаил Сергеевич Горбачев, а кандидатом в члены стал Тихон Яковлевич Киселев, что стало небольшой, но зримой победой так называемой «русской партии» в Политбюро ЦК, с которой тогда ассоциировали В. В. Гришина, Г. В. Романова, П. Н. Демичева и ряд других членов высшего руководства страны.

Во второй половине октября — первой половине ноября помимо решения различных внутренних вопросов генсек провел ряд международных встреч, в том числе с главой ДРА Бабраком Кармалем, лидером социалистической Эфиопии Менгисту Хайле Мариамом, министром иностранных дел Италии Эмилио Коломбо, президентами Финляндии и Мозамбика Урхо Калева Кекконеном и Саморой Машелом. Кроме того, особое внимание генсек уделил польскому вопросу, сначала изучив шифровки, полученные от советского посла в Варшаве Б. И. Аристова, а затем и проведя важные переговоры с польской делегацией во главе с Первым секретарем ЦК ПОРП Станиславом Каней и главой Совета Министров ПНР Юзефом Пиньковским[515]. Также в начале ноября 1980 года с группой своих «соавторов», то есть Г. Э. Цукановым, Г. А. Арбатовым и Н. Н. Иноземцевым, генсек приступил к написанию своего «Отчетного доклада ЦК» к предстоящему XXVI съезду КПСС.

Судя по тому же брежневскому дневнику, во второй половине ноября — середине декабре 1980 года чуть ли не каждый день он обсуждал различные вопросы со многими корреспондентами, включая всех членов Политбюро (М. А. Суслова, А. А. Громыко, А. П. Кириленко, Н. А. Тихонова, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко, Д. Ф. Устинова, Г. В. Романова, В. В. Щербицкого, Д. А. Кунаева и других), своих помощников и ряда сотрудников аппарата ЦК (А. И. Блатова, А. М. Александрова, Г. Э. Цуканова, Г. А. Дорошину, Г. С. Павлова, М. Е. Могилевца, К. М. Боголюбова, Н. И. Савинкина) и ряда членов правительства (Н. А. Щелокова, Н. С. Патоличева, И. С. Силаева, С. Ф. Афанасьева, Н. И. Рыжкова), провел несколько заседаний Политбюро ЦК и двух комиссий — по афганскому и польскому вопросам и т. д.[516].

Наконец, под занавес уходящего года, 18 декабря после второго инфаркта ушел из жизни Алексей Николаевич Косыгин. Вся страна узнала о смерти отставного премьера только через два дня, поскольку она произошла накануне брежневского дня рождения и в кремлевских кабинетах разумно посчитали неуместным портить этой скорбной информацией столь знаменательный день в жизни генсека. Церемония прощания с усопшим А. Н. Косыгиным, в которой приняли участие все члены высшего руководства во главе с Л. И. Брежневым, прошла в Колонном зале 22–23 декабря 1980 года, а на следующий день на Красной площади состоялся траурный митинг и захоронение урны с прахом бывшего премьера в Кремлевской стене за Мавзолеем В. И. Ленина.

В широком народном сознании, а затем и в исторической литературе давно укоренился тезис, что именно уход А. Н. Косыгина открыл «пятилетку пышных похорон», которая стала предтечей всех дальнейших трагических событий, закончившихся гибелью Советского Союза и советского общественного строя. Но об этом более подробно мы поговорим в одной из следующих глав.

Общим местом почти всей отечественной историографии, мемуаристики и публицистики перестроечного и постсоветского периодов (М. С. Горбачев, Г. А. Арбатов, Р. Г. Пихоя, А. В. Шубин, Е. Т. Гайдар, Г. Х. Попов, Л. М. Млечин, Ю. В. Латов[517]), стало утверждение о том, что развитие советской экономики в 1970-х — первой половине 1980-х годов проходило под знаком дальнейшей централизации и бюрократизации всей системы управления, свертывания всех хозяйственных реформ и, как следствие этих процессов, заметного падения темпов роста всех основных социально-экономических показателей развития народного хозяйства страны и наступления эпохи «застоя». Однако, конечно, столь однобокая оценка эпохи брежневского «застоя» во многом носила, да и носит, сугубо конъюнктурный и даже политизированный характер. И лишь немногие историки и экономисты, в том числе Г. И. Ханин и Р. А. Белоусов[518], рискнули объективно подойти к изучению этой важной проблемы.

Как известно, в последнее десятилетие брежневского правления масштабы и темпы роста советской экономики определялись плановыми показателями IX–XI-й пятилеток, директивные установки которых были обсуждены, а затем и одобрены на XXIV–XXVI съездах КПСС, прошедших в 1971, 1976 и 1981 годах. Однако эти Директивы развития народного хозяйства страны главным образом определяли приоритеты хозяйственной политики, главные цифровые показатели роста объемов производства различных отраслей и темпы самого этого роста. В самих же этих Директивах практически ничего не говорилось о механизмах достижения указанных целей и конкретных шагах руководства партии и правительства по их реализации. Как правило, все ограничивалось привычными заклинаниями о «повышении эффективности общественного производства» и «росте производительности труда». Между тем, конечно, и Политбюро ЦК, и особенно Совет Министров СССР находились в состоянии перманентного поиска разнообразных механизмов достижения поставленных целей и задач. И в этом смысле целый ряд авторов (Л. И. Абалкин, Г. Х. Попов, А. И. Милюков, А. Ф. Неустроева, Е. С. Мишенин[519]) указывают на тот факт, что по сути косыгинские реформы продолжались либо до конца 1975 года, либо до конца 1979 года, либо даже до конца 1982 года, то есть до ухода из жизни не только А. Н. Косыгина, но и Л. И. Брежнева. Причем, отмечая волнообразный характер этих реформ, они рассматривают их как перманентную смену «периодов усиления и ослабления реформаторства». Хотя тот же профессор Г. Х. Попов считает, что «поворотным пунктом» полного отказа от реформаторского курса стал 1976 год, когда, по его (да и не только его) мнению, якобы произошло резкое ухудшение здоровья и дееспособности генсека.

Между тем, как считают ряд экономистов (Г. И. Ханин[520]), «хозяйственные неудачи при осуществлении экономической реформы вынудили уже с самого начала 1970-х годов развернуть рецентрализацию советской экономики». По сути дела, повторилась ситуация начала 1960-х годов, когда после провальной децентрализации Н. С. Хрущев приступил к ее рецентрализации, о чем более подробно мы писали в нашей предыдущей книге «Хрущевская слякоть»[521]. Хотя, как утверждает тот же Г. И. Ханин, была возможность проведения «более решительной и последовательной децентрализации по примеру Венгрии и Чехословакии, начавших достаточно радикальные экономические реформы в 1968 году». Более того, «на подобном подходе тогда настаивали ряд советских экономистов», но из-за «опасений политического характера и экономических неудач, особенно в Чехословакии в 1968 году», этот вариант был отвергнут.

Новая рецентрализация выразилась, во-первых, в явном смещении акцента с мер по повышению экономического стимулирования предприятий на меры по улучшению планирования и централизованного управления, а во-вторых, в возвращении ряда дореформенных показателей планирования. Конечно, чисто формально косыгинскую «реформу» никто не отменял и даже не осуждал, так как это неизбежно «поставило бы под удар престиж всего политического руководства страны», которое выступило ее инициатором. Однако де-факто в систему управления всеми предприятиями были внедрены «такие изменения, которые шли в разрез с первоначальными замыслами авторов «реформы» и с ее духом». Как уверяет Г. И. Ханин, «основное внимание плановых органов, как и многих ученых-экономистов с начала 1970-х годов было обращено в сторону совершенствования методов централизованного управления экономикой». Поэтому «именно в этот период стали активно изучаться и внедряться в плановую работу» новые методы, которые были «заимствованы из практики хозяйственного и государственного управления» ряда западных держав, в том числе методы «системного анализа» и «программно-целевого планирования»[522]. Более того, именно тогда целый ряд советских экономистов, в частности Г. П. Косяченко, В. Н. Кириченко, Г. Х. Попов, Е. А. Иванов и С. С. Шаталин[523], стали рассматривать новые методы как некую панацею решения самых острых экономических проблем, как до этого они рассматривали методы «линейного программирования» и «сетевых графиков», которые к этому времени «уже были слегка скомпрометированы из-за отсутствия видимого результата».

При этом надо заметить, что и «системный анализ», и «программно-целевой подход» куда «более охотно воспринимались и всеми плановыми органами, и министерствами не только в силу преклонения перед всем западным, но и потому, что в отличие от идей децентрализации экономики они не угрожали их экономической власти». Требовалось время, чтобы убедиться в том, что и эти методы, как и предыдущие, мало помогли решению структурных проблем советской экономики. То же самое можно сказать и о растущем интересе к долгосрочному планированию под влиянием не только прошлой советской практики, в частности знаменитого плана ГОЭЛРО, но и растущего интереса в западном мире к футурологическим исследованиям и долгосрочным планам и прогнозам, которые были сформулированы в двух докладах Римского клуба — «Пределы роста» (1972), подготовленного Д. Медоузом и Дж. Форрестером, и «Человечество на перепутье» (1974), авторами которого были М. Мессарович и Э. Пестель, а также в сочинениях Ж. Фурастье, Э. Тоффлера, В. В. Леонтьева и ряда других видных зарубежных футурологов и экономистов[524]. Неслучайно уже в мае 1973 года на Политбюро ЦК было принято решение о разработке долгосрочного плана развития советской экономики до 1990 года. Тогда к этой работе активно подключились ряд академических институтов и крупных экономистов, в частности новый начальник отдела народнохозяйственного прогнозирования ЦЭМИ Александр Иванович Анчишкин и глава сектора экономики капиталистических стран Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР Станислав Михайлович Меньшиков, опубликовавших в то время ряд фундаментальных работы по этой проблематике[525].

По мнению ряда авторов (Б. Н. Малиновский, Г. И. Ханин[526]), в начале 1970-х годов «возобновился интерес и к идеям академика В. М. Глушкова о создании автоматизированной системы управления», которая логично вписывалась в процесс рецентрализации советской экономики. Его идеи, якобы «спущенные на тормоза советским государственным руководством еще в середине 1960-х годов, теперь нашли поддержку в военно-промышленном комплексе страны», многолетний глава которого Дмитрий Федорович Устинов «пригласил к себе руководителей оборонных министерств и приказал им делать все, что говорит Глушков». Именно тогда в каждом из девяти таких министерств были созданы собственные институты по созданию отраслевых автоматизированных систем под методическим руководством В. М. Глушкова, а сам Институт кибернетики АН УССР, которым он руководил еще с декабря 1962 года, стал разрабатывать две заводские системы: для гражданских отраслей — Львовскую и для военных — Кунцевскую. Для общего руководства внедрением ОАСУ во все оборонные отрасли по примеру опыта создания атомной бомбы и ракетной техники были созданы два органа — Межведомственный комитет оборонных отраслей и Совет директоров головных институтов соответствующих министерств, во главе которых встали министр радиопромышленности Валерий Дмитриевич Калмыков и заместитель главы Военно-промышленной комиссии Совмина СССР Юрий Евгеньевич Антипов. При этом научным руководителем обоих этих структур стал академик В. М. Глушков.

Тогда же под влиянием внутренних и внешних факторов, в частности начала создания аналогичной системы в США и неудач с реализацией косыгинской реформы, возобновился интерес к глушковским идеям у высшего советского руководства. Так, в самом конце сентября 1970 года на одном из заседаний Политбюро, где обсуждался вопрос об активизации работ по созданию ОГАС, академик В. М. Глушков, приглашенный на обсуждение этого вопроса, прямо заявил, что «если мы сейчас этого не сделаем, то во второй половине 1970-х годов советская экономика столкнется с такими трудностями, что к этому вопросу все равно придется вернуться»[527]. Поэтому на этом заседании не только были приняты необходимые решения, но и даны прямые указания председателю Госплана Н. К. Байбакову зафиксировать «вопрос о создании ОГАС» в решениях XXIV съезда партии. Одновременно глава правительства А. Н. Косыгин, ранее крайне настороженно относившийся к работам по ОГАС, после посещения одного из НИИ, которое разрабатывало АСУ для ряда оборонных отраслей, убедившись в ее эффективности, стал поддерживать эти разработки. Хотя, как утверждал сам академик В. М. Глушков, к этому времени «задачу по созданию ОГАС» уже «смазали» и «техницизировали», то есть изменили в сторону Государственной сети вычислительных центров и «разработки математических моделей для ОГАС»[528]. По его же мнению, которое до сих пор разделяют все его адепты и сторонники, «работы по ОГАС шли медленно и бессистемно, а основное внимание в применении АСУ было переключено с решения экономических задач на задачи управления технологическими процессами». Немалую роль в таком ходе событий, как подозревал сам В. М. Глушков, сыграли «опасения А. Н. Косыгина, что ОГАС станет конкурирующим органом власти и влияния». Однако эту точку разделяют далеко не все ученые, о чем мы уже писали в одной из предыдущих глав. Более того, как утверждает тот же Г. И. Ханин, который во многом солидаризируется с оценками В. М. Глушкова, именно А. Н. Косыгин дал указание создать при Совете Министров СССР Академию народного хозяйства «для обучения высших хозяйственных руководителей современным методам управления экономикой, в особенности использованию ЭВМ в управлении экономикой»[529]. Поэтому довольно странным выглядит пассаж бывшего заместителя главы Военно-промышленной комиссии Совета Министров СССР и главы Совета директоров институтов по разработке ОАСУ оборонных отраслей промышленности Ю. Е. Антипова о том, что «созданию ОГАС помешали некомпетентность высшего звена руководства, нежелание среднего бюрократического звена работать под жестким контролем и на основе объективной информации, собираемой и обрабатываемой с помощью ЭВМ…, несовершенство существовавших в то время технических средств и непонимание, а то и противодействие ученых-экономистов новым методам управления». Вместе с тем нельзя не согласится с теми авторами (И. А. Бирман, М. Харрисон[530]), которые писали о том, что в этот период так и «не была сформулирована сколько-нибудь содержательная экономическая концепция, которая могла бы быть положена в основу планирования на базе современной техники, и де-факто новая техника подводилась под замшелые экономические идеи».

Одновременно под влиянием неудач с внедрением новых экономических показателей оценки работы всех предприятий с начала 1970-х годов начался возврат ряда старых показателей не только для самих предприятий, но и целых отраслей. При этом старые показатели вовсе не отменялись, дабы не признать ошибочность прежних решений, они были просто дополнены шестью новыми директивными установками: показателями роста производительности труда, объема валовой продукции, заданий по выпуску предметов потребления в тяжелой промышленности, по повышению качества продукции, по затратам сырья и топлива на единицу продукции в стоимостном выражении и объема фондов экономического стимулирования[531]. В результате, как считают ряд экономистов (В. Н. Масленников, Д. С. Моляков, Г. И. Ханин, О. В. Орусова[532]), де-факто был по сути воссоздан ключевой элемент сталинской экономической модели — снижение себестоимости продукции, поскольку этот показатель был включен в состав фондообразующих показателей всех предприятий. Хотя при этом они не акцентируют внимание на том, что это был главный элемент именно сталинской экономической модели.

Вместе с тем, как считает тот же Г. И. Ханин, очередная рецентрализация советской экономики носила во многом поверхностный характер. Подлинного возврата к сталинской модели не произошло, и на каждую новую проблему тогдашнее советское руководство отвечало новым директивным показателем. Тем самым оно расписывалось в полной неспособности ключевых рыночных механизмов и показателей, в том числе таких, как прибыль, рентабельность, объем реализованной продукции и экономические стимулы, введенные в ходе косыгинской реформы, решить насущные проблемы советской экономики. Но при этом, как показала вся последующая практика, новые показатели также не оправдали возлагавшихся на них надежд. Многие предприятия страны при явном попустительстве своих вышестоящих органов научились «выполнять» их путем разнообразных ухищрений. Причем решающим здесь стало вовсе не качество самих показателей, а напускная требовательность при их реализации, которая по факту стала резко ослабляться. Сугубо формально в сочетании с ростом плановых заданий по номенклатуре выпускаемой продукции все эти показатели означали очередное усиление централизации в управлении всей экономикой страны. Однако вопрос о том, насколько новая централизация оказалась большей или меньшей по сравнению с предыдущим периодом, остается открытым до сих пор. Хотя безусловным фактом стал огромный рост бумагооборота как внутри самих предприятий и организаций, так и на внешнем контуре, особенно в их взаимоотношениях с плановыми и финансовыми органами всех уровней.

При этом продолжилось движение и в обратном направлении, о чем писали целый ряд экономистов и историков, в том числе Г. И. Ханин, С. Г. Коваленко, Р. М. Нуреев и С. Е. Мишенин[533]. С одной стороны, в условиях «свертывания» первого этапа косыгинской реформы на уровне среднего звена управления были проведены административные преобразования, в ходе которых вместо главных управлений большинства промышленных министерств были созданы производственные, промышленные и научно-производственные объединения как основное хозрасчетное звено в промышленности. Отправным пунктом здесь стало Постановление ЦК и Совета Министров СССР от 2 марта 1973 за № 139 «О некоторых мероприятиях по дальнейшему совершенствованию управления промышленностью»[534], которое тот же Е. С. Мишенин именует «второй косыгинской реформой». Вскоре аналогичные структуры стали бурно создаваться и в сельском хозяйстве страны в виде крупных свинокомплексов, птицефабрик и животноводческих комплексов. И уже к концу 1979 года было образовано 3,9 тыс. таких НП и НПО, на которых, по оценкам специалистов, трудилось почти 48,5 % всего промышленно-производственного персонала, производивших более 47 % общих объемов реализованной продукции[535]. Таким образом, основным звеном организации промышленного и аграрного производства в советской экономике отныне стало не отдельное предприятие, а их объединения, что одновременно открыло возможности для концентрации больших ресурсов, но и создало большие трудности в своевременной реакции этих объединений на потребительский спрос. Более того, целый ряд авторов, в частности Ю. А. Давыдова и В. В. Громенко, пригвоздили эту «реформу» к позорному столбу, заявив, что она «привела к ненужному «гигантизму» и не дала желаемых результатов»[536].

С другой стороны, в это же время ключевое Министерство приборостроения средств автоматизации и систем управления, которое возглавлял Константин Николаевич Руднев, было переведено на полный хозрасчет с непомерным расширением его прав и привилегий. Благодаря тому, что К. Н. Руднев являлся давним и проверенным соратником Д. Ф. Устинова еще в военных времен, его министерство, выпускавшее на своих заводах огромную номенклатуру самой ходовой продукции, стало в легкую «вздувать» цены на свой ассортимент, получая в приоритетном порядке от Госснаба и Минфина СССР необходимые ему фонды и финансирование. Вероятно, именно поэтому этот «эксперимент» не получил дальнейшего развития и не был распространен на остальные отрасли промышленности.

При этом надо заметить, что общее количество союзных и союзно-республиканских министерств в этот период стало резко расти: если в 1970 году их было 60, в 1977 году — 80, то уже в 1984 году — 105. В научной и учебной литературе этот процесс традиционно оценивают крайне негативно как ярчайшее доказательство дальнейшего закручивания гаек, бюрократизации госаппарата и отказа от реформаторского курса. Однако этот взгляд носит крайне однобокий характер, поскольку сторонники подобных оценок не учитывают два важных обстоятельства: во-первых, в этот период существенно ускорилась специализация всего промышленного производства, и, во-вторых, в те годы в строй было введено несколько тысяч промышленных предприятий. Именно эти факторы и заставили руководство страны пойти на создание новых управленческих структур в виде министерств и госкомитетов, которые, с одной стороны, как бы разгрузили «старые» министерства, уже превратившиеся в малоуправляемые промышленные монстры, а с другой стороны, они аккумулировали на себе управление новыми промышленными отраслями, создание которых было вызвано вполне объективными процессами дифференциации производства и стало насущным требованием времени.

Надо сказать, что проблемы новой рецентрализации советской экономики и возврата к идеям академика В. М. Глушкова были напрямую связаны с началом так называемой научно-технической революции. Еще в 1966 году Конгресс США опубликовал 5-томное исследование «Новые направления в советской экономике», где под большое сомнение была поставлена эффективность новой экономической реформы, в том числе и потому, что «советское политическое руководство игнорирует начавшуюся научно-техническую революцию во всем индустриальном мире»[537]. Об этом же, как воспоминал директор ЦЭМИ академик Н. П. Федоренко, писали и его сотрудники, в частности заведующий лабораторией Б. Н. Михалевский. Сделав свой прогноз развития народного хозяйства страны, он заявил, что в условиях сохранения командной экономики и отказа от внедрения новейших достижений НТР Советскому Союзу грозит дальнейшее замедление темпов промышленного роста и даже экономический кризис, который наступит в начале 1980-х годов[538]. Ознакомившись с этой запиской, председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков якобы заявил академику Н. П. Федоренко, что она «находится в противоречии с программой партии» и, «если будет представлена в ЦК, то санкции ждут не только ее составителей, но и весь ЦЭМИ». В этой ситуации, посоветовавшись с президентом АН СССР Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, глава ЦЭМИ «забрал эту записку из Госплана и уничтожил ее».

А между тем уже в июле 1967 года на совещании секретарей ЦК тогдашний глава Отдела тяжелой промышленности ЦК Михаил Сергеевич Соломенцев предложил присутствующим «обсудить на одном из ближайших Пленумов ЦК вопрос о состоянии научно-технического прогресса в стране»[539]. Политбюро ЦК поддержало это предложение и приняло решение создать для подготовки Пленума по этому вопросу специальную комиссию во главе с А. П. Кириленко и М. С. Соломенцевым. И через восемь месяцев, «в первом квартале 1968 года, сводная группа приступила к написанию проекта доклада и Постановления Пленума ЦК, а также проекта Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР» по этой проблематике[540].

Как вспоминал тогдашний заместитель главного редактора газеты «Правда» профессор В. Г. Афанасьев, на Кунцевской даче «по обыкновению собрали бригаду людей «с головой», владеющих пером», которую возглавил директор Института автоматики и телемеханики АН СССР и первый заместитель главы Государственного комитета по науке и технике академик В. А. Трапезников. Во время работы были созданы два варианта доклада: первый, черновой, «состоял почти из 200 страниц», а второй, окончательный, «составил чуть больше 80 страниц». Тогда же, «к началу августа 1968 года, было подготовлено еще семь документов», которые должны были воплотиться в решениях Пленума ЦК. Причем все эти материалы были оперативно рассмотрены А. П. Кириленко, а затем и Л. И. Брежневым и получили их одобрение[541].

Между тем в конце августа 1968 года произошли известные чехословацкие события, которые неизбежно отвлекли внимание высшего руководства страны от проблем научно-технического прогресса. Поэтому на состоявшемся в конце 1968 года очередном Пленуме ЦК Л. И. Брежнев заявил, что вопрос о научно-техническом прогрессе будет рассмотрен в следующем году[542]. Однако в 1969 году резко обострились советско-китайские отношения, пиком которых стали два пограничных вооруженных конфликта на Дальнем Востоке, а затем и в Казахстане, и в результате Пленум по научно-технической проблематике был вновь отложен на неопределенный срок. Хотя в середине декабря 1969 года на традиционном предновогоднем Пленуме ЦК Л. И. Брежнев в своем докладе «О внешней и внутренней политике» все же посвятил данной теме несколько абзацев. Отметив неблагополучное положение в отечественной экономике и определенную «тенденцию к замедлению темпов экономического роста», он констатировал, что период экстенсивного развития «по существу подходит к концу» и страна стоит перед необходимостью начать срочный переход к интенсивным методах хозяйствования. Причем он прямо заявил, что «это становится не только главным, но и единственно возможным путем развития нашей экономики» и что «мы вступили в такой этап развития, который не позволяет работать по-старому, требует новых методов и новых решений»[543]. Отметив, что уже ведется подготовка «к Пленуму ЦК, который специально рассмотрит вопросы ускорения научно-технического прогресса», генсек далее коснулся вопроса проведения экономической реформы и заявил, что «теперь дело за тем, чтобы выработать четкую долгосрочную программу дальнейшего осуществления реформы» и на основе новейших достижений «электронновычислительной и организационной техники» преобразовать «новую экономическую систему управления в единый взаимосвязанный комплекс».

Между тем, как мы уже писали выше, в конце того же 1969 года в связи с пуском в США информационной сети «АРПАНЕТ», эскизный проект которой был создан еще три года назад, на самом верху было принято решение создать во главе с председателем ГКНТ СССР академиком В. А. Кириллиным новую рабочую комиссию с участием В. Ф. Гарбузова, К. Н. Руднева и авторитетных ученых, которая должна была подготовить проект решения Политбюро ЦК по созданию ОГАС. А 30 сентября 1970 года готовый проект был рассмотрен на заседании Политбюро, которое в отсутствии Л. И. Брежнева, бывшего тогда с визитом в Баку, проводил М. А. Суслов. По итогам заседания проект комиссии был одобрен, правда, было решено, что вместо Государственного комитета управления, на создании которого настаивал В. М. Глушков, «будет создано Главное Управление по вычислительной технике при ГКНТ СССР, а вместо «научного центра» — ВНИИ ПОУ»[544].

В очередной раз к проблемам научно-технической революции на самом верху вернулись вскоре после XXIV съезда КПСС, где Л. И. Брежнев в своем Отчетном докладе на всю страну открыто признал исчерпание «экстенсивных факторов роста народного хозяйства» и поставил задачу перевода советской экономики на путь интенсивного развития путем «использования достижений научно-технической революции и совершенствования системы управления экономикой». Как вспоминал академик Г. А. Арбатов, вскоре после завершения съезда «Политбюро снова приняло решение готовить специальный Пленум ЦК о научно-технической революции и для подготовки материалов, включая проект доклада Генерального секретаря», была создана очередная рабочая группа[545]. В состав этой группы вошли два ее руководителя — сам академик Г. А. Арбатов, возглавлявший Институт США и Канады, и директор ИМЭМО академик Н. Н. Иноземцев, ряд ответственных сотрудников аппарата ЦК, в частности многолетний глава Отдела машиностроения ЦК В. С. Фролов и заместитель заведующего Отделом науки и учебных заведений И. М. Макаров, а также ряд видных экономистов, в том числе Н. П. Федоренко, А. Г. Аганбегян и И. Д. Иванов.

Как уверяют ряд мемуаристов, к маю 1972 года «многомесячная напряженная работа» этой группы «увенчалась объемистым 130-страничным обобщающим документом», который представлял собой «сжатую комплексную программу экономических реформ, которая по тому времени была весьма прогрессивная и в чем-то даже революционная»[546]. Таким образом, если первая комиссия М. С. Соломенцева — А. П. Кириленко подготовила проект ускорения научно-технического прогресса в рамках существующей экономической системы, то вторая комиссия Н. Н. Иноземцева — Г. А. Арбатова связала ускорение научно-технического прогресса с радикальными изменениями в советской экономике. Но, как верно заметил профессор А. В. Островский, «в чем именно заключались эти изменения, мы пока не знаем»[547].

Вскоре после этого академик Н. П. Федоренко представил А. П. Кириленко очередную записку «О необходимости разработки долгосрочных прогнозов экономики СССР», которая была одобрена высшим руководством страны, а затем направлена в Президиум АН СССР, которому было дано поручение подготовить проект Постановления ЦК и Совета Министров СССР по этому вопросу. Однако, как уверяет сам Н. П. Федоренко[548], академик М. В. Келдыш, который понимал, какими могут быть эти прогнозы, торпедировал выполнение данного поручения, найдя поддержку среди тех, кто считал, что этот «прогноз может “задеть основы”». Поэтому было подготовлено иное Постановление ЦК и Совета Министров СССР о разработке Комплексной программы научно-технического прогресса, работу над которой возглавил выдающийся ученый в области радиотехники и электроники, вице-президент АН СССР академик В. А. Котельников, ставший «душой» большой рабочей группы из 270 ведущих специалистов, представлявших более 90 научных и проектных институтов страны.

В середине апреля 1973 года сводный том Комплексной программы научно-технического прогресса (КП НТП) был обсужден на заседании Президиума АН СССР и Коллегии ГКНТ СССР и «через неделю представлен руководству партии и правительства». Подготовленная программа представляла собою очень внушительный документ, состоящий из 1 сводного и 17 проблемных томов, разделенных на 6 больших разделов: «Задачи научно-технического прогресса в долгосрочной перспективе», «Основные направления научно-технического прогресса», «Развитие науки», «Подготовка кадров и развитие состояния образования», «Экономика и организационные условия ускорения научно-технического прогресса» и «Социально-экономические последствия научно-технического прогресса»[549]. Как уверял сам Н. П. Федоренко, особое место в КП НТП занимал подраздел «Совершенствование системы управления и планирования как необходимое условие научно-технического прогресса». Он представлял собою «своеобразную программу экономической реформы, поскольку здесь определялись основные направления совершенствования административной системы, планирования, организационной структуры, ценообразования, финансов и кредита, управления внешнеэкономическими связями и т. д.», которая «была изложена в соответствии с уже разработанной к тому времени ЦЭМИ теорией СОФЭ».

К сожалению, как справедливо пишет профессор А. В. Островский[550], ни Н. П. Федоренко, ни Г. А. Арбатов так и не раскрыли в полной мере содержание их экономической программы. Хотя, как явствует из их же мемуаров, речь, видимо, шла об изменении соотношения между отраслями группы «А» и группы «Б» в пользу второй группы, изменении характера планирования, оценки работы предприятий по конечному результату, масштабной реформе ценообразования, введении оптовой торговли средствами производства и платы за основные фонды, заемные средства, природные и трудовые ресурсы, а также об отказе от монополии внешней торговли.

В мае 1973 года, как утверждает Г. А. Арбатов, этот «документ был вручен Кириленко, Соломенцеву, Долгих и другим», после чего он «тихо скончался» и «вся идея Пленума камнем пошла ко дну»[551]. Хотя, по мнению профессора А. В. Островского, это было не совсем так, поскольку в конце мая А. Н. Косыгин вынес КП НТП на обсуждение Совета Министров СССР[552]. Несмотря на то что руководство Госплана попыталось сорвать ее одобрение, правительство постановило внести в программу ряд изменений и подготовить на ее основе краткий доклад для представления его в ЦК. После того как этот доклад лег на стол Л. И. Брежнева, он, находясь в Киеве, вновь заявил, что в ближайшее время состоится Пленум ЦК по вопросам научно-технической революции[553]. Однако такой Пленум все никак не созывался и, как уверяют Г. А. Арбатов, М. С. Соломенцев и В. И. Долгих, все их попытки выяснить у генсека «судьбу этого Пленума» встречались им «с известным раздражением» и заканчивались безрезультатно[554].

Кто, когда и почему торпедировал решение о проведении этого Пленума, а значит, и осуществление радикальных перемен в советском обществе, требует специального изучения. Например, тот же Г. А. Арбатов связывал отказ от его проведения с началом знаменитого «энергетического кризиса» в октябре 1973 года, в результате чего мировые «цены на нефть выросли в разы, появились нефтедоллары и вопрос о научно-техническом прогрессе стал терять былую остроту». Конечно, этот кризис оказал нашей экономике «медвежью услугу», однако, как справедливо говорили многие историки и экономисты, было бы грубой ошибкой объяснять «торпедирование Пленума только его влиянием». А тогдашний секретарь ЦК В. И. Долгих полагал, что помимо «энергетического кризиса» существовали еще две причины, которые парализовали деятельность в этом направлении: объективная, связанная с традиционной ведомственной борьбой, которая так и не позволила мобилизовать ресурсы для реализации КП НТП, и субъективная, связанная с тяжелой болезнью Л. И. Брежнева. Наконец, Н. П. Федоренко и А. В. Островский связали отказ от проведения Пленума с тем, что КП НТП «утонула в рутине Госплана», который по вине Н. К. Байбакова превратился в главный «бастионом консерватизма»[555].

Как вспоминал академик Н. П. Федоренко, «в ноябре 1973 года уточненный вариант КП НТП и краткий доклад к нему были направлены правительству», а уже «в начале 1974 года Госплан СССР принял специальное Постановление о том, чтобы учесть данные КП НТП при составлении плановых документов на предстоящую десятую пятилетку». Однако «эта работа, едва начавшись, постепенно захирела» и вместо того, чтобы положить КП НТП в основу плана развития народного хозяйства страны на 1976–1980 годы, Госплан СССР лишь ограничился использованием только ряда его «рекомендаций». Тем не менее работа над КП НТП впоследствии была продолжена, но создание ее новых «модификаций» превратилось «в постепенно угасающее занятие, к которому заметно снизился интерес» как со стороны руководства страны, так и со стороны самих ученых.

Между тем, как уверяют ряд мемуаристов и ученых (А. Е. Бовин, Г. И. Ханин[556]), в начале февраля 1977 года на заседании Совета Министров СССР очень бурно обсуждался проект очередного Постановления «О мерах по улучшению планирования народного хозяйства, стимулирования технического прогресса и повышения производительности труда». Целый ряд министров на данном заседании «выступали очень резко» и «требовали перестать обманывать самих себя». Однако А. Н. Косыгин весь праведный пыл своих подчиненных «спустил на тормоза» и «утопил все в общих фразах». Такая же картина нарисовалась и осенью 1977 года, когда на Политбюро ЦК во время обсуждения проекта плана на 1978 год именно А. Н. Косыгин, а также М. А. Суслов и Г. В. Романов стали уверять генсека, что все идет «нормально», «катастрофы нет» и план «надо перевыполнять». Однако эта позиция встретила резкое неприятие со стороны других членов высшего руководства, в частности К. Т. Мазурова, В. В. Гришина, Д. А. Кунаева, М. С. Соломенцева и особенно Д. Ф. Устинова, заявившего, что «для выполнения плана нужен план, а его нет». С учетом этих выступлений Г. Э. Цуканов, А. Е. Бовин и Г. А. Арбатов подготовили брежневский доклад на декабрьском Пленуме ЦК, который носил довольно острый характер.

По мнению целого ряда авторов, новым этапом реформирования советской экономики стала экономическая «реформа» 1979 года, которую тот же доцент С. Е. Мишенин именует «третьей косыгинской реформой»[557]. Однако при этом, как справедливо пишет профессор Г. И. Ханин, этой «реформе» очень «не повезло в экономической литературе, особенно в мемуаристике»[558]. Многие авторы не считают нужным вообще о ней упоминать, вероятно, считая эту реформу «ничтожным событием» того времени. Другие авторы упоминают о ней, но только вскользь. Более того, как справедливо указал тот же Г. И. Ханин, «поразительно, что о ней вообще не упоминают крупные хозяйственные деятели того периода, оставившие свои мемуары». Так, ни слова об этой реформе не говорит главный ее инициатор — заместитель председателя Совета Министров СССР В. Н. Новиков, нет о ней ни слова в мемуарах Н. И. Рыжкова, В. И. Долгих, В. С. Павлова, Г. Х. Попова и даже самого М. С. Горбачева, который к тому времени уже был кандидатом в члены Политбюро ЦК»[559]. Кстати, во время одной из личных встреч с последним председателем Совета Министров СССР Николаем Ивановичем Рыжковым, которая состоялась в 2019 году, я тоже поинтересовался об этой реформе. Его дословный ответ был таким: «В рабочей группе по новой экономической реформе, созданной по поручению Ю. В. Андропова, в которую входили я, М. С. Горбачев и В. И. Долгих, никаких документов по этой реформе не было». В то же время ряд авторов, в частности известный советский экономист профессор Д. В. Валовой, который многие годы проработал первым заместителем главного редактора «Экономической газеты», а затем и главной газеты «Правда», считали эту реформу «важнейшим и многообещающим событием в экономической жизни страны»[560].

Надо сказать, что эта реформа имеет довольно любопытную предысторию. По воспоминаниям того же Д. В. Валового, в середине 1977 года во исполнение решений XXV съезда КПСС о совершенствовании планирования и управления народным хозяйством страны специальная Комиссия под руководством А. П. Кириленко, отвечавшего тогда в Политбюро ЦК за промышленную политику, подготовила Постановление «О новой экономической реформе», одобренное высшим партийным ареопагом. Как уверяет сам Д. В. Валовой, чей рассказ чуть раньше подтвердил главный редактор «Правды» академик В. Г. Афанасьев[561], именно его стараниями это Постановление, тогда еще не опубликованное в партийной печати, было раздолблено им в пух и прах аж в трех номерах газеты «Правда», вышедших в ноябре 1977 года. Это были редакционные статьи, без ссылки на их авторство, но именно они и «похоронили» этот проект. Кто стоял за этой критикой — трудно сказать, можно лишь предположить, что «ветер дул» из аппаратов М. А. Суслова и М. В. Зимянина, которые тогда отвечали за всю партийную печать. Но, как бы то ни было, уже следующий проект данного Постановления ЦК готовила новая Комиссия во главе с заместителем главы Совета Министров СССР Владимиром Николаевичем Новиковым.

Кстати, опять-таки в мемуарной и публицистической литературе авторство этой реформы, как правило, приписывают либо самому А. Н. Косыгину, либо, что гораздо чаще, еще одному его заместителю, председателю ГКНТ СССР академику Владимиру Алексеевичу Кириллину. Но это далеко не так. Действительно, академик В. А. Кириллин принимал посильное участие в подготовке и обсуждении всех материалов данной Комиссии, однако общей руководство всей этой работой осуществлял именно В. Н. Новиков, который, будучи в 1960-х годах главой Госплана, а затем и ВСНХ СССР, имел гораздо больший опыт подобного рода деятельности.

По итогам работы этой Комиссии 12 июля 1979 года были приняты целых два документа: совместное Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы» и Постановление ЦК КПСС «О дальнейшем совершенствовании хозяйственного механизма и задачах партийных и государственных органов»[562], призванное придать первому документу более весомое значение, прежде всего для всех сотрудников аппаратов Совета Министров СССР и ЦК КПСС.

При этом, по мнению многих экономистов, несмотря на то что в названии этих Постановлений понятия «планирование» и «хозяйственный механизм», под которым тогда понимали экономические регуляторы, стояли рядом, все же приоритетное внимание было уделено именно планированию. Так, во втором Постановлении ЦК был сделан прямой упор на «дальнейшее повышение роли государственного плана как важнейшего инструмента всей государственной политики» и ставилась задача резко улучшить систему плановых показателей, «чтобы они всемерно побуждали все трудовые коллективы страны на борьбу за повышение производительности труда, максимальное использование основных фондов, экономию материальных ресурсов» и т. д.

Анализ этих документов подвиг ряд экономистов (Г. И. Ханин, Д. Е. Сорокин, Ю. А. Давыдова, В. В. Громенко [563]) заявить о том, что «руководящие органы страны намеревались и дальше усиливать централизацию экономики», что проявилось «в самой традиционно важной части советского планирования — в планировании натуральных показателей». Отныне устанавливалось довольно значительное расширение числа централизованно планируемых (в пределах народнохозяйственного плана) видов выпускаемой продукции. Например, только в машиностроительных отраслях их число должно было возрасти с 2 до 5–6 тыс. наименований, что позволяло рассчитать и обосновать их на базе АСПР, уже созданной в Главном вычислительном центре Госплана СССР под руководством его главы профессора Н. П. Лебединского. Более того, отныне оценку выполнения государственного плана по объему производства нужно было осуществлять по всем договорам, заключенным предприятиями, а также принятой на них номенклатуре продукции, включавшей в себя сотни тысяч наименований.

Кроме того, чтобы поднять роль плана в управлении и улучшить его обоснованность, предусматривалось повышение роли перспективного планирования производства и капитального строительства. В частности, был введен новый объемный показатель планирования и оценки деятельности предприятий: вместо многократно критикуемого и на бумаге отменяемого показателя валовой продукции, содержащего повторный счет материальных затрат, вводился показатель «нормативно-чистой продукции», свободный от этих материальных затрат. При этом к существовавшим показателям качества продукции и внедрения новой техники, введенным еще в начале 1970-х годов, добавились и два новых директивных показателя — численность работающих и снижение норм затрат важнейших видов материалов на выпуск всей готовой продукции.

Что касается экономических рычагов, то, по мнению того же Г. И. Ханина, «они сохранялись в прежнем виде», хотя при этом, во-первых, рассчитывались по долговременным и устойчивым нормативам и, во-вторых, привязывались к новым показателям планирования. Причем для проведения в жизнь всех намеченных мероприятий предусматривалось проведение в 1982 году крупной реформы оптовых цен в промышленности с целью устранения всех прежних перекосов в рентабельности целого ряда отраслей и товарной продукции, сознательно установленных еще в предвоенную сталинскую эпоху. Но об этой так и не проведенной реформе, о которой довольно подробно поведал бывший премьер-министр страны В. С. Павлов, мы отдельно поговорим чуть ниже[564].

Надо сказать, что эти два очень объемистых Постановления, вобравшие в себя многие предложения советских экономистов, исповедовавших разные взгляды и подходы к проблемам улучшения планирования и материального стимулирования производства, научно-технического прогресса и повышения качества продукции, по-разному оцениваются в современной экономической литературе. Например, тот же профессор Г. И. Ханин полагает, что «эти весьма противоречивые предложения не были выстроены хоть в какую-то систему, и совсем не ясно было, насколько они совместимы друг с другом и тем более реалистичны»[565]. По его мнению, все мероприятия этой «реформы» могут быть подразделены «на полезные, утопичные, но безвредные и вредные». Так, к «полезным» он отнес «увеличение числа натуральных показателей, что, с одной стороны, обеспечивало гораздо «лучшую сбалансированность развития народного хозяйства и обоснованность планов», а с другой стороны, «явилось осязаемым следствием применения ЭВМ в планировании». К утопичным, но безвредным он отнес «стремление сделать пятилетний план действительно основой планирования», поскольку подобные намерения, провозглашавшиеся многократно после 1955 года, так ни разу не осуществились из-за очевидной «невозможности предусмотреть в пятилетием плане условия развития всей экономики на столь продолжительный период в достаточно детализированном виде». К таким же утопичным, но вредным он отнес попытку оценивать работу предприятий по выполнению договорных обязательств и введение показателя нормативно-чистой продукции. По его мнению, в условиях так называемой «командной экономики» между поставщиком и потребителем заведомо были установлены неравноправные отношения, которые неминуемо закреплялись и в договорах. Показатель нормативно-чистой продукции, имея преимущество перед показателем валовой продукций как свободный от материальных затрат, «носил искусственный характер и был, по сути, вырван из всей совокупности хозяйственных отношений». Для такого показателя «требовалось разработать миллионы нормативов и было практически невозможно проконтролировать ни саму их разработку, ни выполнение плана по этому показателю».

Профессор В. Г. Сироткин довольно критически оценивал эти Постановления и характеризовал их как «капитуляцию» Кремля «перед региональными баронами», утверждая, что в результате до 40 % всей прибыли оставалось в распоряжении предприятий, «причем 16–17 % этой “халявы” шло в так называемые фонды экономического стимулирования предприятий, то есть в карман директората»[566]. А ряд других авторов, в частности М. С. Горбачев и сусловский зять Л. Н. Сумароков, высказали предположение, что первое Постановление за № 695, которое рассматривалось как один из первых шагов на пути дальнейшего реформирования советской экономики, находилось в русле предложения самого А. Н. Косыгина «о ликвидации отраслевых отделов ЦК» и передаче их функции в соответствующие отделы Совета Министров СССР, что неизбежно привело бы к переделу власти в пользу правительственных структур[567].

Безоговорочным сторонником этой реформы был профессор Д. В. Валовой, который всю свою сознательную жизнь боролся против показателя валовой продукции. Поэтому он очень печалился относительно того, что эта реформа не оказала «положительного влияния на хозяйственную жизнь страны». Он был убежден в том, что после отстранения А. Н. Косыгина «Постановление 1979 года оказалось беспризорным», а для Экономического отдела ЦК стало «чужеродным телом», поскольку оно готовилось в правительстве в противовес тому, что делалось под эгидой этого отдела ЦК», где «без вала не представляли себе управление экономикой страны». Когда же после отставки А. Н. Косыгина руководящая роль экономикой перешла в руки Экономического отдела ЦК, то каких-либо существенных мер по переходу на новые условия хозяйствования, предусмотренных реформой 1979 года, уже не принималось[568]. Более того, как считают ряд экономистов, зримым отказом от проведения этой реформы стала отставка двух заместителей председателя Совета Министров СССР — В. А. Кириллина и В. Н. Новикова, первого — в январе, а второго — в декабре 1980 года.

Вместе с тем надо заметить, что Д. В. Валовой, как и частично поддержавший его Г. И. Ханин, не совсем корректны в своих построениях. Во-первых, в тот период никакого Экономического отдела ЦК еще не существовало, он будет создан только при Ю. В. Андропове в конце ноября 1982 года, и его первым руководителем будет назначен Н. И. Рыжков, который до этого назначения ни одного дня не работал в каких-либо партийных органах[569]. Возможно, они имели в виду Отдел плановых и финансовых органов ЦК, главой которого был Б. И. Гостев. Но дело в том, что самого Б. И. Гостева уж никак нельзя причислить к лагерю отпетых ретроградов, хотя в целом многие его сотрудники всегда жестко стояли на защите основ плановой экономики и финансовой системы, созданной в сталинский период. Во-вторых, отставка В. А. Кириллина, а чуть позже и В. Н. Новикова была вызвана не столько отказом от проведения этой реформы, сколько отходом А. Н. Косыгина от реальных дел и их нежеланием работать под началом Н. А. Тихонова, который сначала де-факто, а затем, с октября 1980 года, и де-юре стал новым председателем Совета Министров СССР.

Кроме того, ряд экономистов и историков связали отставку В. А. Кириллина даже не столько с подготовкой упомянутой реформы, сколько с его докладом о плачевном состоянии советской экономики, которой угрожает неизбежный кризис. Например, профессор Р. Г. Пихоя утверждал, что в данном «докладе содержалась реалистическая картина экономического положения страны, указывалось, что неизбежно будут нарастать финансово-экономические проблемы, что промышленность нуждается в радикальном структурном реформировании и что страна начинает безнадежно отставать в использовании передовых технологий»[570]. А академик С. С. Шаталин, утверждавший, что лично принимал участие в написании этого доклада, в своих мемуарах уверял, что в реальности было подготовлено два доклада «в одном направлении»: «первый был атомной бомбой, а второй — водородной», — которые произвели неизгладимое впечатление даже на «госплановских снобов»[571]. При этом «второй доклад был всего в трех совершенно секретных экземплярах: один — у председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова, второй — у президента АН СССР А. П. Александрова и третий — у В. А. Кудряцева». Однако этот доклад «был отвергнут советским руководством», а сам В. А. Кириллин, вернувшись из Болгарии, сразу ушел со всех своих постов в правительстве. С. С. Шаталин уверял, что он сам «написал просьбу об отставке с поста вице-премьера», чего до этого никогда не было, поскольку «были отвергнуты все предложения его комиссии». Другие утверждали, что он ушел в отставку вынужденно, потеряв поддержку в лице А. Н. Косыгина. Тогда же, как утверждает А. В. Островский, в отставку ушел и первый заместитель председателя Госплана В. Д. Лебедев, который, по словам Н. И. Рыжкова, «написал подробную и честную записку, где проанализировал состояние экономики, и отослал ее в ЦК». Однако на «заседании Политбюро ЦК эту записку чихвостили и обвиняли автора в грязной клевете»[572]. Но дело в том, что В. Д. Лебедев скончался на своем посту в начале декабря 1978 года и сам уйти в отставку при всем его желании никак не мог.

Между тем профессор Г. И. Ханин проницательно подметил то обстоятельство, что, к сожалению, этот доклад до сих пор не опубликован, а посему о его содержании можно судить «только по изложению тех немногих людей, кто познакомился с ним уже в постсоветский период, или участников его составления». Но, «поскольку эти люди либо недостаточно компетентны в вопросах экономики, либо пристрастны, это изложение не позволяет судить о профессиональном уровне доклада». Тем более что в этом докладе вряд ли «были реальные данные о динамике макроэкономических показателей, ибо из участников его составления тогда этим никто не занимался»[573].

Что касается других оценок, то, как правило, они носят сугубо негативный характер, поскольку многие их авторы давно числятся в рядах прозападного либерального лагеря. Например, небезызвестный г-н Е. Г. Ясин писал о том, что «гора родила мышь» и «сейчас стало ясно, что такое постановление не могло ничего поправить». Более того, «его практически проигнорировали» и «по существу просто не стали выполнять»[574]. Другой известный либеральный экономист г-н И. Я. Бирман писал о том, что эта реформа представляла собой «плохо увязанный набор общих пожеланий, организационных перестроек и некоторых весьма противоречивых экономических мер, которые в целом не уменьшили централизацию управления советской экономикой и не затронули основные причины недоброкачественности существующей системы»[575]. Наконец, еще один небезызвестный автор и прикормленный публицист эпохи горбачевской перестройки г-н В. И. Селюнин так отозвался об этой реформе: «то была, если в двух словах, контрреформа в пику остаткам экономических реформ, начавшихся в 1965 году и вскоре успешно проваленных». Более того, «история с «реформой» 1979 года еще раз показала интеллектуальную и организационную беспомощность и бездарность брежневского руководства и еще больше скомпрометировала командную экономику»[576]. Оставим на совести всех вышеупомянутых авторов их сугубо политизированные оценки состояния советской экономики и лишь укажем на один немаловажный факт. Все они, как и профессор И. И. Простяков, который в 1978–1982 годах был помощником двух председателей Совета Министров СССР, а затем 1982–1985 годах главой Отдела совершенствования управления народным хозяйством Управделами Совмина СССР, говорят о том, что эта очередная экономическая реформа умерла вместе с самим А. Н. Косыгиным[577], и в этом трудно с ними не согласиться.

В целом, как считает тот же Г. И. Ханин, все попытки децентрализации 1970-х годов, в отличие от аналогичных мероприятий в первой половине 1960-х годов, увы, не дали положительных результатов, хотя, вполне возможно, что именно они позволили избежать худшего. По его мнению, которое мы в целом разделяем, «такой результат был связан прежде всего с общей деградацией хозяйственного и государственного руководства в тот период, дееспособность которого являлась непременным условием успеха централизации экономики». Брежневская политика «стабильности кадров» на рубеже 1970-1980-х годов по известному закону диалектики обратилась в свое отрицание, выродившись в кадровый застой и продвижения во все эшелоны партийно-государственной власти «сереньких» и услужливых бюрократов, не способных придать нового дыхания великому советскому проекту. Более того, новая когорта управленцев стала страдать «интеллектуальной бесплодностью» и неспособностью верно оценить попытки ряда «научных работников и практиков обновить старые методы централизованного хозяйствования в быстро меняющемся мире»[578].

Еще более жесткую, утрированную, но в целом вполне справедливую оценку брежневской кадровой политике последнего периода его правления, которая выродилась в своеобразный «иммобилизм советской политической системы», дал А. П. Прохоров в своей известной работе «Русская модель управления»[579].

Детально анализируя процесс постепенной деградации сталинской системы управления, которая постепенно спускалась с верхнего этажа управленческой системы на нижний, он пришел к печальному выводу, что каждое десятилетие «она завоевывала еще одну нижнюю ступеньку управленческой пирамиды». В 1950-е годы «еще снимали с работы, а разгромная статья в любой газете была приговором карьере». Однако «наказания стали мягче и безадресные, система не была уже такой чудовищно жестокой, в ней можно было жить и работать. На верхних эшелонах появились и широко распространились бездари, для наказания которых стал «широко применяться выговор — специфично русское «наказание без наказания». Затем наступили 1960-е годы, «когда уже совсем помягчело, в 1970-е — наступил полный развал, а к началу 1980-х годов потеря управляемости достигла уже карикатурных форм». Обновление руководящих кадров почти прекратилось… В те годы часть директоров заводов по-прежнему работала так, как было заведено при И. В. Сталине: «по 12 часов в сутки, с нервотрепками и нагоняями», истово борясь за выполнение плана, а часть уже освоила правила «бесконфликтного» управления и жила в свое удовольствие, проводя значительную часть рабочего времени на «согласованиях» в Москве, разъезжая по командировкам в братские социалистические страны и заседая в загородных заводских профилакториях, распространяя вокруг своеобразную ауру «ленивого барского ритма жизни». На вышестоящих по отношению к предприятию этажах управления — в промышленных объединениях, главках и министерствах — настоящей работы уже почти не было, только бесконечные согласования… В низовых подразделениях колесо планового управления еще крутилось по инерции, но было ясно, что еще десятилетие — и все заводы тоже будут захвачены застойным управлением. Постепенно они тоже перестали бы работать. В пред-перестроечный период основной движущей силой народного хозяйства были уже не предприятия, а цехи, а основной рабочей лошадкой был уже не нарком или министр, не начальник главка или директор предприятия, от которых уже мало что зависело, а начальник цеха».

Надо сказать, что ряд авторов (И. И. Простяков, Е. Т. Гайдар, Г. И. Ханин[580]) уверяют, что в начале 1980-х годов имелись проекты куда более радикальных реформ, «включавших отказ от части директивных показателей, допущение реальной кооперации, индивидуальной трудовой деятельности и частичной децентрализации внешней торговли». Все эти проекты были даже приняты Комиссией по совершенствованию управления экономикой Политбюро ЦК, которую тогда возглавил новый секретарь ЦК Н. И. Рыжков, однако «они так и не были реализованы в виде конкретных постановлений». Поэтому, по сути, своеобразным продолжением «реформы» 1979 года стал широкомасштабный экономический эксперимент в промышленности, который был начат вскоре после смерти Л. И. Брежнева летом 1983 года на предприятиях двух союзных и трех республиканских министерств[581]. Главным образом он предусматривал все ту же оценку деятельности предприятий по результатам выполнения ими своих договорных обязательств и поощрения их при образовании фондов экономического стимулирования, но не за выполнение плана, как раньше, а за фактическое улучшение экономических показателей по сравнению с прошлым годом. Затем этот эксперимент был распространен на многие промышленные министерства, но уже в 1986 году он был свернут. По уверениям его главных разработчиков И. И. Простякова и О. М. Юня, занимавших тогда посты главы Отдела совершенствования управления народным хозяйством Управделами Совмина СССР и ответственного секретаря Экономического совета, он был вполне удачным[582]. Однако их многочисленные оппоненты (В. И. Селюнин, Е. Г. Ясин, Г. И. Ханин[583]) указывают на то, что все предприятия, работавшие в условиях этого эксперимента, в привилегированном порядке обеспечивались материальными ресурсами, а сам эксперимент никоим образом не коснулся основных пороков существовавшего хозяйственного механизма, в частности проблем планирования, учета реального спроса, снижения материалоемкости продукции и научно-технического прогресса на производстве.

Между тем, как считают ряд авторов (О. Р. Лацис, А. В. Островский), события в Польше стимулировали поиски параллельных путей развития советской экономики и придания ей «второго дыхания». Поэтому уже в январе 1981 года за подписью Л. И. Брежнева в Политбюро ЦК была направлена записка, в которой «предлагалось создание общего рынка стран СЭВ со свободным движением товаров, капитала и рабочей силы», а в аппарате Совета Министров было подготовлено Постановление № 125-37 «О создании Межведомственного совета по анализу опыта стран — членов СЭВ в области планирования и управления народным хозяйством», принятое 29 января 1981 года[584]. Руководство разработкой этого проекта было возложено на Николая Владимировича Талызина, который в октябре 1980 года стал заместителем главы Совета Министров СССР и постоянным представителем СССР в СЭВ. Эта работа велась на протяжении трех лет и была завершена уже при К. У. Черненко. Но на заседании Политбюро готовый проект, который представлял В. И. Долгих весной 1984 года, был отвергнут.

По мнению ряда мемуаристов (В. С. Павлов[585]), помимо вышеупомянутых косыгинских реформ, одним из важнейших стал проект масштабной ценовой реформы, который, увы, так и не был реализован. Весь смысл этой реформы состоял в том, что пришло время наконец-то отказаться от сталинской модели ценовой политики, сознательно созданной еще в эпоху индустриализации для опережающего роста всех базовых отраслей. В целом этот курс себя вполне оправдал и позволил в кратчайшие сроки за счет диспаритета цен в отношении аграрной и ширпотребовской продукции решить главнейшую экономическую задачу. Теперь же этот ценовой диспаритет, по мнению многих экономистов и промышленников, стал тормозом на пути дальнейшего движения вперед, и посему его надо ликвидировать, установив реальное соотношение цен во всех отраслях народного хозяйства страны.

Впервые об этой реформе заговорили в середине 1960-х годов, в том числе в высоких кабинетах Совета Министров и Госплана СССР, где ее активно поддержали В. Н. Новиков, А. В. Бачурин, В. Д. Лебедев и ряд других виповских персон. Однако А. Н. Косыгин, сам будучи опытным финансистом и понимая важность совокупной ценовой реформы, то есть одновременного пересмотра оптовых, закупочных и розничных цен, отказался от этой затеи, поскольку панически боялся трогать розничные цены, вероятно, памятуя новочеркасские события 1962 года. Кстати, как позднее вспоминал легендарный министр финансов СССР В. Ф. Гарбузов, в одной из его бесед с А. Н. Косыгиным на тему проведения реформы розничных цен он резко и однозначно ответил: «Такое делают только один раз в жизни, меня в это не втягивайте»[586].

Вторично к попытке проведения этой реформы вернулись уже на рубеже 1970-1980-х годов, когда А. Н. Косыгин де-факто отошел от дел. Разработкой нового проекта ценовой реформы занимались Госплан, Минфин и Госкомцен СССР. Причем, что любопытно, ярым поборником этой реформы выступал заместитель председателя Госкомцен СССР А. Н. Комин, а ее не менее ярым противником — его прямой начальник Н. Т. Глушков, который пуповиной был связан с цветной металлургией и пришел на пост председателя Госкомцен СССР с должности заместителя главы Минцвета СССР. В результате долгих и ожесточенных споров все же удалось выработать компромиссный «хлебный вариант» реформы, подготовленный рабочей группой в составе первого заместителя министра финансов СССР В. В. Деменцева, заместителя главы Госкомцен СССР А. Н. Комина и начальника финансового отдела Госплана СССР В. С. Павлова. Новый проект этой реформы предусматривал повышение розничных цен на хлеб, натуральные ткани и ряд других потребительских товаров со 100 % компенсацией вплоть до проведения реформы тарифов, окладов и заработной платы.

В июле 1982 года на Политбюро ЦК проект этой реформы докладывал глава правительства Н. А. Тихонов. Никто из членов высшего партийного ареопага, как уверяет В. С. Павлов, не выступил ни за, ни против. Хотя, например, тот же М. С. Горбачев в то время был не менее ярым поборником реформы, поскольку от ее проведения выигрывал курируемый им аграрный комплекс страны, получавший годовую выгоду в гигантскую по тем временам сумму — почти 14 млрд рублей[587]. В итоге внесенный Н. А. Тихоновым проект был по-тихому одобрен на Политбюро, и Л. И. Брежнев подписал Постановление о проведении реформы, начало реализации которой было запланировано на 15 января 1983 года. Однако в историю, как всегда, вмешался Его величество случай… В конце ноября 1982 года в кабинете нового Генерального секретаря ЦК Ю. В. Андропова состоялось совещание с участием всего трех человек — двух секретарей ЦК М. С. Горбачева и Н. И. Рыжкова и Б. И. Гостева — бывшего главы упраздненного Отдела плановых и финансовых органов, который только что был назначен первым заместителем заведующего Экономическим отделом ЦК, то есть Н. И. Рыжкова. На этой встрече солировал М. С. Горбачев, который, вопреки своей прежней позиции, стал увещевать генсека, что необходимо отложить реализацию данной реформы хотя бы до 15 февраля, поскольку она сильно ударит по престижу нового лидера страны. Ю. В. Андропов согласился с доводами своего протеже и дал команду отсрочить проведение реформы на неопределенный срок. Надо сказать, что сам В. С. Павлов, как и ряд историков, расценили это событие как «глобальную ошибку», которая в конечном итоге погубила советскую экономику. Однако их оппоненты, в частности профессор Г. И. Ханин, полагают, что подобная оценка носит слишком эмоциональный характер, ибо в советской командно-плановой экономике деньги, как и цены на товары, всегда играли второстепенную роль[588].

Надо сказать, что Л. И. Брежнев в отличие от того же Н. С. Хрущева старался особо не вмешиваться в сугубо экономические вопросы. Общее руководство всей этой сферой (прежде всего гражданскими отраслями) он передоверил А. Н. Косыгину, который, видимо, пока устраивал его как человек достаточно покладистый и — не в пример Н. В. Подгорному — не особо амбициозный. Военную промышленность он полностью «отдал на откуп» Д. Ф. Устинову и, пожалуй, только к сельскому хозяйству всегда питал особый интерес и проявлял о нем неподдельную заботу, понимая значение успешного развития аграрного комплекса страны для социальной стабильности всего советского общества.

Разумеется, Л. И. Брежнев по опыту своей работы в военнокосмической и в целом в военно-промышленной отраслях неплохо понимал все сильные и слабые стороны советской экономики. Более того, его недовольство многими аспектами ее развития не раз проявлялось в резко критических ежегодных выступлениях на Пленумах ЦК, обсуждавших в конце каждого года годовые планы развития народного хозяйства страны. Например, как свидетельствует в своем известном дневнике А. С. Черняев, на декабрьском Пленуме ЦК 1972 года после выступления главы Госплана СССР Н. К. Байбакова генсек произнес большую разгромную речь, в которой, перечислив ряд вопиющих негативных явлений в целых отраслях промышленности, в частности в металлургии, где «с каждой тонны только 40 % выходит в продукцию, а остальное — в шлак и стружку», заявил, что мы «не выполняем пятилетний план практически по всем показателям» из-за безответственности и головотяпства, а значит, и «не выполняем главного в постановлении XXIV съезда партии — общего подъема производительности и эффективности» советской экономики[589]. Понятно, что подобные разносы частично отражали как его ревность к А. Н. Косыгину, так и горячее желание напомнить, кто в доме хозяин. Однако они отражали и тот факт, что, несмотря на лживую макроэкономическую статистику, исходя из реального состояния отдельных отраслей, высшее советское руководство уже в первой половине 1970-х годов вполне осознавало все те новые проблемы, с которыми столкнулась экономика страны в этот период.

Вместе с тем, будучи недостаточно подготовленным в чисто экономическом плане, Л. И. Брежнев не понимал, как исправить эти пороки. Он не хотел, да и не мог в силу своего характера, состояния социальной системы, да и настроя правящей верхушки вернуться к классической модели командной экономики времен «вождя народов» и видел все трудности и неэффективность перехода к рыночной экономике, несовместимой с самой коммунистической идеей. Поэтому свой гнев за неудачи в экономической политике он все чаще обращал к А. Н. Косыгину и именно этим, а не только личной ревностью, объясняется ухудшение их отношений в середине 1970-х годов.

Помимо всего этого, как считают многие ученые и мемуаристы (Г. И. Ханин, А. П. Прохоров, Д. О. Чураков, А. Е. Бовин[590]), фатальную роль для экономики страны сыграли такие характерные черты брежневской натуры, как мягкость и всепрощенство, совершенно недопустимые в командной экономике, как и вообще в хозяйственном управлении. Они помогли ему держаться так долго у кормила высшей власти, сохранив хорошие и доверительные отношения со многими руководителями страны, но были гибельны для экономики. Причем эта брежневская мягкость и всепрощенство, как зараза, вскоре передалась на все уровни партийно-государственного управления.

Что касается других членов высшего политического руководства, напрямую вовлеченных в управление экономикой страны, то здесь ситуация выглядела следующим образом. Глава правительства А. Н. Косыгин, по мнению многих историков и мемуаристов, вполне соответствовал своей должности. Хотя ряд авторов, в частности Г. И. Ханин и И. Я. Бирман[591], куда как более критически оценивают его профессиональную подготовку и качества управленца. По их мнению, именно А. Н. Косыгин «председательствовал при развале советской экономики, поскольку именно он нес в советском руководстве основную ответственность за экономику, во всяком случае за ее основную гражданскую часть». Понятно, что советский премьер не был полностью свободен в своих действиях в сфере экономики, поскольку основные принципиальные вопросы решало Политбюро. Но, как пишет тот же Г. И. Ханин, «нет доказательств того, что оно решало их ошибочно вопреки обоснованной точке зрения Косыгина». Понятно и то, что многие персональные назначения руководителей союзного правительства и министров решались тем же Политбюро и Секретариатом ЦК, и это, конечно, вызывало недовольство А. Н. Косыгина. Но из всех мемуаров и интервью ближайших соратников премьера и его родственников, в частности Н. К. Байбакова, В. Н. Новикова, А. Д. Гвишиани, А. Г. Карпова, Б. Т. Бацанова или И. И. Простякова[592], ничего не известно о каких-то крупных его конфликтах с Л. И. Брежневым и другими членами Политбюро ЦК «по номенклатуре высших хозяйственных руководителей, которые прямо подчинялись главе союзного правительства. При этом, как справедливо пишет тот же А. В. Шубин, после принятия брежневской Конституции внутри Совета Министров СССР заметно усилились «начала коллегиальности», что серьезно ослабило позиции самого А. Н. Косыгина в его «вотчине»[593].

Из тех же мемуаров вырисовывается образ весьма компетентного, лично очень скромного, трудолюбивого и ответственного государственного деятеля, который внимательно прислушивался к мнению своих коллег и помощников. Но вместе с тем из анализа этих воспоминаний вытекает и то, что А. Н. Косыгин был малотребователен к министрам, не отличался особой творческой жилкой и, дорожа должностью премьера, не лез на рожон в отношениях с генсеком, вероятно, чувствуя и свою личную вину за ухудшение положения в экономике страны. Ведь, по сути, как считают многие экономисты, все три реформы, инициированные А. Н. Косыгиным в 1965, 1973 и 1979 годах, провалились. При этом от самой первой пришлось начать отступление по инициативе самого премьер-министра уже в 1967 году, когда выявилась несбалансированность бюджета на предстоящий хозяйственный год из-за явно завышенной величины основных фондов большинства промышленных предприятий. Поэтому даже ближайший косыгинский соратник и его откровенный апологет Н. К. Байбаков, с которым автору этих строк довелось видеться не раз, в том числе и в уютной домашней обстановке, вынужден был прямо признать, что при проведении той реформы «не все предусмотрели, не все продумали, взвесили и плохо подготовили организационную часть реформы»[594].

Вместе с тем, как справедливо пишет тот же Г. И. Ханин, при всех очевидных недостатках А. Н. Косыгина он намного превосходил по уровню понимания экономических проблем большинство членов Политбюро, бывших в своей массе сугубо партийными работниками, которым тем не менее принадлежало последнее слово при решении всех принципиальных экономических вопросов. Уровень обсуждения экономических проблем на Политбюро скукоживался год от года и на излете брежневской эпохи, как свидетельствует тот же Н. К. Байбаков, превратился во всеобщий «одобрямс», что особенно бесило тяжело болевшего А. Н. Косыгина. К тому времени из членов и кандидатов в члены Политбюро, которые были секретарями ЦК, на экономике страны «сидели» три персоны — А. П. Кириленко и В. И. Долгих, отвечавшие за всю тяжелую гражданскую промышленность и транспорт, и М. С. Горбачев, который отныне курировал весь аграрный комплекс. Воспоминания современников дают противоречивую характеристику их личных и деловых качеств, не свободную, естественно, от субъективных оценок. Однако в целом дело обстояло не самым лучшим образом: Андрей Павлович Кириленко, бывший ровесником генсека, к тому времени уже впал в полный маразм из-за прогрессирующей атрофии головного мозга[595]; Михаил Сергеевич Горбачев, несмотря на показную активность, явно не справлялся с тем объемом проблем и задач, которые на тот момент сложились в сельском хозяйстве страны; и только Владимир Иванович Долгих вполне соответствовал занимаемой должности и по праву считался одной из немногих рабочих лошадок в высшем руководстве страны.

Что касается огромного советского ВПК, производившего не только чисто военную, но и заметную часть гражданской продукции, то здесь сложилась парадоксальная ситуация. После отставки Я. П. Рябова с поста секретаря ЦК по оборонке в апреле 1979 года маршал Д. Ф. Устинов больше не пустил в свой огород нового «козла». Оставаясь министром обороны СССР, он вновь, как и в прежние годы, де-факто исполнял роль главного куратора всех оборонных отраслей, которые стали пожирать все больше и больше ресурсов страны[596]. Конечно, вопросы экономики были предметом заботы и целого ряда других высших руководителей страны, в частности В. В. Гришина, Г. В. Романова, В. В. Щербицкого, Д. А. Кунаева, Т. Я. Киселева, Г. А. Алиева, Э. А. Шеварднадзе и М. С. Соломенцева. Но, как правило, их интерес к экономическим проблемам не выходил за пределы их республиканских и столичных «вотчин».

Наконец, как известно, с конца октября 1980 года новым главой советского правительства стал член Политбюро ЦК Николай Александрович Тихонов. В мемуарной литературе практически нет какой-либо подробной информации о его богатой трудовой биографии. Хотя прекрасно известно, что в 1930-1940-х годах он прошел типичный путь советского производственника от инженера-металлурга до директора крупнейшего Южнотрубного завода в Никополе. В 1950-е годы он уже работал на высоких руководящих постах в Министерстве металлургической промышленности СССР, а затем главой Днепропетровского СНХ. В начале 1960 года он вновь возвращается в Москву, где занимает ряд министерских постов, в том числе заместителя председателя Госплана СССР. А уже в начале октября 1965 года Н. А. Тихонов становится одним из восьми заместителей председателя Совета Министров СССР и в этом качестве курирует всю металлургическую промышленность страны. Наконец, в самом начале сентября 1976 года, после известного «казуса» с А. Н. Косыгиным, он становится его первым заместителем и замещает премьер-министра страны в период его болезни. Причем, как совершенно справедливо заметил профессор Г. И. Ханин, помимо богатого управленческого опыта, он, несомненно, обладал инженерным и научным талантами, о чем зримо говорят две его Сталинские премии, полученные в 1943 и 1951 годах. А посему разного рода измышления Г. А. Арбатова и Ко о том, что Н. А. Тихонов был «малограмотным и бездарным человеком»[597], выглядят просто омерзительно. Более того, Г. И. Ханин прав и в том, что «в известном смысле у Н. А. Тихонова было преимущество перед А. Н. Косыгиным, поскольку он многие годы трудился в тяжелой индустрии — ведущей отрасли советской экономики». Хотя, с другой стороны, он, конечно, имел меньший опыт решения общеэкономических проблем. При этом надо заметить, что в мемуарной литературе, по сути дела, нет как положительных, так и отрицательных отзывов о его работе на посту главы правительства, даже из уст таких известных недоброжелателей, как М. С. Горбачев и Н. К. Байбаков. Хотя М. С. Смиртюков и Е. К. Лигачев довольно высоко отозвались о его личных и деловых качествах[598], а его сменщик на посту главы правительства Н. И. Рыжков в одном из приватных разговоров с автором этих строк назвал его «капризным». Возможно, эта «капризность» уже была связана с его преклонным возрастом, что было, пожалуй, самым заметным недостатком Н. А. Тихонова в этой должности. Вместе с тем, как считает тот же Г. И. Ханин, ему в заслугу можно поставить «отказ от не оправдавшей себя реформы 1979 года и согласие на замену многих малоспособных министров экономического блока правительства после смерти Л. И. Брежнева»[599].

Что касается союзных министров экономического блока, то в подавляющем большинстве это были представители сталинской школы, однако уже заметно сдавшие в силу своего очень преклонного возраста и наступавшей атмосферы «пофигизма». Самыми лучшими традиционно считались министры военно-промышленного комплекса, среди которых были такие легендарные личности, как министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский и министр цветной металлургии Петр Фадеевич Ломако. Правда, даже здесь все чаще стали возникать острые конфликты, в частности между министром обороны СССР маршалом Д. Ф. Устиновым и министром общего машиностроения СССР С. А. Афанасьевым, которые схлестнулись на почве поддержки двух «конкурирующих фирм»: КБ академика В. Н. Челомея и КБ академика В. Ф. Уткина. В результате в апреле 1983 года С. А. Афанасьев был перемещен на менее значимую должность министра тяжелого и транспортного машиностроения, его прежний глава В. Ф. Жигалин был отправлен на пенсию, а новым главой Минобщемаша СССР стал О. Д. Бакланов, явно уступавший своему предшественнику по всем параметрам.

Еще более плачевная ситуация стала складываться в гражданских отраслях. Конечно, и здесь были крупные и яркие руководители, в частности министры газовой промышленности и строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности С. А. Оруджев и Б. Е. Щербина. Однако многие гражданские министры, судя по результатам работы их отраслей и характеристикам их современников, уже не отличались выдающимися способностями. Среди них было немало людей посредственных, сервильных и даже коррумпированных, как, например, многолетний министр рыбного хозяйства А. А. Ишков, который в феврале 1979 году был отправлен в отставку. Кроме того, надо иметь в виду, что к этому времени большинство министров достигли преклонного возраста, что также отрицательно сказалось на их деловых качествах. Более того, как утверждал глава Госплана Н. К. Байбаков, многие отраслевые министры в годы X–XI-й пятилеток вкладывали остатки прежней кипучей энергии не в развитие своих отраслей, а в корректировку плановых заданий, поэтому теперь главным местом в борьбе за выполнение плана стали для них «проспект Маркса, где размещался Госплан СССР, и Кремль, а не их предприятия и отрасли»[600].

Кстати, последнее обстоятельство побудило ряд известных экономистов и историков (В. В. Сокирко, В. А. Найшуль, А. В. Шубин[601]) заявить о том, что якобы в брежневскую эпоху на смену традиционной командной экономике уже пришла экономика «бюрократического рынка» или «бюрократических согласований». С одной стороны, эта концепция в целом верно подметила целый ряд особенностей и причин деградации советской экономики в этот период. Но вместе с тем, как считает тот же Г. И. Ханин, она изрядно упрощает характер существовавшей хозяйственной системы, поскольку многие черты сталинской командной экономики, хотя и в сильно деформированном виде, продолжали сохраняться в прежнем виде и никакие согласования не могли изменить, к примеру, основные направления развития советской экономики, утвержденные партийными директивами на партийных съездах и пленумах ЦК[602].

Между тем многое из сказанного выше относится не только к отраслевым министрам, но и к главам всех функциональным ведомств, то есть к самому Н. К. Байбакову, министру финансов В. Ф. Гарбузову и председателям Госснаба, Госбанка и ЦСУ СССР Н. В. Мартынову, В. С. Алхимову и Л. М. Володарскому. Пожалуй, исключением из правила был глава Госкомитета по науке и технике академик В. А. Кириллин, который еще в конце 1970-х годов дал объективный анализ положения дел в советской экономике. Но даже как глава ГКНТ СССР он был не в силах придать нового ускорения научно-техническому прогрессу и в январе 1980 году ушел в отставку.

Наконец, как совершенно справедливо подметил тот же Г. И. Ханин, многие советники высших руководителей страны, в том числе самые титулованные из них академики Г. А. Арбатов и Н. И. Иноземцев, «сами не имели каких-либо серьезных научных заслуг в сфере экономики и в лучшем случае могли лишь пересказывать выводы своих подчиненных». И в этом смысле все советские вожди послесталинской эпохи «коренным образом отличались от Ленина и Сталина, которые и сами обладали серьезными экономическими познаниями (особенно Ленин), и умели находить себе квалифицированных экономических советников среди ученых старшего поколения, получивших экономическое образование еще до революции и имевших крупные научные заслуги», как, например, академики Евгений Самуилович Варга и Станислав Густавович Струмилин[603].

К проблеме качества управленческого персонала на исходе брежневского правления вплотную стала примыкать и проблема бюрократизации партийно-государственного аппарата. Л. И. Брежнев вполне сознавал данную проблему и еще в сентябре 1981 года на одном из заседаний Политбюро ЦК, обращаясь к своим коллегам, прямо заявил о том, что еще «XXVI съезд партии указал на необходимость улучшать работу аппарата управления, сокращать расходы на его содержание, решительно устранять излишние и дублирующие звенья»[604]. Но это пожелание генсека так и осталось «гласом вопиющего в пустыне». Как утверждают ряд историков (А. В. Шубин[605]), именно в Х-й пятилетке «имел место неоправданный, по существу неуправляемый, рост численности работников аппарата управления», и в итоге только за эту пятилетку он вырос на 2,2 млн человек, или 14,2 %, и к началу 1981 года достиг 17 млн человек. Причем расходы на содержание всего этого аппарата увеличились на 30 %, составив более 32 млрд рублей в год, или 7 % ВНП.

Приход к власти нового «коллективного руководства» неизбежно поставил на повестку дня вопрос о корректировке прежнего хрущевского курса на мировой арене, который в последнее время приобрел откровенно волюнтаристский характер. Причем в тот период как корректировка самого курса, так и выбор его приоритетов осуществлялись в полном смысле коллективно и внутри всего Президиума-Политбюро ЦК, и в рамках правящего «триумвирата» в составе А. Н. Косыгина, Л. И. Брежнева и Н. В. Подгорного. При этом, по свидетельству многих мемуаристов (А. М. Александров-Агентов, Г. А. Арбатов, А. Е. Бовин, О. М. Трояновский[663]), в тот период первую скрипку на мировой арене играл отнюдь не Л. И. Брежнев, еще особо не вникавший в сложнейшие перипетии международных отношений, а А. Н. Косыгин, который и сам был совершенно не прочь играть подобную роль.

После отставки Н. С. Хрущева одним из главных направлений советской внешней политики становится нормализация межгосударственных отношений с ведущими европейскими державами, прежде всего с Францией, где в декабре 1965 года по итогам первых прямых всеобщих выборов генерал Шарль де Голль был вторично избран президентом страны на семилетний срок[664]. В Москве прекрасно знали, что, в отличие от Вашингтона, Париж никогда не рассматривал всерьез перспективу возможной глобальной войны против Советского Союза и не видел особых оснований подозревать саму Москву в намерении развязать полномасштабный конфликт на Европейском континенте или в любом другом регионе мира. Парижские военные стратеги исходили из того, что для Франции существует гипотетическая и ограниченная советская угроза, которую она в состоянии сдержать собственным, в том числе и ядерным, потенциалом, который тогда насчитывал чуть более 30 ядерных боезарядов. Таким образом, Париж де-факто отделил себя как от безопасности всего «коллективного» Запада, так и от безопасности самих США. Более того, генерал Ш. де Голль отвергал постоянную сосредоточенность американских правящих кругов на неизбежной войне со всем социалистическим блоком и выступал с концепцией «обороны по всем азимутам» или «многостороннего сдерживания», в рамках которой любой гипотетический конфликт с Москвой или с ее военными союзниками по ОВД рассматривался в Париже как один из нескольких возможных негативных сценариев развития международной ситуации. Весь французский политический бомонд, будучи неотъемлемой частью западной цивилизации, вовсе не желал участвовать в войне против СССР, если бы это не было продиктовано реальными интересами самой Франции.

Открытое стремление Парижа к обособлению внутри военно-политической стратегии западных держав особо усилилось по мере разрастания гражданской войны во Вьетнаме и открытого вмешательства США в данный военный конфликт в марте 1965 года. Париж крайне резко «наехал» на Вашингтон не только за начало самой Вьетнамской кампании, но и потому, что лично Ш. де Голль совершенно обоснованно подозревал «американских ястребов» в горячем желании присвоить французское «колониальное наследство» и взять под свой контроль важный геополитический плацдарм в Индокитае, который совсем недавно был французской вотчиной. Кроме того, Париж, конечно, учитывал и фактическую вовлеченность в этот давний военный конфликт Москвы и Пекина, которые действовали на стороне Северного Вьетнама. Расклад сил во многом напоминал Корейскую войну, и президент Ш. де Голль не исключал расширения масштабов этого конфликта за счет неконтролируемой эскалации противостояния США с СССР и КНР. Реальный риск вновь стать заложником очередкой советско-американской конфронтации не устраивал французское политическое руководство, и именно поэтому Париж пришел к заключению о необходимости принятия радикальных решений на сей счет[665].

Еще в самом начале февраля 1965 года Ш. де Голль официально объявил об отказе использовать доллар во всех международных расчетах и о переходе его страны на единый золотой стандарт. Затем в начале сентября он заявил о том, что Франция более не считает себя связанной прежними обязательствами перед союзниками по НАТО. И, наконец, 21 февраля 1966 года на своей традиционной пресс-конференции французский президент официально заявил о выходе страны из военной организации НАТО. Мотивируя принятое решение, Ш. де Голль пояснил, что «в связи с изменившимися условиями в мире» и отсутствием «коммунистической агрессии», политика, проводимая в рамках НАТО, противоречит интересам Франции» и может привести к ее вовлечению в ненужные военные конфликты. Одновременно французское правительство во главе с давним другом президента Жоржем Помпиду в своей официальной ноте Вашингтону потребовало вывести штаб-квартиру НАТО из Парижа, ликвидировать 29 натовских баз и до апреля 1967 года вывести с территории Франции все американские войска численностью 33 тыс. военнослужащих. Чуть позже, уже в июле 1966 года, все французские вооруженные силы, прежде всего 72 тыс. военнослужащих, находящихся на территории ФРГ и Западного Берлина, были переподчинены национальному командованию, а в октябре того же года все французские штабисты покинули и Постоянный комитет Совета НАТО, штаб-квартира которого была срочно переведена в Брюссель. Все эти события спровоцировали и очередной виток противостояния «голлистов» и «атлантистов» внутри ФРГ, что, по сути, привело к полной заморозке франко-германских отношений на мировой арене[666].

Как считают ряд историков (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков[667]), сделав столь резкий поворот в отношениях с США и НАТО, французское политическое руководство понимало, что ему предстояло разъяснить стратегический смысл содеянного им для советско-французских отношений. Поэтому президенту Ш. де Голлю было крайне важно, чтобы Москва не только заметила, но и реально оценила новую позицию Франции как страны, не желавшей связывать себя «солидарной ответственностью» с Вашингтоном и блоком НАТО в каких-либо военно-стратегических вопросах. Независимость Франции от НАТО имела практический смысл только в том случае, если Москва перестала бы видеть Францию в одном ряду с США и другими натовскими странами в качестве гипотетического противника. Вот почему сразу после решения о выходе из НАТО Шарль де Голль, которого вся «атлантическая» пресса Европы и США окрестила предателем, откликнувшись на личное приглашение председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного, отправился с официальным визитом в Москву[668].

Этот визит, которому Ш. де Голль придавал особое значение, состоялся 20 июня — 1 июля 1966 года. Вместе с официальной делегацией, в состав которой входил министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль, в Москву прибыли супруга и сын французского президента Ивонна и Филипп. Первые два дня Ш. де Голль находился в Москве, где в присутствии А. А. Громыко по отдельности провел переговоры с А. Н. Косыгиным, Н. В. Подгорным и Л. И. Брежневым. 23 июня он прилетел в Новосибирск, где почти два дня посещал промышленные и научные объекты, в том числе знаменитый Академгородок СО АН СССР, по территории которого высокого французского гостя сопровождал сам академик М. А. Лаврентьев. Из сибирской столицы Ш. де Голль вылетел на Байконур, где лично наблюдал старт космической ракеты «Восток-2М». А на следующий день он уже прилетел в Ленинград, где, помимо посещения Пискаревского кладбища, Эрмитажа и Петродворца, провел новый раунд важных переговоров с А. Н. Косыгиным. Из северной столицы высокий французский гость переехал в Киев, где особо радушный прием ему оказали оба украинских руководителя — П. Е. Шелест и В. В. Щербицкий. А уже на следующий день генерал Ш. де Голль прилетел в Волгоград, где посетил Мамаев курган, а затем Волгоградскую ГЭС. Наконец, из волжской твердыни он вернулся в Москву, где посетил могилу И. В. Сталина и легендарную Таманскую дивизию, где его встречал министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский. Здесь же он провел новый раунд переговоров уже со всем составом высшего советского руководства, по итогам которых был подписан целый пакет межгосударственных соглашений, в том числе знаменитая советско-французская Декларация, ставшая одним из основополагающих документов двусторонних отношений Парижа и Москвы[669]. Более того, как считают целый ряд историков (И. А. Колосков, К. П. Зуева, В. Г. Сироткин[670]), по существу, эта Декларация стала «первым документом разрядки» и «провозглашала незыблемость послевоенных европейских границ и согласованные принципы по безопасности и сотрудничеству» в Европе, которая в планах самого Ш. де Голля должна стать единой «Европой от Атлантики до Урала».

В этой Декларации были изложены главные итоги прошедших переговоров и обмена мнениями по важнейшим проблемам международной обстановки, прежде всего в Юго-Восточной Азии, зафиксированы основные направления дальнейшего развития советско-французских отношений, выражена общая позиция по проблемам «разрядки» напряженности, нормализации отношений между всеми европейскими державами, постепенного развития плодотворного сотрудничества между ними, и особо отмечено единство взглядов обеих сторон в отношении необходимости строжайшего соблюдения Устава ООН. В данной Декларации также говорилось, что правительства обеих держав договорились на регулярной основе «продолжить практику консультации по европейским и международным проблемам, представляющим взаимный интерес», а также по вопросам двусторонних отношений, «имея в виду общее стремление обеих сторон развивать дружественные связи и углублять сотрудничество между СССР и Францией». Для реализации всех достигнутых договоренностей были приняты решения об установлении линии прямой связи между Кремлем и Елисейским дворцом, а также о создании Постоянно действующей смешанной советско-французской комиссии для регулярного рассмотрения практических вопросов выполнения всех подписанных торгово-экономических и научно-технических соглашений, в том числе по изучению и освоению космического пространства в мирных целях.

Кстати, как позднее вспоминал брежневский помощник А. М. Александров-Агентов, для Л. И. Брежнева как дебютанта в большой политике Ш. де Голль стал самым удобным партнером по переговорам не только по причине своей предрасположенности к установлению самых тесных и дружеских контактов с Москвой, но и в силу совпадения позиций по целому ряду международных вопросов, в частности осуждения агрессивной политики США в Индокитае и проблемам европейской безопасности[671]. Л. И. Брежнев остался очень доволен результатами этого визита, а о самом Ш. де Голле «отзывался с восхищением».

Существует представление, что в ходе приватных переговоров с советским премьером генерал Ш. де Голль даже предложил ему восстановить прежний советско-французский договор о дружбе и взаимопомощи, подписанный в Москве в декабре 1944 года В. М. Молотовым и Ж. Бидо, но затем досрочно аннулированный в мае 1955 года Верховным Советом СССР вскоре после подписания Парижских соглашений. А. Н. Косыгин вроде как бы дал добро на это предложение французской стороны, однако после заседания Политбюро и резкой отповеди Л. И. Брежнева он взял свои слова обратно и вопрос об этом договоре отпал сам собой. На самом деле, это байка, поскольку Париж, даже несмотря на выход из военных структур НАТО, никогда бы не стал связывать себя аналогичными военными обязательствами с Москвой. Позднее в своих известных мемуарах «Памятное» это косвенно подтвердил и А. А. Громыко, написавший о том, что его попытка обсудить с Ш. де Голлем «политический договор» между двумя странами не увенчалась успехом, так как его визави «изящно ушел от определенного ответа, не сказав ни да ни нет»[672].

Визит Ш. де Голля в Москву вывел советско-французские отношения на новый, куда более высокий уровень, и уже 1–9 декабря 1966 года с ответным визитом во Франции побывал глава советского правительства А. Н. Косыгин. По итогам этой поездки, в ходе которой прошли переговоры с Ш. де Голлем и Ж. Помпиду, были подписаны Консультативная конвенция и совместное Заявление по международной проблематике, в котором был поставлен вопрос и о проведении Общеевропейского совещания по вопросам сотрудничества и безопасности на континенте[673]. Затем в конце января 1967 года решением «Большой комиссии» была создана Французско-советская торговая палата со штаб-квартирой в Париже и представительством в Москве, а летом того же 1967 года А. Н. Косыгин вновь посетил Францию, где дважды встретился с Ш. де Голлем. Кстати, вскоре после этого визита позиция Парижа по вопросу проведения международной конференции по европейской безопасности стала меняться в положительную сторону. И уже в начале февраля 1968 года в ходе визита в Париж главы I-го европейского отдела советского МИДа Анатолия Гавриловича Ковалева руководство Пятой республики дало свое согласие на проведение советско-французских консультаций по данному вопросу. А через месяц министр иностранных дел Франции Морис Кув де Мюрвиль и советский посол в Париже Валериан Александрович Зорин договорились начать такие консультации в мае 1968 года[674].

Казалось бы, советско-французские отношения уже окончательно вышли на вполне стабильный и доверительный уровень. Но события «Пражской весны» на время прервали их поступательный ход. Париж и лично генерал Ш. де Голль болезненно, но в целом вяло отреагировали на ввод советских войск в Чехословакию. Но тем не менее в советско-французских отношениях наступил очередной кризис, хотя он носил не столь продолжительный характер, как это представлялось изначально.

Восстановление прежнего уровня межгосударственных отношений двух держав уже пришлось на президентство Жоржа Помпиду, который въехал в Елисейский дворец после изнурительной избирательной гонки в конце июня 1969 года. Будучи, как и генерал Ш. де Голль, с которым к тому времени он уже окончательно разошелся, противником «атлантизма» в американской упаковке, Ж. Помпиду пошел на восстановление прежнего уровня отношений с СССР[675]. Уже 6-13 октября 1970 года Ж. Помпиду посетил с официальным визитом Советский Союз, где, помимо Москвы, побывал в Ташкенте, только что отстроенном после страшного землетрясения четырехлетней давности, и Байконуре. По итогам его переговоров с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным и Н. В. Подгорным был торжественно подписан новый Протокол о политических консультациях, который четко регламентировал сам порядок и периодичность советско-французских контактов на уровне министров иностранных дел по ключевым вопросам международного сотрудничества и незамедлительного реагирования на реальные угрозы европейской и мировой стабильности и безопасности, что, по оценкам большинства историков и дипломатов, стало беспрецедентным шагом для всей послевоенной истории международных отношений[676]. Затем 25–30 октября 1971 года состоялся ответный визит Л. И. Брежнева в Париж, итогом которого стало подписание новой советско-французской Декларации и Принципов сотрудничества двух стран. В данных документах был зафиксирован «новый шаг» в развитии межгосударственных отношений СССР и Франции, которые строятся на принципах «нерушимости нынешних границ, невмешательства во внутренние дела, независимости, равенства, отказа от применения силы или угрозы ее применения» и «служат хорошим примером равноправного сотрудничества государств с различным общественным устройством». В ходе же самих переговоров Л. И. Брежнев и Ж. Помпиду нашли немало точек соприкосновения, в том числе по вопросам разрешения Ближневосточного кризиса, осуждения американской агрессии в Индокитае, нормализации отношений ГДР и ФРГ и принятия их в состав ООН, подготовки и проведения Общеевропейского совещания по сотрудничеству и безопасности на континенте, а также созыва Конференции 5 ядерных держав и Всемирной конференции по разоружению[677].

В последующие годы состоялись еще три встречи лидеров двух стран. Сначала в середине января 1973 года по просьбе Ж. Помпиду был организован его рабочий визит в Минскую область, где он провел приватные переговоры с Л. И. Брежневым в небольшом белорусском городе Заславле. Одной из главных тем прошедшей встречи стало согласование всей повестки дня предстоящего Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, вопрос о проведении которого уже стали обсуждать рабочие группы, собравшиеся в Хельсинки в конце ноября прошедшего года. Затем в конце июня 1973 года с аналогичным рабочим визитом Францию посетил советский лидер, которого Ж. Помпиду принимал в знаменитом замке Рамбуйе, где они обсудили отношения с США, Ближневосточный кризис и Вьетнамскую войну[678]. И, наконец, прощальная встреча лидеров двух держав прошла опять-таки на территории Советского Союза в курортной Пицунде, куда смертельно больной раком крови французский президент прилетел за три недели до своей смерти, 11–13 марта 1974 года. На сей раз в центре их разговора был германский вопрос, в том числе проблема «ядерного вооружения Германии». Ж. Помпиду крайне беспокоил этот вопрос, и он в сердцах даже заявил генсеку, что «за этими молодчиками нужен глаз да глаз как на Западе, так и на Востоке». Кстати, как позднее вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, именно с Ж. Помпиду у Л. И. Брежнева сложились самые теплые отношения, ему импонировали его «народный стиль» общения, и он чувствовал себя с ним «как-то раскованно»[679]. Новая страница советско-французских отношений была уже связана с именем его преемника Валери Жискар д'Эстена, с которым Л. И. Брежнев впервые встретится в том же замке Рамбуйе в самом начале декабря 1974 года. Но об этом мы поговорим чуть позже.

Одновременно с улучшением советско-французских отношений начался процесс нормализации отношений и с Западной Германией. В историографии этот процесс традиционно связывают с событиями сентября 1969 года, когда в ходе очередных парламентских выборов правящий блок ХДС/ХСС во главе К. Г. Кизингером потерпел сокрушительное поражение, и к власти впервые пришла коалиция СДПГ/СвДПГ во главе с Вилли Брандтом, который уже в конце октября занял пост федерального канцлера ФРГ. Считается, что именно лидер германских социал-демократов, который еще в декабре 1966 года в правительстве «большой коалиции» ХДС/ХСС и СДПГ занял важные посты вице-канцлера и министра иностранных дел, гораздо лучше иных германских политиков и экспертов понимал, что политика Москвы в германском вопросе была скорее оборонительной, чем наступательной, правда с элементами «активной обороны». Сам В. Брандт, занимая многие годы пост правящего бургомистра Западного Берлина, никогда не демонизировал Советский Союз и считал не только неизбежным, но и крайне полезным наладить более доверительный диалог с Москвой и открыто говорил, что бескомпромиссная политика конфронтации с СССР не приближает решение германского вопроса, а только осложняет обстановку в Европе. Поэтому, не отказываясь от главной стратегической задачи объединения Германии, он был абсолютно убежден в том, что путь к скорейшему решению этой главной задачи надо начинать с примирения с Москвой, устранения всех препятствий для общеевропейского диалога и «включения-погружения» обеих Германий в процесс европейского сотрудничества, который позволит в конце концов найти взаимоприемлемое решение германской проблемы.

Вместе с тем, справедливости ради стоит заметить, что подобные идеи витали в воздухе задолго до В. Брандта. Крупные знатоки западногерманской внешней политики, в частности А. М. Филитов, О. В. Дьячкова, Н. В. Павлов и А. А. Новиков, не раз писали о том, что еще с конца 1964 года правительство ХДС/ХСС Л. Эрхарда — Г. Шредера, в условиях острейшей борьбы «голлистов» и «атлантистов» в самой ФРГ, были вынуждены «очень осторожно», но тем не менее «начать поворачивать в сторону Восточной Европы»[680]. Более того, в одном из официальных заявлений федеральный канцлер Л. Эрхард заявил, что его правительство всячески «приветствует развитие контактов с Советским Союзом в целях ликвидации общей напряженности». Хотя при этом следует заметить, что гибкая политика «атлантистов» Л. Эрхарда — Г. Шредера в сфере «восточной политики» не распространялась на ГДР, которую в правящих кругах ФРГ по-прежнему именовали «советской зоной».

Ответ Москвы на изменение риторики Бонна не застал себя ждать, и уже в сентябре 1964 года Москва заявила о желании Н. С. Хрущева посетить ФРГ с официальным визитом «с намерением проводить в отношении Федеративной республики принципиально иную, новую политику»[681]. Но, как известно, в октябре 1964 года Н. С. Хрущев был снят со всех партийно-государственных постов, и на время пришлось «отказаться от надежды на улучшение советско-германских отношений». Более того, как уверяют Н. В. Павлов и А. А. Новиков, «восточная политика» кабинета Л. Эрхарда натолкнулась на противодействие со стороны СССР. Новое советское руководство развернуло целую кампанию по разоблачению «милитаристских приготовлений» ФРГ, в том числе из-за поддержки Л. Эрхардом и Г. Шредером старой идеи создания Международных ядерных сил и войны США во Вьетнаме, а также жесткого следования «доктрине В. Хальштейна» в отношении ГДР. Неслучайно уже в декабре 1965 года министр иностранных дел А. А. Громыко прямо назвал ФРГ «оголтелым нарушителем мира и спокойствия в Европе»[682].

Вместе тем, как уверяют ряд историков (Х. Хафтендорн[683]), в конце того же года во время своего визита в Москву у статс-секретаря германского МИДа К. Карстенса «сложилось впечатление, что советское правительство проявило заинтересованность в возобновлении диалога с ФРГ». И поэтому федеральное правительство решило выступить с дипломатической инициативой, которая продемонстрировала бы его реальную готовность к «разрядке» международной напряженности. В конце марта 1966 года Л. Эрхард направил всем державам, кроме ГДР, «Ноту федерального правительства по вопросам разоружения и обеспечения мира», сразу получившую название «Мирной ноты Эрхарда». Как считают ряд авторов (Н. В. Павлов, А. А. Новиков[684]), именно этот документ, ставший зримым свидетельством сдвига во внешнеполитическом курсе ФРГ, стал «заключительным аккордом канцлерства Л. Эрхарда и нереализованным началом новой немецкой “восточной политики”». Хотя, как признали те же авторы, при Л. Эрхарде и Г. Шредере «не произошло кардинальных изменений во внешнеполитическом курсе ФРГ, налицо было лишь некоторое… смещение акцентов: правительство начало бросать осторожные взгляды на Восток».

Новая страница в истории внешней политики ФРГ была связана с приходом к власти «большой коалиции» в составе ХДС/ХСС и СДПГ, где весь блок внешней и «германской» политики оказался под контролем лидеров СДПГ Вилли Брандта и Герберта Венера. Хотя, как справедливо указали целый ряд историков (Н. А. Нарочницкая, Н. В. Павлов, А. А. Новиков, К. Хакке[685]), «внешняя политика “большой коалиции” представляла собой компромисс», поскольку «ХДС/ХСС и СДПГ договорились проводить более независимую политику как в отношении Вашингтона, так и в отношении Парижа, и активизировать свои усилия на восточном направлении». При этом начавшийся процесс «разрядки» между СССР и США почти никак не повлиял на внешнюю политику нового кабинета К. Г. Кизингера даже несмотря на то, что германский МИД возглавил В. Брандт. Как писали многие историки, политики и эксперты, большинство членов «большой коалиции» из блока ХДС/ХСС уже давно и прочно «обосновались в окопах “холодной войны” и реально не могли преодолеть инерцию конфронтационного мышления»[686]. Но вместе с тем важным достижением «большой коалиции», в отличие от «малой коалиции» Л. Эрхарда — Г. Шредера, стало то, что именно К. Г. Кизингеру и В. Брандту все же удалось примирить «голлистов» и «атлантистов» и существенно улучшить отношения с Парижем, проявляя «величайшую покладистость» в отношениях с Ш. де Голлем, что неизбежно привело к нормализации советско-германских отношений.

Уже в середине декабря 1966 года в первом правительственном заявлении К. Г. Кизингер, опираясь на поддержку В. Брандта и его ближайшего соратника Эгона Бара, впервые уделил особое внимание отношениям с Советским Союзом и налаживанию взаимовыгодного диалога с ним. Более того, в том же заявлении правительство «большой коалиции» сделало существенный шаг в сторону от «доктрины В. Хальштейна», предложив всем восточноевропейским правительствам установить дипломатические отношения с ним, не разрывая связей с ГДР. В итоге на свет появилась «теория природного изъяна», которая позволила боннскому правительству пробить первую брешь в реализации своей «восточной политики» и уже в январе 1967 года установить дипломатические отношения с Румынией. Правда, данный шаг был довольно болезненно встречен руководством ГДР, и уже в начале февраля 1967 года на совещании министров иностранных дел стран — участниц ОВД в Варшаве по его инициативе был принят так называемый антипод «доктрины В. Хальштейна», получивший название «доктрины В. Ульбрихта», которая гласила, что страны Варшавского блока не должны идти на нормализацию своих отношений с ФРГ до тех пор, пока боннский кабинет «не пойдет на контакты с ГДР, признав ее если не в международно-правовом, то хотя бы в формальном плане»[687].

Эту позицию восточногерманского руководства, особенно после событий «Пражской весны», всецело разделяло и советское руководство, которое, взяв на вооружение новую «доктрину Л. И. Брежнева»[688], даже наложило вето на горячее желание Т. Живкова и Я. Кадара пойти на установление дипотношений с ФРГ. Более того, как считают ряд историков (Н. В. Павлов, А. А. Новиков[689]), исходя из принципа, что лучшая защита — это нападение, высшее советское руководство осенью 1968 года инициировало начало целой пропагандистской кампанию по дискредитации ФРГ, «правительство которой ведет подготовку к войне» и подстрекает рост реваншистских и милитаристских настроений в западногерманском обществе.

Между тем Советский Союз, пытаясь преодолеть возникшую изоляцию на мировой арене после событий «Пражской весны», уже в середине марта 1969 года на Будапештском совещании Политического консультативного комитета стран — участниц ОВД предложил провести общеевропейскую конференцию по безопасности и сотрудничеству в Европе. Как ни странно, но именно кабинет К. Г. Кизингера — В. Брандта первым проявил интерес к этому предложению и уже в июле 1969 года в преддверии новых парламентских выборов не только заявил о своем желании провести двусторонние переговоры с Москвой по вопросу «неприменения силы», но и выразил полную готовность принять участие в общеевропейской конференции по безопасности при обязательном участии в ней представителей США и Канады. Более того, еще в апреле 1969 года был подписан межправительственный договор между СССР и ФРГ о строительстве двух заводов по производству труб большого диаметра, а в июне на Ганноверской ярмарке министр внешней торговли СССР Николай Семенович Патоличев и министр экономики ФРГ Карл Шиллер детально обсудили возможность заключения знаменитой сделки века «газ на трубы», которая будет оформлена в Эссене между Минвнешторгом СССР и немецкими концернами «Рургаз» и «Маннесман» отдельным соглашением, подписанным 1 февраля 1970 года. Кроме того, немаловажным сигналом того, что правящие круги ФРГ были готовы сделать прорыв на «восточном направлении», стало избрание новым президентом ФРГ одного из самых активных сторонников «новой восточной политики» Густава Хайнемана.

Однако настоящий прорыв в советско-германских отношениях наступил только тогда, когда в конце октября 1969 года по итогам парламентских выборов к власти впервые пришла коалиция СДПГ/СвДП, где первую скрипку стали играть новый федеральный канцлер Вилли Брандт и вице-канцлер и министр иностранных дел Вальтер Шееле, в лице которого, как выразились ряд историков, лидер германских социал-демократов «нашел уникального партнера для реализации своего внешнеполитического курса»[690]. Сразу после победы на выборах новое правительство ФРГ огласило свою программу, где впервые признало факт существования ГДР как независимого германского государства. Хотя, впрочем, это вовсе не означало намерения ФРГ официально признать своего восточного соседа. Данная программа В. Брандта содержала лишь призыв к поиску путей для улучшения отношений между двумя Германиями параллельно с углублением сотрудничества ФРГ в рамках НАТО. Хотя тогда же новое правительство ФРГ направило ноты правительствам СССР и Польши с предложением начать обсуждение всех нерешенных проблем, на что были немедленно получены положительные ответы из Москвы и Варшавы.

Затем в конце ноября 1969 года кабинет В. Брандта заявил о присоединении ФРГ к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерного государства, официально отказавшись от каких-либо претензий на обладание им[691]. Этот шаг вызвал вздох облегчения в Москве, поскольку был наконец-то устранен один из главных источников недоверия советского руководства к официальному Бонну. А уже через неделю, в начале декабря, Первый секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт по подсказке Москвы направил Вилли Брандту перечень конкретных предложений о мерах улучшения отношений между ГДР и ФРГ, которые были приняты к рассмотрению боннской стороной, и вскоре начались первые контакты на уровне советников глав двух государств. Тогда же по предложению ФРГ была достигнута принципиальная договоренность о начале новых четырехсторонних консультаций полномочных представителей СССР, США, Великобритании и Франции о статусе Западного Берлина.

Все эти перемены ускорили столь желанный компромисс по вопросу о созыве Общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, и в начале декабря 1969 года на сессии Совета НАТО было решено согласиться с предложением стран — участниц ОВД о созыве общеевропейского совещания, но при условии, что на этот представительный форум в качестве равноправных участников будут приглашены США и Канада. Таким образом, уже с конца 1969 года на Европейском континенте де-факто начался так называемый Общеевропейский процесс, или многосторонний диалог и сотрудничество, в котором стали участвовать все европейские державы вне зависимости от их блоковой и «формационной» принадлежности.

Как считают многие историки и мемуаристы, первый камень в фундамент всей «восточной политики» был заложен заключением 12 августа 1970 года знаменитого Московского договора, в котором были зафиксированы основные принципы советско-западногерманских отношений. Для кабинета В. Брандта — В. Шееля этот прорыв в отношениях с Москвой носил исключительно важный характер, поскольку в самом Бонне прекрасно сознавали, что «восточная», как и новая «германская» политика, может быть реализована только при учете коренных советских интересов.

Надо сказать, что подготовка к подписанию этого договора стартовала почти за год до этого события. Так, еще в конце сентября 1969 года в Нью-Йорке между В. Брандтом и А. А. Громыко состоялись первые консультации по практическим вопросам двусторонних отношений. Затем в середине октября, когда в бундестаге дебатировалось правительственное заявление СДПГ/СвДП, новый министр иностранных дел ФРГ В. Шеель и советский посол в Бонне Семен Константинович Царапкин договорились о возобновлении переговоров об отказе от применения силы. Но самое главное состояло в том, что параллельно с официальными контактами в конце того же года начался неофициальный диалог по каналу секретной связи, который был создан советской стороной по прямому указанию Ю. В. Андропова. Главными переговорщиками по этому каналу стали В. Брандт и Л. И. Брежнев, а его модераторами — государственный секретарь канцелярии федерального канцлера ФРГ Эгон Бар и полковник КГБ Вячеслав Ервандович Кеворков, принимавший самое активное участие в его создании[692].

Чуть позже, в самом конце января 1970 года, в Москве начался целый раунд переговоров Э. Бара с министром иностранных дел А. А. Громыко, который продолжался почти 4 месяца, вплоть до конца мая 1970 года. Кроме того, тогда же в Варшаве статс-секретарь германского МИДа Георг Фердинанд Дуквиц приступил к переговорам с главой польского МИДа Стефаном Ендриховским, а в самом Бонне начались первые раунды четырехсторонних переговоров по вопросу об урегулировании положения вокруг Западного Берлина.

Между тем в апреле 1970 года В. Брандт отправился с официальным визитом в Вашингтон, где обсудил с президентом Р. Никсоном программу улучшения отношений ФРГ со всеми странами социалистического блока, прежде всего с Советским Союзом, Польшей и Чехословакией. В основу этой программы была положена идея признания существующих реальностей, прежде всего новых «восточных границ» ФРГ и самой ГДР. Американская Администрация, прежде всего президентский советник по нацбезопасности Генри Киссинджер, поначалу с опаской отнеслась к новой «восточной политике» В. Брандта. Он полагал, что этот политический курс станет «модернизированным и довольно эффективным вариантом старой политики “германского воссоединения”, в ходе которой германо-германское сближение может в отдаленном будущем стать базой для «националистической и нейтралистской программы» единой Германии. Однако в ходе прошедших переговоров Р. Никсон и Г. Киссинджер дали добро на реализацию «восточной политики» В. Брандта, но при условии, что улучшение отношений со странами социалистического блока не подорвет сотрудничества ФРГ с НАТО. Однако данное предостережение в принципе было излишним, поскольку, в отличие от французского президента, В. Брандт был убежденным «атлантистом» и в его планы отнюдь не входил отход от военного союза с НАТО и США[693].

Между тем в конце мая 1970 года по итогам переговоров А. А. Громыко и Э. Бара на свет появился «документ Бара», в котором ФРГ взяла на себя обязательство «в настоящем и будущем уважать нерушимость границ» всех европейских государств, включая границу по Одеру и Нейсе и границу между ФРГ и ГДР, а также не выдвигать территориальных претензий какой-либо стране вообще. Со своей же стороны Советский Союз отказался от своих прав на военное вторжение, вытекавших из положения Устава ООН о «вражеском государстве».

Последним решительным шагом на пути к подписанию Московского договора стали довольно жесткие переговоры А. А. Громыко и В. Шееля, прошедшие в Москве 17 июля — 7 августа 1970 года. При всей своей сложности они завершились приемлемым для обеих сторон результатом, что создало необходимые условия для официального визита В. Брандта в Москву. Однако, как позднее уверял Ю. А. Квицинский, бывший в ту пору вторым секретарем 3-го Европейского (германского) отдела МИДа, в ходе 15 переговорных раундов А. А. Громыко, «как мог, бился против любых двусмысленностей Московского договора». Но в конце концов под сильным давлением Кремля ему пришлось «пропустить» эти двусмысленности, поскольку в окружении генсека не раз с раздражением говорили, что «своим упрямством министр все может испортить»[694].

11 августа 1970 года канцлер В. Брандт во главе большой правительственной делегации прибыл с официальным визитом в Москву. А уже 12 августа в Екатерининском зале Московского Кремля в присутствии Л. И. Брежнева и всех членов Политбюро ЦК А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, В. Брандт и В. Шеель подписали исторический Московский договор, состоящий всего из 5 статей[695]. В соответствии с принципами Устава ООН обе стороны данного договора обязались решать все спорные вопросы исключительно мирными средствами, воздерживаться от применения силы или угрозы ее применения, признали нерушимыми сейчас и в будущем границы всех европейских государств, как они проходили на день подписания договора, в том числе по линии Одер — Нейсе, которая являлась западной границей ПНР, и границу между ФРГ и ГДР, отказались от каких-либо территориальных претензий к кому бы то ни было в настоящем и будущем, в том числе на все бывшие германские земли, перешедшие после окончания войны к СССР и Польше, и т. д. Кстати сказать, подписание этого договора «обмывали» не только на официальном приеме в Грановитой палате Московского Кремля, но и в ресторане «Седьмое небо» на Останкинской телебашне, куда В. Брандта пригласил сам А. Н. Косыгин.

Как позднее вспоминал брежневский помощник А. М. Александров-Агентов, генсек придавал особое значение этому договору и очень переживал, когда в мае 1972 года во время его ратификации в германском бундестаге фракция ХДС/ХСС подняла целую бучу, громогласно обвиняя В. Брандта и В. Шееле в измене национальным интересам[696]. Но все, к счастью, утряслось, и 3 июня 1972 года после обмена ратификационными грамотами Московский договор вступил в законную силу.

Дальнейшие шаги по развитию советско-германских отношений нашли свое отражение в отдельном документе, который тоже был подписан в Москве, — «Договоренности о намерениях сторон», — где правительство ФРГ заявило о своей готовности нормализовать отношения с ГДР на твердой договорной базе и строить свои отношения с ней «на основе полного равноправия, отсутствия дискриминации и уважения ее независимости и самостоятельности». Здесь же было заявлено о намерении принять все меры по вступлению двух германских государств в ООН, а также о желании боннского правительства урегулировать с ЧССР все вопросы, связанные с признанием «ничтожности» Мюнхенского договора. Наконец, в этом соглашении было зафиксировано взаимопонимание относительно того, что Московский договор и аналогичные договоры ФРГ с ГДР, ПНР и ЧССР представляют собой единое целое и создают реальную базу для подготовки и успешного проведения Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Кстати, как подметили некоторые авторы (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), подписание московских документов немецкая делегация сопроводила «Письмом о единстве германской нации», считая его неотъемлемой составной частью московских соглашений[697]. Однако советские дипломаты и ученые, считавшие, что данное «Письмо» В. Шееля на имя А. А. Громыко, где речь шла о том, что Московский договор никак не противоречит «достижению единства немецкой нации мирным путем», не является международно-правовым актом, а значит, не может быть источником прав и обязательств сторон, долгие годы его не афишировали. Но именно это обстоятельство, по мнению того же Ю. А. Квицинского, сыграло зловещую роль в годы горбачевской перестройки и позволило боннскому правительству, «не поперхнувшись, сожрать» ГДР[698].

Логическим продолжением Московского договора, подписание которого вызывало немало критических выпадов со стороны коалиции ХДС/ХСС, стали переговоры о заключении аналогичных соглашений с Польшей и ЧССР. Что касалось Польши, то здесь не было особых проблем, и уже 7 декабря 1970 года Вилли Брандт и его коллега, глава польского правительства Юзеф Циранкевич, подписали Варшавский договор, де-юре закрепивший решения Потсдамской конференции, в том числе по пограничному вопросу. Однако в отношениях с ЧССР у ФРГ возникло немало острых проблем. Только 13 октября 1970 года, опираясь на московские «Договоренности о намерениях сторон», Прага и Бонн начали взаимный дипломатический зондаж, продолжавшийся более двух лет. Он завершился лишь 11 декабря 1973 года заключением Пражского договора «О взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ», автографы под которым поставили тот же В. Брандт и его чехословацкий коллега Любомир Штроугал. А спустя 10 дней, 21 декабря 1973 года, были установлены дипотношения ФРГ с Венгрией и Болгарией.

Параллельно с решением межгосударственных проблем предстояло решить и болезненный вопрос по Западному Берлину, который постоянно «отравлял» отношения четырех великих держав. Официальные переговоры между ними были начаты в Бонне еще 26 марта 1970 года. Но шли они ни шатко, ни валко без видимого результата более года. Как считают ряд авторов (А. М. Филитов, Н. В. Павлов, А. А. Новиков[699]), одним из главных препятствий, грозивших вообще сорвать всю «сделку» по Западному Берлину, была попытка Первого секретаря ЦК СЕПГ и председателя Государственного совета ГДР Вальтера Ульбрихта вынудить правительство ФРГ к юридическому признанию ГДР и ведению переговоров по данному вопросу не на уровне держав-победительниц, а на германо-германском уровне. Поэтому эту проблему надо было срочно решать.

3 мая 1971 года по настоятельной рекомендации Москвы в Берлине прошел Пленум ЦК СЕПГ, на котором В. Ульбрихт «по состоянию здоровья» покинул пост руководителя партии, сохранив за собой лишь пост главы Госсовета ГДР, а новым Первым секретарем ЦК был избран Эрих Хонеккер. В итоге переговоры сразу сдвинулись с мертвой точки, и уже 7 мая советский посол в Берлине Петр Андреевич Абрасимов, игравший ключевую роль в переговорном процессе по данной проблеме, проинформировал Москву, что «на переговорах имеется очевидный прогресс»[700]. А уже 28 мая 1970 года все участники переговоров согласились с новым проектом договора, ставшим основой для заключительного раунда всего переговорного марафона, который завершился 3 сентября 1971 года подписанием соглашения по Западному Берлину между представителями СССР, США, Франции и Великобритании. В соответствии с данным соглашением, в подготовке которого выдающуюся роль сыграли В. С. Семенов, П. А. Абрасимов, В. М. Фалин и Ю. А. Квицинский, западная часть Берлина признавалась отдельной территориальной единицей с особым международным статусом под управлением бывших союзных держав. Было официально установлено, что Западный Берлин не является частью ФРГ и не будет управляться боннским кабинетом, что главным органом власти будет местный сенат, который должен самым тесным образом сотрудничать с властями трех великих держав. Вместе с тем это соглашение устанавливало четкий порядок поддержания связей между Западным Берлином и Западной Германией, гарантируя надежность всех коммуникаций между ними. Кроме того, все страны — подписанты данного договора согласились воздерживаться от применения силы по отношению к Западному Берлину, в том числе с целью изменения существующего статус-кво в одностороннем порядке.

Как считают многие историки и мемуаристы, новым важным шагом в деле нормализации советско-германских отношений стала встреча Л. И. Брежнева и В. Брандта 16–18 сентября 1971 года на крымской госдаче генсека в Нижней Ореанде, где обсуждались вопросы, связанные с ратификацией Московского и Варшавского договоров, со свежеиспеченным соглашением по Западному Берлину, с подготовкой Общеевропейского совещания по безопасности с участием США и Канады, а также с реальными перспективами вступления обоих германских государств в ООН[701]. При этом советский лидер поставил вступление в силу соглашения по Западному Берлину в прямую зависимость от скорейшей ратификации западногерманским бундестагом всех «восточных договоров». Как вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, который очень подробно и живописно описал в своих мемуарах Крымскую встречу, она проходила тет-а-тет, только в присутствии его самого и Эгона Бара, и носила непринужденный и дружеский характер[702]. Более того, именно тогда между двумя лидерами сложилась личная человеческая приязнь, которая позволила им «находить общий язык даже в весьма сложных и деликатных вопросах».

В целом же Крымская встреча зримо продемонстрировала новую, заметно возросшую роль ФРГ в процессе «разрядки» между Востоком и Западом и ознаменовала собой тот важный рубеж, с которого боннский кабинет стал более самостоятельно и уверенно участвовать в формировании всей мировой политики, что, кстати, зримо показали два официальных визита в Москву: министра иностранных дел ФРГ В. Шееля и его переговоры с Л. И. Брежневым, прошедшие 29 ноября, и лидера оппозиции, председателя ХДС и руководителя парламентской фракции ХДС/ХСС Р. Барцеля и его встреча с А. Н. Косыгиным, которая состоялась 14 декабря 1971 года[703]. И, наконец, в июле 1972 года благодаря так называемой «формуле Фалина — Франка»[704] было подписано крайне выгодное советско-западногерманское торговое соглашение, в которое был инкорпорирован и Западный Берлин.

Параллельно с нормализацией советско-западногерманских отношений был наконец-то начат и германо-германский диалог. Первыми ласточками этого диалога стали две встречи Вилли Брандта и председателя Совета Министров ГДР Вилли Штофа, которые прошли в марте и в мае 1970 года в Эрфурте и Касселе. И хотя они закончились безрезультатно по причине неготовности боннского правительства признать международно-правовой статус ГДР, сам факт этих встреч говорил о многом.

Новый важный импульс диалогу двух Германий придали два события 1971 года: подписание четырехстороннего соглашения по Западному Берлину и смена руководства ГДР, где первую скрипку стал играть Э. Хонеккер, который, в отличие от В. Ульбрихта, не противодействовал давлению Москвы в вопросах «разрядки», а напротив, следовал в кильватере советской внешней политики и открыто демонстрировал свою полную готовность к переговорам с боннским кабинетом. Лишь после этого Эгон Бар и член Комитета по внешней политике Политбюро ЦК СЕПГ Михаэль Коль на базе новой «доктрины В. Шееля» начали реальный диалог по транзитному договору между ФРГ и ГДР, который был подписан 26 мая 1972 года. Это был первый государственный договор между ФРГ и ГДР, создавший необходимую базу для главных соглашений, имевших прорывной характер.

В середине июня 1972 года Э. Бар и М. Коль приступили к консультациям по Договору об основах отношений между ФРГ и ГДР, а уже в августе начались первые конфиденциальные контакты Э. Бара с Э. Хонеккером. Но решающий прорыв на переговорах произошел 10 октября 1972 года в ходе личной встречи Э. Бара с Л. И. Брежневым, которая продолжалась более четырех часов. Именно тогда произошел настоящий перелом во всем переговорном процессе, который позволил уже 8 ноября парафировать Договор об основах отношений между ФРГ и ГДР[705]. А официально он был подписан федеральным министром по особым поручениям Эгоном Баром и статс-секретарем гэдээровского МИДа Михаэлем Колем в Восточном Берлине 21 декабря 1972 года. Данный договор означал официальное признание государственного суверенитета ГДР, что не только привело к широкомасштабному развитию контактов двух германских государств и дипломатическому признанию ГДР со стороны многих, в том числе всех европейских государств, но и оказало самое позитивное влияние на весь общеевропейский процесс и принятие обоих государств в Организацию Объединенных Наций, которое состоялось 18 сентября 1973 года.

18-22 мая того же 1973 года состоялся и первый визит Л. И. Брежнева в ФРГ, который, по свидетельству А. М. Александрова-Агентова, прошел «в хорошей атмосфере и в конструктивном духе». В ходе этого визита был подписан целый пакет межгосударственных соглашений об экономическом, промышленном, научно-техническом и культурном сотрудничестве, а также заявлено о том, что Московский договор является настоящей «исторической вехой» не только в отношениях двух государств, но и для всего Европейского континента. А завершился этот визит неформальным приемом на личной вилле В. Брандта, который еще больше укрепил дружеские отношения лидеров двух стран.

К большому сожалению, эта встреча оказалась последней, так как в конце апреля 1974 года органы безопасности ФРГ неожиданно арестовали личного референта федерального канцлера Гюнтера Гийома, который оказался агентом (офицером) Министерства госбезопасности ГДР. Спустя две недели, в начале мая, В. Брандт взял на себя политическую ответственность за этот «инцидент» и объявил о своей отставке. А уже 16 мая 1974 года был сформирован новый кабинет СДПГ/СвДП во главе с Гельмутом Шмидтом, который, по мнению известного американиста профессора С. М. Меньшикова, был «представителем правого и более проамерикански настроенного крыла партии»[706].

По свидетельству того же А. М. Александрова-Агентова, отношения с новым канцлером уже носили не столь близкий характер в силу разных причин, в том числе болезненного состояния генсека. Тем не менее они встречались не раз, и Л. И. Брежнев еще дважды — в мае 1978 и в ноябре 1981 годов — посещал ФРГ с официальными визитами, в ходе которых они обсуждали целый комплекс проблем как двусторонних, так и международных отношений[707]. Но об этой странице советско-западногерманских отношений мы поговорим чуть позже.

Кстати, надо сказать, что, по мнению ряда зарубежных авторов, в частности известной немецкой исследовательницы С. Шаттенберг, 1974 год стал своего рода Рубиконом внешнеполитических усилий Л. И. Брежнева по созданию по аналогии с «Большой тройкой» так называемой «Большой четверки» лидеров СССР, США, ФРГ и Франции[708]. Однако трагическая смерть Ж. Помпиду, а затем неожиданные отставки В. Брандта и Р. Никсона поставили жирный крест на этом брежневском «проекте», что в свою очередь привело к затуханию, а затем и окончанию эры «разрядки».

В середине 1960-х годов в очередной раз произошло резкое обострение арабо-израильских отношений, которое, как считают многие историки (Г. Г. Косач, Д. В. Кузнецов, Р. С. Черчилль, У. С. Черчилль, Б. Тененбаум[709]), было просто неизбежно. Не в последнюю очередь это обострение было связано с созданием в 1964 году Организации освобождения Палестины (ООП) во главе с Ахмедом Шукейри и очередным военным переворотом в Сирии, в результате которого в феврале 1966 года к власти в Дамаске пришло правительство баасистов во главе с генералами Салахом Джадидом и Хафизом Асадом. С этого момента новое сирийское руководство, открыто провозгласив курс на строительство социализма, выступило за усиление сотрудничества с Москвой и с Каиром. И уже в ноябре 1966 года оно подписало договор о военно-политическом союзе с лидером Египта Гамаль Абдель Нассером, что неизбежно привело к резкой эскалации всего арабо-израильского конфликта.

В западной, израильской и отчасти российской историографии основную вину за эскалацию конфликта всегда возлагали только на арабов, прежде всего террористическую деятельность военизированной группировки ООП «Эль-Фатх» во главе с Абу Джихадом и Ясиром Арафатом, которую очень активно финансировали Каир и особенно Дамаск. Причем в качестве неопровержимого доказательства вины арабов всегда приводили выступление израильского премьера Леви Эшколя в Кнессете в конце мая 1967 года, в котором он заявил, что за последние два года именно Сирия и финансируемые ею боевики несут прямую ответственность за ИЗ «инцидентов» на территории Израиля, в том числе диверсии, теракты и «возмутительные артиллерийские обстрелы». Хотя ряд авторов, ссылаясь на интервью тогдашнего израильского министра обороны Моше Даяна, уверяют, что «около 80 % подобного рода инцидентов были спровоцированы именно Израилем»[710].

Между тем, как уверяют ряд авторов (А. В. Окороков[711]), еще в апреле 1967 года президент Г. А. Насер получил от советской стороны предостережение о возможном вторжении израильских войск на сирийскую территорию, которое затем было подтверждено 13 мая во время визита в Каир советской партийно-правительственной делегации во главе с Н. Г. Егорычевым. Именно он лично проинформировал Г. А. Насера, что 17 мая израильская военщина готовит нападение на Сирию и с этой целью на ее границе сконцентрировала от 11 до 13 смешанных бригад. Как считает тот же А. В. Окороков, эта информация стала самым веским козырем в политической игре вице-президента и главкома египетских войск маршала Абдель Хаким Амера, посчитавшего, что всему арабскому миру наконец-то представилась уникальная возможность «раз и навсегда уничтожить Израиль». Сам Г. А. Насер, вероятно, не был так уверен в боеспособности египетской армии, но он был вынужден считаться с мнением своего давнего соратника, который мог перехватить инициативу в свои руки и поставить под серьезную угрозу его личную власть.

Поэтому в день выступления Л. Эшколя по указанию Г. А. Насера начальник египетского Генштаба генерал Мухамед Фавзи срочно вылетел в Дамаск для консультаций с главой сирийского военного ведомства генералом X. Асадом. А на следующий день в зоне Суэцкого канала была проведена мобилизация египетских войск, которые уже через день были переброшены на Синайский полуостров, где стали ускоренно концентрироваться вдоль всей израильской границы[712]. Одновременно по требованию Каира Генеральный секретарь ООН У Тан дал указание вывести с израильско-египетской границы войска безопасности ООН, которые еще со времен Суэцкого кризиса патрулировали линию прекращения огня.

Тем временем 17–21 мая 1967 года в Египте, Сирии, Ираке, Иордании и Кувейте, а затем и в самом Израиле была объявлена мобилизация, а каирское радио «Голос арабов» открытым текстом заявило о том, что после вывода всех международных сил ООН с египетско-израильской границы арабские страны «более не будут проявлять сдержанность в отношении Израиля и обращаться на него с жалобами в ООН», так как «единственным методом воздействия на Израиль может быть тотальная война», по итогам которой это «сионистское государство наконец-то будет уничтожено».

Затем 22 мая 1967 года под давлением маршала А. Х. Амера Г. А. Насер отдал приказ ввести в Шарм-эш-Шейх египетские войска, заблокировать Тиранский пролив и морской порт Эйлат, через который Израиль имел выход к Красному морю. В итоге уже на следующий день официальный Тель-Авив заявил, что все «помехи, чинимые израильскому судоходству в Тиранском проливе», равно как и подписание «военного пакта между Египтом и Иорданией», будут рассматриваться им как акт объявления войны[713].

Тем временем 25 мая египетский военный министр полковник Шамс эд-Дин Бадран срочно вылетел в Москву для проведения переговоров с высшим советским руководством[714]. Надо сказать, что информация об этом визите и его итогах до сих пор носит неоднозначный характер и остается предметом жарких споров между историками, политиками и дипломатами.

Например, сам Л. И. Брежнев в своем докладе «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке», который он произнес 20 июня на Пленуме ЦК[715], утверждал, что миссия полковника Ш. Э. Бадрана состояла «только в обсуждении вопроса о дополнительной военной помощи Египту» и что в тот же день советское руководство направило «президенту Г. А. Насеру послание, в котором настоятельно рекомендовало ему сделать все возможное, чтобы предотвратить очередной военный конфликт в регионе».

Советские историки и мемуаристы, в частности участник этих переговоров П. С. Акопов, тогдашний сотрудник Международного отдела ЦК К. Н. Брутенц и профессор А. В. Окороков[716], утверждают, что, несмотря на все заверения Ш. Э. Бадрана о высоком боевом духе египетской армии и о ее горячем желании разгромить ненавистного врага, высшее советское руководство не разделяло такого оптимизма египетского министра и оказало серьезное давление на Каир для блокировки этого конфликта. Непосредственно все переговоры с каирским визитером по поручению Политбюро ЦК вел глава советского правительства А. Н. Косыгин, который не раз предупреждал Ш. Э. Бадрана о том, что советское правительство не сможет поддержать Египет, если тот развяжет войну и будет автоматически объявлен агрессором. Поэтому в ходе последнего раунда столь сложных переговоров, шедших несколько дней, Ш. Э. Бадран, сославшись на Г. А. Насера, заверил советского премьера, что, «учитывая мнение советских друзей», египетский президент принял твердое решение «не начинать первым войну». Хотя много лет спустя сам Ш. Э. Бадран в большом интервью одному из арабских изданий уверял, что новый министр обороны СССР маршал А. А. Гречко, провожавший его до трапа самолета, якобы подбодрив своего коллегу, дословно заявил ему: «Вы не волнуйтесь, мы с вами».

Между тем целый ряд зарубежных авторов, в частности Д. Пайпс, И. Гинор и Г. Ремез, считают, что этот визит Ш. Э. Бадрана в Москву стал лишь ширмой для реализации двух куда более коварных планов, испеченных сотрудниками спецслужб в Берлине и Москве[717]. Первый план, который пекся в советской столице, был нацелен на срыв реализации израильского ядерного проекта. А второй совместный план под кодовым названием «Марабу» преследовал цель нанести непоправимый урон отношениям ФРГ с арабскими странами. Между тем известный израильский историк и дипломат М. Орен, а также отчасти сам Д. Пайпс утверждают, что все тезисы И. Гинор и Г. Ремеза по поводу того, что Шестидневная война стала результатом реализации именно советского плана по ликвидации израильского атомного проекта, реально не имеет никаких документальных оснований и выглядит как псевдоисторическая сенсация[718].

Между тем после возвращения Ш. Э. Бадрана в Каир египетское руководство продолжило подготовку к войне, и уже 31 мая состоялось заседание Кабинета министров ОАР, где обсуждался конкретный план войны против Израиля. Его суть состояла в нанесении мощных танковых ударов по трем направлениям: на красноморский порт Эйлат, вдоль средиземноморского побережья, на Тель-Авив, и в центральную часть Палестины, на Иерусалим. Учитывая крупный перевес сил и небольшую глубину израильской обороны, египетские военные рассчитывали быстро и относительно легко одержать победу над застигнутым врасплох врагом. Однако уже на следующий день ситуация резко изменилась. Как явствует из секретной записки министра иностранных дел А. А. Громыко, которую он направил в ЦК КПСС 1 июня 1967 года, к этому времени Израиль уже завершил всеобщую мобилизацию и смог ликвидировать тот «разрыв в 8-10 дней в степени готовности по сравнению с ОАР, о котором говорил Бадран в беседах с А. Н. Косыгиным в Москве»[719].

По информации советских и российских военных историков[720], к началу июня соотношение сил и средств на предстоящем театре военных действий было следующим:

— Израиль создал три ударных группировки войск: на Синайском направлении был образован Южный фронт в составе 8 бригад, 600 танков и 220 боевых самолетов общей численностью в 70 тыс. человек; на Дамасском направлении был сформирован Северный фронт в составе 5 бригад, 100 танков, 330 единиц артиллерии и до 70 боевых самолетов общей численностью в 50 тыс. человек; и на Амманском направлении был создан Центральный фронт в составе 7 бригад, 220 танков и самоходных установок, до 400 артиллерийских стволов и 25 боевых самолетов общей численностью 35 тыс. человек. Общее ведение боевых действий было возложено на двух опытных генералов, показавших себя с лучшей стороны еще во времена Суэцкого кризиса: нового министра обороны Моше Даяна и начальника Генерального штаба Ицхака Рабина.

— Египетские вооруженные силы, расположенные на Синайском полуострове и в зоне Суэцкого канала, включали 4 мотопехотные и 2 танковые дивизии, 5 отдельных пехотных и мотопехотных бригад 1-й полевой армии и несколько бригад обеспечения. Количество личного состава достигало 90 тыс. человек, на вооружении которых находилось 900 танков и самоходных установок, до 1000 артиллерийских стволов и 284 боевых самолета. Сирийские воинские части, расположенные в районе Голанских высот, состояли из 6 пехотных, 1 мотопехотной и 2 танковых бригад общей численностью 53 тыс. человек. На вооружении этих частей находилось 340 танков и самоходных установок, до 360 артиллерийских стволов и 106 боевых самолетов советского производства.

Иорданские вооруженные силы состояли из 12 бригад общей численностью 55 тыс. человек, на вооружении которых насчитывалось 290 танков и самоходных установок, 450 единиц артиллерийских стволов и 30 боевых самолетов. Кроме того, около 8 тыс. человек по приказу Ахмеда Шукейри были мобилизованы силами ООП. Общее руководство ведением боевых действий было возложено на военного министра Шамсу Бадрана и главкома египетской армии маршала Абдель Хакима Амера.

Шестидневная война началась ранним утром 5 июня 1967 года совершенно неожиданным превентивным ударом израильской авиации по всей военно-воздушной инфраструктуре Египта, Сирии и Иордании, вошедшим в историю этой войны как операция «Мокед». Причем израильтянам не только удалось сразу уничтожить 11 военных аэродромов и, по разным оценкам, от 340 до 416 боевых самолетов противной стороны, но и спровоцировать резкое обострение отношений Египта с США и Великобританией. Дело в том, что именно в этот момент в акватории Средиземного моря проходили совместные маневры 6-го флота США и британских ВВС, дислоцированных на Кипре. Используя это обстоятельство, ударные группы израильской авиации на очень низкой высоте, вне зоны видимости египетских ПВО, несколько раз вышли на траверз района американо-британских маневров, а затем, набрав высоту, атаковали египетские авиабазы в дельте Нила. Внешне все это выглядело так, как будто израильские самолеты нанесли удары «из-под прикрытия» американо-британских сил, что ввело в заблуждение командование египетских ПВО, поспешивших доложить руководству страны, что египетские аэродромы были атакованы американо-британской авиацией. В результате 6 июня в личном послании А. Н. Косыгину президент Г. А. Насер проинформировал его об этой ситуации, а уже 7 июня, находясь в крайне возбужденном состоянии, лидер Египта объявил о разрыве дипотношений с США и Великобританией, обвинив их в агрессии против его страны.

Одновременно с завоеванием полного господства в воздухе израильское командование приступило к осуществлению плана сухопутной операции на всех трех фронтах. На Южном фронте за четыре дня боев израильская армия, усиленная частями и соединениями 11-й мехбригады полковника Э. Решефа и 38-й, 84-й и 143-й танковых дивизий генералов А. Шарона, И. Таля и А. Йоффе, довольно быстро прорвала оборону египетских войск, вышла к Суэцкому каналу в районах Порт-Фуад, Эль-Кантара, Исмаилия и Суэц и заняла весь Синайский полуостров, окружив остатки египетской армии, уже неспособной оказывать реальное сопротивление противнику. На Центральном фронте бригадный генерал У. Наркис в результате тяжелых трехдневных боев сломил сопротивление иорданских войск бригадного генерала Ата Али и, взяв под свой контроль Рамаллу, Вифлеем и Старый город, вышел на западный берег реки Иордан по всей израильско-иорданской границе. Наконец, на Северном фронте израильские войска во главе с генерал-майором Д. Элазаром после четырехдневной артиллерийской дуэли перешли в решительное наступление против сирийских войск и к исходу дня 10 июня заняли Голанские высоты и город Эль-Кунейтру, расположенный всего в 40 километрах от Дамаска.

Тем временем Совет Безопасности ООН попытался прекратить возникший конфликт и уже 7 июня принял первую резолюцию о прекращении огня в зоне конфликта. Однако Израиль никак не реагировал на все эти призывы и упорно продолжал наступать на всех направлениях. И только через два дня, когда военная катастрофа арабской коалиции стала очевидна всем, официальный Тель-Авив дал добро на прекращение огня.

Между тем в условиях военной катастрофы, в которой, по оценкам военных историков, египетская армия потеряла до 80 % всего военного потенциала и боевой техники[721], в Каире возник заговор против президента Г. А. Насера. По официальной версии и мнению ряда авторов (А. А. Агарышев[722]), в этот заговор были вовлечены несколько десятков высокопоставленных военных, в том числе главком египетской армии маршал Абдель Хаким Амер, военный министр полковник Шамс эд-Дин Бадран, министр внутренних дел Радван Аббас, главком ВВС маршал Сидки Махмуд и начальник разведки Салах Наср. Несмотря на столь внушительный состав заговорщиков, Г. А. Насер все-таки сумел их нейтрализовать и 19 июня под своим началом сформировал новое правительство, которое он возглавлял вплоть до своей смерти 28 сентября 1970 года.

Кстати, как считают многие эксперты, катастрофическое положение держав арабской коалиции было спасено и решительными действиями советского политического руководства, которое, разорвав дипломатические отношения с Израилем, заявило о своей готовности прийти на помощь Сирии в случае, если до 10 июня наступление израильских войск не будет остановлено. Кроме того, Москва выразила полную готовность оказать любую военную помощь Египту и срочно направила к его берегам оперативную эскадру Черноморского флота в составе 1 крейсера, 9 эсминцев и 3 подводных лодок, которую возглавил контр-адмирал В. С. Сысоев. Вскоре к ней присоединилась и группа кораблей и подводных лодок из состава Северного флота, в результате чего советская Средиземноморская эскадра увеличилась до 40 боевых кораблей, в том числе 10 подводных лодок.

В результате всех этих шагов израильское наступление было остановлено, и Шестидневная война де-факто завершена. Правда, вопрос о боевых потерях обеих сторон до сих пор не прояснен и является предметом давней дискуссии. Хотя большая часть авторов признают, что безвозвратные потери израильской армии составили от 776 до 983 военнослужащих, а объединенной арабской коалиции — от 13196 до 18206 солдат и офицеров. Но самое главное состояло в том, что по итогам этой войны Израиль значительно увеличил размер своей территории, захватив у Египта весь Синайский полуостров и сектор Газа, у Иордании — Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан, а у Сирии — Голанские высоты, с которых израильская авиация отныне могла, по сути, беспрепятственно обстреливать Дамаск.

Как известно, 17 июня — 21 июля 1967 года в Нью-Йорке состоялась 5-я Чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, созванная по инициативе советской стороны. Во время ее работы обсуждались три проекта резолюции по арабо-израильскому конфликту, однако не один из них так и не был принят. По мнению А. А. Громыко, который отразил его в своей специальной депеше, направленной в ЦК КПСС еще 5 июля, главной причиной такого положения вещей стали: «1) Категорический отказ всех арабских делегаций пойти на принятие любой формулировки, призывающей к прекращению состояния войны между арабами и Израилем», и «2) Категорический отказ США и стран, которые их поддерживают, пойти на принятие решения о выводе войск без одновременного призыва Ассамблеи к прекращению состояния войны»[723].

В той же телеграмме А. А. Громыко особо подчеркнул, что они вели и продолжают вести «работу с руководителями арабских делегаций», в частности с новым египетским главкомом Мохаммедом Фавзи и сирийским министром иностранных дел Ибрагимом Махусом, чтобы найти какую-то формулировку, удовлетворяющую арабов. И хотя тогда не удалось «уговорить» арабов, через месяц на августовской сессии совета Лиги арабских государств, проходившей в Хартуме, Г. А. Насер и король Иордании Хусейн заявили о своей готовности подписать мирный договор с Тель-Авивом. Правда, их оппоненты, в частности лидеры Алжира, Ирака и ООП X. Бумедьен, А. Р. Ариф и А. Шукейри, в самой категорической форме выступил против подобного пацифизма, способного расколоть единый арабский фронт. Более того, саудовский король Фейсал не только поддержал эту группировку, но и заявил, что его страна, как и другие нефтедобывающие страны Аравийского полуострова, готова взять на себя финансирование всех военных усилий «прифронтовых» с Израилем арабских государств.

Однако для советской стороны важным было изменение позиции именно сопредельных с Израилем государств, прежде всего Египта. Тем более что, как свидетельствует тогдашний заместитель министра иностранных дел СССР В. М. Виноградов, курировавший весь Ближневосточный регион, именно тогда по личной просьбе Г. А. Насера в Египет прибыла группа советских военных советников, которой была поставлена задача в кратчайшие сроки «воссоздать вооруженные силы Египта на новой основе». Тогда вся эта масштабная работа проводилась под руководством начальника Генштаба маршала М. В. Захарова и генерал-полковника (затем генерала армии) П. Н. Лащенко, который в августе 1967 года был назначен Главным военным советником в ОАР[724].

Тем временем арабо-израильский конфликт стал предметом ожесточенных споров в Совете Безопасности ООН, где основные баталии разгорелись между американским и советским постпредами Артуром Голдбергом и Николаем Трофимовичем Федоренко. Первый, главный лоббист израильских интересов, был категорическим противником немедленного и безоговорочного вывода израильских войск с оккупированных территорий. А второй, выражая интересы всех арабских государств, естественно, настаивал на обратном. В конце концов по итогам почти полугодовой «дискуссии» 22 ноябре 1967 года Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 242, которая представляла собой «британский компромисс» и содержала следующие положения: 1) вывод израильских войск со всех оккупированных территорий; 2) справедливое решение проблемы палестинских беженцев; 3) прекращение войны между евреями и арабами; 4) гарантии государственных границ стран региона со стороны великих держав и 5) соблюдение свободы судоходства по всем водным путям.

Понятно, что пункт о гарантиях существующих границ, на котором особо настаивал постпред США А. Голдберг, подразумевал признание самого факта существования государства Израиль, что до сих пор ни под каким соусом не признавалось всем арабским миром. Однако, несмотря на это обстоятельство, правительства Египта и Иордании согласились с резолюцией ООН. Сирия отвергла данную резолюцию, а Израиль занял невнятную позицию, выдвинув ряд условий, связанных с обеспечением его безопасности и началом прямых переговоров с арабскими державами о мире. Нежелание Израиля признать резолюцию ООН во многом объяснялось намерением его премьер-министра Л. Эшколя приступить к реализации вожделенного плана создания «Великого Израиля» в границах исторической Палестины, то есть куда как более обширных пределах, чем те территориальные приобретения, которые израильская армия произвела во время Шестидневной войны.

Но очередное обострение ситуации на Ближнем Востоке вовсе не входило в планы СССР и США, поскольку обе великие державы не желали перерастания арабо-израильской войны в крупный международный конфликт. Именно по этой причине Москва и Вашингтон постоянно поддерживали диалог по линии «горячей связи» между президентом США Линдоном Джонсоном и главой советского правительства А. Н. Косыгиным, о чем они договорились еще в самом конце июня 1967 года во время личной встречи в местечке Гласборо (Нью-Джерси), где обсуждался целый ряд острых двусторонних и мировых проблем, в том числе Вьетнамская война, вопросы разоружения и подписания договора о нераспространении ядерного оружия[725].

Однако, несмотря на все усилия, предпринимаемые великими державами, ситуация в Ближневосточном регионе отнюдь не разрядилась, поскольку:

1) С начала 1968 года резко обострилась проблема арабских беженцев с тех территорий исторической Палестины, которые были захвачены израильской армией и где правительство Л. Эшколя начало создание незаконных еврейских поселений.

2) В связи с этим обстоятельством руководители палестинских организаций приняли решение начать тотальную диверсионно-террористическую войну против Израиля, которую возглавили Организация освобождения Палестины и вошедшая в ее состав ФАТХ. Во многом это было связано с тем, что в начале февраля 1969 года новым главой объединенной ООП вместо Яхьи Хаммуда, утомившего всех своей «адвокатской болтовней», стал Ясир Арафат[726].

3) Активизация действий палестинских «боевиков» привела к расколу в лагере арабских государств и возникновению конфликта между Иорданией, Сирией и ООП, который активно поддерживали в Тель-Авиве и Вашингтоне. Благодаря их поддержке, лагеря палестинских беженцев Иордании были взяты под особый контроль королевской армией, и во время «черного сентября» 1970 года Я. Арафат был вынужден бежать в Ливан, а ООП лишилась возможности вести боевые действия против Израиля с территории Иордании.

4) Сохранялось фактическое состояние войны между Египтом и Израилем, которое переросло в «войну на истощение», хронологически рамки которой остаются предметом давней научной дискуссии. Одни авторы (Л. Е. Иоффе[727]) датируют ее 1967–1970 годами, считая этот конфликт вторым негласным этапом Шестидневной войны, а их оппоненты (В. М. Виноградов[728]) сужают ее рамки до 1969–1970 годов. Как бы то ни было, но весь этот период между двумя странами шел постоянный обмен артиллерийскими ударами и авиационными налетами, регулярными рейдами отрядов спецназа на сопредельные позиции, которые сопровождались активной диверсионно-террористической деятельностью боевиков ФАТХ на израильской территории, и т. д.

В конце декабря 1969 года после того, как израильский спецназ захватил у египтян советскую РЛС П-12, Г. А. Насер обратился к Москве с настоятельной просьбой о создании «эффективного ракетного щита» против израильской авиации и отправке в Египет регулярных советских частей ВВС и ПВО. Эта просьба была сразу рассмотрена на заседании Политбюро ЦК, и уже в начале января 1970 года оперативная группа Министерства обороны СССР во главе с главкомом ПВО маршалом П. Ф. Батицким прибыла в Каир, где состоялась его встреча с Г. А. Насером и вице-президентом А. Садатом. А уже через неделю для подготовки мест дислокации советских воинских частей в Египет прибыла новая группа Министерства обороны во главе с заместителями главкомов ПВО и ВВС генерал-полковниками А. Ф. Щегловым и А. Н. Ефимовым[729]. После их возвращения в Москву министр обороны маршал А. А. Гречко уже дал прямое указание П. Ф. Батицкому срочно готовить операцию «Кавказ» по переброске в Египет советского воинского контингента.

Тогда же, в начале января 1970 года, в Каир по поручению Политбюро ЦК вылетел и заместитель министра иностранных дел В. М. Виноградов, которому «была поручена деликатная миссия: убедить Г. А. Насера в целесообразности прекращения “войны на истощение”, не дававшей… никаких преимуществ Египту». Как позднее вспоминал сам В. М. Виноградов, первоначально на заседание Политбюро «ехать к Насеру для переговоров было предложено министру иностранных дел А. А. Громыко, но тот сразу же наотрез отказался, считая разговор на эту тему с Насером бесперспективным, и тут же предложил мою кандидатуру, которая и была принята». Причем, давая В. М. Виноградову напутствие перед его отъездом, сам А. А. Громыко, «как бы в утешение», сказал ему, что «будет уже хорошо, если это поручение будет выполнено хотя бы на 10 %»[730].

Тем временем 22–26 января 1970 года в Москве с тайным визитом находилась египетская делегация в составе Г. А. Насера, М. Фавзи и министра иностранных дел М. Риада, с которыми Л. И. Брежнев провел три раунда переговоров. По их итогам состоялось заседание Политбюро ЦК, где по докладу А. А. Гречко было принято решение об оказании дополнительной военной помощи ОАР[731]. Во исполнение данного решения уже в феврале и марте 1970 года в ходе операции «Кавказ» в Египет были переброшены 18-я особая зенитно-ракетная дивизия генерал-майора А. Г. Смирнова, 135-й истребительный авиаполк полковника К. А. Коротюка, 35-я отдельная истребительная авиаэскадрилья полковника Ю. В. Настенко и 90-я отдельная дальнеразведывательная эскадрилья особого назначения полковника В. Г. Петрущенко. Общее командование авиационной группировкой осуществлял генерал-майор авиации Г. У. Дольников. Кроме того, в состав советской группировки вошла 5-я Средиземноморская эскадра в составе кораблей Черноморского, Балтийского и Северного флотов, которую возглавил вице-адмирал В. С. Сысоев. Общая численность советского военного контингента первоначально составила 20 тыс. военнослужащих, а затем была доведена до 35 тыс. солдат и офицеров[732]. Понятно, что комплекс всех этих мер резко изменил баланс сил в воздушном пространстве региона, израильская авиация понесла серьезные потери, и военное руководство Израиля вынуждено было отказаться от продолжения «воздушной войны».

Между тем в конце июля 1970 года Г. А. Насер вновь побывал в Москве, где, помимо очередных переговоров по поставкам советской военной техники и вооружений, а также обсуждения «плана Роджерса», он прошел курс лечения в Барвихе после недавно перенесенного инфаркта миокарда[733]. Причем, что любопытно, именно тогда в составе его делегации для личного знакомства с высшим советским руководством впервые прилетел и новый глава ООП Я. Арафат, которого Г. А. Насер плотно взял под свою личную опеку.

А уже в конце июля 1970 года в Каире было принято решение поддержать мирный план госсекретаря США Уильяма Роджерса, который предусматривал немедленное прекращение огня и вывод в соответствии с резолюции СБ ООН № 242 всех израильских войск с оккупированных территорий. Аналогичную позицию занял и официальный Амман, однако реальный лидер Сирии Хафез Асад и новый премьер-министр Израиля Голда Меир, занявшая этот пост сразу после смерти Л. Эшколя, отвергли этот план. Более того, для противодействия ему было мобилизовано произраильское лобби в самих США, которое тайно поддерживал президентский советник по нацбезопасности Генри Киссинджер. «План Роджерса» также не был принят и ООП, леворадикальные группировки которой противились любому соглашению с Израилем.

Между тем в начале августа 1970 года в Каире побывал главком ВВС СССР маршал авиации П. С. Кутахов, который дал команду прекратить все полеты советской авиации в зоне Суэцкого канала. А уже 5 августа Израиль вышел с предложением начать переговоры о перемирии с Каиром, которое вступило в силу в полночь 7 августа 1970 года и продолжалось вплоть до первых чисел октября 1973 года, то есть начала очередной войны Судного дня.

Тем временем 28 сентября 1970 года от повторного инфаркта ушел из жизни президент Г. А. Насер, бывший убежденным союзником Советского Союза. На его похороны в Каир прибыла советская правительственная делегация во главе с А. Н. Косыгиным, в состав которой был включен и заместитель министра иностранных дел В. М. Виноградов, назначенный в тот же день очередным советским послом в Каире. Гораздо позднее в своих мемуарах он написал, что «со смертью Насера начался сложный период в истории наших отношений с Египтом», прежде всего потому, что новым главой государства стал вице-президент Анвар Садат, который вскоре стал вести двойную игру[734]. Правда, первоначально, как утверждал тот же академик Е. М. Примаков[735], А. Садата многие рассматривали как временную фигуру и реальным лидером страны считали Али Сабри, который контролировал правящую партию Арабский социалистический союз (АСС), ее секретную организацию «Авангард социалистов», Министерство внутренних дел, армию и разведку. Однако в середине мая 1971 года в ходе так называемой Майской исправительной революции А. Садат отстранил от власти и арестовал всю группировку Али Сабри, костяк которой составляли генсек АСС Абдель Мохсен Абу ан-Нур, глава Национального собрания ОАР Лабиб Шукейр, министр внутренних дел и генсек «Авангарда социалистов» Шаарауи Гомаа, военный министр Мохаммед Фавзи, министр безопасности Сами Шараф и глава Директората общей разведки (Мухабарат) Ахмед Камель[736].

Между тем всего за месяц до этих событий, в апреле 1971 года, египетская партийно-правительственная делегация во главе с генсеком АСС Мохсеном Абу ан-Нуром, прибывшая на XXIV съезд КПСС, передала советской стороне предложение А. Садата укрепить советско-египетские отношения и заключить новый большой договор. В Кремле, конечно, были в курсе конфликта А. Садата и А. Сабри, поэтому в самом конце апреля на заседание Политбюро ЦК были вызваны три «эксперта» из Каира: посол В. М. Виноградов, главный военный советник генерал-полковник В. В. Окунев и глава резидентуры КГБ полковник В. А. Кирпиченко. На заседании первые двое «не высказали опасений по поводу нового курса А. Садата и говорили о больших перспективах развития отношений». Однако глава советской резидентуры заявил, что А. Садат «ведет линию на разрыв с нами и обманывает нас»[737]. Это мнение В. А. Кирпиченко целиком разделяли глава Ближневосточного отдела МИД М. Д. Сытенко и его заместитель Е. Д. Пырлин. Однако к их здравому мнению не прислушались и, решив поддержать А. Садата, дали команду готовить текст нового договора.

Пока в Москве и Каире согласовывали текст будущего договора, 6 мая 1971 года А. Садат встретился в Каире с госсекретарем У. Роджерсом и в конфиденциальном порядке заверил его в том, что в случае начала вывода израильских войск с Синайского полуострова советские военные специалисты будут высланы из Египта, а дипотношения с США, разорванные А. Г. Насером, полностью восстановлены[738].

Тем временем 25 мая 1971 года советская правительственная делегация в составе председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорного, секретаря ЦК Б. Н. Пономарева, министра иностранных дел А. А. Громыко, заместителя министра обороны генерала армии И. Г. Павловского и главы Госкомитета по внешнеэкономическим связям С. А. Скачкова вылетела в Каир. После двухдневных переговоров, 27 мая, А. Садат и Н. В. Подгорный подписали новый «Договор о дружбе и сотрудничестве» сроком на 15 лет, состоящий из 12 статей, две из которых предусматривали отказ от вхождения во враждебные военные блоки и продолжение военного сотрудничества.

Однако уже в июле 1971 года, после того как договор был ратифицирован, по просьбе А. Садата, направленной лично президенту Р. Никсону, в Каир прибыл глава египетского департамента Госдепа США М. Стернер, которому он подтвердил прежние обещания восстановить дипотношения с США после первого этапа отвода израильских войск с Синайского полуострова и высылки из страны советского военного персонала.

Но пока А. Садат продолжал вести двойную игру. За каких-то полгода — в октябре 1971 года, в феврале и апреле 1972 года — он трижды посещал СССР и каждый раз заверял Л. И. Брежнева в верности союзническим обязательствам и курсу на строительство социализма. В свою очередь египетская сторона очень настойчиво требовала от Москвы массированных поставок новейшей техники и вооружений. Как явствует из дневниковых записей генсека, А. Садат, новый премьер Махмуд Фавзи и министр иностранных дел Махмуд Риад заверяли Л. И. Брежнева, что им «нужно оружие, которым могли бы бить противника» и «давать ему отпор». За эти поставки в качестве своеобразного бонуса они готовы были предоставить советской стороне «аэродромы для защиты… флота и создать условия для испытания любого… секретного оружия»[739].

Между тем, как уверяет В. М. Виноградов, весной 1972 года на традиционной встрече с А. Садатом он сам поставил перед президентом вопрос о сокращении численности советских военспецов в Египте. Все эти соображения он также доложил высшему руководству страны и вскоре его «вызвали в Москву для участия в заседании Политбюро». Причем перед его началом посла принял сам Л. И. Брежнев, прямо заявивший ему, что «полностью разделяет» их «хорошо аргументированные и дальновидные предложения»[740]. Однако на заседании Политбюро министр обороны А. А. Гречко, первым взявший слово, очень резко и категорически отверг предложения посольства и заявил, что он «снимает с себя всякую ответственность за состояние вооруженных сил Египта». После такого заявления «наступило неловкое молчание, поскольку мнение министра обороны по такому вопросу было весьма весомым». Однако Л. И. Брежнев быстро взял себя в руки, уточнил позицию А. А. Гречко, пытаясь как бы сгладить эту ситуацию, и «предложил составить небольшую комиссию для повторного рассмотрения предложений советского посольства», которые лично ему «представляются интересными».

Но на этом, как пишет тот же В. М. Виноградов, все закончилось, и он улетел в Каир. А уже в начале мая 1972 года после провокации с обыском советских военспецов и их жен в Каирском аэропорту ситуация резко изменилась. В июне А. Садат «внезапно, без всякой мотивировки с большим раздражением объявил советскому послу, что полностью отказывается от услуг советского военного персонала», а 17 июля миссия советских военспецов в Египте была завершена.

В Израиле и США эта новость была воспринята с настоящим ликованием. Однако вопреки благостным ожиданиям Каира она не привела к улучшению египетско-израильских отношений, так как правительство Голды Меир вовсе не собиралось идти на какой-либо компромисс по вопросу вывода своих войск. Более того, в сентябре 1973 года в рамках развития своей наступательной доктрины оно обнародовало план освоения всех захваченных арабских территорий и строительства на них новых еврейских поселений. Это решение Тель-Авива перечеркнуло все надежды А. Садата на скорый компромисс с Израилем, и в Каире приняли решение начать новую войну. Совершив стремительный визит в Дамаск, А. Садат согласовал план очередной войны с X. Асадом, и 6 октября 1973 года вооруженные силы Египта и Сирии внезапно атаковали Израиль, решив «стереть его с лица Земли».

Израиль не был готов к новой войне, и первоначально наступление арабских армий развивалось более чем успешно. 6–8 октября 1973 года в ходе операции «Бадр» войска Суэцкого фронта генерала Мухаммада Гамази нанесли мощный удар по войскам Южного фронта генерал-майора Шмуэля Гонена и прорвали в нескольких местах так называемую линию Бар-Лева, названную так еще в 1968 году по имени тогдашнего начальника израильского Генштаба генерал-лейтенанта Хаима Бар-Лева. Для ликвидации этого прорыва и восстановления линии фронта генерал Ш. Гонен задействовал 252-ю бронетанковую дивизию генерала А. Мендлера. Однако она была разбита превосходящими египетскими войсками, которые уже 7 октября переправили на восточный берег Суэцкого канала до 90 тыс. личного состава, 850 танков и более 8 тыс. БТР и БРДМ[741]. Утром следующего дня силами 143-й и 162-й резервных танковых дивизий генералов А. Шарона и А. Адана противник попытался восстановить линию фронта и отбросить египтян на исходные позиции, но был опять разбит. Глава израильского Генштаба Давид Элазар был вне себя от ярости и тут же сменил командующего Южным фронтом: вместо Ш. Гонена, перемещенного на пост начштаба фронта, им стал Хаим Бар-Лева, срочно призванный из резерва опять в строй.

Тем временем на фронте установилось зыбкое перемирие, а в самом Каире возникли разногласия между А. Садатом и высшим генералитетом, в частности начальником Генштаба генерал-лейтенантом Саадом Эль Шазли из-за сроков нового наступления на израильтян. В результате это наступление, начатое 14 октября, быстро захлебнулось, а уже на следующий день израильские войска начали операцию «Аби-рей-Лев», в ходе которой, прорвав оборону египтян на стыке 2-й и 3-й армий генералов С. Маамуна и А. М. Уасселя, к 19 октября 1973 года восстановили целый ряд утраченных позиций в районе Суэцкого канала, окружив войска 3-й египетской армии. По такому же сценарию развивались события и на Сирийском фронте, где к 22 октября израильская армия во главе с генерал-майором Ицхаком Хофи отбила все попытки сирийцев и иракцев сходу занять Голанские высоты и перенести боевые действия на территорию Израиля.

В этой ситуации А. Садат обратился за помощью к Москве, и в Каир с тайной миссией срочно прибыл А. Н. Косыгин, который, уведомив своего визави об увеличении военной помощи Египту, убедил А. Садата дать свое согласие на немедленное прекращение огня. После достигнутых договоренностей глава советского правительства переслал их президенту Р. Никсону. Суть данных соглашений содержала всего 3 пункта: 1) немедленное прекращение огня и всех боевых действий с сохранением существующего статус-кво; 2) срочное начало поэтапного вывода израильских войск с оккупированных арабских территорий и 3) начало консультаций, направленных на установление мира на Ближнем Востоке[742].

Эта позиция главы советского правительства была заранее оговорена на заседании Политбюро ЦК, где, по свидетельству тогдашнего заместителя заведующего Международным отделом ЦК А. С. Черняева, генсек произнес такой довольно эмоциональный спич: «Мы столько лет предлагали им разумный путь. Нет, они хотели повоевать. Пожалуйста, мы дали им технику, новейшую — какой во Вьетнаме не было. Они имели двойное превосходство в танках и авиации, тройное — в артиллерии, а в противовоздушных и противотанковых средствах — абсолютное. И что? Их опять раздолбали… Нет! Мы за них воевать не станем. Народ нас не поймет…»[743].

Между тем уже 20–22 октября 1973 года в Москве, куда срочно прилетели госсекретарь США Г. Киссинджер и его заместитель по Ближнему Востоку Дж. Сиско, прошли их переговоры с Л. И. Брежневым, А. А. Громыко, А. М. Александровым-Агентовым, А. Ф. Добрыниным и Г. М. Корниенко[744]. В ходе очень непростых переговоров, прошедших в три раунда, был согласован текст новой резолюции Совета Безопасности ООН под № 338, который содержал те самые 3 пункта, которые А. Н. Косыгин отправил президенту Р. Никсону еще пару дней назад. Каир сразу дал добро на исполнение данной резолюции СБ ООН, единогласно принятой вечером 22 октября, однако Тель-Авив проигнорировал ее. Тогда 24 октября советское руководство предупредило израильское правительство «о самых тяжелых последствиях» в случае его «агрессивных действий против Египта и Сирии». Более того, Л. И. Брежнев направил президенту Р. Никсону личное послание, в котором уведомил своего визави, что в случае пассивности американской стороны по урегулированию этого кризиса Москва просто будет вынуждена «предпринять необходимые односторонние шаги». Тогда же по приказу маршала А. А. Гречко в повышенную боевую готовность были срочно приведены 7 воздушно-десантных дивизий, которые могли быть в кратчайшие сроки переброшены в зону конфликта. Более того, министр обороны даже предложил «рассекретить» советских военспецов в Египте, однако против этой идеи в категорической форме выступили Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин и А. А. Громыко. В тот же день (а точнее, ночью) в Вашингтоне было созвано заседание Совета национальной безопасности с участием министра обороны Джеймса Шлезингера, главы ОКНШ адмирала Томаса Мурера и главы ЦРУ Уильяма Колби. Президент и вице-президент Спиро Агню на этом заседании отсутствовали. Его проводил Г. Киссинджер, который, ведя двойную игру с Москвой, готов был даже принести в жертву своим сионистским убеждениям успехи в советско-американских отношениях. С его подачи Р. Никсон принял решение объявить повышенную боевую готовность во всей американской армии, на что тут же последовало жесткое заявление ТАСС.

В этой ситуации Вашингтон, в планы которого совершенно не входила война с Советским Союзом из-за Израиля, в ультимативной форме потребовал от правительства Голды Меир незамедлительно прекратить огонь и завершить войну Судного дня. Причем напор американских дипломатов, прежде всего посла Кеннета Китинга, был настолько силен, что уже 25 октября 1973 года все боевые действия на обеих фронтах были прекращены и новая скоротечная арабо-израильская война была завершена. Более того, как вспоминал тот же А. Ф. Добрынин, 30 октября президент Р. Никсон принял его в Кэмп-Дэвиде и, заявив ему, что он «немного погорячился», попросил передать Генеральному секретарю следующее: «Пока я жив и нахожусь еще на посту президента, я никогда не допущу реальной конфронтации с СССР».

21 декабря 1973 года в Женеве под эгидой ООН открылась международная конференция по Ближневосточному урегулированию, главными участниками которой стали главы дипломатических ведомств Израиля Абба Эвен, Египта Исмаил Фахми и Иордании Зайд ар-Рифаи. В качестве координатора данной встречи выступил Генсек ООН Курт Вальдхайм, а ее сопредседателями стали министр иностранных дел А. А. Громыко и госсекретарь Г. Киссинджер. Между тем отношения между арабами и евреями оставались настолько враждебными, что их представители не общались между собой напрямую, а в роли курьеров выступали К. Вальдхайм, А. А. Громыко и Г. Киссинджер. В результате на самой конференции не было достигнуто никакого существенного прогресса. Однако, как считают ряд авторов (А. Х. Аль Ахмад[745]), сам факт ее созыва носил очень важный символический характер, поскольку это была первая встреча за одним столом переговоров арабов и израильтян. Кроме того, на этой конференции были достигнуты договоренности о создании ряда рабочих групп, в том числе военной группы, которая должна была решить вопрос о разведении войск по линии прекращения огня.

Между тем в разгар войны Судного дня произошло важное событие, которое вскоре приобрело общемировое значение. 17 октября 1973 года Египет, Сирия и 10 арабских государств, входящих в Организацию стран — экспортеров нефти (ОПЕК) и объединенных в особую группу — Организацию арабских стран — экспортеров нефти (ОАПЕК), приняли общее решение о сокращении, а затем и о полном прекращении всех поставок нефти в те страны, которые поддержали Израиль в войне Судного дня. Одновременно ими был опубликован список «недружественных государств», в который вошли США, Канада, Великобритания, Нидерланды, Япония и ряд других держав. В категорической форме все арабские режимы потребовали от этих держав немедленно изменить свою гнусную политику в отношении событий на Ближнем Востоке и всецело поддержать «освободительную борьбу арабских народов» против израильской агрессии. В этой ситуации, стремясь избежать возможного риска введения полного эмбарго на импорт арабской нефти, правительства Франции, ФРГ и Японии высказались в поддержку решений ООН и «справедливой борьбы арабских народов» за их исторические территории, захваченные Израилем в ходе Шестидневной войны.

Однако избежать такой угрозы не удалось, и вскоре эмбарго на поставки арабской нефти спровоцировало всемирный экономический кризис. Реальный страх перед нехваткой нефти, угроза прекращения ее поставок, а также резкий рост цен на нефть с 2 до 14 долларов за баррель вызвали первый «нефтяной шок» и привели к тяжелейшему энергетическому кризису во многих западных странах. Вместе с тем этот кризис дал мощный импульс скорейшему слому старой энерго- и ресурсоемкой модели промышленного производства и де-факто заставил правительства многих западных держав, в частности Франции, Японии и ФРГ, начать структурные экономические реформы и существенно увеличить вложения в разработку самых передовых технологий, способных резко сократить энергопотребление, и развитие атомной энергетики, которые дали бы реальную возможность ограничить зависимость их стран от импорта углеводородов[746].

В отечественной историографии, описывая события «Пражской весны», как правило, делали особый акцент на политических разногласиях в Политбюро ЦК КПЧ и то обстоятельство, что в конце 1960-х годов во многих странах мира на авансцену мировой политики стремительно выходит первое послевоенное поколение молодежи, зараженное идеями нигилизма и левого радикализма, в том числе анархизма и троцкизма, выступавшие против любых властных элит, любого государственного принуждения и ограничения суверенной свободы личности. Именно это молодежное движение, сыгравшее ключевую роль в отставке Ш. де Голля, стало главной движущей силой и «Пражской весны» тоже. И лишь немногие историки обратили свои взоры на экономическую подоплеку этих событий. Среди этих авторов был и профессор Н. Н. Платошкин — автор фундаментального исследования «Весна и осень чехословацкого социализма», которая была опубликована в 2016 году[747]. Один из главных его выводов, аргументированный серьезной Источниковой базой и достоверными фактами, состоял в том, что ряд членов высшего чехословацкого руководства своими собственными руками породили экономический кризис, приведший их страну к острейшему политическому кризису, который принято называть «Пражской весной».

Истоки этого процесса следует искать в начале 1960-х годов. Именно тогда на волне новой антисталинской истерии, инициированной Н. С. Хрущевым, тогдашний Первый секретарь ЦК КПЧ Антонин Новотный наконец-то смог вывести из руководящего состава партии трех видных сталинистов и давних соратников К. Готвальда — В. Широкого, К. Бацилека и Б. Келлера — и ввел в руководящее звено партии новую когорту «реформаторов», в которую вошли члены Президиума Й. Гендрих, Д. Кольдер, М. Худик, А. Дубчек, Й. Ленарт и М. Вацулик, секретарь ЦК В. Коуцкий и министр внутренних дел Л. Штроугал. Значительно позднее один из самых активных идеологов «Пражской весны» З. Млынарж в своих мемуарах написал, что именно после этих событий 1963 года «соотношение сил в КПЧ стало похожим на соотношение сил в КПСС», которое было достигнуто Н. С. Хрущевым «после устранения “антипартийной группы”, то есть большинства бывшего сталинского Политбюро», и, «как ни парадоксально, тогда власть А. Новотного достигла пика в связи с ликвидацией готвальдовско-сталинской группы в руководстве КПЧ»[748].

Одновременно произошли и крупные перестановки в Совете Министров ЧССР. В конце сентября 1963 года новым главой правительства стал Йозеф Ленарт, его заместителем и главой Госплана был назначен Олдржих Черник, а председателем правительственной Комиссии по экономической реформе стал ЦК КПЧ Ота Шик, введенный одновременно в состав ЦК КПЧ. Именно этот доморощенный реформатор чешского разлива, который в 1961 году возглавил Институт экономики АН ЧССР, в августе 1963 года по примеру харьковского профессора Е. Г. Либермана публикует в центральной партийной газете «Руде право» свою статью с аналогичными «рыночными» идеями[749].

По мнению З. Млынаржа, создание Комиссии О. Шика стало результатом «экономического кризиса, разразившегося в стране после провала третьей пятилетки уже к концу ее первого года». Однако профессор Н. Н. Платошкин убедительно показал, что именно «рыночные реформы», в том числе в системе государственного планирования и управления, проводившиеся О. Черником и О. Шиком, уже к концу 1967 года привели к острому экономическому кризису, к разбалансировке потребительского рынка, к существенному падению темпов жилищного строительства и «резкому росту цен, за которым рост заработной платы уже не поспевал».

Между тем, когда в октябре 1964 года Президиум ЦК КПЧ наконец-то одобрил их концепцию реформы, Н. С. Хрущев был снят со всех своих постов, и это обстоятельство заставило консервативное крыло в высшем руководстве страны «задуматься о том, как в дальнейшем будет смотреть на углубление реформ “старший брат” в Москве». В этой ситуации О. Шик не только стал куда более активно пробивать идею радикальных экономических реформ, но и даже на XIII съезде КПЧ, который состоялся в июне 1966 года, под громкие овации многих его делегатов в присутствии самого Л. И. Брежнева заявил о необходимости «политической демократизации чехословацкого общества».

После окончания съезда состоялся организационный Пленум ЦК: в состав нового Президиума ЦК КПЧ были избраны 10 членов: Антонин Новотный, Яромир Доланский, Йиржи Гейдрих, Драгомир Кольдер, Михал Кудик, Йозеф Ленарт, Александр Дубчек, Богуслав Лаштовичка, Олдржих Черник и Отокар Шимунек. А кандидатами в члены Президиума ЦК остались Антонин Капек, Любомир Штроугал и Мартин Вацулик.

Как уверяет тот же З. Млынарж, высшее советское руководство в тот момент ничего не могло сделать для блокировки экономических реформ, и в итоге к началу 1967 года А. Новотный «оказался на крайнем левом фланге» высшего чехословацкого руководства и «стал вытесняться из него более молодыми лидерами» ЦК КПЧ. Одновременно у него окончательно испортились личные отношения с Л. И. Брежневым, и в этой ситуации «он попытался заручиться поддержкой других влиятельных лиц в Москве». Речь, в частности, идет о некой группе маршалов и генералов во главе с первым заместителем министра обороны, главкомом войск Варшавского договора, маршалом Советского Союза И. И. Якубовским, которая «была ближе к Шелесту, чем к Брежневу». Именно тогда в армии и органах госбезопасности ЧССР резко возросло влияние групп, ориентированных на московских «ястребов», в частности главы Отдела ЦК по вопросам обороны и безопасности Мирослава Мамулы и секретаря парткома Министерства обороны Яна Шейны[750]. Существует версия, что якобы они на начало января 1968 года готовили военный путч против младореформаторов. Однако эту версию отрицал не только сам А. Дубчек, но и ряд авторитетных историков, в частности Н. Н. Платошкин, что, впрочем, не отменяло того факта, что тот же генерал-майор Я. Шейна проводил очень активную работу среди генералитета и офицерского корпуса в поддержку А. Новотного[751].

Между тем в октябре 1967 года на одном из заседаний Президиума ЦК КПЧ, которое состоялось сразу после окончания первого этапа Пленума ЦК, между А. Дубчеком и А. Новотным произошла бурная стычка по вопросу «о методах партийной работы» и разделении руководящих постов. Итогом этой стычки стало голосование об отставке А. Новотного с поста Первого секретаря ЦК, но с оставлением его в должности президента страны, который он занимал с 1957 года. Однако голосование окончилось вничью: за его отставку проголосовали А. Дубчек, Й. Гендрих, Д. Кольдер, Я. Доланский и О. Черник, а против — сам А. Новотный, Й. Ленарт, М. Худик, Б. Лаштовичка и О. Шимунек. В этой очень пикантной ситуации А. Новотный обратился за поддержкой к Л. И. Брежневу и в личном телефонном разговоре пригласил его с визитом в Прагу. Однако тот, как уверяют целый ряд мемуаристов и историков (Р. Г. Пихоя, Н. Н. Платошкин, З. Млынарж[752]), прибыв в Прагу и переговорив по отдельности с А. Новотным, А. Дубчеком и вторым секретарем ЦК Й. Гендрихом, по сути, отказал ему в своей поддержке, не став перед отлетом в Москву проводить встречу со всем составом Президиума ЦК. При этом в беседах со всеми партийными вождями он просил их «прекратить склоку, иначе все может закончиться так же, как в Венгрии в 1956 году»[753].

Между тем в конце декабря 1967 года начался второй этап октябрьского Пленума ЦК, на котором вопрос об отставке А. Новотного был уже поставлен на обсуждение всего состава ЦК. Он, опираясь на своих сторонников в армии и госбезопасности, попытался помешать такому развитию событий, но все было тщетно. Уже 4 января 1968 года члены ЦК проголосовали за его отставку с поста Первого секретаря, хотя вопрос о выборе преемника был отложен на следующий день, поскольку в кулуарах Пленума ЦК обсуждались разные кандидатуры на этот вакантный пост. Ряд членов руководства, как и советский посол С. В. Червоненко, считали, что самая реальная кандидатура — глава правительства, член Президиума ЦК Йозеф Ленарт.

Другие называли либо имя Первого секретаря ЦК Компартии Словакии Александра Дубчека, либо имя главы Госплана Олдржиха Черника. Кроме них назывались еще три кандидатуры: министр лесного и водного хозяйства ЧССР Йозеф Смрковский и два секретаря ЦК Йозеф Гендрих и Алоис Индра[754]. В результате жарких споров 5 января 1968 года Пленум принял соломоново решение разделить посты руководителей партии и государства. Первым секретарем ЦК КПЧ был избран А. Дубчек, а главой государства пока что остался А. Новотный. Причем, как уверяет З. Млынарж, сам А. Дубчек «вообще не хотел занять пост Первого секретаря, и главным его аргументом было, что эта должность ему не по плечу. Но он оказался единственным приемлемым для большинства членов ЦК КПЧ кандидатом, и это решило исход выборов. Его просто уговорили, обещая ему помогать»[755]. Тогда же в состав Президиума ЦК к 10 существующим членам добавили еще 5 «молодых» членов, которые числились в стане реформаторов и сторонников А. Дубчека: Йозефа Шпачека, Эмиля Риго, Йозефа Борувку, Басила Биляка и Яна Пиллера. Причем, что примечательно, А. Дубчек, а также Д. Кольдер и О. Черник, которые вскоре составят правящий триумвират, был решительно против вхождения О. Шика в обновленный состав Президиума ЦК[756].

В Москве вопросы, связанные с Чехословакией, впервые были рассмотрены на заседании Политбюро ЦК только 18 января 1968 года. Эта тема была лишь вскользь затронута Л. И. Брежневым, когда он, информируя своих коллег о беседах с лидерами СЕПГ и ПОРП, отметил, что «товарищ Гомулка в связи с Пленумом в Чехословакии… выражал некоторое опасение в том смысле, как бы не произошло какого-то иного поворота, чтобы сейчас помочь товарищу Дубчеку проводить твердую линию», которую КПЧ проводила до сих пор «как во внутренних вопросах, как и в международном коммунистическом движении»[757]. Затем советский посол в Праге Степан Васильевич Червоненко выступил с инициативой пригласить А. Дубчека с неофициальным визитом в Москву и одновременно направить в Прагу советскую делегацию «высокого уровня». Судя по дневнику Л. И. Брежнева, в котором он очень подробно описал свой телефонный разговор с Я. Кадаром, побывавшим в начале января 1968 года в Словакии, А. Дубчек опасался ехать в Москву «с пустыми руками»[758]. Но тем не менее 29 января он все же прибыл в советскую столицу с кратким рабочим визитом для более близкого знакомства с высшим советским руководством. В ходе этого визита состоялась его встреча с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным, Н. В. Подгорным, М. А. Сусловым, П. Е. Шелестом и А. П. Кириленко, во время которой они провели «легкий зондаж» нового лидера ЦК КПЧ на предмет его реальных настроений и намерений. А менее чем через месяц Л. И. Брежнев (вместо Н. В. Подгорного) во главе целой делегации вновь побывал в Праге в связи с 20-летним юбилеем Февральской революции 1948 года, где вновь прощупывал А. Дубчека в ходе ряда личных бесед[759]. Причем П. Е. Шелест, входивший в состав этой делегации, в своем дневнике тогда же записал, что во время этих встреч А. Дубчек вел себя «восторженно и даже заносчиво», а Л. И. Брежнев, «не добившись никакой ясности и определенности от нового «руководства» КПЧ, как-то обмяк» и «растерялся перед наглым поведением Дубчека»[760].

Между тем, как считают ряд авторов (Н. Н. Платошкин, З. Млынарж), после прихода к власти правящего триумвирата в составе А. Дубчека, Д. Кольдера и О. Черника главной их заботой стало избавление от слишком сильных, умных и самостоятельных «людей Новотного» в руководстве партии, которые были истинными реформаторами. Как только главный интеллектуал в Президиуме ЦК Йозеф Гендрих отменил цензуру и восстановил старую редакцию органа Союза писателей ЧССР «Литерарни листы», 4 марта 1968 года его отправили в отставку и заменили новым главным «идеологом» Йозефом Шпачеком. А чуть позже та же участь постигла и его давнего друга — такого же интеллектуала в составе высшего руководства страны — секретаря ЦК по международным вопросам Владимира Коуцкого, которого отправили послом в Москву[761].

Уже 8 марта на страницах братиславской молодежной газеты «Смена» было опубликовано открытое письмо президенту А. Новотному с призывом к нему добровольно покинуть свой пост. А через неделю сначала в Брно, а затем в Братиславе, Оломоуце и других городах прошли студенческие демонстрации под лозунгом «Долой Новотного и его банду». В результате этих заранее и хорошо спланированных акций 22 марта 1968 года А. Новотный добровольно подал в отставку с постов Президента ЧССР и члена Президиума ЦК КПЧ. Как позднее вспоминал З. Млынарж, первоначально на пост нового президента страны хотели найти «какого-нибудь профессора», в результате чего «среди возможных кандидатов возникло имя президента Академии Наук Франтишека Шорма». Однако вскоре все «без особых возражений сошлись на кандидатуре генерала Людвика Свободы», который 30 марта 1968 года и был избран новым президент ЧССР[762].

Тем временем ситуация в Праге стала вызывать все большее беспокойство не только у Я. Кадара, В. Гомолки и В. Ульбрихта, которые еще в феврале 1968 года забили тревогу, но и в самой Москве. Поэтому уже 6 марта эта тема обсуждалась на заседании Политического консультативного комитета ОВД в Софии[763]. А затем 15 марта на заседании Политбюро ЦК было одобрено «Письмо» Б. Н. Пономарева новому руководству ЧССР, в котором среди прочих вещей содержалось предложение о визите в Москву не столько самого А. Дубчека, сколько целой делегации в составе ряда других членов высшего руководства, которое он позднее крайне пристрастно оценил как некий «знак давления Москвы», чего по факту, безусловно, не было[764]. 21 марта прошло еще одно заседание Политбюро, которое отличалось особой резкостью в адрес нового чехословацкого руководства. Особо досталось А. Дубчеку, по поводу которого А. Н. Косыгин дословно сказал: «он очень разбросан, неуравновешен, на некоторые вещи… смотрит просто наивно»[765].

Вскоре Л. И. Брежнев лично позвонил А. Дубчеку и сообщил ему, что встреча состоится 23 марта 1968 года, но по просьбе ряда лидеров братских держав она переносится из Москвы в Дрезден. На дрезденскую встречу А. Дубчек взял с собой Й. Ленарта, который пока оставался главой правительства, председателя Госплана О. Черника, секретаря ЦК КПЧ по экономике Д. Кольдера и первого секретаря ЦК КПС В. Биляка. Его же собеседниками стали лидеры Венгрии, Польши, Болгарии и ГДР Янош Кадар, Владислав Гомулка, Тодор Живков и Вальтер Ульбрихт, а также советская делегация, состав которой не прояснен до сих пор. В брежневском дневнике членами этой делегации указаны сам Л. И. Брежнев, П. Е. Шелест, К. Ф. Катушев и Л. С. Куличенко[766]. А в записях П. Е. Шелеста, помимо него самого, указаны Л. И. Брежнев, Н. В. Подгорный, М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев[767].

Начавшись как экономическая, эта встреча довольно быстро перетекла в откровенный политический разговор, где, по свидетельству ряда ее участников (П. Е. Шелест, А. Дубчек), особо резко в адрес пражских вождей выступили В. Гомулка и В. Ульбрихт[768]. Приведя обширные цитаты из чехословацких газет и журналов, где содержались грубые нападки на братские соцстраны и их лидеров, а также на основы самой марксистской идеологии, они заявили, что подобная «свобода слова» неизбежно приведет «к трещине в соцлагере, куда тут же устремится империализм», и в итоге все это может «закончиться ползучей контрреволюцией» и «большой кровью по примеру венгерских событий 1956 года». Куда более мягкую позицию заняли Я. Кадар и Т. Живков, которых, по мнению П. Е. Шелеста, поддержал Л. И. Брежнев, допустивший тем самым «грубый политический и тактический просчет». Хотя сам А. Дубчек, напротив, посчитал, что на этой встрече «Брежнев корчил из себя заботливого родителя, но в принципе был таким же острым, как Гомулка или Ульбрихт».

Тем временем правящий триумвират продолжил чистку высших эшелонов правящей элиты. И в начале апреля 1968 года на очередном Пленуме ЦК из состава Президиума были удалены Йозеф Ленарт и Мартин Вацулик, которых одновременно сняли с занимаемых ими постов. Новым председателем Совета Министров ЧССР стал Олдржих Черник, а руководителем Пражского горкома Богумил Шимон, который считался человеком Д. Кольдера. Тогда же в состав Президиума ЦК вошли личный друг А. Дубчека Франтишек Барбирек, главный редактор «Руде право» Олдржих Швестка, два секретаря ЦК Йозеф Шпачек и Франтишек Кригель, а также новоиспеченный председатель Национального собрания ЧССР Йозеф Смрковский, который, сменив на этом посту самого ярого антагониста «нового курса» Михала Худика, всегда отличался особым словоблудием и слыл большим любителем «хлесткой фразы». Кстати, три последние фигуры, не согласованные с Москвой, сразу вызвали в Кремле немалую тревогу и, как показали все дальнейшие события, совершенно не напрасно[769]. Наконец, новым главой МВД ЧССР был назначен один из создателей Корпуса национальной безопасности Йозеф Павел, попавший под каток политических репрессий еще в далеком 1951 году по делу Рудольфа Сланского.

По мнению профессора Н. Н. Платошкина, в новом составе Президиума и Секретариата ЦК сложилось три группировки, которые очень условно можно поделить на центристов, радикал-реформаторов и консерваторов. Членами первой слыли сам А. Дубчек, О. Черник и их «люди» Ф. Барбирека, Я. Пиллер, Б. Шимон и С. Садовский, которые, по утверждению З. Млынаржа, зачастую «шли на поводу у радикалов, чтобы не ссориться с прессой или творческой интеллигенцией». Членами второй группировки были Й. Шпачек, Ф. Кригель, Й. Смрковский, Ч. Цисарж и В. Славик, к которым примыкали два новых вицепремьера О. Шик и Г. Гусак, которых почитали чуть ли не главными «иконами» экономических и политических реформ. Наконец, в третью группу входили В. Биляк, Д. Кольдер, А. Индра и Э. Риго, к которым примыкал и новый министр обороны генерал армии Мартин Дзур, который «с политической точки зрения полностью устраивал Москву». Кстати, как уверяет тот же Н. Н. Платошкин, в отличие от А. Новотного, который был аскетом, совершенно равнодушным «к материальной стороне власти», новые лидеры страны, прежде всего А. Дубчек, О. Черник и Й. Смрковский, напротив, придавали этой стороне вопроса особо важное значение.

На этом же Пленуме была одобрена и «Программа действий КПЧ», которая по поручению Президиума ЦК готовилась «политической комиссией» под руководством Д. Кольдера. Между тем у Л. И. Брежнева еще тогда возникли веские подозрения, что авторами этой программы были совсем другие лица, о чем он и спросил у Б. Шимона осенью 1968 года в Москве. Тот не смог или не пожелал сказать правду советскому генсеку, и спустя много лет З. Млынарж в своих мемуарах поведал ее. В частности, он заявил, что окончательный текст этой Программы, который был готов еще в феврале, создавала целая команда реформаторов из академических институтов и аппарата ЦК. Первую часть — «Путь Чехословакии к социализму» — писали Я. Фойтик, К. Каплан и Р. Рихта; вторую часть — «За развитие социалистической демократии, за новую систему политического управления обществом» — сочинял сам З. Млынарж; третью часть — «Народное хозяйство и уровень жизни» — сотворили Б. Шимон и А. Червинка при участии О. Шика, К. Коуба и ряда других экономистов; четвертую часть — «Развитие науки, образования и культуры» — писали Р. Рихта и С. Провазник; и, наконец, пятую часть — «Международное положение и внешняя политика КПЧ» — сочинял П. Ауэрсперг. Он же был фактическим руководителем всей этой «главной рабочей группы», которая периодически собиралась в его кабинете — в редакции журнала «Проблемы мира и социализма»[770].

Тем временем 31 марта состоялось Учредительное собрание «Клуба-231», объединившего вскоре до 40 тыс. бывших политзаключенных, осужденных по 231 статье Закона о защите республики, а несколькими днями позже, 8 апреля, был создан «Клуб активных беспартийных» (KAN). Обе эти структуры, сразу зарегистрированные по указанию главы МВД Й. Павла, уже не скрывали от властей своей довольно жесткой антикоммунистической направленности. По оценке КГБ, их лидеры, среди которых были Иван Свитак, Ярослав Лангер, Карел Нигрин и Ярослав Бродский, были самым тесным образом связаны с международной сионистской организацией «Джойнт» и спецслужбами ФРГ и США. Причем с момента возникновения этих структур их активно поддержал Союз писателей ЧССР, скромно присвоивший себе и им два звонких титула — «совести нации» и «мотора реформ», — а также целый ряд членов высшего руководства страны, в том числе Ч. Цисарж, З. Млынарж, Б. Шимон, В. Славик, Й. Павел и О. Шик. Более того, по оценкам КГБ СССР, все они входили в так называемый штаб «Второго центра», который возглавлял секретарь ЦК КПЧ и новый глава Национального фронта ЧССР Ф. Кригель[771].

1 мая 1968 года антикоммунистические силы провели на улицах Праги первую демонстрацию, на которую, по их же оценкам, вышло не менее 10 тыс. горожан. Эта «проба сил» встревожила не только всех членов Президиума ЦК КПЧ от А. Дубчека до Ч. Цисаржа, но и Политбюро ЦК КПСС, которое стало более активно настаивать на срочном приезде руководства КПЧ в Москву. Краткосрочный визит партийно-правительственной делегации ЧССР в составе А. Дубчека, О. Черника, Й. Смрковского и В. Биляка состоялся 4 мая 1968 года. Переговоры с ней вел правящий триумвират, то есть Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин и Н. В. Подгорный, а также К. Ф. Катушев и К. В. Русаков. Основными вопросами на переговорах стали две важных проблемы — неспособность руководства КПЧ обуздать антикоммунистическую анархию в печати и в партийном аппарате и вопрос о выделении ЧССР крупного кредита в натуральной и денежной форме. Конкретно речь шла об огромном финансовом займе в размере 550 млн долларов и дополнительных поставках 300 тыс. тонн пшеницы и 10 тыс. тонн мяса. Советская сторона, получив крайне путаный, а по факту лживый ответ, все же пошла навстречу «чехословацким товарищам», взяв с них «твердое слово», что они наведут порядок в стране[772]. По итогам этой девятичасовой встречи, подводившейся на заседании Политбюро ЦК 6 мая, Л. И. Брежнев так определил «здоровые силы» в руководстве КПЧ: «Первый — Индра, второй — Кольдер, третий — Биляк, четвертый — Садовский, пятый — Черник»[773].

Также, судя по брежневскому дневнику, либо на самих переговорах, либо сразу после их окончания генсек обсуждал вопрос о проведении на территории ЧССР какой-то операции «Опухоль». Вполне возможно, что речь шла о командно-штабных учениях, намеченных на 10 мая 1968 года, но затем почему-то отложенных более чем на месяц. По крайней мере, 17–22 мая в Праге по приглашению М. Дзура находилась целая делегация Министерства обороны СССР в составе его главы маршала А. А. Гречко, главкома Группы советских войск в Германии маршала П. К. Кошевого, главы ГлавПУРа генерала армии А. А. Епишева, первого заместителя начальника Генштаба генерал-полковника Н. В. Огаркова и командующего Прикарпатским военным округом генерал-полковника В. З. Бисярина.

Между тем 7 мая в кабинете Л. И. Брежнева состоялось новое совещание по ситуации в Чехословакии, в котором приняли участие В. Гомулка, Т. Живков, П. Е. Шелест и руководитель Закарпатского обкома Ю. В. Ильницкий, который, по утверждению его шефа, «рассеял брежневскую иллюзию действовать через Словакию»[774]. Резче всех на этой встрече вновь выступил В. Гомулка, который точно так же, как советские чекисты, заявил о наличии внутри КПЧ «второго ЦК», который, руководя всей печатью и «созданием разного рода клубов, расчищает путь контрреволюции» в ЧССР. Затем 16 мая состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором приняли ряд постановлений, в том числе «О поездке тов. Косыгина А. Н. в Чехословакию». Предполагалось, что, находясь на отдыхе в Карловых Варах, он проведет ряд неофициальных встреч и более детально ознакомится с ситуацией в стране. Проведя такие встречи, на которых, по выражению А. Дубчека, советский премьер «играл роль доброго полицейского», он вернулся в Москву с полной убежденностью, что в ЧССР происходит перелом в пользу «здоровых сил»[775]. И, наконец, еще через неделю, 23 мая, по поручению Л. И. Брежнева П. Е. Шелест провел в Ужгороде две «тайные» встречи с руководителями ЦК КПС В. Биляком и А. Костелянским, содержание которых он довольно подробно изложил в своем дневнике[776]. Суть их информации состояла в том, что накануне майского Пленума ЦК А. Дубчек «растерялся и не способен дать отпор правым силам», что «единства действий в Президиуме ЦК КПЧ нет» и что только «мы, словаки, в борьбе за марксистско-ленинскую линию будем бороться до конца и не отступим ни на шаг». Кроме того, они дали личную характеристику ряду членов Президиума и Секретариата ЦК, указав на тот факт, что там теперь всем верховодит «правооппортунистический центр» в составе Ф. Кригеля, Й. Смрковского, Ч. Цисаржа, О. Шика, М. Вацулика, В. Славика, Б. Шимона и В. Прхлика.

Тогда же, 23 мая, Политбюро ЦК приняло два важных решения. Во-первых, была создана «Специальная группа для постоянного наблюдения за ситуацией в Чехословакии» в составе М. А. Суслова, Н. В. Подгорного, А. Н. Шелепина, А. Я. Пельше, П. Н. Демичева, Ю. В. Андропова, К. Ф. Катушева, А. А. Громыко, А. А. Епишева и К. В. Русакова[777]. Во-вторых, по докладу министра обороны маршала А. А. Гречко, который накануне вернулся из Праги, был утвержден план проведения 20 июня — 1 июля 1968 года на территории СССР, ГДР, ПНР и ЧССР командно-штабных учений четырех стран — участниц ОВД под кодовым названием «Шумава»[778]. Во многом они носили чисто показной характер, поскольку в них было задействовано всего 16 тыс. военнослужащих. Но тем не менее главком ОВС ОВД маршал И. И. Якубовский, проводивший разбор этих учений, несмотря на присутствие в зале А. Дубчека, О. Черника, Й. Смрковсого, Л. Свободы и М. Дзура, дал неудовлетворительную оценку состоянию боевой готовности Чехословацкой народной армии, которая уже находилась в таком же состоянии разброда и шатаний, как и вся КПЧ.

Тем временем по возвращении из Москвы по указанию А. Дубчека 12–13 мая в Праге было созвано большое совещание всех секретарей райкомов и обкомов партии, на котором он, еще находясь под впечатлением московских переговоров, призвал активнее бороться против «правых сил», пытающихся создать единую антикоммунистическую партию. В Москве итоги работы этого совещания встретили с воодушевлением, рассчитывая, что «за правильными словами последуют и правильные дела». Однако этого, увы, не произошло. Не случилось этого и на Пленуме ЦК, который состоялся в самом конце мая 1968 года. За звонкой дубчековской фразой «об объединении всех здоровых сил», способных дать отпор «правым авантюристам», стояло его горячее желание решить только один вопрос — созвать в сентябре внеочередной XIV съезд КПЧ, на котором он мечтал наконец-то разом избавиться от всех «противников реформ» и «агентов Москвы».

Понимая, что пока они не имеют большинства в Президиуме ЦК, эти самые «агенты» в лице В. Биляка, Д. Кольдера и А. Индры стали регулярно посещать советское посольство и совместно с послом С. В. Червоненко строить планы по устранению «реформаторов» от власти. Причем советские чекисты пытались включить в эту группу и бывшего министра внутренних дел и главу госбезопасности Рудольфа Барака, но эта тройка отмела его как прожженного «интригана»[779].

Между тем в рамках Национального фронта, где верховодил Ф. Кригель, некоммунистические партии стали расти как на дрожжах. Например, к июню 1968 года Чехословацкая социалистическая партия выросла с 10715 до 17320 членов, а Чехословацкая народная партия — и того больше — с 20640 до 46030 членов[780]. Причем именно в новой программе ЧСП впервые и возник тот самый лозунг «социализма с человеческим лицом», который затем приписали А. Дубчеку и Ко. Опираясь на бурный рост численности и самостоятельности этих партий, Ф. Кригель пошел на открытый конфликт с большинством членов Президиума ЦК, настаивая на том, чтобы именно Народный фронт, а не КПЧ разработал новую правительственную программу экономических реформ.

Однако несмотря на непомерно возросшую активность Ф. Кригеля, который стал открыто примерять корону нового вождя ЦК КПЧ, сам А. Дубчек считал главной своей угрозой «консервативное» крыло в Президиуме и Секретариате ЦК, прежде всего Д. Кольдера, Б. Биляка, Э. Риго, Й. Ленарта и А. Индру. Кроме того, еще одной головной болью А. Дубчека стал не менее амбициозный глава Национального собрания Й. Смрковский, который к тому времени уже обошел его по популярности в стране. Во многом эта популярность была связана с тем, что будучи куратором МВД в Президиуме ЦК КПЧ, он открыто поддержал «реформаторский» курс его главы Й. Павла, который привел к дезорганизации работы органов народной милиции и к ликвидации органов внешней разведки, что вызвало особый восторг у всех «реформаторов» и антикоммунистов. Такая ситуация настолько напугала Москву, что по ее «рекомендации» разведка была тут же «изъята» из ведения Й. Павла и передана его новому заместителю Вильяму Шалговичу, который был полным антиподом своего шефа[781]. Это назначение воодушевило многих сотрудников МВД, и уже в середине июня в пражском аэропорту Рузина состоялся слет актива отрядов народной милиции, в котором приняли участие более 10 тыс. человек. На этом слете было принято «Открытое письмо», написанное Алоисом Индрой, с требованием прекратить в печати шельмование милиции и всей КПЧ и дать решительный отпор всем «реакционным антикоммунистическим силам».

Тем временем острый политический кризис дополнился не менее острым межнациональным кризисом и вполне реальной угрозой краха Чехословакии. Причем на сей раз схлестнулись интересы не только чешских и словацких националистов, во главе которых теперь встал Густав Гусак, органически не переваривавший А. Дубчека, но также моравских и силезских сепаратистов, лидеры которых все более настойчиво стали требовать создания равноправной «четырехчленной» федерации[782].

На таком безрадостном фоне в том же июне 1968 года прошел визит главы Национального собрания Й. Смрковского в Москву, который вернулся домой «уже несколько в другом настроении». Он не только резко снизил всю свою публичную активность, но и призвал МВД «жестко пресекать деятельность западных агентов и оппозиционных правых сил». В результате на первый план в среде «либерал-коммунистов» выдвинулись два секретаря ЦК КПЧ: главы Чешского национального совета Честмир Цисарж и Национального фронта Франтишек Кригель.

Именно последний и стал подлинным автором того самого воззвания «Две тысячи слов», авторство которого традиционно приписывают двум чешским писателям — Людвигу Вацулику и Вацлаву Гавелу. Оно было опубликовано 27 июня 1968 года в пражской газете «Литературни новины», а также в ряде других чехословацких изданий за подписями 70 «интеллектуалов», среди которых значились писатели Иржи Ганзелка и Ян Прохазка, поэт Ярослав Зейферт, известные актеры Рудольф Грушинский, Ян Верих и Отомар Крейча, олимпийские чемпионы Вера Чаславска, Иржи Рашка и Эмиль Затопек и другие персоны, в том числе члены ЦК КПЧ. В этом «воззвании», носившем явно провокационный характер, под видом демократизации политического режима фактически содержались открытые призывы к отстранению от власти КПЧ, «которая стала притягательной силой для властолюбивых эгоистов, для трусов и людей с грязной совестью», подмене и дезорганизации законных органов власти и замене их «народными» и «гражданскими» комитетами, а также «собственной службой охраны порядка», к полному отказу от курса на строительство социализма и замене его строительством «нашего общего дела», к фактическому развалу страны под видом «подлинной» федерализации и к отпору, в том числе с оружием в руках, «вмешательству иностранных сил» во внутренние дела страны[783].

Как позднее писал З. Млынарж, для него публикация «Двух тысяч слов» стала не только полной неожиданностью, но и была «серьезным политическим промахом и серьезной угрозой делу реформы». Причем такую «угрозу» он усмотрел не столько в призыве стихийного создания “гражданских комиссий и комитетов”, сколько в полной решимости «ряда влиятельных коммунистов-реформистов войти в игру и поставить на карту все свое влияние», что вызовет «конфликт среди власть имущих», поставит под угрозу реализацию реформ и «приведет к нажиму на партийное руководство со стороны Кремля»[784].

Во второй половине того же дня было срочно созвано совместное заседание Президиума и Секретариата ЦК КПЧ, на котором позиции его членов в оценке «Двух тысяч слов» резко разошлись. В. Биляк, Д. Кольдер, А. Индра, О. Швестка и М. Якеш расценили этот «манифест» как «реальную угрозу возникновения гражданского конфликта» и «объявления войны Советскому Союзу». Их же оппоненты А. Дубчек, Ф. Кригель, Й. Смрковский, О. Черник, Б. Шимон, О. Шик, В. Славик и другие, напротив, оценили этот манифест как реальную платформу «очеловечивания социализма». По итогам заседания, продолжавшегося чуть ли не до самого утра, было принято очередное Постановление ЦК, написанное З. Млынаржем и Ч. Цисаржем. И хотя обе стороны «выразили удовлетворение самим этим документом», где говорилось «о необходимости сосредоточиться на реализации “Программы действий КПЧ” и объединении усилий честных коммунистов на этой платформе», по факту каждая из этих групп «продолжала поступать в соответствии с той позицией, на которой она стояла до принятия данного Постановления»[785].

Между тем ситуация в Праге все больше стала тревожить Москву. Еще 12 июня А. Дубчек получил от Л. И. Брежнева первое послание с предложением провести неформальную встречу «где-нибудь в пограничном районе», либо на одной, либо на другой территории. Но, сознавая, что ему придется держать ответ за свои «майские обещания», А. Дубчек уклонился от этой встречи. Тогда 20 июня на заседании Политбюро новому секретарю ЦК К. Ф. Катушеву было дано поручение подготовить уже проект письма Политбюро ЦК КПСС в адрес Президиума ЦК КПЧ с тем же предложением, которое было одобрено 2 июля[786]. Наконец-то в Москве осознали, что на предстоящем в сентябре 1968 года XIV съезде КПЧ правые силы намерены полностью захватить власть в партии и стране, «свернуть шею социализму» и выйти из ОВД. Поэтому в новом письме, по сути, уже содержался ультиматум ЦК КПЧ и требование о проведении новой встречи в «дрезденском формате». Более того, советскому послу С. В. Червоненко, которому было поручено лично передать это послание А. Дубчеку, были даны указания потребовать от него выполнения целого ряда конкретных мер, в том числе публикации «Обращения ЦК КПЧ» с осуждением манифеста «Две тысяч слов», «овладения органами пропаганды и смены всех редакторов», «недопущения легализации всех антикоммунистических партий, прежде всего Социал-демократической партии», организации демонстраций Народной милиции под лозунгами «Защитим социализм в Чехословакии!» и «Дадим отпор антикоммунистам!» и т. д.

Аналогичные письма в адрес Президиума ЦК КПЧ пришли и от руководства ПОРП, СЕПГ, ВСРП и БКП. Причем самые жесткие — из Варшавы и Берлина, а самое мягкое — из Будапешта. Однако А. Дубчек, панически боявшийся новой Дрезденской встречи, всячески уклонялся от нее, настаивая на двусторонних переговорах. Более того, чтобы не выглядеть саботажником в рамках ОВД, он стал требовать приглашения на встречу лидеров Румынии и Югославии, желая внести раскол в единство всего социалистического лагеря[787].

Внутриполитическая ситуация в самой Чехословакии стала резко обостряться. Сначала на Пражской, а затем и на Брновской отчетно-выборных конференциях были не только поддержаны «Две тысячи слов», но и начались охота на ведьм и моральный террор против многих честных коммунистов. Достаточно сказать, что на Пражской конференции был составлен даже целый черный список из 50 «догматиков» и «консерваторов», которых ни при каких условиях нельзя было избирать делегатами на XIV партсъезд. Причем в первых рядах этого списка значились В. Биляк, Д. Кольдер, А. Индра, Й. Ленарт и О. Швестка. Поэтому неслучайно профессор Н. Н. Платошкин прямо писал, что атмосфере, царившей на этой конференции, «мог бы позавидовать сам сенатор Маккарти»[788].

Тем временем все советское руководство и лично Л. И. Брежнев, проявляя ангельское терпение, непрестанно пытались убедить А. Дубчека приехать на новую встречу или в двустороннем формате в Крым, или в составе «пятерки» в Варшаву. Но тому все было недосуг, он продолжал вилять хвостом и искать разные поводы для отказа. Такое поведение А. Дубчека уже вышло за рамки всех приличий и стало сильно раздражать Л. И. Брежнева, который все еще питал отеческую симпатию к «Александру Степановичу», или «Саше». Особо безрадостная картина ситуации в Чехословакии стала очевидна всем 2–3 июля на заседании Политбюро, где с объемной и свежей информацией выступили главный редактор «Правды» и бывший посол в Праге М. В. Зимянин, только что вернувшийся из Чехословакии, и нынешний посол С. В. Червоненко[789]. Ряд членов Политбюро ЦК, в частности М. А. Суслов и отчасти А. Н. Шелепин, поддержали предложение С. В. Червоненко и М. В. Зимянина о выводе войск после окончания командно-штабных учений «Шумава». Однако большинство членов руководства, в том числе А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный, А. Я. Пельше, П. Е. Шелест, В. П. Мжаванадзе, Ю. В. Андропов и А. А. Громыко, выступили категорически против этого шага. В данной ситуации Л. И. Брежнев, поддержав точку зрения большинства коллег, все же заявил, что все эти вопросы он обязательно обсудит с лидерами братских стран в ближайшее время в Варшаве.

Как и было оговорено, 14–15 июля 1968 года в Варшаве состоялась новая встреча лидеров «пятерки», в повестке дня которой значился всего один вопрос — «Оценка положения в Чехословакии». Как и на Дрезденской встрече, резче и конкретнее всех выступили В. Ульбрихт и В. Гомулка, заявившие, что теперь стало окончательно очевидно, что в ЧССР идет процесс превращения социалистического государства в республику буржуазного типа, но пока этот процесс находится «в зачаточном состоянии». А вот процесс трансформации КПЧ в социал-демократическую партию, напротив, «продвинулся довольно далеко». Эту точку зрения полностью поддержал Т. Живков, а вот Я. Кадар, как и в прошлый раз, был более лоялен, заявив, что в Чехословакии идет процесс формирования «новой модели социализма югославского типа». Выслушав всех своих коллег, последним взял слово Л. И. Брежнев, который, будто бы прозрев, поддержал все оценки лидеров ПОРП, СЕПГ и БКП и заявил, что в Чехословакии происходит «тщательно маскируемый контрреволюционный процесс»[790]. По итогам этой встречи было принято решение направить еще одно коллективное письмо в адрес ЦК КПЧ и провести совместный диалог руководства братских партий. Однако если и на сей раз А. Дубчек и Ко проигнорируют данное предложение, то, «по-видимому, придется продолжать работу по выявлению иных здоровых сил в партии». То есть, по сути, все лидеры «пятерки» заявили о готовности выполнить свой интернациональный долг по защите социалистического строя в братской Чехословакии.

Получив это письмо, 16–17 июля А. Дубчек созвал Президиум ЦК, который принял предельно лицемерное ответное письмо под названием «Точка зрения ЦК КПЧ». После этого он позвонил Л. И. Брежневу и предложил ему отказаться от публикации обоих писем. Однако было поздно, поскольку уже утром 18 июля газета «Правда» и другие центральные партийные издания опубликовали «Варшавское письмо». В ответ утром следующего дня в газете «Руде право» был опубликован текст «Точки зрения ЦК КПЧ», и с этого момента, как по команде, во всех чехословацких изданиях началась настоящая антисоветская истерия, которую мастерски разжигали сам А. Дубчек, Ф. Кригель, Ч. Цисарж и другие «реформаторы». Особенно активно вся журналистская братия стала «наезжать» на ОВД и его главкома И. И. Якубовского, который в своем письме А. Дубчеку подверг острой и справедливой критике главу военного Отдела ЦК генерала В. Прхлика, который нелицеприятно высказался об ОВД и его ПКК. Кстати, именно генерал В. Прхлик инициировал подготовку для руководства страны двух меморандумов о выходе ЧССР из состава ОВД. Еще в мае 1968 года он представил А. Дубчеку два меморандума, подготовленных в Военном институте социальных исследований и в Военно-политической академии им. К. Готвальда. Первый документ предлагал «сформулировать и зафиксировать государственные интересы страны в военной области», а второй — обсудить «Программу действий Чехословацкой народной армии». Оба документа объединяла критика состояния обороноспособности страны, ее следования в фарватере советской политики, неоправданных затрат на поддержание армии как составной части ОВД и неравноправности отношений в рамках ОВД[791].

Тем временем 17 июля 1968 года в Москве был срочно созван Пленум ЦК, на котором по докладу Л. И. Брежнева было принято Постановление ЦК «Об итогах встречи в Варшаве делегаций коммунистических и рабочих партий социалистических стран»[792]. Многие ораторы, выступавшие на Пленуме, требовали «перейти от слов к делу». Однако Л. И. Брежнев все еще не оставлял надежды договориться с «Сашей», поэтому предложил согласиться на его «просьбу» провести только двустороннюю встречу, без участия лидеров иных соцстран.

А через день состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором Л. И. Брежнев заявил, что «в отношениях с Чехословакией наступил новый этап», что «время работает не в нашу пользу» и что «сейчас в Праге ждут приезда Чаушеску и Тито» и готовят «какой-то дунайский сговор»[793]. Однако, как ни странно, на этом заседании именно Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин заняли самую мягкую позицию, настаивая на проведении двусторонней встречи с вождями КПЧ. Но как бы в пику им К. Т. Мазуров, А. Н. Шелепин, Д. Ф. Устинов, Ю. В. Андропов и И. В. Капитонов говорили, что пора переходить «от слов к делу» и «принять более жесткие меры». Между А. Н. Косыгиным и Ю. В. Андроповым на сей счет даже возникла перепалка, но в итоге победила точка зрения генсека и премьера[794]. Вечером того же дня Л. И. Брежнев позвонил А. Дубчеку и предложил ему встретиться полными составами Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ 22 или 23 июля в Киеве или во Львове. Но тот предложил свой вариант места встречи — словацкий город Кошицу. Однако это не устроило Москву, и тогда был предложен компромиссный вариант: провести встречу в пограничном словацком городке Чиерна-над-Тисой, где, по хамскому выражению А. Дубчека, и прошли «переговоры с динозаврами».

Между тем уже на следующий день, 20 июля, по поручению Л. И. Брежнева с тайной миссией в Будапешт вылетел член Политбюро П. Е. Шелест, который провел приватные переговоры не только с Я. Кадаром, но и с В. Биляком на Балатоне. Именно на этой ночной встрече впервые и был поставлен вопрос о возможном обращении «здоровой части» руководства ЦК КПЧ к Москве с просьбой «о военной помощи»[795]. Завершив свою миссию, П. Е. Шелест сразу вылетел в Москву, где сначала переговорил с Л. И. Брежневым, а затем на заседании Политбюро, которое прошло 22 июля, проинформировал о своей поездке остальных членов высшего руководства страны.

Встреча в Чиерне-над-Тисой, ставшая последней попыткой образумить «пражских реформаторов», состоялась 29–31 июля 1968 года. По решению Политбюро ЦК в состав советской делегации для участия в переговорах вошли Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный, М. А. Суслов, А. П. Кириленко, П. Е. Шелест, А. Н. Шелепин, К. Т. Мазуров, Г. И. Воронов, Д. С. Полянский, А. Я. Пельше, В. В. Щербицкий, П. Н. Демичев, П. М. Машеров, К. Ф. Катушев и Б. Н. Пономарев. По аналогичному решению Президиума ЦК КПЧ в состав их делегации вошли А. Дубчек, О. Черник, Л. Свобода, Й. Смрковский, Д. Кольдер, В. Биляк, Ф. Барбирек, О. Швестка, Й. Шпачек, Э. Риго, Я. Пиллер и Ф. Кригель.

Как ни странно, стенограмма этой встречи не велась, но содержание многих выступлений стало известно по ряду мемуаров, в частности А. Дубчека и, что особенно ценно, по дневниковым записям П. Е. Шелеста[796]. В первый день переговоров, когда каждый желающий мог высказать свое мнение, очень четко обозначились противные позиции групп А. Дубчека и Б. Биляка, который был поддержан П. Е. Шелестом, А. Н. Шелепиным и Б. Н. Пономаревым. Причем в ходе возникшей полемики П. Е. Шелест, крайне негативно относившийся к «пражским реформаторам», не сдержался и обозвал Ф. Кригеля «галицийским евреем», из-за чего А. Н. Косыгин даже был вынужден ходить с извинениями к поезду чехословацкой делегации.

На следующий день, чтобы сдвинуть саммит с мертвой точки, было решено провести две встречи: сначала тет-а-тет между А. Дубчеком и Л. И. Брежневым, а затем в составе «руководящих четверок» — Л. И. Брежнева, Н. В. Подгорного, М. А. Суслова, А. Н. Косыгина и А. Дубчека, О. Черника, Й. Смрковского, Л. Свободы. Никаких прорывов на новых переговорах не произошло, а утром 31 июля А. Дубчеку сообщили, что Л. И. Брежнев приболел и очередного раунда переговоров не будет. Тем не менее Первый секретарь решил проведать генсека, и именно на этой встрече произошел своеобразный прорыв. В ходе прошедшей беседы были достигнуты следующие договоренности: 1) КПЧ восстановит прежний контроль над всеми СМИ; 2) взаимная острая полемика на страницах СМИ будет немедленно прекращена; 3) органы госбезопасности, входящие в состав МВД, будут выведены из него и подчинены отдельному ведомству, которое возглавит В. Шалгович; 4) будут распущены все антикоммунистические клубы и партии; 5) и, наконец, со своих постов будут удалены Ф. Кригель, Ч. Цисарж и глава центрального телевидения И. Пеликан[797].

Но было совершенно очевидно, что выполнение этих договоренностей было смертельно для А. Дубчека как лидера «Пражской весны». Поэтому главной своей задачей он считал «продержаться» до 9 сентября, то есть до созыва XIV съезда КПЧ, который и должен был стать его личным триумфом в борьбе со всеми «консерваторами». А пока он тянул время и требовал новых уступок. Л. И. Брежнев в надежде на исполнение достигнутых договоренностей вновь пошел ему навстречу и дал свое согласие на проведение новой встречи «пятерки» не где-нибудь, а в Братиславе.

Братиславская встреча «пятерки», на которую Л. И. Брежнев с трудом убедил приехать В. Ульбрихта и В. Гомулку, состоялась 3 августа 1968 года. Внешне все прошло пристойно, но в «Братиславской декларации», принятой по итогам переговоров, было особо подчеркнуто, что «поддержка, укрепление и защита завоеваний, доставшихся ценой героических усилий и самоотверженного труда каждого народа, являются общим интернациональным долгом всех социалистических стран». Поэтому неслучайно в аналитической справке ЦРУ было указано, что на этой встрече А. Дубчек «купил возможность продолжать внутренние реформы за счет отказа от мыслей о независимой экономической, оборонной и внешней политике»[798].

7 августа в Праге состоялось заседание Президиума ЦК КПЧ, на котором А. Дубчек, представив обе встречи как свою личную победу, ни словом не заикнулся о кадровых перестановках, оговоренных с Л. И. Брежневым. Более того, в итоговом коммюнике содержалась полная поддержка СМИ, игравших важную роль в деле продвижения демократических реформ. Естественно, все это не осталось без внимания Москвы и уже 9 августа Л. И. Брежнев позвонил «Саше» и полюбопытствовал, почему не исполняются все договоренности, в том числе по МВД, Ф. Кригелю, Ч. Цисаржу и И. Пеликану. «Саша» стал опять юлить и ссылаться «на объективные трудности» и Л. И. Брежнев наконец-то окончательно понял, что тот просто водит его за нос.

Такое поведение А. Дубчека не было случайным, поскольку в тот же день с визитом в Прагу прибыл маршал И. Б. Тито. Лидер КПЧ очень рассчитывал на его поддержку, но умудренный опытом югославский лидер «порекомендовал Дубчеку не злить зря советское руководство и не портить отношения с другими странами — участницами ОВД». Между тем 13 августа состоялся очередной телефонный разговор Л. И. Брежнева с А. Дубчеком, где советский генсек уже более жестко говорил о том, что никакие личные договоренности с ним не выполняются, что буквально все газеты, в том числе «Литерарни листы», «Млада фонта», «Репортер» и «Праце», забиты антисоветскими статьями и карикатурами, что Ф. Кригель, Ч. Цисарж и И. Пеликан не сняты со своих постов и т. д. В конце этого долгого и трудного диалога Л. И. Брежнев прямо сказал, что если «вы не в состоянии решить все эти вопросы, то, мне кажется, ваш Президиум потерял всякую власть…» и все это создает «совершенно новую ситуацию…, которая вынуждает нас принимать новые меры». А. Дубчек прекрасно понял, о каких «новых мерах» идет речь, но тем не менее не протестовал, а, напротив, дважды заявил Л. И. Брежневу, что «если вы считаете, что нужно принимать меры, пожалуйста, принимайте их»[799]. Кстати, именно эти слова А. Дубчека тот же В. М. Фалин вполне разумно расценил как фактическое приглашение к вводу войск в Чехословакию, поскольку сам «Александр Степанович» уже реально не управлял ситуацией и не знал, что ему делать[800]. Неслучайно в самом конце разговора А. Дубчек, потерявший самообладание, расплакался и еще раз попросил дать ему шанс выполнить все договоренности Пленума ЦК. Однако это был очередной блеф. В своих мемуарах он прямо писал, что в разговорах с Л. И. Брежневым он морочил ему голову и сознательно тянул время, чтобы дотянуть до созыва съезда[801]. Хотя, как уверяют те же С. Я. Лавренов и И. М. Попов, буквально накануне разговора с Л. И. Брежневым 12 августа на Президиуме ЦК А. Дубчек дословно заявил, что «если я приду к убеждению, что мы на грани контрреволюции, то сам позову советские войска»[802].

Тем временем 15 августа в Прагу прилетел румынский лидер Н. Чаушеску, который нарочито поддержал «пражских реформаторов», но сугубо по своим соображениям. Это обстоятельство ободрило А. Дубчека и Ко, но в Москве, напротив, было встречено с опаской. В результате 16 августа Политбюро ЦК под председательством А. П. Кириленко приняло проект нового письма в адрес Президиума ЦК КПЧ, которое было поручено послу С. В. Червоненко передать лично в руки А. Дубчеку в здании ЦК КПЧ, причем в присутствии Д. Кольдера и А. Индры. А также «при первой возможности ознакомьте с его содержанием тт. Биляка, Кольдера, Индру, Риго, Барбирека, Пиллера, Капека и Швестку», чтобы А. Дубчек вновь не утаил от Президиума ЦК сам факт переписки с Л. И. Брежневым[803].

Между тем в Москве, по сути, завершались все мероприятия по проведению «военной акции» на территории ЧССР, подготовка которой началась сразу после отказа А. Дубчека ехать на Варшавский саммит. Правда, затем, после принятия «Братиславской декларации», они были остановлены и возобновлены только 13 августа. План предстоящей акции предусматривал как военную, так и политическую составляющие, последняя из которых, то есть мобилизация «всех здоровых сил в руководстве КПЧ», имела приоритетное значение.

В соответствии с решениями Политбюро ЦК, принятыми еще 19 и 22 июля, началась практическая проработка политических документов. И уже 20 и 26 июля были подготовлены две редакции «Декларации от имени Президиума ЦК КПЧ и Революционного правительства ЧССР о внутренней и внешней политике», а также «Обращение к гражданам ЧССР, к чехословацкой армии», которые должны были обнародовать сразу после того, как войска ОВД войдут на территорию Чехословакии[804].

Еще в середине июля по каналам КГБ на имя Л. И. Брежнева пришло письмо за подписью кандидата в члены Президиума ЦК КПЧ А. Капека, в котором он призвал советского лидера «оказать братскую помощь нашей партии и всему народу в деле отпора тем силам, которые создают серьезную опасность самим судьбам социализма в ЧССР»[805]. Л. И. Брежнев зачитал это письмо на одном из заседаний Политбюро, но все его участники сочли, что одного этого письма недостаточно для принятия важного военно-политического решения. Но уже 3 августа во время Братиславской встречи советской делегации было передано аналогичное письмо с просьбой о военной помощи, которое подписали уже 5 членов высшего руководства КПЧ: В. Биляк, Д. Кольдер, А. Индра, О. Швестка и А. Капек. Причем в этом послании было прямо указано, что «в связи со сложностью и опасностью развития обстановки в нашей стране, просим вас о максимальной засекреченности этого заявления», поэтому и шлем его «лично для вас на русском языке»[806].

На сей раз, обсудив данное письмо, члены Политбюро ЦК КПСС приняли решение возобновить мероприятия «военного характера». Сначала вся эта работа проводилась под руководством первого заместителя министра обороны СССР и главкома войск ОВД маршала Советского Союза Ивана Игнатьевича Якубовского. Однако вскоре его сменил другой заместитель министра — главком Сухопутных войск генерал армии Иван Григорьевич Павловский.

17 августа 1968 года было принято Постановление Политбюро «К вопросу о положении в Чехословакии», где было сказано: «Учитывая, что со стороны КПСС и других братских партий уже исчерпаны все политические средства воздействия на руководство КПЧ, чтобы побудить его к отпору всем правым, антисоциалистическим силам, Политбюро ЦК считает, что наступил момент для применения активных мер по защите социализма в ЧССР и единодушно решает: оказать Коммунистической партии и народу Чехословакии помощь и поддержку вооруженными силами». 18 августа в Москву приехали В. Гомулка, Т. Живков, В. Ульбрихт и Я. Кадар, которые полностью одобрили это решение высшего советского руководства[807].

Москва, конечно, понимала, что эта акция может быть негативно встречена в столицах ряда государств и международных организациях. Однако особых «неприятностей» в Кремле не ожидали. Тем более что 16 августа заместитель генсека ООН по политическим вопросам Л. Н. Кутаков убедил своего «шефа» У Тана отложить свой визит в Прагу, намеченный на 23 августа. Затем, уже 20 августа, советский посол в Вашингтоне А. Ф. Добрынин после своей дружеской беседы с госсекретарем Д. Раском, состоявшейся накануне, посетил президента США Линдона Джонсона на его техасском ранчо, который вообще никак не отреагировал на его информацию о предстоящей военной акции на территории Чехословакии[808]. Хотя, как зримо показал с своем труде тот же профессор Н. Н. Платошкин, ЦРУ внимательно отслеживало все события в Чехословакии и регулярно информировало Администрацию президента США о них.

В ночь на 21 августа 1968 года вооруженные силы СССР, ПНР, ВНР и БПР, приступив к реализации операции «Дунай» с четырех направлений пересекли чехословацкую границу в 20 местах: из Южной Польши был введен советско-польский контингент по направлению Острава, Оломоуца и Жилина, из южной части ГДР — советско-германский контингент в направлении Праги, Пльзеня и Карловых Вар, из Северной Венгрии вводился советско-венгерско-болгарский контингент по направлению к Братиславе и Банска-Бистрице и с территории Советского Прикарпатья — самый крупный контингент советских войск по направлению Прага — Братислава — Брно. Причем за несколько часов до начала операции посол С. В. Червоненко официально уведомил президента Л. Свободу об этой акции, а министр обороны А. А. Гречко предупредил своего коллегу, генерала армии М. Дзура, о недопустимости оказания какого-либо сопротивления союзным войскам со стороны Чехословацкой народной армии.

Для реализации операции «Дунай» были созданы три группировки войск в составе 26 дивизий, из которых 18 были советскими[809]:

— Центральный фронт под командованием маршала П. К. Ко шевого, костяк которого составили части и соединения 1-й гвардейской танковой, 11-й и 20-й гвардейских общевойсковых и 4-й воздушной армий во главе с генералами К. Г. Кожановым, Ю. А. Науменко, И. Л. Величко и Б. Д. Мелехиным;

— Прикарпатский фронт под началом генерал-полковника В. З. Бисярина, костяк которого составили части и соединения 13-й, 28-й и 38-й общевойсковых, 8-й гвардейской танковой и 57-й воздушной армий, которыми командовали генералы П. В. Мельников, Г. И. Салманов, А. М. Майоров, В. А. Меримский и А. Н. Ефимов;

— Южный фронт под командованием генерал-полковника К. И. Провалова, основу которого составляли части и соединения Южной группы советских войск в составе 13-й и 19-й гвардейских танковых и 93-й стрелковой дивизий и 36-я воздушная армия генерала С. И. Харламов.

Кроме того, в составе этих фронтов находились 2-я армия Войска Польского генерала Ф. Сивицкого, 8-я венгерская мотострелковая дивизия, гэдээровские 7-я танковая и 11-я мотострелковая дивизии, 12-я пограничная бригада, а также 12-й и 22-й полки 7-й болгарской мотострелковой дивизии, вошедшие вторым эшелоном.

Одновременно с войсками в Прагу «для работы среди членов Президиума ЦК КПЧ» под псевдонимом «генерал Трофимов» прибыл член Политбюро ЦК Кирилл Трофимович Мазуров, оперативный штаб которого разместился в здании советского посольства.

Не встречая никакого сопротивления, уже к исходу следующего дня войска ОВД заняли все крупные города и стратегические объекты страны. В течение нескольких дней все немногочисленные очаги оппозиционных выступлений были подавлены и ситуация в Чехословакии была нормализована. В основной своей массе чехословацкое население осталось пассивным, и вхождение войск вызывало у него куда больше любопытства, чем страха. Боевых действий, по сути, не велось, и в ходе передислокации и размещения советских войск с 21 августа по 20 октября 1968 года во время «враждебных действий отдельных граждан ЧССР» было ранено и травмировано 87 военнослужащих, а погибло всего 10 солдат и 1 офицер.

Столь быстрое и успешное проведение операции «Дунай» было обеспечено и тем, что сработал план Москвы по стратегической дезинформации стран — участниц НАТО. Командно-штабные учения «Шумава», прошедшие 20 июня — 1 июля и не приведшие к оккупации ЧССР, де-факто притупили бдительность всех натовских стратегов, и они проспали операцию «Дунай». Более того, из-за длительного характера чехословацкого кризиса, к которому уже привыкли все, в НАТО не был отменен привычный порядок отпусков, и на момент «вторжения» два высших руководителя НАТО отсутствовали в Брюсселе: генеральный секретарь Манлио Брозио находился в отпуске в родной Италии, а верховный Главком Вооруженных сил НАТО американский генерал Лайман Лемнитцер осуществлял инспекционную поездку по Греции[810].

Однако если с военной составляющей этого плана все получилось отменно, то с политической частью вышла осечка. Часть членов «промосковских» сил, в частности Э. Риго, Я. Пиллер, Ф. Барбирек и Й. Ленарт, оказались морально не готовы к смене партийно-государственного руководства страны. Они не стали голосовать за «Декларацию от имени Президиума ЦК КПЧ и Революционного правительства ЧССР» и поддержали заявление Президиума ЦК с осуждением агрессии и необходимости созыва экстренного съезда КПЧ, который вскоре открылся в Высочанах. В этой ситуации другая часть «промосковских» сил, то есть Д. Кольдер, В. Биляк, М. Якеш, А. Индра, О. Швестка и А. Павловский, направилась в советское посольство, где по указанию Москвы К. Т. Мазуров попытался слепить Революционное правительство ЧССР во главе с новым Первым секретарем Драгомиром Кольдером. Однако тот отказался возглавить ЦК КПЧ.

Тем временем в 10 часов утра сотрудники КГБ задержали в здании ЦК всех остальных членов чехословацкого руководства, которые на следующий день были привезены в Москву. Туда же отправился президент Л. Свобода и вице-премьер Г. Гусак. Именно здесь, в советской столице, 24 августа начались очень непростые переговоры со всей чехословацкой делегацией, которые длились три дня. Первоначально руководство КПЧ не было склонно ни к каким уступкам, но затем ситуация стала меняться.

Между тем 25 августа состоялось заседание Политбюро ЦК, где обсуждали несколько возможных вариантов выхода из сложившегося положения. В итоге было предложено три таких варианта[811]. Первый вариант предусматривал создание Революционного правительства во главе с президентом Л. Свободой, заместителем которого мог бы стать либо О. Черник, либо Г. Гусак, который, по словам А. Н. Косыгина, «очень хорошо и спокойно ведет себя». Второй вариант предполагал формирование правительства во главе с О. Черником или Г. Гусаком при одновременном избрании О. Черника Первым секретарем ЦК КПЧ. И, наконец, третий вариант, который и был предложен на переговорах с А. Дубчеком, предусматривал сохранение прежнего высшего руководства и возвращение его к тем обязательствам, которые Президиум ЦК КПЧ взял на себя в Чиерне-над-Тисой. После долгих дебатов именно такой вариант, поддержанный Л. И. Брежневым, и был признан самым предпочтительным.

В конце концов, А. Дубчека, О. Черника, Й. Смрковского, Л. Свободу и других (за исключением Ф. Кригеля), уже не знавших реальной обстановки в стране и озабоченных своей собственной судьбой, удалось уговорить на третий день, то есть 26 августа, подписать «Московский протокол», где в обмен на признание советской стороной всех решений январского Пленума ЦК КПЧ и сохранения власти в руках старого руководства, предусматривался поэтапный вывод союзных войск, который ставился в прямую зависимость от степени нормализации обстановки в стране.

Понятно, что Москва не собиралась мириться с пребыванием реформаторов у власти, но пока нужно было создать хотя бы видимость стабилизации в стране. Поэтому уже 10 сентября премьер-министр ЧССР О. Черник прибыл с визитом в Москву, где обсудил с советским руководством, прежде всего с А. Н. Косыгиным, важные экономические вопросы, в том числе о выделении нового крупного кредита. Предпринятые меры в целом оказались удачными, и уже к 12 сентября обстановка в Праге и других крупных городах Чехословакии полностью стабилизировалась. Затем последовал демонстративный отвод всех союзных войск из городов в специально отведенные места дислокации. А 16 октября 1968 года между правительствами двух стран был подписан договор об условиях временного пребывания советских войск на территории ЧССР. В соответствии с ним «в целях обеспечения безопасности социалистического содружества» на территории Чехословакии создавалась Центральная группа советских войск второго формирования, первым командующим которой был назначен командарм 38-й армии генерал-лейтенант Александр Михайлович Майоров. И на следующий день начался поэтапный вывод союзных войск с территории ЧССР, который был завершен 20 ноября 1968 года[812].

Последним актом затянувшегося Мерлезонского балета стал неизбежный процесс освобождения партийно-государственного руководства от «правых уклонистов», который занял целый год. Причем, судя по личному дневнику Л. И. Брежнева, этот вопрос занял одно из главных мест в его рабочем графике, и он перманентно возвращался к нему. Первым в отставку в январе 1969 года был отправлен глава Национального собрания ЧССР Йозеф Смрковский. Сам этот орган был ликвидирован, и на его месте создан новый парламент страны — Федеральное собрание, — главой которого стал один из вице-премьеров член ЦК КПЧ Петр Колотка. Затем в апреле 1969 года на очередном Пленуме ЦК КПЧ новым Первым секретарем ЦК КПЧ был избран Густав Гусак, который на тот момент был самой приемлемой и компромиссной фигурой для всех сторон. У Л. И. Брежнева практически сразу возникли очень теплые отношения с ним, которого он по-дружески, на домашний манер, довольно часто называл «Густавом Никодимовичем», даже в своем дневнике. На этом же Пленуме ЦК был избран обновленный состав Президиума ЦК в составе 11 человек: Г. Гусака, В. Биляка, А. Дубчека, О. Черника, П. Колотки, Л. Штроугала, Я. Пиллера, Э. Эрбана, Л. Свободы, Ш. Садовского и К. Полачека, — который был полностью согласован с Москвой.

Александр Дубчек пока остался в руководящей обойме и был перемещен на должность председателя Федерального собрания ЧССР, а П. Колотка назначен главой правительства Словацкой республики. Но уже в октябре того же 1969 года А. Дубчек был снят с этого поста, а в январе 1970 года исключен из партии. В том же январе 1970 года с поста председателя правительства ЧССР был снят Олдржих Черник, которого сменил Любомир Штроугал, занимавший этот пост почти 20 лет. Наконец, в декабре 1970 года на Пленуме ЦК КПЧ было единогласно принято Постановление ЦК «Уроки кризисного развития в партии и обществе после XIII съезда КПЧ», которое осудило политический курс А. Дубчека и Ко, доведший страну до опасного системного кризиса[813].

Чехословацкий политический кризис, который в историографии именуют «Пражской весной», имел несколько важных международных последствий:

— Во-первых, военную акцию пяти стран — участниц ОВД в Чехословакии осудили и не поддержали правительства четырех социалистических держав — КНР, Албании, Югославии и Румынии, что еще больше усилило раскол внутри стран социалистического лагеря, возникший после XX съезда КПСС. Кроме того, формально из состава ОВД вышла Албания, которая де-факто уже с 1961 года не принимала никакого участия в работе этой организации;

— Во-вторых, военную акцию в Чехословакии осудили многие рабочие и коммунистические партии во всем мире, в том числе самые многочисленные и влиятельные компартии Франции (Вальдек Роше), Италии (Луиджи Лонго) и Испании (Сантьяго Каррильо), что, естественно, внесло дополнительный раскол в международное коммунистическое и рабочее движение.

— В-третьих, опасаясь дальнейшего нарастания идейных разногласий и конфликтов в далеко не стройных рядах международного рабочего и коммунистического движения, уже зараженного идеями еврокоммунизма, в конце 1968 года высшее советское руководство провело вынужденную «модернизацию» классического постулата о «пролетарском интернационализме» и представило его в обновленной форме доктрины «социалистического интернационализма», которую в западной советологии окрестили «доктриной Брежнева».

Отныне в трактовке советских партийных идеологов «социалистический интернационализм» стал преподноситься как учение об общности коренных классовых интересов и исторических судеб всех социалистических держав. Исходя из этого тезиса, сусловские теоретики делали вывод о необходимости отныне строить отношения между всеми соцстранами на основе принципа «социалистической солидарности», которая предполагала взаимное оказание «братской помощи», в том числе военной, в деле защиты интернациональных интересов всех социалистических держав при возникновении любых угроз «делу мира и социализма». Неслучайно уже 26 сентября 1968 года в «Правде» была опубликована редакционная статья, где впервые публично был озвучен принцип «нерушимости социалистического лагеря» и его совместной обороны от любых угроз извне.

— В-четвертых, события в Чехословакии имели серьезные последствия и для внутриполитической ситуации в самих странах социалистического лагеря, поскольку подавление чехословацкой оппозиции дало повод «консервативным силам» внутри правящих коммунистических партий начать наступление на «либеральную» часть собственной правящей элиты, которая выступала с позиций «ревизионизма» и «оппортунизма».

Как явствует из мемуаров многих авторов, после окончания Владивостокской встречи Администрация Дж. Форда оказалась объектом злобной критики со стороны демократов и части республиканцев по всем ключевым вопросам ее внешней политики, которая неимоверно усилилась и вылилась в очередную антисоветскую кампанию сразу после подписания Хельсинкского акта[1021]. В этой ситуации, готовясь к новым президентским выборам, президент Дж. Форд в самом начале ноября 1975 года совершенно неожиданно для многих «провел коренную реорганизацию своего кабинета», отправив в отставку директора ЦРУ и главу Пентагона Уильяма Колби и Джеймса Шлезингера. Кроме того, госсекретарь Г. Киссинджер потерял свой второй по важности пост — советника президента по нацбезопасности, — на который был назначен его заместитель Брент Скоукрофт, а вице-президенту Нельсону Рокфеллеру было сказано, что он более не сможет вместе с Дж. Фордом вновь баллотироваться на очередных выборах президента США. В результате новыми руководителями Пентагона и ЦРУ стали «правые» республиканцы Дональд Рамсфельд и Джордж Буш[1022].

Однако все эти перестановки, как и ужесточение политики Вашингтона по отношению к Москве, в том числе из-за событий в Анголе, так и не помогли президенту Дж. Форду переизбраться на второй срок. Выборы с небольшим преимуществом выиграл малоизвестный в стране губернатор штата Джорджия Джимми Картер, который в конце января 1977 года занял Белый дом. Будучи членом Демократической партии и ортодоксальным баптистом, Дж. Картер как политик сформировался под очень сильным влиянием небезызвестной школы «политического морализма» и с этих позиций резко порицал республиканцев за их «цинизм», «прагматизм» и «беспринципность» в отношениях с Москвой и утверждал, что, «увлекшись военно-политическими расчетами», они забыли о морали и ради подписания соглашений по контролю над вооружениями пренебрегли ценностями свободы и прав личности. В итоге зацикленность Дж. Картера на правозащитной тематике стала, особенно в первый период его президентства, наносить ощутимый урон советско-американским контактам. Советские руководители, как писал А. Ф. Добрынин, «пытались через каналы “тихой дипломатии”, вплоть до переписки на высшем уровне “урезонить” Картера, однако все это было напрасно»[1023].

Кроме того, на Дж. Картера огромное влияние стал оказывать его советник по нацбезопасности Збигнев Бжезинский, который, будучи выходцем из семьи польских эмигрантов и воспитанный в духе крайней русофобии, был склонен большую часть международных реалий рассматривать только через призму освобождения Польши от влияния Москвы, которой он всегда приписывал «естественные имперские тяготения к экспансии в западном направлении». Поэтому главной задачей внешней политики США он считал исключительно жесткое противодействие любым попыткам Москвы распространить свое влияние в мире и активную поддержку центробежных тенденций внутри всего «советского блока». Эта логика имела мало общего с концепцией «всемирного статус-кво», которую проповедовали Р. Никсон и Г. Киссинджер, и напоминала прежнюю риторику бывшего госсекретаря Джона Форстера Даллеса, хотя и без присущих ей угроз превентивного ядерного удара по СССР.

Поэтому среди многих сотрудников Администрации Дж. Картера, которые были напрямую причастны к советско-американским переговорам, вскоре стала очень популярна «идея увязывания», которая подразумевала движение к договоренностям в военной области в увязке с обсуждением вопросов защиты прав человека. Американская сторона заняла жесткую позицию в этом вопросе сразу после того, как в Советском Союзе начались аресты членов различных «хельсинкских групп» и академик А. Д. Сахаров 20 января, а затем 17 февраля 1977 года направил президенту Дж. Картеру два послания с настоятельной просьбой обратить внимание на нарушения прав человека в Советском Союзе и содействия в освобождении всех «узников совести»[1024]. В связи с этим обстоятельством внутри самой Администрации демократов наметился острый конфликт между госсекретарем Сайрусом Вэнсом, который считал главной внешнеполитической задачей США решение крупных военно-политических вопросов, и Збигневом Бжезинским, полагавшим, что правозащитная тематика важнее военно-политических проблем. Сам президент Дж. Картер частенько колебался между позициями своих главных внешнеполитических соратников, но все чаще и чаще стал склоняться к поддержке З. Бжезинского. А в целом, как писал тот же А. Ф. Добрынин, президент Дж. Картер был не в «состоянии дать твердое и последовательное направление» внешней политике США и в итоге «получалось как в известной басне Крылова: лебедь, рак и щука в одной упряжке»[1025].

Между тем, как считают целый ряд историков (А. И. Уткин, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков[1026]), возросшая гибкость военных доктрин, а также военно-технические достижения того времени предопределили возрастание интереса американских стратегов к идеям «управляемых конфликтов» и «ограниченных войн» в рамках новой военной доктрины «контрсилы». Более того, сразу после прихода к власти президента Дж. Картера в Вашингтоне особую популярность приобрела концепция «окна уязвимости», автором которой стал бывший заместитель главы Пентагона Пол Генри Нитце, вошедший в состав аналитической группы «Команда В», членами которой были Ричард Пайпс, Пол Вулфовиц, Дэниел Грэм, Джон Фогт и другие американские аналитики правого толка. Сама эта группа была создана еще Дж. Бушем как своеобразная команда «сторонних экспертов» при ЦРУ, которая должна была предлагать альтернативные оценки и заключения по ключевым проблема внешней политики США[1027]. Почти все члены этой группы были убеждены в том, что ЦРУ неверно оценивает военный и особенно ядерный потенциал Советского Союза, который обладал существенным превосходством над США, а также его новейшую военную доктрину «победоносной ядерной войны». Отсюда следовал вывод о том, что Администрация Дж. Картера должна немедленно принять решительные меры для наращивания военного потенциала США, способного противостоять всем угрозам, исходящим от главного геополитического противника, то есть от СССР.

Одновременно Конгресс США принял специальную резолюцию, по которой Администрация Дж. Картера была обязана при заключении новых соглашений, связанных с контролем над вооружениями, добиваться численного равенства всех показателей американских и советских стратегических вооружений.

Кстати, судя по очень обстоятельным мемуарам А. Ф. Добрынина, по факту ревизия Владивостокских договоренностей началась еще при Дж. Форде в 1976 году, когда на одном из заседаний Совета национальной безопасности глава Пентагона Д. Рамсфельд жестко схлестнулся с госсекретарем Г. Киссинджером по поводу ратификации соглашений ОСВ-2[1028]. В феврале и марте 1976 года Дж. Форд попытался «спасти» Владивостокские договоренности и в личных посланиях Л. И. Брежневу предложил выделить в отдельный «пакет» договор по ТУ-22М («Бэкфайер») и крылатым ракетам и ратифицировать их. Однако советский лидер отклонил эту идею. Более того, в своем апрельском письме он прямо попенял Дж. Форду, что «особенности внутренней предвыборной ситуации в США не могут служить оправданием для того, чтобы ставить под удар все большое и ценное, что удалось с большим трудом достичь в советско-американских отношениях»[1029].

В конце января и начале февраля 1977 года Дж. Картер и Л. И. Брежнев обменялись взаимными посланиями по поводу дальнейших шагов в советско-американских отношениях, а уже в конце марта в Москву для переговоров с высшим советским руководством прилетел новый госсекретарь Сайрус Вэнс, который дважды — 28 и 30 марта — встречался с Л. И. Брежневым[1030]. Однако этот визит завершился провалом, поскольку Москва расценила предложения американской стороны как ревизию Владивостокских соглашений и попытку силового давления со стороны США. Об этом, кстати, буквально за месяц до визита С. Вэнса говорили и в Политбюро, где обсуждалась совместная записка А. А. Громыко, Д. Ф. Устинова и Ю. В. Андропова по этому вопросу. В связи с этим обстоятельством в начале июля 1977 года Кремль отверг предложение американской стороны о личной встрече Л. И. Брежнева и Дж. Картера.

Небольшой прогресс по ОСВ-2 произошел только в конце сентября 1977 года в ходе переговоров Дж. Картера, С. Вэнса и З. Бжезинского с А. А. Громыко и Г. М. Корниенко в Нью-Йорке, куда советская делегация прибыла на сессию Генеральной ассамблеи ООН. Во время данной встречи удалось решить два вопроса: 1) согласовать позиции по тяжелым бомбардировщикам и крылатым ракетам и 2) пролонгировать договор ОСВ-1, срок действия которого истекал в октябре этого года, до заключения нового договора ОСВ-2. Но затем переговоры вновь зашли в тупик во многом из-за того, что Дж. Картер, отвечая на дружеский совет Г. Киссинджера продолжить их прежний курс в отношениях с Москвой, заявил ему, что «пойдет своим собственным путем в переговорах с русскими»[1031]. Правда, этот путь во многом стал определять З. Бжезинский, который, в отличие от того же С. Вэнса, страдал пещерным антикоммунизмом и плохо разбирался в тонкостях переговорного процесса по ОСВ-2. Кроме того, надо иметь в виду, что новая американская Администрация стала прямо увязывать прогресс в переговорах по ОСВ-2 с ситуацией в Анголе, Эфиопии и на Ближнем Востоке, даже настаивая на восстановлении дипотношений между Москвой и Тель-Авивом. Однако против последнего в категорической форме выступали многие члены Политбюро, особенно А. А. Громыко и М. А. Суслов, а также курируемый им Международный отдел ЦК во главе с Б. Н. Пономаревым.

В конце февраля 1978 года Л. И. Брежнев направил Дж. Картеру очередное послание, в котором посетовал «на отсутствие движения в решении наиболее актуальных вопросов советско-американских отношений». А в марте того же года А. Гарриман сообщил А. Ф. Добрынину, что Дж. Картер «никак не может пробить дорогу к искреннему диалогу с русскими», а С. Вэнсу «приходится то и дело поправлять разные эскапады Бжезинского», но «у него не хватает характера отстаивать свою точку зрения»[1032]. Более того, как справедливо отметили ряд историков (Н. В. Павлов, А. А. Новиков, А. В. Шубин), тогда же у Дж. Картера возникли серьезные разногласия и с лидерами ряда европейских держав, прежде всего с канцлером Г. Шмидтом, который считал, что за столом переговоров по ОСВ-2 есть возможность «разменять» новейшее нейтронное оружие США на советские ракеты «Пионер» (СС-20), размещение которых в Европе крайне напугало Бонн[1033]. Однако этот план германского канцлера потерпел фиаско из-за нерешительности Дж. Картера, который в начале апреля 1978 года вопреки совету С. Вэнса, З. Бжезинского и главы Пентагона Гарольда Брауна отказался от производства нейтронного оружия.

Между тем 20–22 апреля 1978 года по договоренности с Дж. Картером С. Вэнс побывал в Москве, где по личному указанию генсека ему был оказан самый благожелательный прием как «человеку порядочному, стремящемуся к нахождению взаимных компромиссов». Но его переговоры с Л. И. Брежневым и А. А. Громыко по ОСВ-2 вновь не смогли решить главных разногласий, хотя имели все же небольшой прогресс, поскольку Москва согласилась «понизить владивостокские уровни» и дополнительно утилизировать несколько десятков своих ракет. Но в США это не оценили, поскольку из-за событий в Африке там начался очередной виток антисоветской истерии. Одновременно достоянием общественности стал давний конфликт С. Вэнса и 3. Бжезинского, который в конце мая побывал в Пекине и после своих переговоров с Хуа Гофэном и Дэн Сяопином уговорил Дж. Картера активизировать отношения с китайцами на антисоветской основе. В Москве все это не осталось без ответа, и 25 июня 1978 года было озвучено официальное Заявление советской стороны, в котором говорилось, что «в последнее время в США, причем на самом высоком уровне и в довольно циничной форме», стали предприниматься «попытки разыграть “китайскую карту” против СССР», что носит опасный и близорукий характер[1034].

Тем временем в конце мая 1978 года в Вашингтоне состоялась встреча Дж. Картера и С. Вэнса с А. А. Громыко, который заявил американцам, что Москва готова пойти на уступку и «заморозить» количество боеголовок на советских ракетах «Сатана» (СС-18). Однако вместо содержательного разговора по этой теме американский президент вновь затянул бесплодный разговор на тему прав человека, чем, как утверждает А. Ф. Добрынин, довел до ручки известного своей выдержкой А. А. Громыко, который уже в посольстве «выругался по адресу Картера»[1035]. А спустя всего два дня С. Вэнс направил Дж. Картеру свой «меморандум» с просьбой «обсудить отношения США с СССР с учетом того, что в Администрации существуют две различные точки зрения на этот счет». Но его послание осталось без ответа, зато в начале июня, находясь в Военно-морской академии в Аннаполисе, Дж. Картер выступил с путаной речью, которую в Москве расценили как факт того, что президент «склоняется скорее к конфронтации, чем к разрядке». Да и в самих США ряд известных членов «Комитета в поддержку согласия между Востоком и Западом», в том числе Д. Кеннан, Д. У. Фулбрайт, Д. Гэлбрейт и Д. М. Кендалл, в своем заявлении выразили «огромное разочарование» речью президента страны. Кроме того, надо иметь в виду, что масла в огонь подлили и события в Иране, которые даже вынудили Л. И. Брежнева направить специальное послание в Вашингтон.

Некоторые подвижки по ОСВ-2 и организации личной встречи глав СССР и США наметились только в октябре 1978 года после взаимных визитов С. Вэнса и А. А. Громыко в Москву и Вашингтон. Однако, когда С. Вэнс и А. А. Громыко в конце декабря встретились в Женеве для окончательной доработки договора по ОСВ-2, госсекретарь США по простому телефону получил прямое указание от З. Бжезинского договор не парафировать, что на всех участников встречи произвело «довольно неприятное впечатление»[1036]. Более того, через пару дней З. Бжезинский пригласил А. Ф. Добрынина в Белый дом и торжествующе объявил, что 1 января 1979 года США и КНР восстанавливают дипотношения, что было прямым вызовом Москве, о чем Л. И. Брежнев и указал в двух своих посланиях Дж. Картеру от 19 и 27 декабря.

Между тем в конце января — начале февраля 1979 года состоялся визит Дэн Сяопина в США, который прошел под знаком создания «единого фронта двух держав в борьбе против советского гегемонизма». Понятно, что все это лишь усугубляло противоречия в советско-американских отношениях, что серьезно обеспокоило самого Дж. Картера. И в конце февраля 1979 года он пригласил А. Ф. Добрынина на приватный разговор, который, по его оценке, показал, что американский президент уже «стал по-настоящему проявлять интерес к тому, чтобы в наших отношениях произошел положительный сдвиг». В результате вскоре начался интенсивный переговорный процесс по подготовке встречи в верхах, в ходе которого состоялось более 20 рабочих встреч А. Ф. Добрынина и С. Вэнса, которые смогли найти все «развязки» по ОСВ-2, в том числе по новым типам ракет и телеметрии их испытаний[1037].

Наконец, 15–18 июля 1979 года в Вене состоялась долгожданная советско-американская встреча в верхах. С советской стороны в ней приняли участие Л. И. Брежнев, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов, К. У. Черненко и Н. В. Огарков, а с американской — Дж. Картер, С. Вэнс, З. Бжезинский, Г. Браун и глава ОКНШ генерал Д. Джоунс. Главным конкретным результатом этого саммита стало подписание очередного советско-американского Договора «Об ограничении стратегических вооружений» (ОСВ-2), который установил равные предельные уровни всех средств доставки ядерного оружия. Отныне каждая сторона могла иметь не более 2400 единиц всех трех типов пусковых установок и средств доставки ядерного оружия, то есть МБР, БРПЛ и ТБ. При этом каждая из них имела право самостоятельно определять численность носителей каждого типа в пределах установленной квоты. Кроме того, было согласовано, что к началу января 1981 года общая численность пусковых установок и средств доставки ядерного оружия будет уменьшена до 2250 единиц, а в пределах этих лимитов каждой стороне разрешалось иметь не более 1320 баллистических ракет с РГЧ. Также обе стороны договорились не наращивать число боеголовок на имеющихся у них на вооружении всех типах ракет, что означало согласие Москвы и Вашингтона прекратить гонку вооружений в области создания и производства новых видов РГЧ. Вместе с договором ОСВ-2 был подписан Протокол о запрещении развертывания крылатых ракет наземного и морского базирования с радиусом действия свыше 600 км, а также установлен запрет на создание мобильных пусковых установок МБР. Вместе с тем за рамками этого договора остались крылатые ракеты средней дальности в Европе, что позднее приведет к острому конфликту между Москвой, Вашингтоном и Брюсселем из-за «евроракет».

Как позднее писал А. А. Громыко, «подписанный договор шел значительно дальше предшествовавшего ему временного соглашения (ОСВ-1), охватывая весь комплекс стратегических наступательных вооружений и перебрасывая мост к дальнейшему ограничению и сокращению ядерного оружия». Об этом в кулуарах встречи говорили не только лидеры двух стран, но также «С. Вэнс, не скрывавший своего большого удовлетворения подписанием Договора ОСВ-2», Д. Ф. Устинов, Г. Браун и Д. Джоунс. Однако, как заметил сам А. А. Громыко, «тогдашние заявления американской стороны, сделанные в значительной мере под влиянием эмоций, не давали еще оснований строить надежные прогнозы относительно будущих переговоров по ядерному оружию»[1038]. Более того, посол А. Ф. Добрынин, вторя ему, написал, что достигнутые договоренности «были оплачены дорогой ценой», так как за прошедшие пять лет было «потеряно драгоценное время» и «прошедшая эрозия политической и общественной поддержки этого договора в самих США привела к тому, что он так и не был ратифицирован»[1039].

Помимо главного вопроса, Л. И. Брежнев и Дж. Картер обсуждали и другие проблемы, в частности ситуацию в Европе, на Африканском континенте и на Ближнем Востоке, отношения с Китаем, что вызвало у Л. И. Брежнева особые эмоции, проблемы прав человека и торгово-экономические отношения между СССР и США. Однако никаких решений по этим вопросам принято не было из-за полной разности позиций по названным проблемам. Тем не менее Венская встреча завершилась на позитивной ноте и неожиданно-знаменитым поцелуем лидеров двух стран, инициатором которого, как это ни странно, стал вовсе не Л. И. Брежнев, а Дж. Картер[1040].

Между тем сразу после окончания Венского саммита в США началась атака на ОСВ-2 со стороны влиятельных сенаторов, причем как республиканцев, так и демократов: Г. Бейкера, Г. Джексона, Э. Кеннеди, Э. Гарна и других. А сам Дж. Картер в годовщину подписания Хельсинкского акта выступил с резкой критикой в адрес Москвы по поводу нарушения прав человека в СССР. Все это, конечно, не осталось незамеченным в Кремле, и в начале августа 1979 года А. А. Громыко и Ю. В. Андропов направили совместную записку в Политбюро, где расценили речь американского президента как «шантаж», направленный на «выбивание уступок» по этому вопросу в обмен на ратификацию договора ОСВ-2 Конгрессом США. Более того, в сентябре 1979 года «масла в огонь» подлил скандал с так называемой советской бригадой на Кубе, сознательно раздутый сенатором Ф. Черчем, проигравшим праймериз Дж. Картеру еще в 1976 году. На самом деле эта «бригада» в составе 2600 советских офицеров была учебным Центром и находилась на Кубе еще с августа 1962 года.

Тем временем фокус советско-американских отношений вскоре был смещен в сторону «евроракет», оказавшихся за рамками договора ОСВ-2. По мнению целого ряда авторов (А. М. Александров-Агентов, А. Ф. Добрынин, А. В. Шубин, О. А. Вестад[1041]), эта проблема возникла еще в 1976 году из-за размещения в европейской части СССР новых советских ракет среднего радиуса действия «Пионер» (СС-20), которые вызвали настоящий переполох во всех столицах ведущих европейских держав, прежде всего в Бонне. Поэтому в связи с данным обстоятельством еще в январе 1979 года под нажимом американской стороны в Гваделупе состоялась встреча Дж. Картера, Г. Шмидта, В. Жискар д'Эстена и Дж. Каллагана, организатором которой стал сам З. Бжезинский, совершивший накануне секретные поездки в Бонн, Париж и Лондон. Итогом этой встречи стала негласная договоренность о размещении в Европе новых американских ракет средней дальности «Першинг-2» и «Томагавк».

Между тем пока Вашингтон еще не принял окончательного решения по новым ракетам в Европе, канцлер Г. Шмидт летом 1979 года на пути из Бонна в Токио вновь попытался «образумить» Москву и на переговорах с премьером А. Н. Косыгиным заявил ему: если Москва «раскроет карты», из которых будет видно, что она «не станет развертывать больше ракет СС-20 (в пересчете на боеголовки), чем было ракет СС-4 и СС-5, а еще лучше — ограничится несколько меньшим числом новых ракет, то тогда озабоченность европейцев, как и вопрос о размещении новых американских ракет в Европе, будет снята». Но при обсуждении этого вопроса на Политбюро А. А. Громыко «отмолчался», а маршал Д. Ф. Устинов выступил против данного предложения германского канцлера, заявив, что «что НАТО все равно разместит в Европе свои новые ядерные ракеты средней дальности» и «мы опять будем плестись в хвосте», и эту позицию министра обороны поддержали большинство членов высшего руководства страны[1042].

Вместе с тем в самом начале октября 1979 года, находясь с визитом в ГДР, советский лидер подверг резкой критике планы размещения в Европе американских ракет «Першинг-2», которые нарушают сложившийся баланс сил. В ответ он предложил сократить часть советских ракет и численность Группы советских войск в Германии на 20 тыс. человек и 1 тыс. танков. Но этот жест доброй воли буквально через три дня был отвергнут самим Дж. Картером. При этом С. Вэнс и З. Бжезинский, объясняя А. Ф. Добрынину мотивы такого поведения своего шефа, заявили, что оно вызвано не только военными, но и политическими соображениями, а именно укрепления позиций США в НАТО.

12 декабря 1979 года на саммите в Брюсселе было принято «двойное решение» НАТО, которое, с одной стороны, означало ликвидацию диспаритета в ракетах средней дальности в Европе, а с другой стороны, начало новых переговоров с Москвой о взаимном снижении уровня вооружений этого класса ракет. Одновременно с «двойным решением» было также заявлено об одностороннем выводе с территории Западной Европы 1 тыс. боеголовок с ядерной начинкой и сделаны новые предложения по активизации процесса в рамках СБСЕ и разоруженческого диалога в рамках Венских переговоров по сокращению обычных вооруженных сил и вооружений в Европе. Однако по факту это решение означало, что на территории Западной Европы в недалеком будущем будут размещены 108 баллистических ядерных ракет «Першинг-2» и 464 крылатых ракеты «Томагавк». Более того, тогда же Дж. Картер заявил о том, что военные расходы на будущий 1981 год будут увеличены на 20 млрд и превысят 159 млрд долларов, что стало беспрецедентным шагом в гонке вооружений в мирное время[1043].

Как уверяют многие мемуаристы, «двойное решение» НАТО очень серьезно разозлило советское руководство, которое стало более «враждебно относиться к Картеру и его Администрации». Более того, в своем заявлении от 3 января 1980 года Москва прямо заявила, что «попытка разговаривать с ней с позиции силы бесперспективна» и что она готова сесть за стол переговоров только после отмены данного решения.

Но уже в начале января 1980 года под предлогом «вторжения» советских войск в Афганистан Администрация Дж. Картера пошла на сознательное и резкое обострение отношений с СССР. Как считают многие эксперты, «этот поворот в политике США вызревал на протяжении нескольких лет», а его катализатором «послужила президентская предвыборная кампания». Первым очевидным звонком такого обострения стал отказ Вашингтона от ратификации договора ОСВ-2 на неопределенное время. Вторым звонком стала речь Дж. Картера, получившая название «Доктрина Картера», в которой он заявил, что «любая попытка внешних сил установить контроль над Персидским заливом будет рассматриваться как посягательство на важнейшие интересы США» и пресекаться всеми доступными средствами, включая военную силу. Наконец, третьим звонком стала полная победа «ястреба» З. Бжезинского над «голубем» С. Вэнсом, который в самом конце апреля 1980 года досрочно ушел в отставку, чего не делал ни один его предшественник на этом посту за последние 60 лет. Новым главой американского Госдепа стал сенатор Эдмунд Маски, который в силу объективных причин уже ничем не отличился на этом посту.

Между тем фактическим руководителем внешней политики Вашингтона стал З. Бжезинский, который принялся очень активно разыгрывать «афганскую карту» и сколачивать новый антисоветский фронт. Из рассекреченных архивов СНБ США стало очевидно, что именно он убедил Дж. Картера в том, что Кремль якобы сколачивает на Среднем Востоке «антиамериканскую ось» Москва — Дели — Кабул. Для противодействия этому необходимо срочно создать новую «антисоветскую ось» в составе Вашингтона, Пекина, Джелалабада, Эр-Рияда и Тегерана после примирения с ним[1044]. Как уверяет тот же А. Ф. Добрынин, вернувшись в конце января 1980 года из отпуска в Вашингтон, он был удивлен «небывалым размахом разнузданной антисоветской вакханалии» и «особенно одержимостью» Дж. Картера в этом вопросе.

Между тем европейские союзники США не так остро восприняли ситуацию с Афганистаном. Более того, явно в пику Дж. Картеру, с которым у Г. Шмидта и В. Жискар д'Эстена были очень натянутые отношения, они инициировали личные встречи с Л. И. Брежневым, которые прошли в мае и июне 1980 года в Варшаве и Москве. Тогда же, в середине мая 1980 года, в Вене состоялась встреча А. А. Громыко с новым госсекретарем Э. Маски, но она завершилась ничем, поскольку американская сторона продолжала активно продвигать идею З. Бжезинского о том, что только вывод всех советских войск из Афганистана сможет «разморозить» отношения между Вашингтоном и Москвой.

А тем временем в июне и июле 1980 года Дж. Картер вместе с З. Бжезинским состряпали целых пять Директив под № 18, 41, 53, 58 и 59 про «новую ядерную стратегию США», которую сами американские газеты оценили как повышение уровня «ядерного устрашения» СССР, что по факту было очередным военным психозом, сравнимым со временами маккартизма. Вместе с тем Москва не теряла надежд образумить вашингтонских «ястребов», и в августе 1980 года, после детального обсуждения состояния советско-американских отношений на Политбюро, Л. И. Брежнев направил Дж. Картеру новое личное послание по вопросу ратификации договора ОСВ-2 и взаимного сокращения ракет средней дальности в Европе. Однако поезд уже ушел, антисоветская истерия в новой президентской гонке набирала обороты. Дж. Картер очень рассчитывал вновь занять Белый дом, но этому так и не суждено было сбыться. 4 ноября 1980 года выборы выиграл республиканец Рональд Рейган, который через 2,5 месяца и займет Белый дом.

В связи с этим обстоятельством 17 ноября А. А. Громыко и Ю. В. Андропов направили в Политбюро новую совместную записку, в которой содержалось предложение «предпринять шаги по установлению неофициальных связей с окружением Рейгана для изучения лиц, которые, возможно, займут посты в его Администрации, и выявления их взглядов на внешние проблемы, особенно на отношения с СССР». Политбюро одобрило эту записку, и сразу после этого советскому послу А. Ф. Добрынину были даны все необходимые указания на сей счет[1045].

Особой страницей в истории брежневского правления стала Афганская война (1979–1989), вокруг которой до сих пор идут горячие споры. Сами истоки этой войны многие авторы ищут в июльских событиях 1973 года, когда в Кабуле произошел государственный переворот, в результате которого от власти был отстранен король Мухаммед Захир-шах, который тогда находился с визитом в Италии, и к власти пришло антимонархическое правительство, объявившее Афганистан республикой. Главой этой республики стал глава правительства, кузен низложенного монарха сардар Мухаммед Дауд, которого в ближайшем окружении бывшего короля называли «бешеный принц». Его неплохо знали в Москве, поскольку в 1953–1963 годах в королевском правительстве он занимал посты премьер-министра и министра национальной обороны[1046]. Через два месяца после этих событий, 11 сентября 1973 года, Л. И. Брежнев, находясь на отдыхе в Крыму, встретился с его младшим братом Мохаммадом Наим Ханом, которого также неплохо знали в Москве, поскольку, будучи в те же годы министром иностранных дел Афганистана, он приезжал в советскую столицу и встречался с Н. С. Хрущевым и другими советскими вождями. На сей раз между ним и Л. И. Брежневым состоялась довольно обстоятельная беседа, содержание которой советский генсек даже кратко изложил в своем личном дневнике[1047].

Конечно, в Москве прекрасно сознавали, что новый режим в Афганистане, созданный М. Даудом, носит ярко выраженный авторитарный характер, так как сразу после переворота были распущены Маджлесе мелли (парламент) и Верховный суд, а также запрещена деятельность всех политических партий. При этом официальной идеологией даудовского режима была провозглашена «народно-национальная теория революции», которая, по мнению профессора М. Ф. Слинкина, являла собой причудливую смесь прежних «монархических идей», то есть национализма, пуштунизма, афганства, исламизма, патернализма и антиколониализма и идей «экономического социализма»[1048]. Оказавшись на вершине власти, М. Дауд первоначально стал опираться на леворадикальное крыло армейских офицеров и интеллигенции, составивших половину членов всего Центрального Комитета Республики Афганистан. Однако уже весной 1974 года он начал чистку всего госаппарата от леворадикальных элементов и вскоре объявил любую оппозицию вне закона. Одновременно он приступил и к пересмотру внешнеполитического курса, пойдя на расширение контактов с Ираном, Пакистаном, Египтом и Саудовской Аравией, то есть всеми теми странами, у которых с Москвой было немало острых проблем. Однако самое главное состояло в том, что вопреки своим же многолетним убеждениям «о единстве всей пуштунской нации» он пошел на признание «линии Дюранда», созданной британцами еще в 1893 году, в качестве государственной границы между Пакистаном и Афганистаном, чем, по сути, подписал себе смертный приговор[1049].

В середине апреля 1978 года в Кабуле прошла масштабная антидаудовская акция, которая подвигла М. Дауда отдать приказ об аресте всех организаторов этой демонстрации, в том числе лидеров Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) Нур Мухаммеда Тараки, Бабрака Кармаля, Хафизуллы Амина, Шах Вали и ряда других. В ответ на это утром 27 апреля 1978 года ряд батальонов 4-й танковой бригады во главе с М. А. Ватанджаром, С. Д. Таруном, Н. Мухаммадом, Ш. Маздурьяром и А. Джаном взяли в кольцо президентский (бывший королевский) дворец Apг и обстреляли его[1050]. Одновременно удар по президентскому дворцу нанесла авиагруппа, которой командовали Абдул Кадыр и Саид Гулябзой. Его осада продолжалась почти целые сутки, а ранним утром 28 апреля во дворец прибыла делегация восставших офицеров во главе М. Имамуддином, которая предъявила ультиматум М. Дауду и потребовала от него немедленно уйти в отставку. Однако в ответ на ультиматум президент начал сразу стрелять по «парламентерам» и был тут же убит ответным огнем. Всего же в завязавшейся перестрелке, по разным оценкам, погибли от 18 до 30 членов его семьи, включая младшего брата Мухаммада Наима.

Новый военный переворот, который сразу обозвали Апрельской (Саурской) революцией, стал полнейшей неожиданностью для Москвы, о его подготовке ничего не знали ни советский посол в Кабуле Александр Михайлович Пузанов, ни главный военный советник генерал-лейтенант Лев Николаевич Горелов[1051]. В результате «революции» власть в Кабуле перешла к лидерам НДПА, заявившим об образовании Демократической Республики Афганистан (ДРА), высшим органом которой стал Революционный Совет во главе с Генеральным секретарем ЦК НДПА Нуром Мохаммедом Тараки. Между тем вскоре стало очевидно, что старые разногласия в руководстве НДПА, которые еще 10 лет назад привели к ее расколу на две крупные фракции — «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя») — никуда не делись. Более того, этот раскол стал только нарастать, что грозило обернуться кровавой внутрипартийной борьбой. Этого Москва, конечно, никак не могла допустить, поэтому от греха подальше лидер более умеренной фракции «Парчам» Б. Кармаль, якобы готовивший очередной переворот, в начале июля 1978 года был сослан послом в Прагу, а вожди более радикальной фракции «Хальк» Н. М. Тараки и Х. Амин поделили между собой высшую власть. Первый стал премьер-министром, а второй — вице-премьером и министром иностранных дел ДРА[1052].

Сразу же после прихода к власти Н. М. Тараки объявил, что отношения с Советским Союзом, основанные на принципах «братства и революционной солидарности», являются приоритетом во внешней политике ДРА. Поэтому практически сразу после Апрельской революции между Москвой и Кабулом были установлены первые рабочие контакты, в том числе по линии спецслужб. Советскому руководству было крайне важно знать, с кем ему предстоит иметь дело, поэтому уже в июле 1978 года в Кабул была направлена группа офицеров и генералов, которую возглавил заместитель председателя КГБ, начальник Первого Главного управления генерал-лейтенант В. А. Крючков[1053]. В ходе нескольких личных встреч с руководством страны у него сложились разные впечатления о них. Так, Н. М. Тараки он оценил как «широко образованного, с большим жизненным опытом и недюжинным умом человека», который, увы, страдал «политической близорукостью», потерявшим чувство реальности. А X. Амина он, напротив, посчитал очень энергичным, хитрым и авторитарным человеком, способным «пролить реки крови» и «наломать дров». Между тем несколько иную оценку X. Амину давал тогдашний главный военный советник в Кабуле генерал-лейтенант Л. Н. Горелов, который считал его чрезвычайно работоспособным, образованным и умным человеком, который де-факто вел текущую и кадровую работу в стране и пользовался огромной популярностью в армейских кругах. Аналогичную оценку X. Амину давал и советник главы ГлавПУРа афганской армии генерал-майор В. П. Заплатин[1054].

Между тем в Москве продолжали проявлять осторожность в отношении нового кабульского режима, и поэтому все контакты на межгосударственном уровне носили минимальный характер, не поднимаясь выше традиционных дипломатических каналов. Однако уже 22 сентября 1978 года Л. И. Брежнев, находясь с очередным визитом в Баку, в своем выступлении впервые заявил о полной поддержке нового кабульского режима, и очень скоро советский посол А. М. Пузанов получил прямое указание Москвы «обсудить с тов. Н. М. Тараки и X. Амином вопрос о заключении нового межгосударственного договора», а также расширении экономического и военного сотрудничества двух стран.

4-7 декабря 1978 года состоялся официальный визит в Москву афганской партийно-правительственной делегации во главе с Нур Мухаммедом Тараки, в ходе которого он подписал с Л. И. Брежневым очередной «Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА» сроком на 20 лет. Как полагают многие авторы, особое значение в этом договоре имела 4-я статья, где было указано, что «высокие договаривающиеся стороны, действуя в духе традиций дружбы и добрососедства… будут предпринимать соответствующие меры в целях обеспечения безопасности, независимости и территориальной целостности обеих стран» и «в интересах укрепления обороноспособности… будут продолжать развивать сотрудничество в военной области на основе соответствующих соглашений». Именно эта статья впоследствии и послужила юридической основой для ввода Ограниченного контингента советских войск в Афганистан.

Как утверждают ряд осведомленных авторов, в частности Г. М. Корниенко, бывший в ту пору заместителем министра иностранных дел, ряд партийных идеологов, прежде всего М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев, спали и видели, как бы превратить Афганистан во «вторую Монголию» и стабилизирующий фактор для всей Центральной Азии[1055]. Однако, как и следовало ожидать, все эти надежды оказались несбыточными по целому ряду причин, прежде всего из-за радикальной земельной реформы и очередного обострения внутрипартийной борьбы, что и привело к возникновению Гражданской войны в стране[1056]. На обострение борьбы внутри НДПА обратили внимание и в Москве. Именно тогда А. А. Громыко, Ю. В. Андропов, Д. Ф. Устинов и Б. Н. Пономарев направили в Политбюро ЦК записку «О нашей дальнейшей линии в связи с положением в Афганистане», где отметили, что «НДПА остается не только малочисленной, но и серьезно ослабленной в результате внутрипартийной борьбы между группировками «Хальк» и «Парчам». Наиболее видные руководители второй группировки «либо уничтожены, либо отстранены от партийной работы, изгнаны из армии и госаппарата, а некоторые из них оказались за границей в положении политэмигрантов»[1057]. И действительно, еще в октябре 1978 года Б. Кармаль и другие его коллеги из фракции «Парчам» были смещены с своих посольских постов в зарубежных странах и, получив статус политэмигрантов, осели в Праге или Белграде. А уже в конце ноября на Пленуме ЦК НДПА Н. М. Тараки выступил с большим докладом, в котором заявил об успешном разгроме «контрреволюционного заговора ставленников империализма» и связанных с ними «левых экстремистов и узколобых националистов» и выводе из состава ЦК и исключении из партии Б. Кармаля, Н. А. Нура, С. А. Кештманда, А. Ратебзада, М. Барьялая, А. Вакиля, М. Наджибуллы и А. Кадыра[1058].

Между тем еще в мае 1978 года на территорию Афганистана из соседнего Пакистана вторглись вооруженные отряды Исламской партии Афганистана, которую возглавил Гульбеддин Хекматияр, а в июне того же года произошли первые вооруженные выступления против центральных властей в провинциях Бадахшан, Бамиан, Кунар, Пактия и Нангархар. Затем в начале октября 1978 года вспыхнул вооруженный мятеж в Нуристане, а в марте 1979 года такие же мятежи полыхнули в Баглане, Урузгане, Фарахе, Бадсиге и особенно крупный в Герате, где восстала 17-я дивизия. По сути, именно события в Герате и стали непосредственным поводом для вовлечения Советского Союза во внутренний афганский конфликт.

Надо сказать, что за последние три десятка лет вышло огромное количество разных публикаций, как мемуаров, так и научных работ, в которых довольно подробно разбираются и предыстория, и обстоятельства ввода советских войск в Афганистан[1059], поэтому на этой теме нет особой нужды останавливаться на страницах именно этой книги. Вместе с тем хотелось бы особо сказать, что, вопреки расхожей версии, Л. И. Брежнев не был сторонним наблюдателем всех этих событий и жертвой коварного «триумвирата» в составе Ю. В. Андропова, Д. Ф. Устинова и А. А. Громыко, которые якобы реально управляли страной три последних года его жизни. Даже судя по его дневнику, генсек был довольно активно вовлечен во все внешнеполитические дела[1060], хотя это вовсе не исключало того, что те же Ю. В. Андропов или Д. Ф. Устинов манипулировали им, давая точечную информацию в нужном им ключе.

Как теперь стало известно, ситуацию в Афганистане, в том числе в Герате, на Политбюро ЦК стали обсуждать еще 17 марта 1979 года. А на следующий день Н. М. Тараки срочно связался по телефону с А. Н. Косыгиным и попросил его ввести в Афганистан советские войска, но получил отказ и приглашение немедленно прибыть для консультаций в Москву. В тот же день обострение ситуация в Афганистане вновь обсуждалось на заседании Политбюро ЦК, где все его участники, в том числе А. Н. Косыгин, Ю. В. Андропов, А. П. Кириленко, Д. Ф. Устинов, А. А. Громыко и К. У. Черненко, единогласно высказались против ввода советских войск[1061]. На следующий день этот же вопрос обсуждали уже с участием Л. И. Брежнева, который, подводя итог состоявшейся дискуссии, заявил, что товарищи по Политбюро приняли правильное решение. А 20 марта с этой позицией высшего советского руководства был ознакомлен и прилетевший с секретным визитом в Москву Н. М. Тараки, которого сначала принял А. Н. Косыгин, а затем и сам Л. И. Брежнев[1062]. В ходе состоявшихся бесед они заявили ему, что «вопрос о вводе войск рассматривался нами со всех сторон, мы тщательно изучали все аспекты этой акции и пришли к выводу о том, что если ввести наши войска, то обстановка в вашей стране не только не улучшится, а наоборот, осложнится», более того, «это сыграет лишь на руку врагам — и вашим, и нашим», поэтому нам «хотелось бы надеяться, что вы с пониманием отнесетесь к нашим соображениям». Хотя при этом отказ ввести войска Москва «компенсировала» значительной военной помощью на общую сумму в 53 млн рублей, что в реальном выражении означало то, что она на безвозмездной основе поставит Кабулу 48 тыс. единиц стрелкового оружия, 1 тыс. гранатометов, 680 авиабомб и 140 орудий и минометов[1063]. Кроме того, Кабулу был выделен огромный кредит в размере 200 млн рублей на экономические цели, и в результате, по утверждению О. А. Вестада, Афганистан стал теперь получать больше советской помощи, чем любая другая страна в мире[1064].

Тогда же, в марте 1979 года, была создана особая Комиссии Политбюро ЦК по Афганистану, в состав которой вошли ее глава А. А. Громыко, М. А. Суслов, Ю. В. Андропов, Д. Ф. Устинов, В. Н. Пономарев и заместитель председателя Совета Министров СССР И. В. Архипов[1065]. Именно по ее предложению 12 апреля Политбюро ЦК принимает очередной документ «О нашей дальнейшей линии в связи с положением в Афганистане», в котором было сказано, что «наше решение воздержаться от удовлетворения просьбы руководства ДРА о переброске в Герат советских воинских частей было совершенно правильным. Этой линии следует придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений в Афганистане, исключить которые не приходится»[1066].

Между тем высшему советскому руководству стало совершенно очевидно, что столь радикальная политика правительства Н. М. Тараки и Х. Амина будет и дальше вести к эскалации Гражданской войны в стране. Поэтому в Москве было принято решение попытаться убедить Н. М. Тараки переформатировать свое правительство и ввести в его состав ряд «парчамистов» и представителей свергнутого режима. Вопрос этот был настолько серьезен, что в начале августа 1979 года для его обсуждения в Кабул прилетел кандидат в члены Политбюро секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарев. Однако он так и не смог убедить Н. М. Тараки в необходимости перемен[1067]. Не удалось это сделать и его заместителю Ростиславу Александровичу Ульяновскому, который так же, как его непосредственный начальник, был давним сотрудником Коминтерна и признанным знатоком Ближнего и Среднего Востока.

Тем временем в самом Кабуле резко обострилась борьба за власть между Н. М. Тараки и X. Амином, которая выплеснулась наружу всего через один месяц. В начале сентября 1979 года Н. М. Тараки совместно с министрами иностранных дел и информации Шахом Вали и Мухаммадом Катавази, а также начальником Управления внутренней контрразведки Азизом Ахмадом Акбари улетел в Гавану для участия в VI Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран. А 10 сентября по пути из Гаваны домой он сделал короткую остановку в Москве, где встретился с Л. И. Брежневым, А. А. Громыко и А. М. Александровым-Агентовым[1068]. Содержание этой беседы до сих пор не вполне ясно. Например, генерал Л. Н. Горелов в своем интервью уверял, что во время разговора Н. М. Тараки было предложено уступить X. Амину пост главы государства, а самому сохранить за собой только пост генсека НДПА[1069]. Полковник М. Ф. Слинкин и генерал В. П. Заплатин, напротив, говорят о том, что Н. М. Тараки жаловался на Х. Амина и, тайно встретившись с Б. Кармалем, которого специально привезли в Москву, заручился его поддержкой в вопросе отстранения X. Амина от власти и назначения его вторым человеком в стране[1070]. И, наконец, генерал А. А. Ляховский повествует о том, что во время этого разговора Л. И. Брежнев и Ю. В. Андропов предупредили дорогого гостя «о неблаговидном поведении Х. Амина», который, пользуясь его отсутствием в стране, фактически отстранил от должностей самых верных и преданных ему людей. В связи с этим обстоятельством советские вожди даже намеривались направить для его охраны 154-й мусульманский батальон во главе с майором Х. Т. Халбаевым, но затем отказались от этой затеи, так как глава КГБ заявил, что в ближайшее время Х. Амин будет нейтрализован[1071].

Тем временем, воспользовавшись отсутствием Н. М. Тараки, Х. Амин провел подготовительные мероприятия по захвату власти в стране и после его прилета в Кабул в ультимативной форме потребовал убрать с государственных постов его ближайших соратников («четверку») в составе М. А. Ватанджара, А. Сарвари, Ш. Маздурьяра и С. М. Гулябзоя. Однако он отверг этот ультиматум и пригласил X. Амина на разговор в свою резиденцию, сообщив ему, что у него находятся генерал армии И. Г. Павловский и посол А. М. Пузанов[1072]. По всей видимости, Н. М. Тараки хотел обсудить с ним личное послание Л. И. Брежнева, в котором советский лидер призвал их прекратить взаимную вражду, но, когда Х. Амин прибыл в резиденцию Н. М. Тараки, произошла очень странная перестрелка, в ходе которой он получил легкое ранение, а глава президентской службы безопасности подполковник С. Д. Тарун был убит.

Далее события стали развиваться в стремительном темпе. Поздним вечером 14 сентября 1979 года по приказу начальника Генерального штаба генерала М. Якуба войска Кабульского гарнизона вошли в центр столицы и, взяв под контроль правительственные объекты, фактически блокировали резиденцию Н. М. Тараки. Одновременно Х. Амин провел заседание Политбюро ЦК НДПА, а уже утром 15 сентября под председательством министра иностранных дел и секретаря ЦК Шах Вали прошел чрезвычайный Пленум ЦК, на котором Н. М. Тараки и все его соратники из «банды четырех», которых к тому времени срочно эвакуировали в Москву, были сняты со своих министерских постов и исключены из партии. Сам Н. М. Тараки был обвинен в организации покушения на Х. Амина, отправлен в отставку и заключен под домашний арест, а новым генсеком ЦК, председателем Революционного совета и премьер-министром ДРА стал Хафизулла Амин.

Между тем в тот же день 15 сентября советским представителям в Кабуле за подписью А. А. Громыко была направлена шифровка, в которой говорилось, что «признано целесообразным, считаясь с реальным положением дел, как оно сейчас складывается в Афганистане, не отказываться иметь дело с X. Амином и возглавляемым им руководством. При этом необходимо всячески удерживать X. Амина от репрессий против сторонников Н. М. Тараки и других неугодных ему лиц, не являющихся врагами революции. Одновременно необходимо использовать контакты с X. Амином для дальнейшего выявления его политического лица и намерений»[1073].

Однако уже 9 октября 1979 года Н. М. Тараки был задушен в своем дворце, где он находился под домашним арестом. Судя по материалам следствия, эту акцию по приказу Х. Амина и М. Якуба осуществили несколько офицеров из их окружения, в частности начальник президентской гвардии майор Джандад, глава службы безопасности капитан Абдул Хадуд и командир роты охраны старший лейтенант Мохаммад Экбаль. Как только известие об этом пришло в Москву, то, по свидетельству А. А. Громыко, «этот кровавый акт произвел потрясающее впечатление на все советское руководство» и прежде всего на Л. И. Брежнева, который «особенно тяжело переживал его гибель»[1074]. Об этом же позднее в своих мемуарах писал и В. Жискар д'Эстен, поведавший о том, что в мае 1980 года во время приватной беседы Л. И. Брежнев сообщил ему: «Президент Тараки был моим другом. Он приезжал ко мне в сентябре. После возвращения Амин его убил. Это настоящая провокация. Это я ему не мог простить»[1075].

Естественно, Х. Амин об этом не знал и, всячески стараясь доказать свою лояльность Москве, слал туда телеграмму за телеграммой, в которых просил Л. И. Брежнева принять его. Однако отныне Х. Амин стал рассматриваться в Кремле не как «товарищ по совместной борьбе за торжество социализма», а как коварный убийца, способный на любое преступление. Более того, целый ряд авторов говорят о том, что именно убийство Н. М. Тараки «спровоцировало перелом, который в конечном итоге привел к принятию решения о вводе войск в Афганистан»[1076]. Вероятно, именно тогда органы госбезопасности стали срочно искать доказательства связи Х. Амина с зарубежными спецслужбами, прежде всего с ЦРУ, тем более что еще в студенческие годы он обучался в колледже при Колумбийском университете, а затем вторично ездил в США для получения степени доктора философии[1077]. Хотя генералы Л. Н. Горелов и В. П. Заплатин, которые неплохо знали Х. Амина и не раз лично встречались с ним, убеждены в том, что он был абсолютно просоветским человеком. А все байки о его давнишних связях с ЦРУ были сочинены, в том числе не без участия Б. Кармаля, по личному указанию Ю. В. Андропова, которому нужно было найти очень веский повод для ввода советских войск в Афганистан. Вся эта «грязная» работа была поручена первому заместителю начальника ПГУ генерал-лейтенанту Борису Семеновичу Иванову, который еще в марте 1979 года был назначен руководителем Оперативной группы КГБ в ДРА[1078].

Таким образом, можно предположить, что уже в середине октября 1979 года Ю. В. Андропов стал готовить почву для нужного решения. Хотя, как уверяет Г. М. Корниенко, «мучительные размышления “тройки” (то есть А. А. Громыко, Ю. В. Андропова и Д. Ф. Устинова — Е. С.) над проблемой, вводить или не вводить войска, продолжались в течение октября, ноября и первой декады декабря»[1079]. Так, 29 октября в ответ на послание X. Амина от 22 октября с его очередной просьбой о визите в Москву для личных встреч и переговоров с Л. И. Брежневым и А. Н. Косыгиным, «четверка» (Ю. В. Андропов, Д. Ф. Устинов, А. А. Громыко и Б. Н. Пономарев) направила в Политбюро ЦК совместную записку, в которой было сказано, что, «исходя из необходимости сделать все возможное, чтобы не допустить победы контрреволюции в политической ориентации Амина на Запад, представляется целесообразным придерживаться следующей линии: 1) Продолжить активно работать с Амином и в целом с нынешним руководством НДПА и ДРА, не давая Амину поводов считать, что мы не доверяем ему и не желаем иметь с ним дело. Использовать контакты с Амином для оказания на него соответствующего влияния и одновременно для раскрытия его истинных намерений; 2) Всем находящимся в Афганистане советским воинским подразделениям (узел связи, парашютно-десантный батальон, транспортно-авиационные эскадрильи самолетов и вертолетов), а также отряду по охране советских учреждений продолжать выполнять поставленные задачи; 3) При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота X. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны». Причем, судя по дневнику самого Л. И. Брежнева, он трижды (30 октября, 11 и 22 ноября) лично встречался с Ю. В. Андроповым, А. А. Громыко и Д. Ф. Устиновым для «обмена мнением о положении в Афганистане», где «Амин расстреливает много кадров»[1080].

Между тем тот же Г. М. Корниенко отмечает, что вскоре Ю. В. Андропов все же «пошел на поводу у своего аппарата, преувеличивавшего, с одной стороны, опасность пребывания у власти Х. Амина, которого стали открыто изображать американским агентом», а с другой — возможности Москвы «по изменению ситуации там в желательном для него плане». Кроме того, «над Андроповым, Громыко, Устиновым и, думаю, в еще большей мере над Сусловым довлело нечто большее», чем забота о безопасности страны «в связи с их опасениями относительно возможностей замены просоветского режима в Кабуле проамериканским. Роковую роль сыграло идеологически обусловленное, по сути своей ложное представление, будто речь шла об опасности «потерять» не просто соседнюю, а «почти социалистическую» страну»[1081]. Именно тогда, как явствует из мемуаров многих авторов (В. Жискар д'Эстен, Ю. М. Воронцов, В. А. Меримский[1082]), под влиянием огромного потока информации, идущей прежде всего от спецслужб, у Л. И. Брежнева сложилась твердая убежденность, что Х. Амин — враг, который обязательно переметнется к США, и «уже в январе Афганистан превратился бы во враждебный для Советского Союза плацдарм».

Тогда же, в конце октября 1979 года, было принято решение послать в Кабул нового посла и нового главного военного советника, чьи кандидатуры лично обсуждали Л. И. Брежнев и М. А. Суслов[1083]. И уже в конце ноября в кресло А. М. Пузанова сел многолетний первый секретарь Татарского обкома Фихрият Ахмеджанович Табеев, а в кресло Л. Н. Горелова — заместитель командующего Забайкальским округом генерал-полковник Султан Кекезович Магометов, которого перед отлетом в Кабул лично инструктировал Ю. В. Андропов.

Между тем сам Л. И. Брежнев, вероятнее всего, все еще не решил, что же делать с Афганистаном, и в сентябре-октябре 1979 года не раз обсуждал эту тему с военными, в частности с начальником Генерального штаба маршалом Н. В. Огарковым и тем же генерал-лейтенантом Л. Н. Гореловым. Они, как и другие военачальники, в том числе два первых заместителя начальника Генерального штаба генералы армии В. И. Варенников и С. Ф. Ахромеев, заместитель министра обороны, главком Сухопутных войск генерал армии И. Г. Павловский и глава Главного управления боевой подготовки Сухопутных войск генерал-лейтенант В. А. Меримский, были убеждены в нецелесообразности ввода наших войск в Афганистан[1084]. Кроме того, против подобного шага выступали заведующий мидовским Отделом стран Среднего Востока В. К. Болдырев и первый заместитель министра иностранных дел Г. М. Корниенко и директора двух главных «консультативных контор» обоих Международных отделов ЦК — ИМЭМО и Института востоковедения АН СССР — О. Т. Богомолов и Е. М. Примаков[1085]. Но, судя по брежневскому дневнику, уже 3–4 декабря Ю. В. Андропов, дважды встречавшийся с генсеком, убедил его в неизбежности такого шага. А через неделю, вечером 10 декабря, прошло решающее заседание Политбюро по «Афиностану»[1086].

Надо сказать, что ряд историков (М. Ф. Полынов, В. С. Брачев) относительно недавно высказали мнение, что последней каплей, которая подвигла Москву принять решение о вводе войск в Афганистан, «стало решение Совета НАТО о размещении американских ракет средней дальности в пяти странах Западной Европы», принятое им 12 декабря, и поэтому «неслучайно именно 12 декабря 1979 года в Кремле» и было принято зеркальное решение[1087]. Но, как явствует из брежневского дневника и «Записей» секретарей его приемной, заседание Политбюро ЦК, где принималось данное решение, проходило в кабинете генсека вечером 10 декабря, а оформлено оно было действительно 12 декабря как раз под предполагаемое решение НАТО по «евроракетам»[1088]. Об этом, кстати, писала немецкая исследовательница С. Шаттенберг, поэтому такого рода построения В. С. Брачева и М. Ф. Полынова не выдерживают критики[1089].

Как теперь стало известно, решение о вводе наших войск в Афганистан было принято на основании записки под названием «К положению в “А”», которая из соображений сверхсекретности была не напечатана, а написана от руки членом Политбюро ЦК К. У. Черненко в одном единственном экземпляре. В этом предельно лапидарном документе содержалось всего два пункта: «1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю. В., Устиновым Д. Ф., Громыко А. А. Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю. В., Устинова Д. Ф., Громыко А. А. 2. Поручить тт. Андропову Ю. В., Устинову Д. Ф., Громыко А. А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий»[1090].

Надо заметить, что состав участников заседания не совсем совпадает с перечнем подписантов этого решения. По мнению редакторов брежневского дневника, основанных на «Записях секретарей приемной Л. И. Брежнева», вечером 10 декабря в его кабинете собрались восемь членов Политбюро — Ю. В. Андропов, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов, К. У. Черненко, А. П. Кириленко, М. А. Суслов, В. В. Гришин и А. Я. Пельше — и три кандидата в члены Политбюро — Б. Н. Пономарев, М. С. Соломенцев и В. В. Кузнецов[1091]. Однако, по мнению М. Ф. Полынова, на этом же заседании присутствовал еще и Н. А. Тихонов, но отсутствовали все кандидаты в члены Политбюро. Именно эти 10 человек и подписали решение о вводе наших войск в Афганистан. А затем 25–26 декабря под этим решением подписались еще два члена и один кандидат в члены Политбюро — В. В. Щербицкий, Д. А. Кунаев и Б. Н. Пономарев. Таким образом, этот документ не подписали только два члена Политбюро — А. Н. Косыгин и Г. В. Романов[1092]. Генерал армии В. И. Варенников утверждал, что премьер-министр страны сделал это сознательно, поскольку всегда выступал против данного решения. А вот почему руководитель Ленинградской парторганизации не поставил свою подпись под этим документом — непонятно до сих пор. Тогда же, 25 декабря 1979 года, Министерство обороны и КГБ СССР приступили к непосредственной реализации принятого решения, начав ввод советских войск и подразделений спецслужб на территорию Афганистана.

Надо сказать, что у высшего советского руководства имелись все законные основания для ввода войск в Афганистан на основании «Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА», подписанного еще 5 декабря 1978 года. Но еще более важным основанием, как полагают целый ряд историков, можно считать просьбы официального афганского руководства о вводе войск, которых было то ли 19, то ли 11, причем не только от Н. М. Тараки, но и от Х. Амина[1093].

Между тем уже 26 декабря, на следующий день после начала ввода войск, на даче Л. И. Брежнева было созвано узкое совещание с участием А. А. Громыко, Ю. В. Андропова, Д. Ф. Устинова и К. У. Черненко, где была обсуждена записка «О наших шагах в связи с развитием обстановки вокруг Афганистана»[1094]. А 27 декабря она была одобрена на заседании Политбюро, где приняли решение подготовить для подписания с новым руководством в Кабуле новый межгосударственный «Договор об условиях пребывания советских войск на территории ДРА», который был ратифицирован обеими сторонами 5 апреля 1980 года. Затем в середине января 1980 года газета «Правда» опубликовала интервью Л. И. Брежнева, в котором он выделил две главные причины ввода наших войск в Афганистан: установление там террористической диктатуры X. Амина, который «захватив власть, развернул жестокие репрессии против широких слоев афганского общества…, на которые опиралась апрельская революция», и возникновение реальной опасности на южных границах СССР в случае ввода американских войск в Афганистан. В конце июля того же года Пленум ЦК на основании доклада А. А. Громыко принял Постановление ЦК «О международном положении и внешней политике Советского Союза», где было особо подчеркнуто, что «Пленум ЦК полностью одобряет принятие мер по оказанию всесторонней помощи Афганистану в деле отражения вооруженных нападений и вмешательства извне, цель которых — задушить афганскую революцию и создать проимпериалистический плацдарм военной агрессии на южных рубежах СССР»[1095].

Непосредственно подготовка к вводу войск была начата еще 13 декабря, когда по указанию министра обороны СССР маршала Д. Ф. Устинова была создана Оперативная группа Министерства обороны по Афганистану во главе с генералом армии С. Ф. Ахромеевым, приступившая к работе в Туркестанском военном округе 14 декабря. Через день, 16 декабря, на основании Директивы начальника Генштаба маршала Н. В. Огаркова командующий Туркестанским военным округом генерал-полковник Юрий Павлович Максимов приступил к формированию 40-й общевойсковой армии, командующим которой стал его первый заместитель генерал-лейтенант Юрий Владимирович Тухаринов.

Тогда же к работе приступили и ряд подразделений ГРУ и КГБ СССР, в том числе 154-й отдельный отряд специального назначения («мусульманский батальон») майора Х. Т. Холбаева, отряд специального назначения «Зенит» во главе с полковником Г. И. Бояриновым и нештатная боевая группа «Гром» из состава группы «Альфа» во главе с подполковником М. М. Романовым. Кроме того, 23 декабря под охраной «Альфы» во главе с майором В. И. Шергиным в Кабул были доставлены Бабрак Кармаль, Мохаммад Аслам Ватанджар и Нур Ахмед Нур, которым после устранения Х. Амина и его «банды» предстояло в ближайшее время стать новыми руководителями партии и страны. Причем, как вспоминал тогдашний глава Информационно-аналитического управления ПГУ КГБ СССР генерал-майор Н. С. Леонов, «уговаривать Б. Кармаля долго не пришлось, он рвался к власти и жаждал мести своим обидчикам»[1096].

Надо сказать, что событиям Афганской войны посвящены сотни различных работ как мемуарного, так и научно-популярного и сугубо научного характера, поэтому нам нет особой нужды подробно останавливаться на этой теме. Всех, кто интересуется этой тематикой, мы отправляем в первую очередь к работам непосредственных участников тех событий, которые очень живо и детально описали многие аспекты Афганской войны. Речь идет прежде всего о мемуарах крупных советских военачальников и сотрудников спецслужб, в том числе генералов В. И. Варенникова, М. А. Гареева, В. А. Меримского, А. А. Ляховского, И. Н. Родионова, В. Ф. Ермакова, Б. В. Громова и Г. Н. Зайцева и полковников М. Е. Болтунова, В. М. Кошелева, А. А. Костыря, С. В. Козлова и О. И. Брылева[1097]. На страницах же нашей книги мы лишь очень кратко напомним основную канву событий начального этапа этой войны.

Как уже было сказано, 25–28 декабря 1979 года советские войска пересекли советско-афганскую границу при полном согласии Х. Амина, который лично и неоднократно (как минимум семь раз) просил Москву предпринять этот шаг. В составе первого эшелона 40-й армии на территорию Афганистана вошли части и соединения 5-й гв. мотострелковой дивизии (генерал-майор Ю. В. Шаталин), 108-й мотострелковой дивизии (полковник В. И. Миронов), 103-й гв. воздушно-десантной дивизии (полковник И. Ф. Рябченко), 201-й мотострелковой дивизии (полковник В. А. Степанов), а также 353-й армейской артиллерийской бригады, 2-й зенитно-ракетной бригады, 56-й гв. десантно-штурмовой бригады, 103-го полка связи и других воинских частей, служб тыла и обеспечения.

Вечером 27 декабря под руководством заместителя главы ПГУ КГБ генерал-лейтенанта В. А. Кирпиченко, начальника Оперативной группы Штаба ВДВ генерал-лейтенанта Н. Н. Гуськова и руководителей двух спецгрупп ГРУ и КГБ полковника В. В. Колесника и генерал-майора Ю. И. Дроздова была проведена спецоперация «Шторм-333». В ходе этой операции, в которой приняли участие бойцы 154-го «мусульманского» батальона майора Х. Т. Холбаева и спецгрупп «Гром» и «Зенит» во главе с полковником Г. И. Бояриновым и подполковником М. М. Романовым, штурмом была взята главная резиденция X. Амина — дворец «Тадж-Бек», — а сам он ликвидирован. Одновременно в самом Кабуле силами 103-й гв. воздушно-десантной дивизии, а также 317-го и 350-го гв. парашютно-десантных полков были взяты под контроль здания ЦК НДПА, МВД, Министерства обороны, Главного штаба ВВС и ряда других госучреждений. Тогда же из Баграма в Кабул под усиленной охраной чекистов и десантников прибыл новый афганский лидер Бабрак Кармаль, который сразу выступил с обращением к афганскому народу и провозгласил начало «нового этапа Саурской революции». Сразу после этого из Москвы в Кабул «полетела» специальная записка «О некоторых сторонах дальнейшей работы в НДПА после событий 27 декабря 1979 г.», в которой ЦК КПСС призывал Б. Кармаля к прекращению внутрипартийной борьбы между двумя фракциями, к отказу от продолжения политики репрессий, направленных против мелкой и средней буржуазии и духовенства, и к «использованию политических методов для подавления волнений и восстаний»[1098].

После первого этапа ввода советских войск, который в целом прошел более чем успешно, началась передислокация остальных воинских подразделений. В итоге уже к апрелю 1980 года 40-я армия была полностью укомплектована, и теперь в ее состав входили 5-я гв., 108-я и 201-я мотострелковые и 103-я гв. воздушно-десантная дивизии, 56-я отдельная гв. десантно-штурмовая бригада, 66-я и 70-я отдельные мотострелковые гв. бригады, 353-я гв. артиллерийская бригада, 2-я отдельная зенитно-ракетная бригада, 59-я бригада материального обеспечения и 159-я отдельная дорожно-строительная бригада, а также 345-й отдельный гв. парашютно-десантный, 28-й армейский артиллерийский, 191-й и 860-й отдельные мотострелковые, 254-й отдельный радиотехнический и 45-й отдельный инженерно-саперный полки и 103-й отдельный полк связи. Кроме того, в состав 40-й армии вошел 34-й смешанный авиакорпус в составе семи авиаполков. Общая численность советских войск в Афганистане на тот момент составила 81 тыс. военнослужащих, на вооружении которых находилось более 3 тыс. единиц бронетехники, 900 орудий и минометов, более 100 вертолетов и около 100 истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков.

Первоначально предполагалось, что советские части не будут принимать активного участия в боевых операциях с отрядами местных моджахедов и заброшенных наемников, а только встанут гарнизонами в крупных городах и пограничных с Пакистаном провинциях, поддерживая регулярную афганскую армию «как бы с тыла». Как позднее писал тот же А. М. Александров-Агентов, изначальный замысел всей операции состоял в том, чтобы «напугать всю антиправительственную оппозицию самим фактом появления советских войск, вынудить ее прекратить сопротивление или пойти на компромисс с Кабулом»[1099]. Но вскоре стало очевидно, что без участия советских войск не обойтись.

Уже в начале января 1980 года 108-й мотострелковой дивизии пришлось подавлять мятеж 4-го афганского артполка в провинции Баглан. Затем в конце февраля частям 103-й гв. воздушно-десантной дивизии пришлось подавлять Кабульский мятеж, организованный местными исламистами. А уже в первой половине марта 1980 года частям той же 103-й гв. дивизии при содействии 317-го гв. парашютно-десантного полка пришлось даже проводить спецоперацию в провинции Кунар, где они впервые столкнулись с отрядами моджахедов.

Затем в апреле и августе 1980 года части и соединения 201-й мотострелковой дивизии под общим командованием заместителя командующего 40-й армии генерал-майора Л. Н. Печевого провели две Панджерские войсковые операции в провинции Кунар, Панджшерском и Машхадском ущельях, где нанесли ряд существенных ударов по вооруженным отрядам лидера «Северного альянса» Ахмад Шах Масуда. Однако полностью взять под контроль северную часть Афганистана они так и не смогли, поскольку в начале августа в Машхадском ущелье провинции Бадахшан в бою у города Файзабад с отрядом афганских моджахедов Вазира Хистаки 149-й гв. мотострелковый полк полковника И. Е. Пузанова понес крупные потери. В этой ситуации в конце сентября 1980 года в руководстве 40-й армии произошла «смена караула» и ее командующим стал генерал-лейтенант Борис Иванович Ткач, который был первым заместителем генерал-лейтенанта Ю. В. Тухаринова. Именно на его долю, как уверял генерал армии В. И. Варенников, пришлись разработка и проведение первых крупных операций против моджахедов и полноценное обустройство наших войск на всей территории Афганистана[1100]. Уже 14 ноября — 5 декабря 1980 года в так называемой зоне «Центр», куда входили провинции Кабул, Парван и Бамиан, была проведена первая крупная армейская операция под кодовым названием «Удар-1». В ходе этой операции, которой руководили сам генерал Б. И. Ткач и начальник штаба 40-й армии генерал-майор Л. Н. Зенцов-Лобанов, отрядам моджахедов был нанесен очень чувствительный удар: они потеряли убитыми свыше 500 и пленными почти 750 боевиков.

Этот разгром оказался настолько чувствительным, что афганским боевикам удалось очухаться только к весне следующего года. Но уже в апреле 1981 года части и соединения 201-й мотострелковой дивизии полковника В. А. Дрюкова успешно провели третью Панджшерскую операцию, а в июне 1981 года 66-я мотострелковая бригада полковника О. Е. Смирнова совместно с 11-й пехотной дивизией афганской армии приняла участие в Джелалабадской операции, в ходе которой в горном районе афгано-пакистанской границы на территории провинции Нангархар взяли штурмом крупный укрепрайон моджахедов Тора-Бора. Наконец, в декабре 1981 года советские и афганские войска под общим командованием нового начальника штаба 40-й армии генерал-майора Н. Г. Тер-Григоряна разгромили крупный базовый лагерь моджахедов в ущелье Дарзаб в провинции Джаузджан. Однако, несмотря на отдельные успехи советских войск, общая ситуация в Афганистане продолжала стремительно ухудшаться.

Всю зиму 1982 года шли тяжелые бои с отрядами афганских моджахедов в провинциях Кандагар, Парван и Каписа. А в конце февраля, как утверждает тогдашний резидент советской разведки в Иране, а затем глава ПГУ КГБ СССР генерал-лейтенант В. Л. Шебаршин, с секретной двухдневной миссией в Кабул прибыл сам Ю. В. Андропов, который провел ряд рабочих встреч, в том числе с Б. Кармалем и руководителем Службы государственной информации генерал-лейтенантом М. Наджибуллой[1101]. По итогам этих встреч он поставил перед командованием 40-й армии, которую уже в начале мая возглавил генерал-лейтенант Виктор Федорович Ермаков, задачу к концу 1982 года покончить с крупными бандформированиями на всей территории Афганистана.

В итоге советские войска вынуждены были вновь проводить две крупные операции в Панджшерском ущелье, сначала в феврале, а затем в мае 1982 года. Ценой больших усилий к началу лета войскам 108-й мотострелковой дивизии генерал-майора В. И. Миронова удалось в очередной раз разбить отряды Ахмад Шах Масуда и временно взять под свой контроль почти весь Панджшер. Однако в целом ощутимого улучшения военной ситуации не произошло. Центральное афганское правительство по-прежнему контролировало только Кабул и еще ряд крупных городов страны, в частности Герат, Кандагар и Джелалабад. Но значительная часть Афганистана находилась под контролем вооруженных до зубов отрядов моджахедов, которые возглавляли довольно популярные среди многих декхан и духовенства лидеры антикабульской оппозиции Бурхануддин Раббани, Гульбеддин Хекматияр, Юнус Халес, Абдул Рахим Вардак и другие.

Тем временем советское руководство стало предпринимать первые шаги по прекращению войны. Так, в середине июля 1982 года состоялись переговоры министра иностранных дел А. А. Громыко с новым госсекретарем А. Хейгом по Афганистану, в ходе которых было заявлено, что Москва готова вывести свои войска, но только в том случае, если будут даны международные гарантии невмешательства в афганские дела Пакистана и Ирана. В ответ А. Хейг заявил, что его страна готова обсуждать этот вопрос и предложил для проведения рабочих консультаций по Афганистану создать постоянную группу экспертов[1102]. Тогда же при посредничестве заместителя Генерального секретаря ООН Диего Кордовеса в Женеве прошел первый раунд афгано-пакистанских переговоров по нормализации ситуации в Афганистане. Но он закончился безрезультатно, и боевые действия вновь были возобновлены.

Так, в августе и сентябре 1982 года войскам 40-й армии пришлось проводить уже шестую по счету Панджшерскую операцию, в ходе которой они вновь установили временный контроль над ущельем. Правда, уже в ноябре командование 40-й армии в очередной раз вступило в переговоры с лидером «Северного альянса» Ахмад Шах Масудом, и в декабре 1982 года все подразделения, участвовавшие в этой операции, были выведены из ущелья.

Между тем 15 ноября 1982 года, в день похорон Л. И. Брежнева, в Москву совершенно неожиданно прилетел президент Пакистана Мохаммед Зия-уль-Хак, который после окончания траурных мероприятий встретился за столом переговоров с Ю. В. Андроповым и А. А. Громыко. Однако, как и следовало ожидать, они завершились безрезультатно, и активные боевые действия опять были возобновлены.

Так, в марте 1983 года в провинции Балх соединения 201-й мотострелковой дивизии, которую уже возглавил генерал-майор А. А. Шаповалов, при участии частей погранвойск, отрядов спецназа и регулярной афганской армии успешно провели 2-ю Мармольскую операцию против отрядов «Исламского общества Афганистана» Бурхануддина Раббани. Затем в апреле того же года 70-я гв. мотострелковая бригада полковника Е. И. Мещерякова также успешно провела боевую операцию против отрядов моджахедов на самом юге Афганистана в провинции Нимроз, где был захвачен и уничтожен очень мощный укрепрайон Рабати-Джали. Вместе с тем новое советское руководство продолжало поиск мирного урегулирования афганского конфликта, и с этой целью в самом конце марта 1983 года Ю. В. Андропов принял в Москве генсека ООН Хавьера Переса де Куэльяра и его заместителя по политическим вопросам Диего Кордовиса, который курировал афгано-пакистанские переговоры. Более того, как уверяет А. М. Александров-Агентов, в мае 1983 года М. С. Горбачев, находясь во главе парламентской делегации в Канаде, «прямо сказал свои канадским хозяевам, что “ввод войск в Афганистан был ошибкой”»[1103].

Между тем ситуация в Афганистане продолжала ухудшаться и уже в мае-июле 1983 года советские войска потерпели ряд крупных неудач, в частности в провинции Кунар, где моджахеды окружили части 66-й отдельной мотострелковой бригады полковника Н. С. Томашова и нанесли им существенный урон, и в провинции Бадахшан, где в одном из ущелий в засаду попал батальон 860-го отдельного мотострелкового полка полковника В. А. Сидорова.

Тем временем в августе 1983 года работа миссии Д. Кордовеса по подготовке соглашения по мирному урегулированию ситуации в Афганистане была почти завершена и согласована программа постепенного вывода советских войск в течение ближайших восьми месяцев. Однако из-за болезни Ю. В. Андропова этот вопрос повис в воздухе и, по сути дела, снят с повестки дня заседаний Политбюро ЦК. А тем временем отряды моджахедов, получившие большой комплект новейших вооружений из Вашингтона и Джелалабада, в том числе ПЗРК, резко активизировали боевые действия по всей территории страны. В том же августе 1983 года в провинции Пактика они начали осаду города Ургун, а в декабре — боевые действия в провинциях Кабул и Лагман, в частности в Джелалабадской долине, где стали создаваться новые мощные укрепрайоны.

В середине января 1984 года 40-я армия, которую месяц назад возглавил уже четвертый командующий генерал-лейтенант Леонид Евстафьевич Генералов, приступила к реализации плана под кодовым названием «Завеса» — целого комплекса мероприятий по полной блокировке пакистано-афганской и ирано-афганской границы, через которую шли поставки вооружений и боеприпасов отрядам моджахедов. Одновременно войска 40-й армии начали ряд боевых операций в провинциях Кабул, Парван, Лагман и Каписа, в ходе которых им пришлось понести большие потери, в том числе во время проведения 3-й Мармольской и 7-й Панджшерской операций. Ситуация нормализовалась только к сентябрю, а уже в декабре 1984 года 5-я гвардейская мотострелковая дивизия под командованием генерал-майора Г. П. Касперовича в горном массиве Луркох провинции Фарах разгромила крупный укрепрайон моджахедов.

Как уверяют ряд историков (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков), в начале 1980-х годов очередной конфликт двух сверхдержав определялся соперничеством за глобальное лидерство в мире[1140]. Москва, как и Вашингтон, стремилась к установлению преобладающего влияния на международные дела, и, сознавая это, властные элиты обеих держав всячески старались приписать сопернику самые зловещие намерения, чтобы отвлечь внимание от проявлений своего экспансионизма. Причем, если в 1970-х годах Вашингтон в международных делах проявлял относительную сдержанность, то уже к началу 1980-х годов пораженческий «вьетнамский синдром» начал заметно ослабевать, и новые лидеры США стали стремительно возвращаться к традиционным методам утверждения своего мирового господства. В свою очередь советские лидеры, уже давно отказавшись от прежней концепции «мировой революции», также довольно крепко встали на позиции двух новых доктрин — «социалистического интернационализма» и «солидарности с борьбой народов за свое социальное и национальное освобождение», — которые позволяли теоретически обосновать возможность вмешательства Москвы в любой региональный конфликт, где либо наблюдалась прямая угроза единству социалистического лагеря, либо намечались какие-то признаки освободительных движений, межэтнических и социальных конфликтов. При этом новые партийные идеологи, прежде всего М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев, отбросив давнюю доктрину «саморазрушения капитализма из-за внутренних противоречий и обострения классовой борьбы», переключились на «периферийную стратегию ограничения капитализма во всех окраинных регионах мира». Что касается идеологии внешней политики США, то в те годы она все больше стала приобретать характер «либерального экспансионизма». Чисто терминологически американские политики все еще оставались в рамках прежних постулатов о «защите свободы, демократии и американских ценностей» от любых «посягательств коммунистов», однако в реальности это означало фронтальное противостояние советскому влиянию по всем окраинным зонам международной системы. Теперь все американские стратеги стали трактовать «защиту интересов свободы и демократии» только в терминах «передовое базирование», «превентивная стратегия» и «активная оборона», что позволяло им с легкостью обосновать необходимость своего вмешательства в любой конфликт в любом регионе мира.

Ряд самых влиятельных членов высшего советского руководства, прежде всего министр обороны Д. Ф. Устинов и стоящий за ним мощнейший военно-промышленный комплекс, пытались отстоять лидерские позиции Москвы путем опоры на экстенсивное наращивание силового потенциала и создание новых видов вооружений, поглощавших огромные финансовые ресурсы. И это при том, что в стране уже был создан колоссальный потенциал вооружений, многократно перекрывавший реальные потребности устрашения Вашингтона. Достаточно сказать, что, по оценкам авторитетных экспертов (Г. М. Корниенко, Ю. Д. Маслюков, А. В. Минаев, Р. А. Белоусов[1141]), к концу 1980 года огромный ядерный арсенал Советского Союза в виде атомных бомб, ракетных ядерных боеголовок и артиллерийских снарядов составлял 30062 заряда, в то время как у США таких зарядов было только 23916 штук. При этом финансирование гражданских отраслей серьезно отставало от военных, что реально затрудняло обновление технологической базы уже серьезно устаревшего промышленного комплекса страны. На такую уязвимость советской экономики указывали даже многие военные, в том числе начальник Генштаба маршал Н. В. Огарков и его первый заместитель генерал армии В. И. Варенников[1142]. Однако в условиях монопольного положения маршала Д. Ф. Устинова во всей системе советского ВПК, которого всегда и во всем поддерживал Л. И. Брежнев, многие годы как секретарь ЦК сам курировавший оборонку, все разумные доводы части высшего генералитета об асимметричном ответе на очередной виток гонки вооружений тонули в хоре традиционных идеологических клише. При этом США стремились вырваться на позиции мирового лидера иным путем. Они сделали основную ставку на технологическое превосходство и на изматывание главного противника гонкой вооружений и неуклонным ростом его военных расходов. Конечно, Вашингтон не отказывался от наращивания собственных вооружений, однако, обладая более мощной экономической базой, он мог себе позволить более гибкое распределение бюджетных средств между военными и гражданскими сферами своей экономики.

Как известно, в конце января 1981 года к власти в Вашингтоне пришла новая Администрация президента Рональда Рейгана, которая, по оценкам крупных экспертов (А. Ф. Добрынин, Г. М. Корниенко[1143]), с самого начала «взяла курс на ломку военно-стратегического равновесия между СССР и США». Более того, порицая в ходе избирательной компании своего конкурента Дж. Картера за «непомерно большое внимание к Москве», Рональд Рейган утверждал, что главными внешнеполитическими задачами его Администрации должны стать избавление от «вьетнамского синдрома сдержанности», прежде всего во всех военно-политических вопросах, и возврат к проведению напористой внешней политики времен президентов Г. Трумэна и Д. Эйзенхауэра. Как утверждал тот же А. Ф. Добрынин, неплохо знавший нового американского президента, тот никогда не отличался глубокими знаниями, мыслил крайне упрощенными категориями и страдал давними антисоветскими и антикоммунистическими комплексами и клише. Этот догматизм во взглядах на всю внешнюю политику породил у него склонность и даже любовь к созданию «мини-кризисов» и «шоковых ситуаций» с обязательным приданием им особого «политического драматизма»[1144].

Р. Рейган не любил черновой работы, поэтому в самой Администрации США основные рычаги управления оказались в руках очень узкой группы главных помощников, прежде всего «большой тройки» в составе Э. Миса, Дж. Бейкера и М. Дивера, которые от его имени решали все текущие вопросы. Кроме того, большое влияние на Р. Рейгана имели вице-президент Джордж Буш, министр обороны Каспер Уайнбергер, министр финансов Дональд Риган и министр юстиции Уильям Смит. А вот новый госсекретарь Александр Хейг, который занимал до этого пост главкома войск НАТО в Европе, особым расположением президента не пользовался из-за его задиристого и категоричного характера, приводившего к частым конфликтам, например с тем же К. Уайнбергером.

Уже в конце января 1981 года состоялся первый обмен посланиями между А. Хейгом и А. А. Громыко, в котором американский госсекретарь позволил себе в довольно хамском тоне поучать Москву по польскому, афганскому и ангольскому вопросам. А уже в начале февраля в беседе с А. Ф. Добрыниным он заявил, что президент Р. Рейган «безоговорочно связал себя с курсом на резкое увеличение военных расходов» и «полон решимости ликвидировать отставание США в военной сфере». Поэтому вопрос о возможных переговорах по ограничению стратегических вооружений, а уж тем более ратификация договора ОСВ-2, «не занимает сколь-нибудь серьезного места в планах новой Администрации». Кроме того, данный вопрос не актуален еще и потому, что президент Р. Рейган возмущен поведением Гаваны и Москвы в Никарагуа и Сальвадоре, которые всегда рассматривались Вашингтоном как «подбрюшье» США. Более того, надо заметить, что главными переговорщиками по вопросу разоружений от США были ярые противники «разрядки», в частности директор Агентства по контролю над вооружениями Юджин Ростоу, спецпредставитель президента США Эдвард Роуни и заместитель главы Пентагона Ричард Пэрл[1145].

Тем не менее Москва решила установить личный контакт с Р. Рейганом, и 6 марта 1981 года Л. И. Брежнев направил ему личное послание, которое носило откровенно примирительный характер. В частности, в этом письме речь шла о необходимости восстановления советско-американского диалога, в том числе и встреч на высшем уровне, об успешном завершении Мадридской встречи ОБСЕ, о готовности советской стороны установить мораторий на размещение РСД в Европе и о совместном обсуждении афганской проблемы и ее увязке с проблемой безопасности Персидского залива и т. д. Однако Р. Рейган никак не отреагировал на это послание, поскольку, по словам К. Уайнбергера, «Москва считает, что она может обращаться с Рейганом, как с Картером, а сам Рейган намерен доказать обратное»[1146]. При этом А. Ф. Добрынин, который общался с А. Хейгом и К. Уайнбергером по поводу этого письма, был очень удручен их «примитивизмом и некомпетентностью в вопросах советско-американских отношений».

Между тем после покушения на Р. Рейгана в конце апреля 1981 года он все-таки направил в Москву два письма: одно было написано собственноручно, а второе — Госдепом США. Главный посыл этих посланий состоял в том, что Вашингтон всегда «был посланником мира в международных делах», ярким доказательством чего стал его отказ от атомного удара по СССР после войны. А вот Москва, дескать, не оценила этого шага, и сама начала гонку ядерных вооружений. Поэтому если она хочет возобновить диалог, то должна первой «изменить свою внешнюю политику». Л. И. Брежнев, который познакомился с Р. Рейганом еще во время своего визита в США в июле 1973 года, ответил новым примирительным посланием с теми же предложениями. Но Вашингтон устами А. Хейга заявил, что он готов приступить к обсуждению всех проблем только после его встречи с А. А. Громыко на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, то есть не раньше сентября 1981 года.

Тем временем американцы вновь стали разыгрывать «китайскую карту», и в июне 1981 года госсекретарь А. Хейг посетил с официальным визитом Пекин, где обсуждал с китайским руководством вопросы «взаимных стратегических интересов», включая поставки американской военной техники и вооружений. Естественно, все это вызвало негативную реакцию в Кремле, что еще больше охладило отношения с Белым домом. Но не меньшее раздражение Москвы вызывало и то, что на страницах американских газет стали публиковать письма Р. Рейгана, адресованные Л. И. Брежневу, с соответствующими комментариями, что даже стало предметом отдельного обсуждения на заседании Политбюро 30 сентября 1981 года[1147].

Тем временем президент Р. Рейган официально объявил о начале реализации долгосрочной программы наращивания стратегических сил США, которая предусматривала создание и развертывание новых бомбардировщиков «Б-1» («Lancer») и самолетов-невидимок «Stealth», более крупных подлодок проекта «Ohio» и производства 100 новых тяжелых МБР проекта «MX». Причем эта программа сопровождалась очередной модификацией военно-стратегических доктрин США, в которых признавалась возможность «ограниченной ядерной войны»[1148]. Естественно, Москва тут же отреагировала на это выступление Р. Рейгана, и на заседании Политбюро, которое прошло 20 октября 1981 года, было принято решение опубликовать в «Правде» интервью Л. И. Брежнева, где он заявил, что «начинать ядерную войну в надежде выйти из нее победителем может только тот, кто решил совершить самоубийство», так как «возмездие последует неотвратимо».

Между тем 18 ноября 1981 года президент Р. Рейган выступил с очередной речью, в которой предложил так называемый «нулевой вариант». Суть этого предложения была такова: США отказываются от размещения в Европе РСД «Першинг-2» и КРНБ «Томагавк», а СССР демонтирует и выводит из боевого состава БРСД «СС-20» («Пионер») и полностью демонтирует старые ракеты БРСД «СС-4» («Р-12») и СС-5 («Р-14). Однако в Москве без особого труда разгадали этот ловкий пропагандистский трюк Вашингтона и крайне резко отвергли его, так как в Кремле никто не собирался демонтировать, а уж тем более уничтожать целый класс собственных ракет в обмен на призрачные обещания Вашингтона[1149]. Наконец, в самом конце декабря, под занавес уходящего года, Администрация США объявила о введении дополнительных санкций против СССР из-за поддержки «репрессивной политики польского руководства». В итоге была закрыта советская закупочная комиссия в Нью-Йорке, прекращены поставки нефтегазового оборудования, прервана выдача новых лицензий на продажу электронно-вычислительной техники, отсрочены переговоры по новым долгосрочным соглашениям по зерну, энергетике, научно-техническому сотрудничеству и космосу. Понятно, что целый ряд западных, главным образом германских и японских, компаний, которые были связаны с импортом советских энергоресурсов и давно работали с советской стороной над проектом «газ в обмен на трубы», были очень недовольны этими санкциями против СССР. Например, глава японской Торгово-промышленной палаты Сигэо Нагано прямо призвал правительство Дзэнко Судзуки «не путать политику и экономику»[1150], и поэтому Администрации Р. Рейгана пришлось оказывать жесткое давление на всех своих военно-политических партнеров, чтобы заставить их действовать в русле американской политики.

Однако в конце января 1982 года в Женеве, которая стала площадкой для проведения советско-американских переговоров по разоружению, состоялась встреча А. Хейга и А. А. Громыко, на которой обсуждался весь комплекс как международных, так и советско-американских отношений. Впрочем, никаких договоренностей достичь не удалось, более того, между министрами случилась жесткая перепалка по ситуации в Польше, поэтому по завершении встречи А. Хейг заявил, что ее целью было «не улучшение советско-американских отношений», а возможность четко высказать позицию «по ряду волнующих вопросов», прежде всего по Польше.

Тем временем, по информации ряда авторов (В. Ю. Крашенинникова, П. Швейцер[1151]), в январе 1982 года по указанию Р. Рейгана в СНБ США была создана особая секретная группа в составе 12 человек, о существовании которой даже не знали вице-президент Джордж Буш и оба госсекретаря Александр Хейг и сменивший его в начале июля Джордж Шульц. Возглавил эту группу давний личный друг президента Уильям Кларк, который в том же январе 1982 года сменил Ричарда Аллена на посту советника президента по национальной безопасности. Будучи религиозным фанатиком-пресвитерианцем и ультраправым консерватором, Рональд Рейган был абсолютно убежден, что его историческая миссия состоит в разрушении Советского Союза, поэтому он сколотил команду настоящих «политических головорезов»: главу своего аппарата Эдварда Миса, министра обороны Каспара Уайнбергера, руководителя ЦРУ Уильяма Кейси и других, — которым поставил конкретную задачу по разработке плана «подрыва и ослабления советского могущества». Вскоре такой план под названием «Национальные секретные руководящие инструкции», который включал в себя 10 пунктов: обвал мировых цен на нефть, срыв советско-европейских энергетических проектов, прекращение предоставления займов Советскому Союзу и принуждение его к досрочной выплате процентов, начало новой гонки вооружений, дальнейшая дестабилизация ситуации в Польше и Афганистане, жесткая антисоветская пропаганда вплоть до объявления СССР «империей зла», и другие, — был представлен президенту и одобрен им. А уже в конце июня 1982 года директор ЦРУ Уильям Кейси с неофициальным визитом посетил Саудовскую Аравию и, встретившись с новым королем Фахдом, договорился с ним о резком увеличении добычи и экспорта нефти[1152]. В результате уже к концу 1982 года мировая цена за баррель нефти упала до 35–37 долларов, а в 1986 году — до 10 долларов, что серьезно ударило по советскому бюджету, так как экспорт советской нефти и нефтепродуктов составлял порядка 172 млн тонн. Одновременно был нанесен удар по мировым ценам на золото, поскольку Советский Союз был одной из ведущих золотодобывающих держав мира и экспортером золота на мировом рынке. Если в начале 1980 года на Лондонской бирже за унцию этого драгметалла давали 653 доллара, то уже в начале 1982 года — только 387 долларов.

Между тем 15 марта 1982 года, будучи на Всесоюзном съезде профсоюзов, Л. И. Брежнев выступил с советским контрпредложением «нулевого варианта» и предложил в одностороннем порядке ввести мораторий на развертывание ядерных вооружений средней дальности в европейской части СССР, который должен был действовать до достижения необходимого соглашения с США или до того момента, когда Вашингтон уже перейдет к практической подготовке развертывания своих ракет в Европе. Однако уже на следующий день А. Хейг, встретившись с А. Ф. Добрыниным, заявил ему, что такое предложение для них неприемлемо и в 1983 году Вашингтон начнет размещение своих «евроракет», если Москва не примет «нулевой вариант» Р. Рейгана[1153].

Тем временем в начале апреля Р. Рейган скороговоркой обмолвился, что он, дескать, готов лично встретиться с Л. И. Брежневым, если тот прибудет в июне на спецсессию Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению. Однако Москва заявила, что подобную встречу в верхах нужно серьезно готовить, поэтому лучше всего ее перенести на осень, например на октябрь, и провести в третьей стране. Но после ответа из Кремля Белый дом, как выразился А. Ф. Добрынин, «надолго замолчал». Более того, в начале июня 1982 года, прилетев в Лондон по приглашению британского премьер-министра Маргарет Тэтчер, президент Р. Рейган выступил в британском парламенте и призвал коллективный Запад начать «крестовый поход против СССР». При этом надо заметить, что этому выступлению предшествовала другая речь Р. Рейгана, которую он произнес месяц назад в штате Иллинойс, где озвучил свои предложения о сокращении стратегических вооружений, прямо направленных на подрыв ракетно-ядерной мощи СССР[1154].

Естественно, Москва отреагировала на выступление Р. Рейгана. Так, еще в середине мая 1982 года А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов и Ю. В. Андропов вновь направили в Политбюро ЦК совместною записку, которая, по утверждению А. Ф. Добрынина, «отражала внешнеполитический настрой ядра кремлевского руководства в тот период». В данной записке речь шла о том, что американцы окончательно взяли курс на достижение военного превосходства, что все их предложения носят чисто пропагандистский характер и главный мотив этой речи президента США состоит в том, что «СССР должен быть оттеснен с занимаемых им позиций на международной арене и фактически перестать быть великой мировой державой». Понятно, что эти сентенции во время обсуждения записки высшим руководством страны были осуждены, и единственное, с чем согласились все члены Политбюро, — дать положительный ответ на начало очередного раунда переговоров по разоружению в Женеве[1155].

Между тем 25 июня 1982 года с поста госсекретаря США ушел Александр Хейг, который объяснил свою отставку «усилившимися расхождениями с Р. Рейганом и его ближайшим “калифорнийским” окружением по вопросам внешней политики» и усталостью от «пигмеев во внешней политике», которые являются «мастерами закулисных интриг». И новым главой Госдепартамента США стал Джордж Шульц, который при президенте Р. Никсоне возглавлял министерство финансов и в этой должности ездил в Москву, где встречался с Л. И. Брежневым, министром внешней торговли Н. С. Патоличевым и главой Госбанка В. С. Алхимовым. А буквально через пару дней в Женеве стартовали новые переговоры советской и американской делегаций, которые возглавили посол по особым поручениям Виктор Павлович Карпов и спецпредставитель президента США Эдвард Роуни. Но практически сразу они зашли в тупик, так как американцы наотрез отказались делать базой для переговоров по договору ОСВ-3 договоренности по ОСВ-2[1156].

Правда, в начале октября 1982 года на сессии Генеральной Ассамблеи ООН состоялись две встречи Дж. Шульца и А. А. Громыко. Они уже прошли в более деловой и конструктивной обстановке, хотя на них также не удалось прийти к какому-либо результату. При этом президент Р. Рейган, нарушив принятый этикет, опять не пригласил А. А. Громыко в Вашингтон для личной встречи с ним. Но буквально через месяц, уже на следующий день после кончины Л. И. Брежнева, Р. Рейган посетил советское посольство в Вашингтоне и лично оставил запись в книге соболезнований, завершив ее такими словами: «Пусть два наших народа живут совместно в мире на этой планете». А еще через день в Москву на похороны Л. И. Брежнева вылетела официальная делегация США в составе вице-президента Дж. Буша и госсекретаря Дж. Шульца, которая 15 ноября встретилась с новым Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю. В. Андроповым.

Как показали дальнейшие события, новый, 1983, год стал, пожалуй, «самой низкой точкой» советско-американских отношений со времен Карибского кризиса и пиком «второй холодной войны». По сути дела, к этому времени провалом закончились Женевские переговоры по ракетно-ядерным средствам средней дальности и об ограничении ядерных вооружений в Европе, едва теплились Венские переговоры о взаимном сокращении вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе и Женевские переговоры об ограничении и сокращении стратегических вооружений — ОССВ, — которые окончательно схлопнутся в декабре 1983 года[1157]. А уже в марте 1983 года Р. Рейган провел через Конгресс США все нужные решения по реализации программ создания новых бомбардировщиков «Б-1» («Lancer») и самолетов-невидимок «Stealth», модернизированных ракет для БРЛП «Trident II», тяжелых МБР проекта «MX» и милитаризации космоса под хорошо известным названием «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) или «Звездные войны». Последняя программа предусматривала создание целой системы защиты от советских МБР на основе строительства в космическом пространстве специальных платформ, где могли бы быть размещены сверхмощные лазерные установки, способные энергией встречного кинетического соударения поражать любые ракеты на подлете к территории США. Поэтому данный проект в своей базовой основе полностью противоречил Договору по ПРО, подписанному Л. И. Брежневым и Р. Никсоном в мае 1972 года. Как позднее выяснилось, эта программа оказалась банальным блефом, который должен был стать одним из новых инструментов вовлечения Москвы в дорогостоящую гонку вооружений[1158]. Однако тогда все высшее советское руководство восприняло эту программу всерьез и «окончательно списало президента Рейгана в разряд “безнадежных”, с которыми надо было бороться всеми средствами, кроме “горячей войны”»[1159]. Кстати, тогда же по инициативе Р. Рейгана была заблокирована прямая телефонная связь между А. Ф. Добрыниным и Дж. Шульцем, установленная при Р. Никсоне 10 лет назад. Это было вовсе не случайно, поскольку новый госсекретарь мало влиял на выработку внешнеполитического курса Вашингтона и серьезно проигрывал «ястребам» в лице К. Уайнбергера, У. Кейси, У. Кларка или Э. Миса, которых известный американский дипломат Дж. Кеннан считал «удивительными по своей тупости, которые кичатся тем, что каждый день дают бой Советскому Союзу». Ему вторил и вице-президент Дж. Буш, утверждавший, что «эти парни принимают в штыки любое компромиссное решение с Москвой, особенно в ракетно-ядерных вопросах».

Между тем в Москве Ю. В. Андропов дал команду активизировать работу по так называемому плану «РАЯН» — «ракетно-ядерного нападения», который был одобрен Политбюро ЦК еще в феврале 1981 года. Этот план представлял собой крупномасштабную разведывательную операцию по сбору достоверных сведений о возможных планах Вашингтона по нанесению «первого ядерного удара». И это указание генсека практически совпало с печально знаменитым выступлением Р. Рейгана в городе Орландо штата Флорида 8 марта 1983 года, в котором он назвал СССР «империей зла». А спустя всего две недели он вновь выступил уже по национальному телевидению и заявил о начале реализации программы СОИ как единственного надежного способа защиты от советских ракет, в чем его убедили «отец водородной бомбы» Эдвард Теллер и генералы Пентагона. Хотя уже тогда многие советские физики во главе с директором Курчатовского института, вице-президентом АН СССР академиком Евгением Павловичем Велиховым и один из создателей советской противоракетной системы генерал-лейтенант Г. В. Кисунько выразили большой скептицизм по поводу реализации данной программы.

В самом конце марта 1983 года состоялось еще одно выступление Р. Рейгана в Лос-Анджелесе, когда он предложил так называемый «промежуточный вариант» по «евроракетам», который включал пять пунктов: установить равенство прав и пределов ракет; установить эффективный контроль за этим равенством; не засчитывать британские и французские ядерные силы; не устанавливать ограничений на обычные вооружения США в рамках НАТО на территории Западной Европы; и запретить передислокацию ракет из Европы в Азию. То есть по факту это был очередной пропагандистский трюк, не менявший сути «нулевого варианта». Понятно, что в Москве сразу оценили этот кульбит и устами А. А. Громыко резко отвергли этот вариант, что тут же сказалось на ходе Венских и Женевских переговоров по сокращению обычных и стратегических вооружений[1160].

Тем временем в начале мая 1983 года индийский премьер-министр Индира Ганди выступила с инициативой провести в Нью-Йорке встречу лидеров всех стран — участниц ООН. Однако через советского посла В. Н. Рыкова Москва дала понять Дели, что Ю. В. Андропов не сможет принять участие в такой встрече, чтобы не стать «разменной монетой» в предстоящей президентской гонке в США. Поэтому, когда сам Р. Рейган заявил, что готов встретиться в Нью-Йорке с Ю. В. Андроповым, Москва ответила глухим молчанием на это заявление. Но уже в конце июля американский посол в Москве А. Хартман передал на имя Ю. В. Андропова личное послание от Р. Рейгана, в котором он опять говорил «о стремлении к миру и к решению проблем ядерного разоружения». И хотя в Москве это послание вызвало, мягко говоря, неоднозначную реакцию, сам генсек, по словам А. Ф. Добрынина, решил «не сбиваться на пропагандистскую полемику», а попробовать завязать реальный и серьезный диалог с Р. Рейганом. В ответном послании от 1 августа Ю. В. Андропов акцентировал внимание на необходимости продолжить Женевские переговоры и успешно завершить Мадридскую встречу ОБСЕ[1161].

Сейчас трудно предположить, чем бы закончилась эта переписка, так как в отношения двух стран неожиданно ворвалось событие, которое поставило их на грань почти полного разрыва. В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 года произошел печально знаменитый инцидент с южнокорейским Boeing 747-230В, выполнявшим международный рейс по маршруту Нью-Йорк — Сеул, который был сбит советскими ПВО за нарушение воздушного пространства СССР. В связи с этим обстоятельством американцы устами госсекретаря Дж. Шульца сразу подняли жуткий вой и расценили все произошедшее как «акт агрессии против США», который «ничем нельзя оправдать»[1162]. Естественно, Москва должна была сразу же среагировать на этот выпад со стороны Вашингтона, но первая ее реакция оказалась не совсем адекватной. Вместо того чтобы сразу признать факт уничтожения этого самолета за двойное грубейшее нарушение советской границы в районе Камчатки и Сахалина, советский ТАСС выпустил довольно «камуфляжное» сообщение, где ничего не говорилось о его судьбе и одновременно осуждалась «клеветническая кампания против СССР, поднятая в США с участием официальных лиц». Как утверждал тогдашний первый заместитель министра иностранных дел Г. М. Корниенко, это было сделано под довольно жестким давлением маршала Д. Ф. Устинова, который заверил Ю. В. Андропова и А. А. Громыко, что «никто ничего не докажет»[1163]. Однако уже 6 сентября вышло новое сообщение ТАСС с признанием того, что южнокорейский Boeing «был сбит советским самолетом». В тот же день в пресс-центре МИД СССР прошла пресс-конференция с участием начальника Генштаба маршала Н. В. Огаркова, заместителя министра иностранных дел Г. М. Корниенко и главы Отдела международной информации ЦК Л. М. Замятина, во время которой они убедительно доказали, что вся эта история стала результатом сознательной провокации, разработанной спецслужбами США для нагнетания антисоветской истерии и оправдания предельно агрессивной политики США, в том числе в вопросах ядерного разоружения. Позднее и за рубежом, и в нашей стране вышло немало добротных исследований, в которых подробно была освещена вся история с этим самолетом, поэтому всех желающих мы отсылаем к данным публикациям[1164]. А если кратко говорить по существу вопроса, то, как свидетельствует сам генерал армии В. И. Варенников, который в то время был первым заместителем главы Генштаба и начальником Главного Оперативного управления ГШ, приказ о пресечении полета южнокорейского Boeing 747-230В отдал именно он. Этот самолет, как и самолеты PC-135, был частью целого разведывательного комплекса, развернутого американцами в районе нашего Дальнего Востока как раз 31 августа, то есть накануне этой «трагедии»[1165]. А непосредственными исполнителями этого приказа стали командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал армии Иван Моисеевич Третьяк и командир 40-й истребительной авиадивизии генерал-майор Анатолий Михайлович Корнуков.

Между тем, как уверяет А. Ф. Добрынин, после всего случившегося его сразу отозвали из отпуска в Крыму, и он предстал пред светлые очи Ю. В. Андропова, который, дал ему команду немедленно лететь в Вашингтон и «сделать все возможное, чтобы потихоньку приглушить этот совершенно ненужный нам конфликт», ставший результатом «колоссальной глупости наших тупоголовых генералов, совсем не думающих о большой политике»[1166]. В середине того же сентября 1983 года в Мадриде, где проходила сессия ОБСЕ, состоялась встреча А. А. Громыко и Дж. Шульца, которая прошла в чрезвычайно нервной обстановке. Как позднее вспоминал сам министр иностранных дел СССР, из всех бесед, которые ему пришлось вести с 14 госсекретарями США, эта была самая острая[1167]. В итоге ни сам А. А. Громыко, ни кто-либо другой впервые не поехал на традиционную ежегодную сессию Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорк. А 29 сентября 1983 года в «Правде» было опубликовано важное политическое заявление Ю. В. Андропова, в котором он подверг крайне резкой критике речь президента Р. Рейгана по ядерному разоружению, с которой тот выступил на ГА ООН за три дня до этого. Ключевой фразой этого заявления стала констатация того, что «все иллюзии относительно возможной эволюции к лучшему в политике нынешней Администрации США сейчас окончательно рассеялись».

После этого заявления в Политбюро ЦК шли жаркие споры об ответных мерах на размещение американских МБР «Першинг-2» и КРНБ «Томагавк» на территории Западной Европы, которое планировалось начать уже в декабре текущего года. В результате 24 ноября 1983 года было опубликовано новое заявление Ю. В. Андропова, в котором говорилось: 1) ввиду агрессивной политики Вашингтона Москва выходит из Женевских и Венских переговоров по сокращению ядерных вооружений и по обычным вооружениям в Европе; 2) отменяет мораторий на развертывание РСД в Европейской части СССР; 3) ускоряет свои работы по размещению на территории ЧССР и ГДР новейших оперативно-тактических комплексов ОТР-22 («Темп-С») и ОТР-23 («Ока»); и 4) разворачивает у берегов США свои подводные силы, в том числе новейшие ПЛАРБ проекта 941 «Акула» («Typhoon»)[1168]. Более того, по решению высшего руководства был «разморожен» старый сталинский проект развертывания на территории Чукотки 99-й мотострелковой дивизии для охраны подземного хранилища ядерных боеприпасов «Портал» и прикрытия ракетных комплексов РСД-10 «Пионер» в случае их передислокации в этот регион, откуда можно было нанести удар по территории самих США[1169].

Естественно, в Вашингтоне это вызвало немалый переполох, и Р. Рейган даже высказал сожаление, что Москва выходит из Женевских переговоров. Более того, Вашингтон запросил встречи Дж. Шульца с А. А. Громыко, которая была проведена 18 января 1984 года на Стокгольмской сессии ОБСЕ. И хотя в ходе данной встречи каждая сторона осталась при своем, сам факт ее проведения, по словам Дж. Шульца, означал, что «лед тронулся»[1170]

Между тем 12 февраля 1984 года Р. Рейган прислал в Москву телеграмму соболезнования по поводу кончины Ю. В. Андропова, а 14 февраля состоялась встреча нового Генерального секретаря Константина Устиновича Черненко с вице-президентом Дж. Бушем, прибывшим на траурные мероприятия. Затем в конце февраля К. У. Черненко направил первое письмо президенту Р. Рейгану, написанное лично А. А. Громыко и носившее примирительный характер. И вскоре получил аналогичный ответ от главы Белого дома. Однако, как верно подметил тот же А. Ф. Добрынин, этот обмен письмами больше походил на «ритуальный танец», поскольку при поддержании иллюзии какого-то диалога на самом высшем уровне никакого реального сдвига в советско-американских отношениях не было[1171]

Более того, в условиях начавшейся новой президентской гонки, ситуация вновь стала обостряться. Пиком этого обострения стала «шутка» президента Р. Рейгана, который в августе, во время записи традиционного радиообращения к американской нации, заявил, что он «только что подписал закон, навсегда объявлявший Россию вне закона» и что ее «бомбежка начнется через пять минут». Понятно, что в Москве такая «шутка» вызвала настоящее возмущение, и в этой ситуации Вашингтон, явно «извиняясь» перед Москвой, сообщил, что во время визита А. А. Громыко на очередную сессию Генеральной Ассамблеи ООН с ним встретится не только Дж. Шульц, но и президент Р. Рейган, чего до сих пор не было. Такая встреча действительно состоялась 28 сентября 1984 года в Белом доме. Она продолжалась несколько часов, причем не только в Овальном кабинете, но и в личных покоях президента. Обсуждали весь круг международных и двусторонних проблем, но каждая из сторон опять осталась при своем мнении[1172]. Правда, А. А. Громыко остался доволен оказанным ему приемом, а Р. Рейган — тем, «что прошел испытание через Громыко»

После перевыборов Р. Рейгана, в середине ноября 1984 года, состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором решался принципиальный вопрос о том, возобновлять ли участие советской делегации в Женевских переговорах. В итоге после жарких споров было решено «дать согласие на новые переговоры, но только по вопросам, касающимся ядерных и космических вооружений». Об этом К. У. Черненко и сообщил Р. Рейгану в своем новом послании. Он же в свою очередь, наконец-то осознав необходимость «диалога с русскими», отчасти подвинул свою “калифорнийскую” команду в сторону и поручил Дж. Шульцу лично заняться возобновлением Женевских переговоров по стратегическому разоружению. А уже в начале января 1985 года в Женеве прошла новая встреча глав дипломатических ведомств СССР и США.

Судя по брежневскому дневнику и записям секретарей приемной его рабочего кабинета, новогодние каникулы генсека были прерваны 4 января 1981 года, когда со своей дачи в «Заречье» он прибыл в кремлевский кабинет, откуда не только переговорил по телефону с Н. А. Тихоновым, М. А. Сусловым, К. У. Черненко, Д. Ф. Устиновым, А. П. Кириленко, В. И. Долгих, Г. С. Павловым, Б. Н. Пономаревым, М. Е. Могилевцем, И. И. Бодюлом и Е. И. Чазовым, но и «принял группу к съезду» — А. М. Александрова, Г. Э. Цуканова, А. И. Блатова, Н. Н. Иноземцева, Г. А. Арбатова и А. Е. Бовина, — с которыми он всегда готовил свои выступления на различных съездах, конференциях и форумах[1173]. На сей раз речь шла о подготовке Отчетного доклада ЦК, с которым ему предстояло выступить на XXVI съезде КПСС, открытие которого было назначено на 23 февраля 1981 года. Через день он уехал в любимое им «Завидово», откуда 12 числа переговорил по телефону с Первым секретарем ЦК ПОРП Станиславом Каней и обсудил с ним ситуацию в Польше и приезд в Варшаву советской делегации во главе с Л. М. Замятиным. А уже 20–21 января по приглашению Первого секретаря МГК В. В. Гришина генсек принял участие в работе XXIV конференции Московского горкома, где выступил с приветственной речью.

Затем 27–29 января Л. И. Брежнев вместе со своим бессменным референтом Галиной Александровной Дорошиной вновь работал в Кремле над докладом к предстоящему съезду, разговаривал с рядом членов Политбюро, в том числе с М. А. Сусловым, с которым обсудил распорядок его работы, в частности вопрос о том, что никто из членов Политбюро, кроме В. В. Гришина и Г. В. Романова, на нем выступать не будет, а также вновь беседовал по телефону с С. Каней о ситуации в Польше. А уже 2 февраля по решению Политбюро Л. И. Брежнев уехал для лечения и отдыха в Кисловодск, где пробыл до 13 февраля[1174].

Опять-таки судя по записям секретарей из брежневской приемной, начиная с 14 февраля 1981 и вплоть до начала партийного съезда Л. И. Брежнев каждый день, в том числе в субботу и воскресенье, приезжал утром на работу в Кремль и до вечера работал с помощниками над своим докладом, говорил по телефону с целым рядом членов Политбюро, а накануне съезда в два захода принял группу первых секретарей рескомов и обкомов партии, в том числе Г. А. Алиева, М. З. Шакирова, Л. А. Бородина, А. С. Дрыгина, В. Г. Клюева, В. С. Макаренко, Ю. Н. Баландина и В. К. Гусева.

23 февраля — 3 марта 1981 года в Кремлевском дворце съездов состоялся последний при жизни генсека XXVI съезд КПСС, прошедший в традиционной манере. Сначала с Отчетным докладом ЦК выступил Л. И. Брежнев, после его «обсуждения» с уже привычными славословиями в адрес генсека выступил глава советского правительства Н. А. Тихонов, который произнес аналогичный доклад об «Основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1981–1985 годы и на период до 1990 года», и, наконец, после его обсуждения с Отчетным докладом Центральной ревизионной комиссии КПСС выступил ее председатель Г. Ф. Сизов. В последний день работы съезда, опять же по традиции, прошли выборы в новые составы ЦК и ЦКК, списки которых было поручено зачитать А. П. Кириленко. Причем, как уверяют ряд делегатов и гостей этого съезда, в частности М. С. Горбачев, В. В. Бакатин и А. С. Черняев, выступление Андрея Павловича вызвало сначала недоумение, а затем и хохот всего зала, в том числе Л. И. Брежнева, поскольку «он перевирал почти каждую фамилию, ставил совершенно немыслимые ударения даже в самых простых русских фамилиях», а «некоторые читал по слогам»[1175]. Конечно, тогда все это привычно списали «на старческий маразм» А. П. Кириленко. Однако в данном случае эта «шутка» была, что называется, в точку, так как, по свидетельству академика Е. И. Чазова и генерал-майора М. Т. Медведева, у А. П. Кириленко стала прогрессировать атрофия головного мозга, приведшая в конечном счете к потере памяти и способности к рациональному мышлению[1176].

Сразу после окончания работы съезда состоялся организационный Пленум ЦК, в состав которого было избрано беспрецедентное количество человек: 319 членов и 151 кандидат в члены. На Пленуме, как всегда, были избраны Генеральный секретарь ЦК, которым уже в четвертый раз стал Л. И. Брежнев, и персональный состав руководящих органов — Политбюро и Секретариата ЦК[1177]. Состав членов Политбюро ни на йоту не изменился, и его членами вновь стали 14 человек: Л. И. Брежнев, Ю. В. Андропов, М. С. Горбачев, В. В. Гришин, А. А. Громыко, А. П. Кириленко, Д. А. Кунаев, А. Я. Пельше, Г. В. Романов, М. А. Суслов, Н. А. Тихонов, Д. Ф. Устинов, К. У. Черненко и В. В. Щербицкий. Аналогичная картина была и с кандидатами в члены Политбюро, которыми остались 8 человек: Г. А. Алиев, П. Н. Демичев, Т. Я. Киселев, В. В. Кузнецов, Б. Н. Пономарев, Ш. Р. Рашидов, М. С. Соломенцев и Э. А. Шеварднадзе. Также не произошло никаких изменений и в составе Секретариата ЦК. Помимо генсека, секретарями ЦК остались те же 9 человек: М. С. Горбачев, А. П. Кириленко, М. А. Суслов, К. У. Черненко, В. И. Долгих, М. В. Зимянин, И. В. Капитонов, Б. Н. Пономарев и К. В. Русаков.

Такой расклад сил в верхнем эшелоне власти существовал почти целый год, пока совершенно неожиданно для многих поздним вечером 25 января 1982 года во время плановой госпитализации в Центральной клинической больнице не скончался Михаил Андреевич Суслов, который в негласной табели о рангах уже давным-давно числился вторым секретарем ЦК.

Почти все годы брежневского правления именно М. А. Суслов бессменно вел все заседания Секретариата, а в отсутствие генсека — и Политбюро ЦК, являясь непререкаемым авторитетом не только для многих аппаратчиков ЦК, но и для самого Л. И. Брежнева. Как свидетельствует целый ряд очевидцев, процедура проведения всех этих заседаний «была организована четко, собранно и обычно длилась не более полутора часов», поскольку М. А. Суслов к проведению всех этих «заседаний готовился чрезвычайно тщательно и контролировал их ход»[1178]. Конечно, М. А. Суслов был уже немолод, и в конце ноября ему должно было стукнуть 80 лет. Но, даже несмотря на столь почтенный возраст, «никто не мог упрекнуть его за какие-то промахи или потерю работоспособности», так как в одно и то же время он продолжал регулярно ездить на работу в ЦК и частенько работал даже по субботам. Хотя, как гораздо позднее уверял его зять Леонид Николаевич Сумароков, он уже «твердо решил» по достижении 80-летнего возраста выйти на пенсию, подав тем самым пример другим престарелым «товарищам по Политбюро» и инициировав «реформу власти» в стране[1179].

Суть этой реформы, по утверждению того же Л. Н. Сумарокова, состояла в том, что накануне сусловского юбилея, где-то в середине ноября 1982 года, будет созван запланированный Пленум ЦК, посвященный переформированию высшей власти в самой партии. В частности, предполагалось, что в партийный устав будет введен пост Председателя партии, который займет Л. И. Брежнев, а на пост Генерального секретаря ЦК будет избран другой — более молодой — член высшего руководства, хотя пока не было до конца определено, кто именно. Тем самым, по замыслу М. А. Суслова, с одной стороны, была бы сохранена преемственность власти, исключившая неизбежную внутрипартийную борьбу за эту власть, а с другой стороны, произошла бы столь необходимая смена поколений в высшем руководящем звене, которая позволила бы «преодолеть или существенно смягчить все более зреющий кризис власти»[1180].

Вероятно, как уверял давний и самый близкий сусловский помощник Степан Петрович Гаврилов, именно об этом М. А. Суслов и планировал говорить с Л. И. Брежневым во время их встречи, запланированной на 22 января 1982 года. Но, как известно, эта встреча так и не состоялась по причине смерти М. А. Суслова. Хотя другие авторы утверждают, что предметом этой несостоявшейся беседы должна была стать «проблема» дочери генсека, о чем мы расскажем чуть ниже. При этом довольно странные обстоятельства ухода М. А. Суслова из жизни уже давным-давно стали предметом различных пересудов. И даже А. Н. Яковлев писал, что «исключать того, что ему помогли умереть, нельзя»[1181]. Подобного рода пересуды родились из-за убежденности многих мемуаристов и историков в том, что для Ю. В. Андропова, который «уже давно и неудержимо рвался к высшей власти», М. А. Суслов был самым «непреодолимым препятствием на этом пути», и его надо было обязательно и как можно скорее убрать[1182].

Предыстория ухода М. А. Суслова из жизни была такова. 8 января 1982 года он вернулся из поездки в Варшаву и, как уверял его давний коллега и соратник Б. Н. Пономарев, перед запланированным отпуском лег в Кунцевскую ЦКБ для традиционного обследования, хотя чувствовал себя вполне сносно для своих лет[1183]. Другие авторы утверждают, что М. А. Суслов либо был срочно госпитализирован в ЦКБ из-за острого инсульта[1184], либо сам лег на плановое обследование в ЦКБ по настоянию академика Е. И. Чазова, который и сам не отрицал этого факта, уверяя, что у второго секретаря ЦК была тяжелая форма стенокардии[1185].

Утром 22 января М. А. Суслов должен был покинуть больницу и в тот же день вместе с первым заместителем председателя КГБ СССР генералом армии С. К. Цвигуном встретиться с Л. И. Брежневым для очень деликатного разговора по поводу поведения его дочери Галины Леонидовны Брежневой. Дело в том, что уже с осени 1981 года по Москве стали ходить всякого рода слухи о том, что непутевая дочь генсека повязла в сомнительных криминальных связях, в том числе с «бриллиантовой мафией», давно ведет разгульный образ жизни и тем самым сильно дискредитирует своего престарелого отца. Особенно усиленно эти слухи стали циркулировать в декабре 1981 года после гибели известной советской актрисы З. А. Федоровой и ограбления знаменитой дрессировщицы народной артистки СССР И. Н. Бугримовой, слывших в богеме обладателями очень ценных бриллиантовых коллекций[1186]. А в начале января 1982 года по факту ограбления И. Н. Бугримовой было возбуждено уголовное дело и арестован актер театра «Ромэн» Б. И. Буряца, в квартире которого и нашли ее бриллианты. И хотя это дело имело уголовный характер, оно сразу было взято под контроль Отделом административных органов ЦК во главе с генералом Н. И. Савинкиным, и, если верить Э. А. Хруцкому и Р. А. Медведеву, следствие по нему было сразу изъято из ведения МУРа и передано КГБ, где его куратором почему-то стал именно генерал армии С. К. Цвигун[1187]. Между тем, как уже было сказано выше, такой гипотетической встрече не суждено было состояться. И не только потому, что ушел из жизни М. А. Суслов, но и потому, что почти неделей раньше скончался сам С. К. Цвигун.

Как утверждает его внучка Виолетта Владиславовна Ничкова, осенью 1981 года ее дед лег на плановую диспансеризацию в ЦКБ, во время которой его дочь (кстати, кандидат медицинских наук) и сын, приехавшие навестить отца, сразу отметили его «угнетенное психологическое состояние» и «шалящую вегетатику». А затем он подхватил еще и острое респираторное заболевание, в результате чего стал терять голос и с ноября уже не появлялся на работе. Причем, по замечанию той же В. В. Ничковой, ее деда лечили не только от простуды, но и «большим количеством нейролептиков, антидепрессантов и снотворных», еще больше подавлявших вегетативную нервную систему[1188]. Хотя при этом, если судить по «Записям секретарей приемной Л. И. Брежнева», С. К. Цвигун, находясь на больничном, не менее 10 раз говорил с генсеком по его рабочему кремлевскому телефону, в частности 5, 12, 20 и 22 октября, 18 ноября и 6, 10, 14, 17 и 19 декабря 1981 года[1189]. Причем, что любопытно, в дневнике Л. И. Брежнева за день до гибели его давнего товарища, 18 января 1982 года, появилась такая запись «Цвигун С.К. — через 7 дней»[1190]. О чем говорила эта запись — трудно установить. Возможно, речь шла об их предстоящей встрече, но уже не 22, а 25 января: вероятно, в этот день С. К. Цвигун после продолжительной болезни должен был наконец выйти на работу, а может быть, речь шла вообще о чем-то другом.

Как бы то ни было, но днем 19 января 1981 года С. К. Цвигун совершенно неожиданно уехал из «Барвихи», где проходил реабилитацию, на свою дачу в правительственном поселке «Усово», и примерно в 16 часов 15 минут там его и нашли с простреленной головой на садовой дорожке. Что произошло в тот роковой день — не ясно до сих пор. Кто-то, например его близкие коллеги по КГБ генералы армии Ф. Д. Бобков и В. А. Крючков, уверяет, что С. К. Цвигун якобы сам застрелился из своего табельного пистолета, поскольку уже не мог терпеть жуткие боли, связанные с рецидивом онкологического заболевания[1191]. О том, что проблемы с онкологией стали причиной самоубийства С. К. Цвигуна, писал и академик Е. И. Чазов[1192]. Хотя эту версию категорически опроверг его лечащий врач, знаменитый специалист по торакальной хирургии академик М. И. Перельман, который еще в 1971 году успешно прооперировал генерала С. К. Цвигуна по поводу рака легкого и буквально за три недели до его гибели принимал участие в консилиуме врачей, установивших отсутствие рецидива рака легких и каких-либо метастаз в мозг у их пациента[1193]. Другие авторы, в частности А. М. Буровский, ссылаясь на мемуары генерала КГБ В. Е. Кеворкова, утверждают, что С. К. Цвигун покончил жизнь самоубийством на следующий день после того, как его вызвали в ЦК и представили неопровержимые доказательства его причастности к коррупции, в том числе получению взяток[1194]. Третья группа авторов, в частности небезызвестный сказочник Р. А. Медведев, говорит о том, что С. К. Цвигун пустил себе пулю в лоб после крайне эмоционального разговора с М. А. Сусловым, который якобы потребовал от него прекратить расследование «бриллиантового дела», в котором фигурировало имя дочери генсека Г. Л. Брежневой[1195]. Наконец, четвертая группа авторов, склонных к созданию различных конспирологических версий, в частности В. М. Легостаев и Л. Н. Сумароков, уверяет, что генерал С. К. Цвигун был застрелен чуть ли не по личному указанию самого Ю. В. Андропова каким-то наемным убийцей — то ли агентом, то ли штатным сотрудником КГБ[1196]. Более того, Л. Н. Сумароков утверждает, что якобы накануне гибели С. К. Цвигуна у него состоялся личный разговор с Ю. В. Андроповым, но «мы едва ли узнаем», о чем был этот разговор.

В связи с этим обстоятельством обычно вспоминают имена двух человек, последними видевших еще живого С. К. Цвигуна: его личного помощника А. А. Волкова, приезжавшего тем же днем в «Барвиху», и водителя спецгаража П. А. Чернова, который то ли лично застрелил своего «клиента», то ли дал ему свой табельный пистолет, из которого тот застрелился сам. Однако эту версию напрочь отвергает внучка С. К. Цвигуна В. В. Ничкова, которая, ссылаясь на свидетельство своего родного дяди Михаила Семеновича Цвигуна, говорит о том, что в его присутствии сам Ю. В. Андропов, приехавший на место гибели своего первого заместителя, тихо, но вполне отчетливо сказал: «Я им Цвигуна не прощу». Как бы то ни было, но никакого реального расследования по факту гибели С. К. Цвигуна проведено так и не было, а его семья получила на руки свидетельство о смерти, где в графе «причина» значилось: «острая сердечная недостаточность»[1197]. Причем уже в наше время все попытки В. В. Ничковой получить какие-либо документы, связанные с болезнью ее деда и реальными обстоятельствами его ухода из жизни, до сих пор не увенчались успехом.

21 января 1982 года в «Правде» и ряде других центральных газет появился некролог С. К. Цвигуну, подписанный только четырьмя членами Политбюро: Ю. В. Андроповым, К. У. Черненко, Д. Ф. Устиновым и М. С. Горбачевым, — а также одним кандидатом в члены Политбюро — Г. А. Алиевым. Далее по списку шли подписи Управделами и заведующего Отделом административных органов ЦК Г. С. Павлова и Н. И. Савинкина, министров внутренних дел и гражданской авиации Н. А. Щелокова и Б. П. Бугаева, а затем — всех заместителей председателя и других членов Коллегии КГБ. При этом многие «эксперты»[1198] отметили, что в этом некрологе «не хватало нескольких высоких подписей», в том числе «самого Л. И. Брежнева и М. А. Суслова, что… вызвало много недоуменных суждений и спекуляций». Например, генерал армии Ф. Д. Бобков утверждал, что Л. И. Брежнев, потрясенный этой трагедией, все же «не решился подписать некролог самоубийце». А сусловский зять Л. Н. Сумароков высказал довольно сомнительную догадку, что это было дело рук Ю. В. Андропова, который якобы убедил генсека не ставить свою подпись под этим некрологом. Что же касается подписи М. А. Суслова, то она, по утверждению того же Л. Н. Сумарокова, «и не могла появиться», поскольку в тот момент М. А. Суслов «уже сам находился в состоянии клинической смерти».

Однако в данном случае Л. Н. Сумароков явно «заговорился». Во-первых, по его же словам, его тесть впал в состояние клинической смерти только вечером 21 января, а этот некролог был опубликован в утренних газетах. И, во-вторых, подписи под этим некрологом, конечно, «собирали» заранее, то есть не позднее 20 января, когда М. А. Суслов был еще жив и здоров. А это значит, что либо он не стал ставить свою подпись по какой-то другой причине, либо его просто не просили об этом. И это обстоятельство ставит под сомнение всю дальнейшую версию событий, связанных со смертью М. А. Суслова, которую излагают сам Л. Н. Сумароков, Р. М. Суслов, В. М. Легостаев и другие авторы[1199].

По их версии, вечером 21 января 1982 года, накануне выписки М. А. Суслова из ЦКБ, его новый лечащий врач Лев Александрович Кумачев принес своему пациенту какое-то новое лекарство, и через час после его приема в присутствии Майи Михайловны Сусловой, пришедшей собрать отца перед выпиской, у него произошел обширный инсульт, сразу приведший к клинической смерти. Формально еще три дня, до 25 января 1982 года, то есть до официальной даты смерти М. А. Суслова, его держали в реанимации на аппарате искусственного дыхания, однако реально он перестал жить практически сразу после «приема роковой таблетки». При этом данные авторы акцентируют внимание на двух, как им кажется, очень подозрительных фактах. Во-первых, сразу после смерти М. А. Суслова, нахватавшись выхлопных газов в своем гараже, ушел из жизни Л. А. Кумачев, а во-вторых, буквально накануне сусловского инсульта от дежурства был отстранен его старый порученец подполковник М. Я. Чеченкин, который работал с ним со времен самого И. В. Сталина.

На первый взгляд, такая версия событий выглядит вполне логично, однако на самом деле она противоречит их же построениям. Если предположить, что М. А. Суслов и С. К. Цвигун действительно должны были встретиться с Л. И. Брежневым 22 января, то их неожиданный и почти одновременный уход должен был сразу насторожить генсека, поскольку по логике вещей третьей жертвой андроповского заговора должен был стать именно он. Однако Л. И. Брежнев за эту неделю не только несколько раз говорил с главой КГБ по телефону и дважды принимал его в своем рабочем кабинете в Кремле, но даже 25 января «получил от Ю.В. — желтенькие»[1200], то есть, возможно, какие-то снотворные таблетки.

25 января М. А. Суслов скончался, а утром следующего дня прошло короткое заседание Политбюро «по вопросам его похорон», где по предложению самого генсека было принято решение упокоить усопшего соратника по наивысшему разряду — не в самой Кремлевской стене, а у ее подножия, сразу за Мавзолеем В. И. Ленина, где были погребения легендарных советских вождей и видных большевиков: И. В. Сталина, Я. М. Свердлова, М. В. Фрунзе, Ф. Э. Дзержинского, М. И. Калинина, А. А. Жданова, К. Е. Ворошилова и С. М. Буденного. Кстати, в тот же день два «рядовых» заместителя Ю. В. Андропова — генерал армии Георгий Карпович Цинев и генерал-полковник Виктор Михайлович Чебриков — стали уже первыми заместителями главы КГБ СССР.

По мнению многих историков и мемуаристов, уход М. А. Суслова, бывшего образцом коммуниста-аскета и хранителя лучших традиций партии, которого за глаза обычно называли серым кардиналом, вызвал обострение борьбы в самом Политбюро ЦК. Например, тот же Е. И. Чазов прямо пишет, что именно тогда «впервые обозначилось противостояние групп Андропова и Черненко» и «начался новый, не заметный для большинства раунд борьбы за власть», к которому «Андропов заранее готовился»[1201]. Хотя другой, не менее знающий мемуарист — А. М. Александров-Агентов — поведал о том, что уже «через день-два после внезапного заболевания Суслова в начале 1982 года Леонид Ильич отвел меня в дальний угол своей приемной в ЦК и, понизив голос, дословно сказал: “Мне звонил Чазов. Суслов скоро умрет. Я думаю на его место перевести в ЦК Андропова. Ведь, правда же, Юрка сильнее Черненко — эрудированный, творчески мыслящий человек”»[1202]. Наконец, Л. Н. Сумароков, которого позже поддержал профессор А. В. Островский, уверяет, что решение о возвращении Ю. В. Андропова в ЦК было вызвано тем, что к тому времени сам Л. И. Брежнев «наконец-то осознал всю опасность дальнейшего пребывания Андропова на посту председателя КГБ и стремился так или иначе убрать его с этой позиции», тем более что «своего человека — С. К. Цвигуна — уже более нет»[1203]. Более того, ссылаясь на академика Г. А. Арбатова, давно входившего в близкий круг главы КГБ, профессор А. В. Островский пишет, что буквально «через несколько дней после смерти Суслова» Л. И. Брежнев предложил Ю. В. Андропову занять его кресло в ЦК, заявив, что этот вопрос мы «решим на следующем Политбюро». Однако Ю. В. Андропов, поблагодарив генсека, напомнил, что все секретари ЦК избираются исключительно на Пленуме ЦК. Тогда Л. И. Брежнев высказал идею провести такой Пленум уже «на следующей неделе», но и этот вариант был отвергнут главой КГБ, который заявил, что не надо форсировать события и «целесообразно подождать до мая, на который уже был намечен очередной Пленум ЦК»[1204]. Между тем, как свидетельствует М. С. Горбачев, в те же дни самому Ю. В. Андропову позвонил А. А. Громыко и «довольно откровенно стал зондировать почву для своего перемещения на место второго секретаря», на что Ю. В. Андропов сухо заявил, что «это дело генсека»[1205].

Весь февраль и большую часть марта 1982 года Л. И. Брежнев регулярно ездил на работу, проводил заседания Политбюро ЦК, постоянно общался как вживую, так и по телефону со многими коллегами по высшему руководству и сотрудниками аппарата ЦК, особенно часто с К. У. Черненко, А. А. Громыко, Д. Ф. Устиновым, Ю. В. Андроповым, Н. А. Тихоновым и М. Е. Могилевцем, три раза принимал иностранные делегации и лично провел переговоры с финским премьер-министром Калеви Сорса, польским лидером Войцехом Ярузельским и финским президентом Мауно Койвисто, по вечерам несколько раз ездил на хоккейные матчи в «Лужники», присутствовал в ГАБТе на праздновании Международного женского дня и даже сходил во МХАТ на знаменитую постановку «Так победим!»[1206].

А 22 марта Л. И. Брежнев вылетел с визитом в Ташкент, где во время его визита на Ташкентский авиазавод им. В. П. Чкалова произошло обрушение стропил одного из строящихся самолетов, в результате чего генсек получил перелом ключицы[1207]. Однако несмотря на это обстоятельство, он не улетел в Москву и стойко отработал всю программу своего визита, в том числе и выступление на республиканском партактиве, где вручил очередной орден Первому секретарю ЦК Компартии Узбекистана Ш. Р. Рашидову. Более того, как считает Ф. И. Раззаков, Л. И. Брежнев не покинул Ташкент, поскольку у него был запланирован очень важный разговор с Ш. Р. Рашидовым относительно его перевода в полноправные члены Политбюро и передачи под его кураторство индийско-китайско-афганского направления внешней политики, где «тройка» в составе Ю. В. Андропова, Д. Ф. Устинова и А. А. Громыко уже наломала немало дров[1208]. И только 25 марта, вернувшись в Москву, он наконец-то лег в Кремлевскую больницу на улице Грановского, где пробыл ровно месяц, до 26 апреля 1982 года[1209]. Хотя и там он изредка работал с документами, которые ему привозила личный референт Г. А. Дорошина.

На «хозяйстве» в это время находился К. У. Черненко, который де-факто стал вторым секретарем ЦК. Надо сказать, что для многих авторов своеобразным фетишем стало представление о том, что реальным наследником дряхлеющего генсека станет именно тот, кто займет сусловский пост в партийном аппарате. Но дело в том, что К. У. Черненко, бывший опытнейшим партаппаратчиком, сразу после смерти М. А. Суслова стал вести все заседания Секретариата ЦК, так как на тот момент никто другой из членов Политбюро, бывших одновременно и членами Секретариата ЦК, не мог взвалить на себя эту ношу. М. С. Горбачев по тогдашним аппаратным меркам был еще слишком молод и неопытен, а А. П. Кириленко уже реально впал в старческий маразм и, приезжая на работу в ЦК, сидел за пустым рабочим столом. Более того, как уверяет один из брежневских секретарей О. А. Захаров, уже в апреле 1982 года был поднят вопрос о его отставке, но затем решили отложить решение до осени, до «возвращения из отпусков»[1210]. В связи с этим возникает законный вопрос: а зачем его опять избрали в руководящие органы ЦК? Но ответа на него как не было, так и нет.

И такая ситуация в Секретариате ЦК сохранялась почти три месяца, то есть до конца мая 1982 года, когда был созван запланированный Пленум ЦК, в центре внимания которого был большой доклад Л. И. Брежнева и принятие известного Постановления «О Продовольственной программе СССР на период до 1990 г. и мерах по ее реализации»[1211]. На этом же Пленуме был решен и ряд важных организационных вопросов. Во-первых, в состав Секретариата ЦК был вновь возвращен Ю. В. Андропов, а на пост председателя КГБ СССР утвержден генерал В. В. Федорчук, во-вторых, кандидатом в члены Политбюро ЦК был избран секретарь ЦК В. И. Долгих, и, в-третьих, из состава кандидатов в члены ЦК были переведены три человека, в том числе академик Е. И. Чазов.

Уже утром следующего дня Ю. В. Андропов переехал с Лубянки на Старую площадь, где не только занял сусловский кабинет, расположенный поблизости от рабочего кабинета генсека, но и оставил при себе двух сотрудников из ближайшего сусловского окружения — Б. Г. Владимирова и Б. В. Извозчикова. А через день в андроповский кабинет на Лубянке въехал новый глава КГБ СССР генерал-полковник Виталий Васильевич Федорчук, который был переведен в Москву с должности председателя КГБ УССР. Безусловно, столь неожиданное назначение носило знаковый и совершенно беспрецедентный характер. Дело в том, что последние 12 лет нахождения Ю. В. Андропова у руля КГБ его единственным первым заместителем был генерал армии С. К. Цвигун. Но уже через неделю после его гибели, в день смерти М. А. Суслова, первыми заместителями Ю. В. Андропова стали два выходца из «днепропетровского клана» — генерал армии Г. К. Цинев и генерал-полковник В. М. Чебриков.

Надо сказать, что вопрос о назначении В. В. Федорчука до сих пор до конца не прояснен. Сам Ю. В. Андропов, как утверждают Е. И. Чазов и Л. М. Млечин, желал, чтобы его преемником стал В. М. Чебриков, однако Л. И. Брежнев и его ближний круг, прежде всего генерал Г. К. Цинев, решили иначе и перевели из Киева именно В. В. Федорчука[1212]. Но осторожный Ю. В. Андропов, который, по заверениям М. С. Горбачева, «относился к нему отрицательно», не стал возражать генсеку и на его вопрос о том, «кого бы он хотел видеть в кресле своего сменщика», уклончиво ответил, что «это дело генсека»[1213]. Сам В. В. Федорчук в одном из своих интервью, по сути, подтвердил эту горбачевскую оценку, дословно заявив: «Он меня ненавидел так же, как и я его»[1214]. Возможно, подобная «осторожность» Ю. В. Андропова была вовсе не случайна, поскольку от главы Московского УКГБ генерал-полковника В. И. Алидина его шеф узнал о том, что накануне Л. И. Брежнев тайно летал в Киев для встречи с В. В. Щербицким, где, вероятно, и был решен вопрос о переезде В. В. Федорчука в Москву[1215].

Надо сказать, что многие мемуаристы и историки, в том числе ряд бывших членов высшего руководства, в частности член Политбюро первый секретарь МГК В. В. Гришин и главный партийный кадровик секретарь ЦК И. В. Капитонов, расценили назначение В. В. Федорчука как факт того, что сам Л. И. Брежнев уже окончательно решил передать всю высшую власть Первому секретарю ЦК Компартии Украины Владимиру Васильевичу Щербицкому, который давно и вполне заслуженно пользовался особым расположением генсека[1216]. Более того, бывший сусловский помощник А. И. Байгушев прямо пишет, что генерал В. В. Федорчук появился в Москве «как авангардный полк» В. В. Щербицкого, «который должен был занять плацдарм и обеспечить его переход в генсеки»[1217]. Хотя тот же многолетний помощник В. В. Щербицкого В. К. Врублевский отрицает подобную связь и убежден, что «перевод В. В. Федорчука в Москву с облегчением восприняли на Украине не только творческая интеллигенция, но и лично В. В. Щербицкий», который «не мог забыть того, что к снятию его предшественника с должности Федорчук тоже приложил руку»[1218]. Однако последний довод В. К. Врублевского выглядит совершенно неубедительно с учетом того факта, что В. В. Щербицкий прекрасно знал, кто и зачем перевел В. В. Федорчука в Киев еще в 1970 году. Как бы то ни было, многим стало очевидно, что в мае 1982 года Ю. В. Андропов, уже имевший недруга в лице министра внутренних дел СССР Н. А. Щелокова, приобрел нового недруга уже в лице В. В. Федорчука. А вскоре в Киеве появился и новый глава украинского КГБ — генерал-лейтенант Степан Несторович Муха, который последние семь с половиной лет был первым заместителем у В. В. Федорчука и также числился в рядах «днепропетровского клана». Одновременно С. Н. Муха был введен и в состав Коллегии КГБ СССР.

Между тем, как верно заметили ряд авторов (А. В. Островский, Л. М. Млечин, И. Е. Синицин[1219]), несмотря на то, что Ю. В. Андропов въехал в сусловский кабинет, никакого решения о том, что в отсутствие генсека он ведет заседания Секретариата и Политбюро ЦК, а значит, в случае чего стал бы его реальным преемником, принято не было. Не было ему передано и кураторство над теми вопросами, которыми занимался М. А. Суслов. И именно это обстоятельство, по мнению А. В. Островского, дает все основания подозревать, что кадровая рокировка по переводу Ю. В. Андропова из КГБ в ЦК означала «не повышение в его карьере, а почетную опалу». Хотя не надо сбрасывать со счетов и тот очевидный факт, что пересесть из кресла секретаря ЦК в кресло генсека было куда как проще, чем из кресла главы КГБ СССР.

По окончании майского Пленума, как уверяют В. Т. Медведев, Г. А. Арбатов и другие авторы, Л. И. Брежнев вновь лег в больницу, где провел целый месяц, то есть до конца июня 1982 года, а затем практически сразу «ушел в отпуск и уехал в Крым, где пробыл до начала сентября»[1220]. Однако это совершенно не так. Достаточно посмотреть «Записи секретарей приемной Л. И. Брежнева»[1221], чтобы убедиться в том, что уже 25 мая он был на работе и по кремлевскому телефону переговорил с Ю. В. Андроповым и В. В. Федорчуком, затем встретил во Внуковском аэропорту президента Австрии Рудольфа Кирхшлегера и уже на следующий день вместе с Н. А. Тихоновым, А. А. Громыко и А. И. Блатовым вел с ним переговоры. Затем с Л. А. Дорошиной он работал над документами к заседанию Политбюро и говорил по телефону с Яношем Кадаром, а вечером того же дня в Грановитой палате на торжественном обеде в честь австрийского президента выступил с приветственной речью. 27 мая он вновь был на работе в Кремле, провел заседание Политбюро, отдельно переговорил с Е. И. Чазовым, К. У. Черненко, А. А. Громыко и вновь с В. В. Федорчуком, а вечером уже вместе с Н. А. Тихоновым принял члена Ревсовета Ливийской Арабской Джамахирии Абдель Салама Джеллуда. 31 мая Л. И. Брежнев провел заседание Президиума Верховного Совета СССР, принял первого секретаря Ленинградского обкома члена Политбюро ЦК Г. В. Романова, а затем и генсека Компартии Вьетнама Ле Зуана, который вручил ему Звезду Героя СВР и орден Хо Ши Мина. Наконец, 1–3 июня он провел переговоры с чехословацким лидером Густавом Гусаком, а затем очередное заседание Политбюро. И в таком довольно плотном графике Л. И. Брежнев проработал весь июнь.

1 июля он вновь провел Политбюро ЦК, принял А. А. Громыко и А. М. Александрова, а 2 июля — опять В. В. Федорчука и только 3 июля отбыл из Москвы на отдых в Крым, откуда вернулся только 31 августа 1982 года.

Сначала после отъезда генсека на «хозяйстве» в Москве, вероятно, остался К. У. Черненко, поскольку именно он продолжал вести заседания Секретариата, а заодно и Политбюро ЦК. Однако, как уверяет М. С. Горбачев, уже 8 июля под давлением Д. Ф. Устинова генсек произвел «внутренний переворот» и поручил ведение Секретариата и Политбюро ЦК Ю. В. Андропову, который сразу начал действовать[1222]. Уже 20 июля на заседании Секретариата ЦК Ю. В. Андропов пустил в ход мартовскую записку КПК при ЦК КПСС «О многочисленных фактах взяточничества среди руководящих работников Краснодарского края» и, сообщив о том, что по обвинению в коррупции в крае уже арестовано более 150 человек, провел важное решение о снятии С. Ф. Медунова с поста первого секретаря Краснодарского крайкома партии и его отзыве в Москву, где он был временно назначен заместителем министра плодоовощного хозяйства СССР. Тогда же было принято решение «рекомендовать» на пост первого секретаря Краснодарского крайкома Виталия Ивановича Воротникова, который спешно был отозван в Москву с поста советского посла в Гаване[1223]. Кроме того, судя по мемуарам ряда авторов, в эти же два летних месяца Ю. В. Андропов развил кипучую деятельность на экономическом фронте и дал прямую команду ряду придворных академиков и членкоров, в частности Г. А. Арбатову, С. С. Шаталину и О. К. Богомолову, накатать ему записки «о состоянии советской экономики», причем «без всякой цензуры и откровенно»[1224]. Одновременно, как уверяет Л. М. Млечин, активизировались и андроповские враги, которые якобы тогда же подготовили проекты решений ЦК о назначениях Ю. В. Чурбанова новым министром внутренних дел, а Н. А. Щелокова то ли заместителем председателя Совета Министров СССР, то ли секретарем ЦК[1225]. Однако никаких реальных документов на сей счет г-н Л. М. Млечин так и не привел.

Между тем 31 августа Л. И. Брежнев вернулся из отпуска в Москву и уже на следующий день был в своем кремлевском кабинете, где принял Н. А. Тихонова и Г. А. Дорошину и говорил по телефону с А. А. Громыко, Ю. В. Андроповым, М. С. Горбачевым и первым секретарем Астраханского обкома Л. А. Бородиным[1226]. Затем 2 сентября он улетел в Киев, где в компании В. В. Щербицкого на его госдаче в Межигорье пробыл целых три дня, и вернулся в столицу только 5 сентября. А затем через день или два, как утверждают Н. А. Зенькович, А. С. Черняев и А. В. Островский, генсек в компании с Ю. В. Андроповым уже повстречался с А. П. Кириленко и якобы вынудил его подать заявление о своей отставке, которая была утверждена на заседании Политбюро 9 сентября[1227]. Однако дело в том, что 7, 8 и 9 сентября Л. И. Брежнев действительно дважды принимал Ю. В. Андропова, А. А. Громыко и К. У. Черненко, а также по одному разу Е. И. Чазова, Н. А. Тихонова, А. М. Александрова и Г. А. Дорошину, но среди брежневских визитеров А. П. Кириленко вообще не значился. И этот факт был четко зафиксирован в «Записях секретарей приемной Л. И. Брежнева»[1228]. При этом М. С. Горбачев, ссылаясь на его разговор с Ю. В. Анд роповым, уверяет, что именно он, посетив по просьбе генсека А. П. Кириленко в цэковском кабинете, уговорил того подать в отставку и сам «набросал короткое заявление», которое «Андрей Павлович с большим трудом переписал своей рукой»[1229].

Между тем в те же дни по Москве стали распространяться слухи, что якобы В. В. Федорчук вызвал на допрос по делу о «бриллиантовой мафии» сына и дочь Л. И. Брежнева, министр внутренних дел Н. А. Щелоков получил от него добро на арест Ю. В. Андропова, который, спасаясь от ареста, «дернул» то ли в ВНР, то ли в ГДР, то ли в ЧССР[1230]. Хотя на самом деле на следующий день после заседания Политбюро Ю. В. Андропов ушел в отпуск и сразу улетел в Кисловодск, из которого вернулся только 18 октября. Кстати, этот факт зримо подтверждается «Записями секретарей приемной Л. И. Брежнева», из которых явствует, что за весь этот период генсек лишь раз — 12 октября — говорил с ним по телефону[1231].

Как явствует из тех же «Записей», по возвращении из отпуска 18 октября Ю. В. Андропов переговорил по телефону с генсеком, а 21 октября они лично встретились на заседании Политбюро, которое продолжалось всего полчаса. В этот же день Л. И. Брежнев принял в своем кабинете К. У. Черненко и А. А. Громыко, но с Ю. В. Андроповым опять же говорил только по телефону, поскольку вечером принимал министров иностранных дел стран — участниц Варшавского договора. Между тем ряд мемуаристов (Г. А. Арбатов, А. С. Черняев) утверждают, что где-то «20 октября 1982 года, дня через два после возвращения Ю. В. Андропова из отпуска он поставил перед Брежневым вопрос о своем статусе ребром», после чего тот сказал ему, что «ты — второй человек в партии и в стране», поэтому «исходи из этого»[1232]. Однако, как совершенно верно подметил профессор А. В. Островский, «никаких сведений о том, что статус Ю. В. Андропова как второго человека в руководстве партии был документально оформлен, до сих пор не обнаружено»[1233]. Но андроповские клевреты, в частности А. Е. Бовин, упорно продолжают гнуть свою линию, убеждая читателей, что 3 ноября Л. И. Брежнев повторно позвонил Ю. В. Андропову и дал прямое «указание, во-первых, заниматься кадрами и, во-вторых, вести (в его отсутствие — Е. С.) заседания Политбюро и Секретариата»[1234]. Между тем, как уверяет академик Е. И. Чазов, 4 ноября сразу после заседания Политбюро ЦК ему позвонил сам Ю. В. Андропов и, заявив о том, что, «видимо, кто-то играет на моей болезни», попросил его лично «успокоить генсека» на сей счет, хотя об андроповской болезни, как признается сам Е. И. Чазов, Л. И. Брежнев узнал именно от него еще в конце октября того же года[1235].

Между тем, как утверждают многие мемуаристы и историки, в том числе В. В. Гришин, В. В. Федорчук, А. Г. Щербицкая, А. И. Лукьянов, В. М. Легостаев, Ю. П. Изюмов, Л. Н. Сумароков и А. В. Островский, у Ю. В. Андропова были все основания серьезно опасаться за свою «политическую судьбу»[1236]. Дело в том, что, по их информации, на 15 или 22 ноября 1982 года был запланирован Пленум ЦК, где предполагалось провести судьбоносную рокировку во власти: Первого секретаря ЦК КПУ Владимира Васильевича Щербицкого избрать новым Генеральным секретарем ЦК, а Л. И. Брежнева переместить на почетный пост «председателя ЦК» или «партии». Авторами всей этой «интриги» разные мемуаристы называли либо М. А. Суслова, который к тому времени уже почил в бозе, либо двух брежневских помощников — А. И. Блатова и Г. Э. Цуканова. Более того, как уверял бывший лигачевский помощник В. М. Легостаев, к предстоявшему Пленуму ЦК «в Орготделе узкая группа занялась подготовкой положения “О председателе партии”». Атакой же многолетний гришинский помощник и известный советский журналист Ю. П. Изюмов писал о том, что в конце октября Л. И. Брежнев пригласил в свой кабинет секретаря ЦК по кадрам И. В. Капитонова и заявил ему, что «через месяц» в его кресле «будет сидеть Щербицкий», и посему «все кадровые вопросы теперь решай с учетом этого».

Тем временем весь сентябрь и октябрь Л. И. Брежнев продолжал работать в довольно плотном графике: регулярно проводил заседания Политбюро, хотя и не столь продолжительные, как раньше, постоянно контактировал с многими членами высшего руководства и своими помощниками, провел ряд важных международных встреч, в том числе с Генсеком ООН Хавьером Пересом де Куэльяром, премьер-министрами Индии и Лаоса Индирой Ганди и Кейсоном Фомвиханом, председателем Госсовета Вьетнама Чыонг Тинем, президентами Сирии и Кипра Хафезом Асадом и Спиросом Киприану и лидером Эфиопии Менгисту Хайле Мариамом[1237]. Кроме того, 24–27 сентября Л. И. Брежнев был с визитом в Баку, где в течение трех дней находился под неусыпной опекой самого Г. А. Алиева. Как считает тот же Ф. И. Раззаков, помимо традиционных «житейских» проблем, Л. И. Брежнев обсуждал с Г. А. Алиевым вопрос о таком же повышении его статуса до полноправного члена Политбюро и передачу под его кураторство всего ирано-турецкого направления во внешней политике с учетом того факта, что он давно и хорошо знал этот регион, где в дни своей чекистской молодости работал в советской резидентуре[1238].

Кроме того, в октябре 1982 года в планы Л. И. Брежнева и В. В. Щербицкого по мягкому «транзиту власти» вмешался непредвиденный случай: 1 октября в Кисловодске на 55-м году жизни в расцвете сил неожиданно скончался второй секретарь ЦК КПУ Иван Захарович Соколов, который с февраля 1976 года был правой рукой В. В. Щербицкого в республиканской парторганизации. Нужно было срочно искать достойную кандидатуру на этот пост, которая смогла бы в случае чего сменить и самого В. В. Щербицкого. И вскоре такой человек был найден. Им был опытный инженер-металлург Алексей Антонович Титаренко, который последние 16 лет в качестве секретаря ЦК КПУ курировал огромную украинскую промышленность.

Последний месяц жизни Л. И. Брежнева начался с привычных забот. 1–3 ноября он работал в своем кремлевском кабинете, откуда говорил по вертушке с рядом абонентов, в том числе с Ю. В. Андроповым (трижды), А. А. Громыко (дважды), М. С. Горбачевым, В. В. Федорчуком, М. Е. Могилевцем, Е. И. Чазовым и первыми секретарями Краснодарского и Ставропольского крайкомов партии В. И. Воротниковым и В. С. Мураховским, а также с руководителем Болгарии Т. Живковым, проходившим курс лечения в ЦКБ на Мичуринском проспекте. Кроме того, вместе с двумя помощниками — Г. Э. Цукановым и Г. А. Дорошиной — он работал с документами и в два захода в Екатерининском зале БКД вручил высокие государственные награды ряду товарищей, в том числе вторую Звезду Героя Социалистического труда и орден Ленина главе правительства Николаю Александровичу Тихонову[1239].

4 ноября Л. И. Брежнев провел заседание Политбюро ЦК, а также поочередно принял К. У. Черненко, А. А. Громыко, В. В. Щербицкого и Г. А. Алиева и говорил по телефону с рядом республиканских и областных секретарей, в том числе с Ш. Р. Рашидовым. Вполне возможно, как полагает тот же Ф. И. Раззаков, генсек обсуждал с ними созыв уже назначенного Пленума ЦК и предстоящую на нем «политическую реформу», о которой речь шла выше. В пятницу и субботу 5–6 ноября генсек был в Кремле, работал с документами и вновь разговаривал по телефону с целым рядом абонентов, в том числе со всеми лидерами союзных республик (кроме А. Э. Восса), с К. У. Черненко (дважды), Ю. В. Андроповым и А. А. Громыко. 7 ноября Л. И. Брежнев, как обычно, был на Красной площади, где прошли парад и демонстрация трудящихся столицы, а около 13 часов он уехал на свою дачу в «Заречье». Затем 8 ноября генсек уехал в любимое «Завидово», откуда вернулся в Москву 9 ноября и сразу поехал на работу, куда прибыл в 12 часов. В Кремле он принял только двух человек: Г. А. Дорошину для работы с документами и Ю. В. Андропова, — а после переговорил по телефону всего с одним абонентом — Н. А. Щелоковым — и в 19 часов 30 минут уехал на свою дачу в «Заречье»[1240].

Именно эта последняя встреча генсека с Ю. В. Андроповым и вызывает очень много вопросов у всех, кто соприкасался с событиями тех в прямом смысле судьбоносных дней. Так, В. М. Легостаев, А. В. Островский и Ф. И. Раззаков уверяют, что именно на этой встрече Л. И. Брежнев ознакомил Ю. В. Андропова со своим планом «транзита власти» в пользу В. В. Щербицкого, который через день станет известен остальным членам Политбюро, а затем будет узаконен на ближайшем Пленуме ЦК[1241]. Более того, Ф. И. Раззаков утверждает, что сразу после этого довольно продолжительного и явно непростого разговора генсек позвонил министру внутренних дел и передал ему вкратце содержание беседы, в том числе о том, что сам генерал армии Н. А. Щелоков перейдет на должность заместителя председателя Совета Министров СССР по силовым структурам, а новым главой МВД станет его первый заместитель, брежневский зять генерал-полковник Ю. М. Чурбанов.

По свидетельству заместителя начальника личной охраны генерал-майора В. Т. Медведева, вернувшись на дачу, около 20 часов вечера Л. И. Брежнев легко поужинал вместе с супругой, пожаловавшись только на то, что ему «тяжело» глотать. А затем, не оставшись на традиционный просмотр главной новостной программы «Время», он поднялся на второй этаж и ушел в свою спальню. Туда же через пару часов поднялась и его супруга Виктория Петровна Брежнева. А утром следующего дня, около 9 часов, сам В. Т. Медведев и прибывший ему на смену В. А. Собаченков пошли будить генсека и обнаружили в спальне его бездыханное тело[1242]. Как уверяют В. Т. Медведев и Е. И. Чазов, все попытки реанимации генсека, предпринятые сначала его охраной, а затем и медиками, прибывшими из Кремлевской больницы, не увенчались успехом, и около 10 часов утра врачи констатировали смерть Л. И. Брежнева.

Однако в данном случае крайне любопытна не сама кончина Л. И. Брежнева, а то, кто первым узнал о ней и первым прибыл на его дачу. Например, Е. И. Чазов утверждает, что именно он, оповещенный В. А. Собаченковым, еще до Ю. В. Андропова прибыл туда и сразу понял, что Л. И. Брежнев «скончался уже несколько часов назад»[1243]. Лишь затем он позвонил Ю. В. Андропову и попросил его срочно приехать на дачу генсека. Лечащий врач Л. И. Брежнева М. Т. Косарев говорит о том, что он раньше Е. И. Чазова оказался на его госдаче и присутствовал при реанимации генсека, которую проводили В. Т. Медведев, В. А. Собаченков и О. А. Сторонов[1244]. Однако целый ряд авторов, в том числе В. Т. Медведев, Ю. М. Чурбанов, Ю. П. Изюмов, В. М. Легостаев, Л. Н. Сумароков и Ф. И. Раззаков, утверждают, что первым на дачу умирающего Л. И. Брежнева прибыл именно Ю. В. Андропов[1245]. При этом все они, кроме В. Т. Медведева, а также комендант брежневской госдачи О. А. Стронов говорят, что он сразу забрал из брежневской спальни какой-то чемоданчик то ли с «шифрами», то ли с «компроматом» и быстро уехал. Вторично он приехал на дачу вместе с Д. Ф. Устиновым и А. А. Громыко, где уже присутствовал начальник личной охраны генсека генерал-майор А. Я. Рябенко. С учетом всех этих «странностей» у В. М. Легостаева, И. А. Минутко, Е. П. Жирнова и А. В. Островского возникли все основания выдвинуть версию о сознательном убийстве Л. И. Брежнева, к которому, по их мнению, были причастны Ю. В. Андропов и Е. И. Чазов[1246].

Кстати сказать, очень странным выглядело и то, что охрана генсека ничего не сообщила о случившемся своему «шефу» — начальнику 9-го Управления КГБ генерал-лейтенанту Ю. В. Сторожеву, который в свою очередь был просто обязан оповестить о произошедшем председателя КГБ генерал-полковника В. В. Федорчука. Но они, как и все остальные члены руководства страны, были извещены о смерти Л. И. Брежнева только около 11 часов утра. И только после этого секретарь ЦК по идеологии М. В. Зимянин собрал у себя группу в составе ряда крупных аппаратчиков ЦК и главных редакторов центральных газет, в том числе Е. М. Тяжельникова, А. С. Черняева, Л. М. Замятина, Б. И. Стукалина, Р. И. Косолапова и В. Г. Афанасьева, и «поставил перед ними задачу подготовить тексты двух документов — некролога и обращения к партии и народу»[1247]. В тот же день 10 ноября был отменен традиционный концерт, посвященный Дню советской милиции, и по всем каналам центрального телевидения стали сразу крутить концерты классической музыки и балеты. Для многих граждан страны стало очевидным, что «умер кто-то из большого начальства». Выдвигались разные версии, однако многие склонялись к тому, что на сей раз, в отличие от «майских слухов», действительно скончался Л. И. Брежнев.

Между тем 11 ноября 1982 года на заседании Политбюро ЦК была создана правительственная комиссия по организации похорон Л. И. Брежнева, которую возглавил Ю. В. Андропов. Этому решению, как утверждают ряд мемуаристов[1248], предшествовала борьба двух группировок в самом Политбюро. Наиболее близкие к Л. И. Брежневу люди «хотели сколотить большинство для поддержки в качестве преемника К. У. Черненко». А противная сторона сделала ставку на Ю. В. Андропова. Так, один из брежневских секретарей Н. А. Дебилов поведал о том, что накануне этого решения на Старой площади поползли «слухи, что Андропов будет Генеральным секретарем, Устинов — председателем Совета Министров, а Громыко возглавит Президиум Верховного Совета СССР». О существовании такого плана писали также Ан. А. Громыко и Г. М. Корниенко, правда, первый утверждал, что его отец сам отказался от столь высокого поста главы советского государства, а второй уверял, что такому сценарию тут же «воспротивились некоторые члены Политбюро, прежде всего Д. Ф. Устинов».

На том же заседании Политбюро постановили срочно созвать внеочередной Пленум ЦК для утверждения нового Генерального секретаря, которым теперь должен был стать Ю. В. Андропов. Как вспоминал член Политбюро ЦК и первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Д. А. Кунаев, его кандидатуру предложил К. У. Черненко, после которого «никто не выступил, и все молча согласились с этим предложением»[1249]. 12 ноября состоялся внеочередной Пленум ЦК[1250], в Президиум которого вышли члены Политбюро в такой последовательности: Ю. В. Андропов, Н. А. Тихонов, К. У. Черненко, В. В. Щербицкий, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинов, Г. В. Романов, Д. А. Кунаев, В. В. Гришин и М. С. Горбачев, — и все участники Пленума сразу поняли, кто станет новым Генеральным секретарем[1251]. По уважительной причине, ввиду их болезни, отсутствовали два члена Политбюро — А. Я. Пельше и А. П. Кириленко. На самом же Пленуме выступили только К. У. Черненко и Ю. В. Андропов. Первый от имени Политбюро ЦК предложил избрать Ю. В. Андропова новым лидером партии, после чего, как вспоминал А. С. Черняев, «разразилась долгая овация, которая шла волнами, то утихая, то разгораясь»[1252]. А второй в ответ выступил с вполне «ритуальной» речью, в которой «поблагодарил товарищей по партии за оказанное высокое доверие». По итогам Пленума было принято Постановление «О Генеральном секретаре ЦК КПСС», поставившее точку в брежневском правлении, которое длилось более 18 лет.

В тот же день в Колонном зале Дома Союзов для всенародного прощания был установлен гроб с телом Л. И. Брежнева и в стране объявлен четырехдневный траур. А в полдень 15 ноября на Красной площади состоялась торжественная церемония похорон Л. И. Брежнева, который, как и М. А. Суслов, упокоился в отдельной могиле у Кремлевской стены за Мавзолеем В. И. Ленина.

В свое время беглые антисоветчики Е. К. Клепикова и В. И. Соловьев в своих известных фолиантах «Заговорщики в Кремле» и «Юрий Андропов: тайный ход в Кремль» писали, что «первоначально трудно было предположить, что в лице Ю. В. Андропова советские органы госбезопасности способны были взять реванш в борьбе за власть», которую они утратили после краха Л. П. Берии[1253]. Однако весь фокус состоял как раз в том, что, вопреки расхожей точке зрения, Ю. В. Андропов не был профессиональным чекистом и с молодых ногтей сразу связал свою карьеру исключительно с комсомольско-партийной карьерой.

Вершиной этой карьеры до его прихода в КГБ стала должность секретаря ЦК, отвечающего за связи с правящими компартиями социалистических стран, которую он занял еще при Н. С. Хрущеве в конце ноября 1962 года. Именно с этой должности он и пересел в кресло шефа «тайной полиции» в мае 1967 года.

Хотя этого могло и не случиться, поскольку еще в 1965 году у Ю. В. Андропова на фоне стрессов возникли серьезные проблемы со здоровьем, приведшие к двум микроинфарктам[1254]. Тогдашние кремлевские врачи, не разобравшись в причинах болезни, поставили вопрос о переводе его на инвалидность. Но, как уверяет Е. И. Чазов, ему и академику Е. В. Тарееву удалось установить реальную причину болезни, поменять весь курс лечения и «полностью снять вопрос об инвалидности».

Это позволило ему активно работать, набирать авторитет и уже с середины 1970-х годов стать одним из самых влиятельных членов высшего советского руководства. Как свидетельствуют многие мемуаристы[1255], к тому времени Ю. В. Андропов уже имел «своих людей» во всех властных структурах: в центральном чекистском аппарате, в идеологических структурах партии, академических институтах и даже в диссидентском движении. Именно им, еще в бытность секретарем ЦК по работе с соцстранами, была выпестована целая когорта будущих «прорабов» перестройки, коих сам Л. И. Брежнев иронично называл «мои социал-демократы», видимо подчеркивая этим их фактический «небольшевизм» в ключевых вопросах идеологии и политики. Как утверждает Ф. М. Бурлацкий, именно ему Ю. В. Андропов и «поручил создать и возглавить группу консультантов-советников», которые занялись бы вопросами реформ «в странах социализма, прежде всего внутри СССР». По его же заверениям, в эту узкую группу «вошли известные ныне ученые и публицисты», в том числе Г. Х. Шахназаров, А. Е. Бовин, Г. А. Арбатов, О. Т. Богомолов, Л. П. Делюсин, В. С. Петренко и М. Л. Титаренко, которых Ю. В. Андропов называл «аристократами духа»[1256]. Хотя ряд членов этой группы больше предпочитали величать себя «внутрипартийными диссидентами» и даже признавались в том, что идеями реформизма в духе еврокоммунизма они «заразились» в хрущевские времена, находясь на стажировке в редакции журнала «Проблемы мира и социализма», окопавшейся в Праге. Неслучайно многие историки и мемуаристы говорят о том, что сам Ю. В. Андропов «придумал диссидентское движение, раскрутил его, а потом сам же его давил и душил», чтобы доказать своим «коллегам», что он «настоящий коммунист»[1257]. Более того, один из наиболее проницательных исследователей той эпохи профессор А. В. Островский высказал гипотезу, что «диссиденты нужны были Ю. В. Андропову не только для того, чтобы можно было демонстрировать Западу существование инакомыслия в СССР…, но и для давления на консервативную часть партийного руководства, а также для подготовки кадров будущих либеральных реформ»[1258].

Надо сказать, что, по мнению ряда мемуаристов, работавших под началом Ю. В. Андропова, уже тогда у него «возникла мечта стать новым Генеральным секретарем»[1259]. Более того, Н. А. Зенькович утверждал, правда без указания на какие-либо источники, что якобы в конце 1976 года существовал даже план, который предполагал уход Л. И. Брежнева на пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, который он уже занимал во времена Н. С. Хрущева, Ф. Д. Кулакова — на пост главы Совета Министров СССР, а Ю. В. Андропова — на пост генсека[1260]. Вероятно, именно с этим, как предполагал андроповский референт И. Е. Синицин, и была связана первая атака так называемого «днепропетровского клана» на его шефа, которая привела к очередному приступу болезни и угрозе удаления Ю. В. Андропова из Политбюро и КГБ. Однако эта угроза прошла стороной, и вместо Ю. В. Андропова в отставку был отправлен Н. В. Подгорный. Более того, по свидетельству И. Е. Синицина, в конце 1977 года возникает известный «триумвират» Ю. В. Андропова, А. А. Громыко и Д. Ф. Устинова, и в результате положение его шефа серьезно укрепилось[1261]. С этого момента он якобы всерьез задумался о решительной борьбе за власть и, по свидетельству С. В. Кугушева, который был одним из кураторов семинара «Змеиная горка», «из особо приближенных лиц создал замкнутую» иерархическую структуру, разбитую на пятерки «то ли на манер народовольческого подполья, то ли в духе масонской ложи»[1262]. Хотя, конечно, всю эту информацию надо очень вдумчиво и подробно перепроверять.

Как и следовало ожидать, работу на посту генсека Ю. В. Андропов начал с кадровых перестановок и распределения обязанностей среди членов высшего руководства. Уже 18 ноября на заседании Политбюро ЦК за проявленную «мудрость» К. У. Черненко был сполна вознагражден серьезным увеличением объема своих полномочий. Именно ему Ю. В. Андропов поручил курировать работу ряда самых ключевых отделов ЦК, в том числе Общего отдела, Отдела парторганов, Административного отдела, Агитпропа и Отдела культуры, а также «вопросы Секретариата ЦК»[1263]. Таким образом, К. У. Черненко стал уже де-юре вторым секретарем ЦК. При этом он передал «по наследству» свою должность заведующего Общим отделом Клавдию Михайловичу Боголюбову, который был его первым заместителем по этому отделу еще с 1968 года. Все те, кто так или иначе соприкасался по работе с этим человеком, оставили о нем не очень лестные воспоминания. Например, А. С. Черняев прямо называл его «сволочью, которую давно надо было убрать», Е. К. Лигачев и Л. М. Замятин, считавшие его «старым, могущественным аппаратным столпом», утверждали, что он активно использовал свое служебное положение в корыстных личных целях, а В. А. Медведев уверял, что К. М. Боголюбов входил в узкую рабочую группу заведующих и заместителей заведующих отделами ЦК, которая на рубеже 1970-1980-х годов «фактически организовала в аппарате ЦК особый центр власти, определявший всю повестку дня Секретариата ЦК»[1264]. Но, как бы то ни было, профессор А. В. Островский прав, когда говорит о том, что этим решением, по существу, был «заключен компромисс между внутрипартийными группировками», которые возглавляли Ю. В. Андропов и К. У. Черненко. Хотя вскоре этот «компромисс» был несколько смещен в пользу М. С. Горбачева, так как первым заместителем К. М. Боголюбова стал его студенческий приятель Анатолий Иванович Лукьянов, пересевший в это кресло с должности главы секретариата Президиума Верховного Совета СССР.

Между тем уже через четыре дня, 22 ноября 1982 года, состоялся очередной Пленум ЦК, где, помимо двух Постановлений — «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1983 г.» и «Об увековечении памяти Л. И. Брежнева», — были приняты важные кадровые решения: 1) во-первых, из состава Политбюро и Секретариата ЦК был выведен один из старейших членов высшего советского руководства А. П. Кириленко, прогрессирующий маразм которого уже ни для кого не был секретом; 2) во-вторых, новым членом Политбюро был избран Г. А. Алиев, которого одновременно перевели в Москву на должность первого заместителя председателя Совета Министров СССР с возможным прицелом его восхождения на пост главы советского правительства, которую занимал престарелый Н. А. Тихонов, так как на тот момент никто из членов Политбюро не имел статус даже «рядового» заместителя главы союзного правительства. В Баку же на должность Первого секретаря ЦК КПАз был избран его ставленник Кямран Мамедович Багиров; 3) в-третьих, в аппарате ЦК был учрежден новый пост секретаря ЦК по экономике, на который был избран Николай Иванович Рыжков, занимавший до этого должность первого заместителя председателя Госплана СССР и никогда не работавший в партийном аппарате[1265]. Он также возглавил и новый Экономический отдел ЦК, впервые созданный в недрах аппарата на базе Отдела плановых и финансовых органов, который, по задумке Ю. В. Андропова, должен был стать «мозговым штабом» по подготовке новой экономической реформы[1266]. При этом сам Н. И. Рыжков и в своих мемуарах, и в разговорах с автором этой книги не раз подчеркивал, что во время личной встречи с Ю. В. Андроповым накануне этого Пленума он специально обратил внимание генсека на то обстоятельство, что он ни часа не работал в партийных структурах. Однако Ю. В. Андропов откровенно заявил ему, что «нам как раз и нужен именно такой человек», не отягощенный «идеологическими шорами», у которого был бы «свежий взгляд» на проблемы советской экономики.

А уже на следующий день, 23 ноября, в результате острого сердечного приступа на своей госдаче скончался многолетний секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Порфирьевич Георгадзе, занимавший этот пост с февраля 1957 года. Злые языки, а затем и всякого рода фантазеры типа полоумного И. Л. Бунича, тут же связали эту смерть с самоубийством «главного кремлевского мафиози». Но никаких реальных доказательств его причастности к коррупции ни тогда, ни сейчас не было представлено, как и не были представлены на обозрение его «золотые унитазы», ставшие в годы горбачевской перестройки даже неким символом «брежневской коррупции». А всего через пару дней его кресло занял новый выходец из Грузии, первый секретарь Тбилисского горкома Тенгиз Николаевич Ментешашвили.

Однако все эти перемены во власти стали лишь началом той «кадровой революции», которую задумал новый генсек. Уже 16 декабря 1982 года с поста министра внутренних дел СССР был снят его давнишний недруг и антагонист генерал армии Н. А. Щелоков, занимавший эту должность с сентября 1966 года. Этим «выстрелом», как метко подметил профессор А. В. Островский, Ю. В. Андропов сразу убивал двух зайцев. С одной стороны, он освобождал новое место работы для главы КГБ генерал-полковника В. В. Федорчука, которому теперь предстояло чистить авгиевы конюшни в МВД. А с другой — он освобождал столь важное кресло главы КГБ для своего давнего и верного соратника генерал-полковника В. М. Чебрикова, с которым рука об руку работал еще с середины сентября 1968 года, когда тот стал одним из его заместителей в этом грозном ведомстве. При этом В. В. Федорчуку, которого Ю. В. Андропов не любил, но все же поставил во главе МВД, дабы, по свидетельству М. С. Горбачева, «не конфликтовать с В. В. Щербицким», решили «подсластить пилюлю» и 17 декабря выпустили два Указа Президиума Верховного Совета СССР за подписью В. В. Кузнецова: о его назначении министром внутренних дел СССР и о присвоении ему нового воинского звания «генерал армии». Вместе с тем в «подпорку» В. В. Федорчуку в качестве заместителя министра по кадрам был послан генерал-лейтенант Василий Яковлевич Лежепеков, который уже не один год был начальником Управления кадров и заместителем председателя КГБ СССР. При этом, что особо показательно, все время нахождения Ю. В. Андропова у власти глава Украинской ССР — второй по статусу союзной республики — В. В. Щербицкий ни разу не переступил порог его кабинета, тогда как оба руководителя РСФСР — сначала М. С. Соломенцев, а затем В. И. Воротников — постоянно встречались с генсеком tête à tête.

В том же декабре 1982 года генсек провел и первую крупную рокировку в центральном партийном аппарате. С должности главы ключевого Отдела пропаганды и агитации ЦК был снят известный сусловский выдвиженец Е. М. Тяжельников, которого отправили послом в Румынию, и его место занял глава Госкомитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Б. И. Стукалин, не игравший, однако, как уверяет тот же М. С. Горбачев, какой-либо «самостоятельной роли»[1267]. Кстати, все эти решения, по заверениям В. В. Прибыткова, работавшего помощником К. У. Черненко, вызвали «глухой ропот» не только у его шефа, но и у многих других членов Политбюро ЦК, в том числе у Н. А. Тихонова, В. В. Гришина, В. В. Щербицкого и Д. А. Кунаева, которые всегда числились в когорте близких брежневских соратников[1268].

Между тем, как метко заметил тот же профессор А. В. Островский, «в оценке того, с какими намерениями Ю. В. Андропов пришел к власти, можно встретить диаметрально противоположные мнения». Так, небезызвестный «отец русской демократии» и «архитектор перестройки» г-н А. Н. Яковлев уверяет, что «план Андропова по спасению социализма состоял в следующем: в стране вводится железная дисциплина…, координированно идет разгром всего инакомыслия, ужесточается борьба с коррупцией и заевшейся номенклатурой и проводится партийная чистка» с заранее приготовленным списком лиц «для арестов и лагерей»[1269]. Аналогичный взгляд на андроповские реформы демонстрировал и А. С. Черняев, который явно недолюбливал Ю. В. Андропова и не считал его предтечей М. С. Горбачева[1270]. Хотя многие другие «прорабы» перестройки, прежде всего Г. А. Арбатов, были убеждены, что их патрон был настоящим реформатором и интеллектуалом, не чуждым западных ценностей[1271]. Более того, как установил А. В. Островский, именно академик Г. А. Арбатов, которого еще в конце 1950-х годов заприметил сам О. В. Куусинен, через своих «старых друзей», прежде всего американских (Г. Киссинджера, А. Гарримана, Дж. Буша и Д. Рокфеллера), стал активно культивировать в западной прессе образ «Андропова-либерала», способного найти общий язык с Западом[1272].

Тем временем примерно в середине декабря 1982 года по прямому указанию Ю. В. Андропова три секретаря ЦК — М. С. Горбачев, В. И. Долгих и Н. И. Рыжков, — которые, соответственно, курировали сельское хозяйство, промышленность и общие вопросы экономики, приступили к совместной работе над проектом новой экономической реформы. Эта группа, где главную роль негласно играл М. С. Горбачев, имела неофициальный характер, поэтому их встречи никак не протоколировались, а принимаемые решения не оформлялись в письменной форме[1273]. К подготовке этого проекта были привлечены несколько десятков самых разных организаций и коллективов, в том числе Институт экономики АН СССР, Институт экономики мировой системы социализма, Научно-исследовательский институт финансов, Научно-исследовательский институт экономики при Госплане СССР, а также ряд закрытых структур, где работали чекисты, в частности отдельный сектор в Институте социологии АН СССР[1274]. Причем, по свидетельству М. С. Горбачева, на сей раз не гнушались идей и наработок «диссидентов» от экономической науки, таких как В. А. Тихонов, А. И. Анчишкин, А. Г. Аганбегян, О. Т. Богомолов, Т. И. Заславская, С. А. Ситарян, Л. И. Абалкин, Н. Я. Петраков, Р. А. Белоусов и другие, которые считали, что главная причина кризисных явлений в советской экономике связана с тем, что мы, по существу, «проглядели» новый этап научно-технической революции.

При этом надо признать, что разные мемуаристы по-разному трактуют весь замысел самой экономической реформы. Так, Н. И. Рыжков считает, что речь сначала шла о подготовке проекта «долгосрочной программы кардинальной перестройки управления народным хозяйством», подразумевавшей решение ряда ключевых проблем: во-первых, децентрализации управления, во-вторых, существенного укрепления всей исполнительской дисциплины и, в-третьих, повышения роли экономических стимулов в развитии народного хозяйства страны[1275]. Хотя позднее в беседе с А. В. Островским он указал, что «нам было предложено подготовить проект перехода к многоукладной рыночной экономике», предполагавшей «создание рядом с государственным и частного сектора»[1276]. Правда, Николай Иванович тогда, увы, не уточнил, когда такая задача была поставлена генсеком — то ли сразу в декабре 1982 года, то ли позже — только весной 1983 года. Хотя в своих мемуарах он писал, что уже «в начале 1983 года эти крамольные мысли стали обретать плоть, оказавшись в основе долгосрочной программы кардинальной перестройки управления народным хозяйством»[1277]. При этом другие мемуаристы, в частности Л. И. Абалкин, Т. И. Корягина, А. И. Вольский и М. Л. Бронштейн, уверяют, что изначально речь шла именно об идеях конвергенции, возрождении нэповской многоукладной экономики, концессий и кооперативов[1278]. Кстати, как утверждал бывший американский посол в Москве Д. Мэтлок, к моменту смерти Ю. В. Андропова под его патронажем было подготовлено «около 120 исследований», которые «и составили основу программы ограниченных реформ, явленную миру на апрельском Пленуме в 1985 году»[1279].

Между тем в начале января 1983 года высшее руководство страны понесло еще одну утрату — ушел из жизни кандидат в члены Политбюро ЦК Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Тихон Яковлевич Киселев, который уже не один год боролся с онкологией. После его похорон Москва стала подбирать подходящую кандидатуру на вакантный пост. В самом Политбюро ЦК не было единства на сей счет. Кто-то ратовал за председателя Совета Министров БССР Александра Никифоровича Аксенова, в послужном списке которого значились и работа министром внутренних дел БССР, и почти восьмилетняя работа в роли второго секретаря белорусского ЦК в одной упряжке с П. М. Машеровым. Но кто-то активно выступал за кандидатуру заместителя председателя Госплана СССР Николая Никитовича Слюнькова, который уже девятый год работал в этой должности после своего переезда из Минска и ухода с поста первого секретаря столичного горкома. В конечном счете все сошлись на последней кандидатуре, и 16 января Н. Н. Слюньков был избран Первым секретарем республиканского ЦК, правда в состав Политбюро, в отличие от двух своих предшественников, он пока не был введен. При этом с А. Н. Аксеновым он явно не сработался, и уже в июле 1983 года его оправили послом в Варшаву, а новым главой Совета Министров БССР стал второй секретарь республиканского ЦК Владимир Игнатьевич Бровиков.

В том же январе 1983 года состоялось и расширенное совещание в ЦК, где впервые довольно подробно и очень жестко обсуждались вопросы укрепления трудовой и производственной дисциплины, ставшие вскоре одним из главных лейтмотивов всего правления нового генсека. То, что этот курс практически сразу вылился в чисто полицейские мероприятия и демонстрацию силы, мало кого смущало, напротив, он получил всемерную поддержку многих советских граждан, которые истосковались по твердой руке и элементарному порядку в стране. Параллельно с этим Ю. В. Андропов дает команду, в том числе новому руководителю Агитпропа ЦК Б. И. Стукалину, «сделать более открытой работу всех руководящих органов», и в результате в центральной партийной печати начинают еженедельно публиковать отчеты о вопросах, обсуждаемых в том числе на заседаниях Политбюро ЦК[1280]. Тогда же в центральную и местную печать начинает проникать ранее закрытая информация о фактах разложения власти и коррупции в партийном и советском аппаратах, которую по прямому указанию генсека «сливали» в прессу Генеральная прокуратура и Комитет госбезопасности СССР. При этом по его же указанию руководители этих двух силовых структур — А. М. Рекунков и В. М. Чебриков — дали жесткую команду своим самым доверенным подопечным из центральных аппаратов быстро и с особым рвением раскручивать «милицейское», «московское», «узбекское» и «краснодарское» коррупционные дела, в которых были якобы замешаны ряд крупных партийно-государственных работников, в том числе член Политбюро ЦК, первый секретарь МГК В. В. Гришин, кандидат в члены Политбюро ЦК, Первый секретарь ЦК КПУз Р. Ш. Рашидов и бывшие министр внутренних дел Н. А. Щелоков и первый секретарь Краснодарского крайкома С. Ф. Медунов[1281].

Тем временем в конце марта 1983 года в главном партийно-теоретическом журнале «Коммунист» была опубликована статья Ю. В. Андропова «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР», в которой генсек, преломляя современные проблемы строительства социализма через марксистское учение, откровенно заявил, что объективный характер экономических законов «требует избавиться от всякого рода попыток управлять экономикой чуждыми ее природе методами», о чем предостерегал сам В. И. Ленин, говоривший «об опасности, которая кроется в наивной вере иных работников, будто все задачи» социалистического строительства можно решить только «коммунистическим декретированием». Более того, он, по сути, дезавуировал идею непосредственного перехода к коммунизму, заменив ее идеей «совершенствования развитого социализма», подчеркнув при этом, что «наша страна находится в начале этого длительного исторического этапа, который, естественно, будет знать свои периоды и свои ступени роста». А чуть позже, уже на июньском Пленуме ЦК, ряд положений этой статьи найдут свое развитие в выступлении Ю. В. Андропова, где он буквально заявил, что, «если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли его закономерности, особенно экономические. Поэтому порой мы вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок». Для многих эти слова генсека стали настоящим откровением, но «посвященные» люди ничуть не удивились этому пассажу, поскольку знали, что новый генсек не считал советское общество социалистическим. Так, тот же Г. М. Корниенко, уже давно работавший с Ю. В. Андроповым по «разоруженческой тематике», в своих мемуарах привел одно из его высказываний, которое зримо показало реальное отношение генсека к советскому общественному строю: «Какой там, к черту, “развитой социализм”, нам до простого социализма еще пахать и пахать»[1282].

Надо сказать, что вопрос об авторстве данной статьи, с которой, по словам Г. А. Арбатова, «идейно и началась перестройка»[1283], до сих пор не прояснен.

Так, по заверению В. А. Печенева, бывшего тогда помощником К. У. Черненко, первоначально эта статья готовилась для Л. И. Брежнева. Однако другие авторы отрицают этот факт. Например, академик Л. И. Абалкин говорит о том, что еще до смерти Л. И. Брежнева он был включен в состав рабочей группы, которая писала эту статью именно для Ю. В. Андропова. А тогдашний главный редактор журнала «Коммунист» Р. И. Косолапов уверяет, что такая рабочая группа была создана уже самим Ю. В. Андроповым, занявшим к тому времени пост генсека[1284].

Надо сказать, что в современной историографии существуют разные оценки и этой статьи, и андроповского выступления на Пленуме ЦК. Так, известные либерал-историки (А. С. Черняев, Р. Г. Пихоя, А. В. Шубин[1285]) полагают, что они носили чисто ритуальный характер и не имели программного характера. Но их оппоненты (И. Я. Фроянов, А. И. Вдовин, А. С. Барсенков, А. В. Островский[1286]) утверждают, что и статья, и выступление Ю. В. Андропова, напротив, носили программный характер и де-факто означали победу «западнического крыла» в партийно-государственной иерархии страны.

Мы уже писали выше, что об андроповском проекте радикальной реформы всей советской системы довольно давно сложены целые легенды, поскольку многие свидетели его истинных замыслов либо уже умерли, либо до сих пор молчат, либо говорят полунамеками. И лишь некоторые немного поведали о каких-то отдельных частях его грандиозного плана. В частности, Аркадий Иванович Вольский, который в начале 1983 года стал помощником Ю. В. Андропова по экономическим вопросам, утверждает, что новоиспеченный генсек собирался кардинальным образом перестроить все административно-территориальное устройство Советского Союза, уйти от «национальной федерации» и на месте союзных республик создать новую федерацию по типу американских штатов или западногерманских земель, построенную на базе «численности населения и производственной целесообразности». По заверению самого А. И. Вольского, сначала он пытался решить эту задачу лично, однако затем привлек на помощь академика Е. П. Велихова, с которым они «сидели почти месяц». В результате этого «сидения» на свет появились «15 вариантов» нового административного деления страны. Правда, в одном случае А. И. Вольский утверждал, что они с Е. П. Велиховым «нарисовали… 29 округов»[1287], в другом случае говорил о том, что их «последний вариант предполагал разделение СССР на 41 штат»[1288]. Но ни один из этих вариантов якобы не был одобрен Ю. В. Андроповым.

Вместе с тем надо заметить, что пока нет никакой достоверной информации по всем этим планам. Хотя в случае их наличия в архивах они были бы давным-давно запущены в научный оборот или хотя бы преданы гласности.

Ряд ближайших соратников Ю. В. Андропова по КГБ, как то В. М. Чебриков, В. В. Шарапов, Е. И. Синицин и А. Г. Сидоренко, говорят, что у их шефа имелся и проект политической реформы, который предусматривал реальный «переток» властных полномочий, особенно в хозяйственно-производственной сфере, от партийных структур к Совету Министров СССР и органам советской власти всех уровней. В связи с этим он обдумывал вопрос не только о возможной ликвидации отраслевых отделов ЦК, как это сделал И. В. Сталин в 1946 году, но и о возвращении сталинской задумки о проведении альтернативных выборов в Верховный Совет СССР[1289]. И все же, как считают большинство авторов, на первом месте у их шефа была, безусловно, экономика. Неслучайно тот же Г. Х. Шахназаров вспоминал, что в одном из разговоров с ним Ю. В. Андропов откровенно заявил: «Я абсолютно убежден, что трогать государство можно только после того, как мы по-настоящему двинем вперед экономику… сначала надо накормить людей»[1290].

Мы уже писали выше о разных планах и оценках экономических замыслов Ю. В. Андропова, но на сей раз чуть подробнее остановимся на них. Генерал Ф. Д. Бобков, который в январе 1983 года был назначен заместителем главы КГБ СССР, прямо пишет, что у его бывшего шефа существовал реальный план экономических реформ на началах «конвергенции» и «интеграции» советской экономики в буржуазную западную систему на «выгодных для нас условиях». Общая идея всего этого плана заключалась в следующем: 1) реформы должны были начаться поэтапно и пока не распространяться сразу на всю страну; 2) предполагалось создать порядка 10 экспериментальных зон, в которых шли бы преобразования, причем не факт, что по единому сценарию, а по типу «одна страна — десяток систем и подсистем»; 3) таким образом, как бы «убивались два зайца»: с одной стороны, по итогам «межрегионального соцсоревнования» выявлялся лучший реформаторский проект, а с другой — ликвидировался давний бич советской экономики — гигантские региональные диспропорции, серьезно тормозившие развитие всей экономики и перманентно создававшие ненужную социальную и межнациональную напряженность в различных регионах страны[1291].

Но для подобных экспериментов нужны были кадры, воспитанные с иными ценностными установками, поэтому, как уверяет С. В. Кугушев, Ю. В. Андропов «решил пойти по пути Ленина, который в 1910-х годах создал во французском городке Лонжюмо партийную школу для подготовки» будущей партэлиты. А так как внутри самой страны никто не мог готовить специалистов для «новой экономики», было решено готовить их за ее пределами, «на базе иностранного опыта». С этой целью, по утверждению С. В. Кугушева, под его руководством была создана первая группа «стажеров», в которую вошло около 20 человек. В роли «Люнжюмо» было решено «использовать Международный институт прикладного системного анализа», а «идеологический контроль» за стажерами возложить на чекистов, которые в связи с этим были направлены «под крышу» Госстроя СССР и уже оттуда командированы за границу[1292].

Сам этот МИПСА был создан в октябре 1972 года по инициативе Римского клуба на базе договоренностей, достигнутых Л. И. Брежневым и Р. Никсоном во время первого визита американского лидера в Москву. Штаб-квартирой этого института стал небольшой городок Лаксенбург под Веной, а его создателями — три персоны: член Палаты лордов Соломон Цукерман, главный разработчик стратегии ковровых бомбардировок немецких городов, бывший помощник по нацбезопасности президентов Дж. Кеннеди и Л. Джонсона Макджордж Банди и заместитель председателя ГКНТ СССР Джермен Михайлович Гвишиани, который стал первым главой Совета МИПСА[1293]. Кстати, в 1976 году именно Д. М. Гвишиани инициировал создание в Москве филиала МИПСА, известного под названием Всесоюзного научно-исследовательского института системного анализа ГКНТ и АН СССР (ВНИИСИ), который он и возглавлял до самой своей смерти в 2004 году. Между тем мало кто знает, что академик Д. М. Гвишиани был не просто ученым и членом советского правительства, который еще в 1969 году защитил докторскую диссертацию «Американская теория организационного управления», но и очень влиятельной фигурой в советской номенклатуре. Он родился в семье Михаила Максимовича Гвишиани, который в системе НКВД — МГБ дослужился до звания генерал-лейтенанта и работал под началом самого Л. П. Берии, В. Н. Меркулова и В. С. Абакумова. Но, в отличие от них, отделался «легким испугом» и умер в своей постели в 1966 году. Затем в самом начале 1948 года Д. М. Гвишиани очень удачно женился на дочери кандидата в члены Политбюро и министра финансов СССР Людмиле Алексеевне Косыгиной, с которой прожил до конца ее дней. Понятно, что такое родство сыграло не последнюю роль в его блестящей карьере, особенно тогда, когда его тесть занял ключевой пост председателя Совета Министров СССР. Кроме того, есть еще два крайне любопытных факта в его биографии. Во-первых, свояком Д. М. Гвишиани, то есть мужем его младшей сводной сестры Лауры Васильевны Харадзе, был тогдашний заместитель главы ИМЭМО Евгений Максимович Примаков, который еще сначала 1970-х годов активно сотрудничал с самим Ю. В. Андроповым по линии тайных арабо-израильских контактов[1294]. А во-вторых, «по старой памяти» Д. М. Гвишиани поддерживал связи с целым рядом бывших сослуживцев своего отца, в том числе с генерал-лейтенантом КГБ Евгением Петровичем Питоврановым.

Между тем генерал Е. П. Питовранов, который до сих пор не очень известен даже в среде профессиональных историков, был знаковой фигурой той эпохи. Чудом избежав печальной участи своих расстрелянных начальников, то есть Л. П. Берии и В. С. Абакумова, а также многих сослуживцев, в частности тех же М. М. Гвишиани и П. А. Судоплатова, он остался на работе в органах КГБ, где занимал разные посты, в том числе Уполномоченного КГБ СССР в ГДР (1953–1957), начальника 4-го (секретно-политического) Управления КГБ (1957–1960) и руководителя Высшей школы КГБ СССР (1962–1965). Затем он вынужденно (по сокращению штатов) вышел в отставку, но уже в начале февраля 1966 года по личному приглашению министра внешней торговли СССР Н. С. Патоличева перешел на работу заместителем главы Президиума Торгово-промышленной палаты СССР, которая летом 1969 года была превращена в отдельную службу финансовой разведки. И в том же году, как уверяют ряд авторов (Е. П. Жирнов, Я. А. Бутаков), Ю. В. Андропов предложил опытному разведчику возглавить секретный отдел «П» или «Ф», который занимался бы вербовкой западных бизнесменов, близких к правящим и политическим кругам своих государств, сбором секретной научно-технической и финансовой информации, минуя все резидентуры ПГУ КГБ и т. д.[1295].

Между тем в самом ВНИИСИ под пристальным присмотром андроповских чекистов Д. М. Гвишиани стал собирать команду «юных птенцов» с прицелом на их дальнейшую стажировку в андроповском «Люнжюмо». Именно тогда на работу во ВНИИСИ пришли Е. Т. Гайдар, П. О. Авен, О. Н. Ананьич, А. Д. Жуков, М. Ю. Зурабов, В. И. Данилов-Данильян и ряд других «мальчишей-плохишей», из числа которых Б. Н. Ельцин спустя годы и сформирует первый состав своего преступного правительства разрушителей страны. А пока что эти «птенчики» корпели «над сравнительным анализом экономических реформ в различных соцстранах» и изучением «закономерностей развития социалистического хозяйственного механизма»[1296]. Существует версия, что уже в 1983 году Е. Т. Гайдар, А. Б. Чубайс, П. О. Авен, В. А. Мау, К. Г. Кагаловский, Б. Г. Федоров и другие были отправлены на стажировку в Швейцарию в Институт экономических отношений «Общества Монт Пелерин», созданного в 1947 году идеологами свободного рынка Фридрихом Хайеком и Милтоном Фридманом. Однако, как писал профессор А. В. Островский, найти подтверждение этой информации так и не удалось[1297]. Зато хорошо известно, что чуть позже именно эти ребята составят костяк небезызвестных закрытых семинаров на турбазе «Змеиная Горка» под Ленинградом, главным «смотрящим» за которыми был тогдашний первый заместитель главы Ленинградского УКГБ генерал-майор О. Д. Калугин, которому патронировал сам Ю. В. Андропов. И об этом семинаре писал не кто иной, как лично Е. Т. Гайдар[1298].

Тем временем в марте 1983 года произошло серьезное укрепление позиций А. А. Громыко, который впервые со времен В. М. Молотова, оставаясь на посту министра иностранных дел СССР, был назначен первым заместителем главы Совета Министров СССР. С чем было связано столь неожиданное и высокое назначение, которое, конечно, резко повысило аппаратный вес многолетнего главы внешнеполитического ведомства страны, до сих пор остается загадкой для многих историков. Хотя есть предположение, что подобным способом Ю. В. Андропов пытался нейтрализовать своих противников в Политбюро и перетянуть А. А. Громыко на сторону своей команды «младореформаторов». Тогда же в конце марта Ю. В. Андропов заменил генерала Ю. С. Сторожева на посту начальника 9-го Управления КГБ СССР, доверив свою охрану генерал-майору Ю. С. Плеханову, который еще в 1965 году стал работать помощником Ю. В. Андропова в качестве секретаря ЦК[1299].

А уже в апреле 1983 года при самой активной поддержке М. С. Горбачева, А. А. Громыко и Д. Ф. Устинова генсек провел новое и очень важное назначение в центральном партийном аппарате. На ключевой пост главы Организационно-партийного отдела ЦК, который занимался подбором и расстановкой всех значимых партийно-государственных кадров, был назначен первый секретарь Томского обкома партии Егор Кузьмич Лигачев, работавший в этом отделе еще во времена Н. С. Хрущева в 1962–1964 годах. А прежний глава этого отдела секретарь ЦК Иван Васильевич Капитонов, занимавший этот пост весь период брежневского правления, оставшись в составе Секретариата ЦК, стал теперь курировать «расстрельный» ширпотреб. Причем надо особо подчеркнуть, что во время личного разговора перед назначением на пост главного партийного «кадровика» Ю. В. Андропов дал четкую установку Е. К. Лигачеву «сотворить кадровую революцию» и, невзирая на лица и их прежние заслуги, очистить партийный аппарат от зарвавшихся и неспособных к «активной созидательной работе товарищей»[1300]. И надо сказать, что Е. К. Лигачев, которого активно поддерживал сам М. С. Горбачев, с присущей ему бешеной энергией и рвением принялся исполнять это поручение генсека. В результате уже к концу 1983 года партийный аппарат в стране был обновлен ровно на одну треть. Тот же М. С. Горбачев, вернувшийся в середине мая 1983 года из поездки в Канаду, способствовал еще одному роковому кадровому решению. Именно тогда с его подачи из десятилетней «ссылки» в Оттаву вернулся советский посол Александр Николаевич Яковлев, который тут же был назначен на должность директора ИМЭМО, по сути пустовавшую еще с августа 1982 года, когда умер академик Н. Н. Иноземцев[1301]. Сам А. Н. Яковлев желал опять вернуться в ЦК на более значимый пост. Однако, как поведал автору этих строк Н. И. Рыжков, когда М. С. Горбачев в его присутствии поставил вопрос о А. Н. Яковлеве перед генсеком, тот жестко сказал: «Пусть возвращается, но имей в виду, в политику я его не пущу».

Тем временем в самом конце мая 1983 года ушел из жизни старейший член Политбюро, глава Комитета партийного контроля при ЦК Арвид Янович Пельше, занимавший этот пост с апреля 1966 года. Сразу после его похорон состоялось внеочередное заседание Политбюро, на котором Ю. В. Андропов, заявив о том, что КПК в последнее время из-за болезни А. Я. Пельше «работал без председателя», предложил избрать на этот пост руководителя российского правительства М. С. Соломенцева. Все члены Политбюро тут же поддержали генсека, однако сам М. С. Соломенцев, сославшись на свой возраст и «две сложные операции», не только отказался от этого поста, но даже высказал свое желание вообще уйти на пенсию. Однако Ю. В. Андропов отмел все эти доводы и члены Политбюро приняли соответствующее решение[1302]. Как пишет сам М. С. Соломенцев, удрученный этим решением, вечером того же дня он лично позвонил Ю. В. Андропову, «но он был неумолим». Аргументируя принятое решение, он дословно заявил: «Пойми и ты меня.

Здоровье тоже не блещет, возраст почти такой же. На мои плечи взвалили еще большую ношу. Один я не справлюсь, нужны надежные соратники. На пост председателя КПК рвутся три человека, но к ним полного доверия нет. Ты мне нужен в составе Политбюро и во главе КПК… Прошу понять это и поработать со мной». После таких слов М. С. Соломенцев сдался и дал согласие возглавить КПК.

15 июня 1983 года состоялся очередной Пленум ЦК, где были приняты ряд важных кадровых решений[1303]. Во-первых, новым председателем КПК был утвержден М. С. Соломенцев; во-вторых, новым секретарем ЦК по оборонным вопросам с подачи самого Ю. В. Андропова и при согласии Д. Ф. Устинова был утвержден член Политбюро ЦК Г. В. Романов; в-третьих, кандидатом в члены Политбюро ЦК избрали В. И. Воротникова, который сменил М. С. Соломенцева на посту председателя Совета Министров РСФСР; в-четвертых, из состава ЦК «за допущенные ошибки» были выведены Н. А. Щелоков и С. Ф. Медунов; и, наконец, в-пятых, в состав полноправных членов ЦК были переведены ряд кандидатов, в том числе министр станкостроительной и инструментальной промышленности СССР Б. В. Бальмонт, первый заместитель главы Генштаба маршал С. Ф. Ахромеев и посол в ГДР В. И. Кочемасов. Кроме того, Пленум ЦК принял решение рекомендовать Ю. В. Андропова на должность председателя Президиума Верховного Совета СССР, что и было сделано буквально через день на ближайшей сессии Верховного Совета. В связи с этим часто возникал вопрос, почему же это решение не было принято сразу после ухода из жизни Л. И. Брежнева и на протяжении восьми месяцев обязанности главы советского государства в статусе и.о. председателя ПВС СССР исполнял В. В. Кузнецов. Но дело в том, что главой ПВС СССР мог быть избран только тот, кто не менее шести месяцев был членом Президиума Верховного Совета, а Ю. В. Андропов получил такой статус только в декабре 1982 года.

Как утверждают ряд мемуаристов и историков, в частности М. С. Горбачев и Р. Г. Пихоя, на этом же Пленуме ЦК «старая гвардия» во главе с К. У. Черненко попыталась взять реванш. По их мнению, таким реваншем якобы стал доклад К. У. Черненко «Актуальные вопросы идеологической и массово-политической работы партии», который был выдержан «в последовательном брежневском духе», так как готовился в аппарате «верного сусловца» М. В. Зимянина. Этот доклад настолько не понравился Ю. В. Андропову, что, вопреки заведенному порядку, вечернее заседание Пленума вел не К. У. Черненко, а М. С. Горбачев, который де-факто уже стал правой рукой генсека[1304]. Эту версию отчасти поддержал и черненковский помощник В. В. Прибытков, который утверждал, что именно тогда «по степени доверия» генсека вторым человеком в партии стал М. С. Горбачев, а К. У. Черненко незаметно оказался в «ссылке без ареста»[1305]. Между тем уже 21 июня 1983 года был избран новый первый секретарь Ленинградского обкома партии Лев Николаевич Зайков (в прошлом директор крупного оборонного предприятия), который с июня 1976 года работал главой Ленинградского горисполкома и числился на «хорошем счету» в аппарате ЦК. Правда, в отличие от его предшественника, в состав Политбюро его пока не ввели.

Тем же летом 1983 года по инициативе Ю. В. Андропова выходит несколько документов, связанных с первыми шагами в реализации его экономической программы, в том числе Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 659 от 14 июля 1983 года «О проведении экономического эксперимента в ряде министерств по расширению хозяйственной самостоятельности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению ответственности за результаты своей работы» и № 814 от 18 августа 1983 года «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве»[1306], Постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС № 744 и 745 от 28 июля 1983 года «Об усилении работы по укреплению социалистической дисциплины труда» и «О дополнительных мерах по укреплению трудовой дисциплины»[1307] и Постановление Совета Министров СССР № 1479 от 1 августа 1983 года «О создании Комиссии по руководству экономическим экспериментом»[1308], на основании которого на ограниченный хозрасчет с правом директоров предприятий по договорам брать заказы «со стороны» были переведены 1850 предприятий Украины, Белоруссии и Литвы[1309].

Тем временем в августе 1983 года во время планового отпуска в Крыму у К. У. Черненко, вкусившего за ужином копченную ставриду, присланную в дар от В. В. Федорчука, случилось острое пищевое отравление, которое привело к тяжелейшей интоксикации всего организма[1310]. При тотальном контроле всех продуктов в Спецлаборатории 9-го Управления КГБ, которое отвечало за охрану всех высших должностных лиц, это выглядело более чем странно, тем более что никто из членов семьи, в том числе супруга и сын Анна Дмитриевна и Владимир Константинович не «отравились» этой рыбой. По свидетельству Е. И. Чазова, К. У. Черненко поразила тяжелая вирусная инфекция, которая на фоне сердечной и легочной недостаточности привела к тому, что «положение было настолько угрожающим, что речь шла о возможной гибели второго человека в руководстве страны». И хотя К. У. Черненко сумел побороть этот недуг, после перенесенной болезни его здоровье настолько пошатнулось, что сам Е. И. Чазов поставил вопрос о его переводе на инвалидность и отставке с постов члена Политбюро и секретаря ЦК[1311]. Этот вопрос предполагалось решить уже на ближайшем Пленуме ЦК, однако последующие события так и не позволили реализовать «коварный» план главного кремлевского эскулапа.

А между тем летом 1983 года Ю. В. Андропов продолжил разгром «узкого рабочего кабинета» в ЦК, в состав которого, по утверждению В. А. Медведева, в брежневские времена входили Управляющий делами ЦК КПСС Г. С. Павлов, заведующие тремя отделами — общим, пропаганды и науки и учебных заведений — К. М. Боголюбов, Е. М. Тяжельников и С. П. Трапезников и первый заместитель Отдела оргпартработы Н. А. Петровичев[1312]. Е. М. Тяжельникова еще в конце 1982 года сослали послом в Бухарест, К. М. Боголюбова пока не тронули из-за близости к К. У. Черненко, а трех других ждала иная участь. Н. А. Петровичева перевели на пост главы Госкомитета по профтехобразованию, а Г. С. Павлова и С. П. Трапезникова вообще спровадили на пенсию. Теперь Управление делами ЦК возглавил горбачевский выдвиженец — первый заместитель заведующего Сельхозотделом ЦК Николай Ефимович Кручина, должность заведующего Отделом науки и учебных заведений занял ректор Академии общественных наук при ЦК Вадим Андреевич Медведев, ставший затем одним из «прорабов» и идеологов горбачевской перестройки, а первым заместителем Е. К. Лигачева в Отделе оргпартработы стал Евгений Зотович Разумов, работавший там на посту заместителя И. В. Капитонова аж с 1967 года[1313].

Тогда же серьезной чистке были подвергнуты все союзное правительство и региональные партийные структуры. Всего за год с небольшим в отставку и на пенсию были отправлены два заместителя главы правительства В. Н. Макеев и И. Т. Новиков, 18 руководителей союзных министерств, в том числе министры тяжелого и транспортного машиностроения В. Ф. Жигалин, энергетического машиностроения В. В. Кротов, путей сообщения И. Г. Павловский, сельского строительства С. Д. Хитров, судостроительной промышленности М. В. Егоров, мясомолочной промышленности С. Ф. Антонов и внутренней торговли А. И. Струев, а также 37 первых секретарей обкомов и крайкомов партии, в частности Архангельского — Б. В. Попов, Волгоградского — Л. С. Куличенко, Липецкого — Г. П. Павлов, Калининского — Н. С. Коновалов, Ивано-Франковского — И. И. Скиба, Витебского — С. М. Шабашов и Бухарского — А. К. Каримов.

Одновременно по указанию Ю. В. Андропова органы Генпрокуратуры, КГБ и КПК при ЦК начали оголтелую борьбу с номенклатурной коррупцией. Удар сразу наносился по ряду ключевых структур, где, по мнению Ю. В. Андропова, не только процветало взяточничество, но и прочно окопались самые опасные враги: по бывшему руководству МВД СССР во главе с Н. А. Щелоковым, по руководству Краснодарского края, где продолжали править бал выдвиженцы С. Ф. Медунова, по Московского горкому партии, где всецело властвовал член Политбюро ЦК В. В. Гришин, и, наконец, по руководству Узбекистана, где без малого четверть века безраздельно правил Ш. Р. Рашидов. Из всех этих громких дел особую известность приобрело «узбекское дело», которому посвящено немало разных работ, в том числе и откровенно лживых и заказных[1314]. Хотя в последнее время вышли и некоторые довольно объективные труды, в частности книги известного историка и публициста Ф. И. Раззакова[1315].

Как утверждает Е. К. Лигачев, который имел прямое отношение к раскрутке «узбекского дела», инициатором его возбуждения стал руководитель Сектора среднеазиатских республик Отдела оргпартработы Виктор Ильич Смирнов, который представил своему шефу специальную записку на сей счет[1316]. Ознакомившись с этой запиской, Е. К. Лигачев довел ее содержание до самого Ю. В. Андропова, который дал ему указание встретиться с Ш. Р. Рашидовым и строго поговорить с ним по существу поднятых в записке вопросов. Во время этой встречи, которая состоялась в конце августа 1983 года, Е. К. Лигачев в грубой форме выполнил поручение генсека и сообщил главе Узбекистана о намерении создать Комиссию ЦК для проверки состояния дел в республике. Вскоре такая Комиссия, которую возглавил заместитель главы Общего отдела ЦК К. Н. Могильниченко, приступила к работе и, по выражению Е. К. Лигачева, «вскрыла в Узбекистане поистине вопиющие нарушения». Однако эта версия не подтверждается самим В. И. Смирновым и отвергается другими авторами, в частности генерал-лейтенантом КГБ Н. С. Леоновым[1317].

По информации Н. С. Леонова, инициатива возбуждения этого дела исходила не от ЦК, а от КГБ, и возникло оно еще в 1970-х годах, когда «руководитель КГБ Узбекистана» направил на имя Ю. В. Андропова «обширную докладную о невероятных безобразиях и правонарушениях, творившихся в республике с ведома и под прикрытием авторитета Рашидова». Однако тогда Ш. Р. Рашидову удалось отбить этот удар[1318]. Есть мнение, что этим «руководителем» был генерал-майор Э. Б. Нордман, возглавлявший КГБ Узбекской ССР в 1974–1978 годах, у которого якобы не сложились отношения с Ш. Р. Рашидовым. Однако это не совсем так. Дело в том, что в конце службы у него действительно возник конфликт с Ш. Р. Рашидовым, изъявившим желание иметь на посту главы КГБ «местного чекиста». Но в своих мемуарах генерал Э. Б. Нордман, не тая обиды, откровенно написал: «Шараф Рашидов был человеком высокой культуры. Непьющий. Много ездил по областям… Излишеств не допускал. Меня часто спрашивают, возглавлял ли Рашидов мафию, был ли взяточником? Я убежден, что нет. Он был весьма обеспеченным человеком за счет гонораров. Верил и верю в его чистоплотность»[1319]. На самом деле этим «руководителем» КГБ УзССР был генерал-лейтенант Л. Н. Мелкумов, сменивший Э. Б. Нордмана на данном посту в начале марта 1978 года, что позднее сам Ш. Р. Рашидов признает своей грубейшей ошибкой. Именно этот человек после смерти Л. И. Брежнева по указанию Москвы и стал готовить очередную атаку на Ш. Р. Рашидова, дав без санкции республиканского начальства отмашку приступить к оперативной разработке руководителя ОБХСС УВД Бухарского облисполкома полковника милиции А. М. Музафарова. И как только сам Ш. Р. Рашидов улетел в Кабул на празднование 5-летнего юбилея Саурской революции, 25 апреля 1983 года в Бухару из Ташкента была сразу направлена группа столичных чекистов, которая через пару дней взяла А. М. Музафарова с поличным при получении крупной взятки[1320]. А уже в июне с поста министра внутренних дел был снят генерал-лейтенант К. Э. Эргашев, и новым главой республиканского МВД стал генерал-майор Н. И. Ибрагимов.

С этого момента противники Ш. Р. Рашидова в Москве и Узбекистане стали раскручивать «бухарское дело», где главной фигурой стал Первый секретарь республиканского ЦК. Как установил Ф. И. Раззаков, который является одним из признанных знатоков данной темы, на фигуре Ш. Р. Рашидова тогда сошлись интересы двух очень мощных команд. С одной стороны, «ферганцев» в самом Узбекистане, давно лелеявших мечту вернуться во власть, утерянную ими еще в середине 1950-х годов. А с другой стороны, московских чекистов из самых высоких кабинетов, включая главу КГБ генерал-полковника В. М. Чебрикова и двух его заместителей — Г. Ф. Григоренко и Ф. Д. Бобкова, — которые возглавляли 2-е Главное Управление и 5-е Управление КГБ СССР. Сам же Ю. В. Андропов, отдав прямую команду начать уже «узбекское дело», рассчитывал поквитаться с Ш. Р. Рашидовым за его отличную от «тройки» позицию по Афганистану, которую он никогда и не скрывал, и за членство в «команде» К. У. Черненко, продолжавшей вставлять ему палки в колеса.

При этом, затевая «узбекское дело», генсек вынужден был опираться в борьбе с Ш. Р. Рашидовым именно на «ферганскую» группировку, так как она всегда соперничала с «самаркандцами». И в этом деле ему очень пригодились «птенцы» из гнезда генерал-лейтенанта Е. П. Питовранова, начинавшие с ним работать после войны либо в Узбекистане, либо в ГДР. Речь прежде всего идет о генерал-лейтенантах Ф. Д. Бобкове и Л. Н. Мелкумове, о генерал-майоре В. А. Головине, который в конце августа 1983 года сменил последнего на посту председателя Узбекского КГБ, и генерал-лейтенанте И. А. Маркелове, который в начале августе того же года сменил генерал-полковника Г. Ф. Григоренко на обоих его постах. При этом последнего, не проявившего «особого рвения по службе», вообще спровадили из КГБ на пост заместителя министра общего машиностроения СССР, которым тогда был назначен О. Д. Бакланов[1321].

После того как за «бухарское дело» крепко взялись ушлые «питоврановские птенцы», оно быстро переросло в «узбекское», и вскоре Ю. В. Андропов вызвал к себе Ш. Р. Рашидова и ознакомил его с этим делом. После разговора с генсеком, который состоялся в конце августа 1983 года, по свидетельству его помощника А. М. Александрова-Агентова, «Рашидов вышел из его кабинета бледный, как бумага»[1322]. А уже в начале сентября «узбекское дело» из республиканского КГБ было передано в Прокуратуру СССР, где им занялся небезызвестный «армянский клан» в составе главы Управления по надзору за следствием и дознанием в органах внутренних дел Прокуратуры СССР генерал-лейтенанта юстиции Г. П. Каракозова и старших следователей по особо важным делам Т. Х. Гдляна и А. И. Карташяна. Именно эти отпетые головорезы в прокурорских мундирах уже после смерти самого Ш. Р. Рашидова раздуют из «узбекского» «хлопковое дело», которое станет одним из важных инструментов очернения партии и развала всего Советского Союза.

1 сентября 1983 года Ю. В. Андропов провел заседание Политбюро ЦК и уже на следующий день улетел на отдых в Крым, в Нижнюю Ореанду[1323]. Весь сентябрь он отдыхал на море, а затем, по свидетельству М. С. Горбачева[1324], перебрался на дачу «Дубрава-1», расположенную в горах, которые он любил больше, чем море. Здесь, как пишет тот же М. С. Горбачев, «настроение у него было прекрасное», но буквально «через два-три дня» пришло известие, что «со здоровьем Юрия Владимировича стало совсем плохо», но «что там произошло и как он простудился — все эти медицинские детали описаны у Чазова». Но дело в том, что у самого Е. И. Чазова «все эти медицинские детали» описаны крайне туманно. По его версии, которую позднее поддержал генерал-полковник КГБ В. Ф. Грушко[1325], во время прогулки в лесу «уставший Ю. В. Андропов решил посидеть на гранитной скамейке в тени деревьев. Как он сам нам сказал позднее, он почувствовал озноб, почувствовал, как промерз, и попросил, чтобы ему дали теплую верхнюю одежду. А на второй день у него развилась флегмона». Однако, как верно заметил профессор А. В. Островский, эта версия не выдерживает критики, поскольку «флегмона — это не следствие простуды, а результат заражения», а значит, она понадобилась Е. И. Чазову «не для объяснения причины ухудшения состояния здоровья Ю. В. Андропова, а для сокрытия причины его заражения»[1326].

Как утверждает Е. И. Чазов, 1 октября вместе с профессором В. Д. Федоровым, который был главным хирургом 4-го Главного управления Минздрава СССР, они осмотрели Ю. В. Андропова и приняли решение о его отправке в Москву для «срочного оперативного вмешательства». Здесь в ЦКБ ему была проведена операция «по иссечению гангренозных участков пораженных мышц», которая якобы «прошла успешно». Однако, как уверяет сам Е. И. Чазов, силы организма их пациента «были настолько подорваны, что послеоперационная рана не заживала». Таким образом, главный кремлевский эскулап сам признался, что операция была неудачной, поскольку она не привела к ликвидации источника загноения. В связи с этим заслуживает внимания еще одно признание самого Е. И. Чазова о причинах смерти Ю. В. Андропова, прозвучавшее в его интервью журналисту «Коммерсантъ Власть» Е. П. Жирнову: «Погиб он нелепо. Я себя ругаю, что не уследил. У него на спине образовался гнойник. И он не заживал. И начался сепсис, заражение крови, от которого он в конце концов и погиб»[1327]. Таким образом, Ю. В. Андропов умер не от почечной недостаточности, а от заражения крови. А ведь в своей самой первой книге «Здоровье и власть» Е. И. Чазов, отвечая на тот же вопрос, утверждал, что причиной смерти генсека стало именно «прогрессирующее заболевание почек, которое нам удавалось компенсировать более 16 лет». Однако еще в феврале 1983 года «произошло то, чего мы давно боялись»: в его организме «катастрофически стало нарастать содержание токсичных веществ», и в итоге «ведущие наши специалисты — академик медицины Н. А. Лопаткин, профессор Г. П. Кулаков и другие — вместе с нами приняли решение начать использование искусственной почки». С этой целью в Кунцевской ЦКБ срочно оборудовали «специальную палату и операционную» для проведения гемодиализа, куда «Ю. В. Андропов приезжал дважды в неделю»[1328]. Всю эту ситуацию мог бы как-то прояснить лечащий врач генсека Валентин Ефимович Архипов, однако он так и не проронил ни одного слова о причинах гибели Ю. В. Андропова вплоть до своей смерти.

Тем временем 31 октября 1983 года неожиданно ушел из жизни кандидат в члены Политбюро ЦК, Первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов, который почти четверть века был не только главой этой ключевой во всем Среднеазиатском регионе союзной республики, но и фигурой общесоюзного масштаба. Конечно, его внезапная смерть вызвала немало кривотолков. Кто-то говорил, что он покончил жизнь самоубийством, боясь разоблачения своих грязных делишек, кто-то утверждал, что он был застрелен самими чекистами[1329]. Но правда была куда более прозаичной. Как свидетельствует один из его «прикрепленных» С. М. Мухаммадкулов, во время традиционной поездки по республике, где уже завершалась хлопковая страда, вечером 30 октября, около 19 часов 20 минут, после небольшого застолья у родственников в Каракалпакии ему стало плохо. Его тут же отвезли в правительственный вагон и вызвали из Ташкента группу лучших кардиологов республики. Они диагностировали у него обширный инфаркт и стали сразу проводить все необходимые процедуры и мероприятия, которые продолжались вплоть до 5 часов утра, когда он и умер, находясь до последнего вздоха в полном сознании[1330].

После пышных похорон Ш. Р. Рашидова сразу встал вопрос о новом лидере республики. Его соратники хотели, чтобы в кресло Первого секретаря вновь сели «самаркандцы» — глава Совета Министров УзССР Н. Д. Худайбердыев или секретарь ЦК по идеологии А. У. Салимов. Но из Москвы последовал звонок, и новым Первым секретарем ЦК КПУз стал «ферганец» Инамжон Бузрукович Усманходжаев. При этом оставленный им пост главы Президиума Верховного Совета УзССР занял Акил Умурзакович Салимов, а Нармахонмади Джураевич Худайбердыев остался на посту главы республиканского правительства. Кроме того, должность второго секретаря ЦК КПУз сохранил за собой и выдвиженец К. У. Черненко Тимофей Николаевич Осетров, работавший в республике еще с начала 1970-х годов.

Между тем в середине ноября 1983 года должен был состояться уже давно запланированный Пленум ЦК, посвященный проблемам научно-технической революции. Выступать на этом Пленуме должен был сам Ю. В. Андропов, но в начале ноября стало очевидным, что Пленум придется переносить, поскольку из-за прогрессирующей болезни генсек не смог участвовать в торжественном заседании, посвященном 66-й годовщине Октябрьской революции, а затем и в праздничной демонстрации 7 ноября. Все понимали, что дело плохо, но только 17 ноября К. У. Черненко, который стал теперь вести не только Секретариат, но и Политбюро ЦК, проинформировал своих коллег о состоянии здоровья генсека и о том, что он находится в ЦКБ, куда перенесен его рабочий кабинет[1331]. При этом, как утверждает М. С. Горбачев, изредка по поручению К. У. Черненко заседания Секретариата стал вести и он, а Н. А. Тихонов «предпринял попытку взять на себя председательствование на Политбюро, но это не прошло, прежде всего из-за позиции Ю. В. Андропова, “который, хотя и находился в тяжелом состоянии, ясности ума не терял”».

Вскоре после этого Е. И. Чазов встретился с К. У. Черненко, Д. Ф. Устиновым и В. М. Чебриковым, которых проинформировал о том, что Ю. В. Андропов уже обречен и его смерть может произойти «в ближайшее время». Получив эту информацию, К. У. Черненко навестил Ю. В. Андропова в больнице, а Е. И. Чазов подготовил специальную записку о состоянии здоровья генсека для заседания Политбюро, которое состоялось 24 ноября 1983 года[1332]. А уже через неделю на новом заседании Политбюро было принято решение «больше не тянуть с Пленумом» и назначить его на 26 декабря[1333]. Между тем тогда же, в начале декабря, М. С. Горбачев лег на плановое обследование в ту же Кунцевскую ЦКБ, где, по информации Е. И. Чазова, согласовал с Ю. В. Андроповым ряд важных кадровых решений на предстоящем Пленуме ЦК[1334]. Более конкретно речь шла о переводе М. С. Соломенцева и В. И. Воротникова в состав полноправных членов Политбюро, избрании В. М. Чебрикова кандидатом в члены Политбюро, а Е. К. Лигачева — секретарем ЦК. Окончательно эти кадровые вопросы, как и текст выступления Ю. В. Андропова, были согласованы на Политбюро, которое прошло 22 декабря 1983 года[1335].

Между тем, как уверяет А. И. Вольский, 24 декабря он посетил своего шефа в больнице и согласовал с ним последний вариант текста его выступления для Пленума ЦК. По его словам, сам Ю. В. Андропов внес в него два дополнения, одно из которых имело принципиальное значение. Звучало оно якобы таким образом: «Товарищи члены ЦК КПСС, по известным вам причинам я не могу принимать в данный период активное участие в руководстве Политбюро и Секретариатом ЦК КПСС. Считал бы необходимым быть перед вами честным: этот период может затянуться. В связи с этим просил бы Пленум рассмотреть вопрос и поручить ведение Политбюро и Секретариата ЦК товарищу Горбачеву Михаилу Сергеевичу»[1336]. По окончании встречи А. И. Вольский уехал на Старую площадь и передал отредактированный текст заведующему Общим отделом ЦК К. М. Боголюбову для его распечатки и размножения для всех членов и кандидатов в члены ЦК, прибывающих в Москву на Пленум ЦК.

Утром 26 декабря 1983 года Пленум ЦК начал свою работу с традиционных докладов председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова и министра финансов СССР В. Ф. Гарбузова, по итогам обсуждения которых приняли Постановление «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1984 г.»[1337]. Затем на трибуну Пленума поднялся К. У. Черненко, который зачитал присутствующим доклад Ю. В. Андропова, где последнего абзаца, о котором постоянно и везде твердил А. И. Вольский, не было. С его же слов, Ю. В. Андропов, узнав об этом, устроил ему страшный нагоняй, а затем почему-то позвонил Н. И. Рыжкову и спросил его, не приняло ли Политбюро «решение о замене Генерального секретаря». Но достоверность всей этой информации, исходящей от А. И. Вольского и отчасти от Е. И. Чазова, до сих пор не подтверждена другими участниками тех событий, хотя и не опровергнута ими. И последнее. На этом Пленуме ЦК были приняты кадровые решения, о которых Ю. В. Андропов говорил в начале месяца лично с М. С. Горбачевым. Новыми полноправными членами Политбюро ЦК стали М. С. Соломенцев и В. И. Воротников, кандидатом в члены — В. М. Чебриков, а секретарем ЦК — Е. К. Лигачев.

Несмотря на резкое ухудшение здоровья, последние полтора месяца своей жизни Ю. В. Андропов продолжал работать в больнице и встречался с рядом членов высшего руководства, сотрудниками аппарата ЦК и близкими к нему людьми. Судя по ряду мемуаров, в январе 1984 года он принимал в больнице К. У. Черненко, Д. Ф. Устинова, Н. И. Рыжкова, А. И. Лукьянова и Г. А. Арбатова, а также говорил по телефону с В. И. Воротниковым[1338]. Однако уже за неделю до смерти Ю. В. Андропов впал в забытье[1339], и в этих условиях вопрос о том, кто сменит его на посту руководителя страны, стал приобретать практическое значение. Сам М. С. Горбачев и Е. И. Чазов, а также многие сотрудники аппарата ЦК утверждают, что Ю. В. Андропов хотел видеть на этом посту М. С. Горбачева[1340]. Однако он тогда понимал, что это нереально, и поэтому, по его же словам, пытался подвигнуть на участие в борьбе за «престол» маршала Д. Ф. Устинова, но тот отклонил данное предложение. Есть информация, что на роль преемника умирающего генсека претендовал и А. А. Громыко, который, по словам В. М. Фалина, «в ожидании кончины Андропова… нацелился на пост Генерального секретаря»[1341]. Об том же, ссылаясь на разговор с маршалом Д. Ф. Устиновым, писал и Е. И. Чазов, который якобы сказал: «Знаешь, Евгений, Генеральным секретарем ЦК будет Черненко. Мы встретились вчетвером — я, Тихонов, Громыко и Черненко. Когда началось обсуждение сложившегося положения, я почувствовал, что на это место претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов… Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко, и все со мной согласились»[1342]. О том, что этот вопрос был решен этой «четверкой» «в кабинете одного из заместителей заведующего Общим отделом ЦК» и что Д. Ф. Устинов действительно предложил избрать генсеком К. У. Черненко, а Н. А. Тихонов его поддержал, пишут и другие мемуаристы, в частности М. С. Горбачев и один из брежневских секретарей О. А. Захаров[1343]. При этом М. С. Горбачев и Е. И. Чазов утверждают, что такая встреча состоялась «сразу же после смерти Андропова», а И. Г. Земцов и А. В. Островский говорят, что «четверка» «распорядилась наследством еще живого Ю. В. Андропова не позднее 6-го числа»[1344]. Более того, тот же И. Г. Земцов утверждает, что по решению этой группы Ю. В. Андропов был отключен от системы поддержания жизнеобеспечения еще 7 февраля. Хотя большинство авторов, в том числе сотрудники андроповской охраны Б. В. Клюйков и А. В. Коржаков, утверждают, что это произошло только 9 февраля, когда в ЦКБ «приехали К. У. Черненко, начальник 9-го Управления генерал-лейтенант Ю. С. Плеханов и другие лица»[1345]. При этом некоторые авторы, в частности А. И. Байгушев и Г. Х. Попов, утверждают, что «Андропова отравили», причем, «возможно, кто-то из врачей», так как «он кому-то сильно мешал и уж слишком вовремя умер»[1346]. Но эта версия сильно попахивает откровенным бредом, ибо не было нужды травить генсека, поскольку он уже давно был обречен.

Согласно медицинскому заключению о смерти Ю. В. Андропова, он ушел из жизни 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут. А уже в 18 часов было созвано заседание Политбюро ЦК, на котором К. У. Черненко сообщил о его смерти. Сразу после этой информации был решен вопрос о создании Комиссии по организации его похорон, председателем которой стал К. У. Черненко. По свидетельству Д. А. Кунаева, на том же заседании «Тихонов внес предложение рекомендовать Пленуму ЦК кандидатуру К. У. Черненко на пост генсека», но тогда этот вопрос был отложен до следующего заседания Политбюро[1347]. На 11–14 февраля в стране был объявлен общенациональный траур, а в полдень 14 февраля на Красной площади прошла траурная церемония похорон, после которой Ю. В. Андропов так же, как Л. И. Брежнев и М. А. Суслов, был упокоен у Кремлевской стены за Мавзолеем В. И. Ленина. А после похорон в Ново-Огарево состоялись поминки, на которых, как вспоминал А. Е. Бовин, помимо всей семи, были «Крючков и кто-то из замов», помощники генсека «Лаптев, Шарапов и Вольский», ряд сотрудников аппарата ЦК — «Рахманин, Лигачев, Кручина, Владимиров и мы с Арбатовым», а также «Чебриков — за тамаду»[1348]. То есть ни одного члена Политбюро, в том числе «верного подлеска» М. С. Горбачева.

Надо сказать, что в историографии существуют противоположные оценки деяний Ю. В. Андропова на посту лидера страны. Часть либералов, например тот же А. С. Черняев, именуют его твердолобым партийным консерватором и фундаменталистом, который, искусно прикрываясь «либеральной фразой», по своей внутренней сути был ортодоксальным марксистом и собирался провести лишь косметический ремонт одряхлевшей советской системы, совершенно не затрагивая ее социалистического базиса и коммунистической тоталитарной надстройки[1349]. Другие либералы, многие из которых входили в ближний круг генсека, например Г. А. Арбатов и Ф. М. Бурлацкий, всячески уверяют, что Ю. В. Андропов был настоящим либерал-реформатором, который, опираясь на китайский опыт реформ Дэн Сяопина, собирался сначала провести рыночные экономические реформы, а затем с тех же либеральных позиций преобразовать однопартийный политический режим в стране[1350]. Аналогичных оценок, но, конечно, с остро критических позиций придерживаются их многие идейные оппоненты, например И. Я. Фроянов и С. Г. Кара-Мурза, которые прямо говорят о том, что Ю. В. Андропов стал «крестным отцом горбачевской перестройки», которая привела к гибели и советский общественный строй, и сам Советский Союз[1351].

Эпоха Ю. В. Андропова закончилась так же внезапно, как и началась. Его величество случай, неподвластный придворному интриганству, — здоровье престарелого лидера, — опять вмешался в историю. Ю. В. Андропову так и не удалось довести до логического конца свои кадровые начинания, что делало шансы его команды «младореформаторов» в борьбе за власть мизерными по сравнению с позициями «старой гвардии».

Как известно, за день до похорон Ю. В. Андропова, 13 февраля 1984 года, состоялся внеочередной Пленум ЦК, где официально был решен вопрос о его преемнике. Передавая настроения, царившие на этом Пленуме, А. С. Черняев написал, что все с нетерпением ждали появления членов Политбюро и «ровно в 11 в проеме двери показалась голова Черненко. За ним — Тихонов, Громыко, Устинов, Горбачев и другие», и «зал отреагировал молчанием», поскольку всем стало ясно, кто станет новым Генеральным секретарем[1352]. И действительно, «чуда не произошло», и новым генсеком, как подтверждает Д. А. Кунаев, «при всеобщем гробовом молчании» был избран К. У. Черненко[1353]. Предложение по его кандидатуре внес председатель Совета Министров СССР Н. А. Тихонов, и все члены ЦК единогласно проголосовали за Постановление Пленума «О Генеральном секретаре ЦК КПСС»[1354]. Но при этом пост главы Президиума Верховного Совета СССР, как и в прошлый раз, пока остался вакантным, и в очередной раз главой советского государства на переходный период оказался В. В. Кузнецов, так как на тот момент К. У. Черненко не хватило каких-то пару месяцев до полугодового пребывания в составе Президиума ВС СССР.

Для многих было очевидно, что сам К. У. Черненко, который вовсе не рвался на этот пост, стал компромиссной фигурой на переходный период, но именно это обстоятельство резко подстегнуло очередной виток борьбы за власть внутри Политбюро. Особенно с учетом того обстоятельства, что новый генсек, давно страдавший астмой и эмфиземой легких, был действительно серьезно болен и уже с трудом исполнял новые, значительно возросшие обязанности. Неспроста супруга нового генсека Анна Дмитриевна Черненко, узнав об избрании мужа генсеком, расплакалась и в сердцах сказала ему: «Костя, что же ты наделал, как ты мог согласиться на это?»[1355]. Однако «Костя», движимый партийным долгом и дисциплиной, иначе поступить не мог, поскольку к высшей власти рвался М. С. Горбачев.

По оценкам многих историков и мемуаристов, на тот момент в Политбюро возникли три группировки. Костяк одной из них состоял из представителей так называемого «брежневского клана», куда входили шесть старейших членов высшего руководства страны: К. У. Черненко, Н. А. Тихонов, Д. Ф. Устинов, А. А. Громыко, В. В. Щербицкий и Д. А. Кунаев, — которые имели прочные позиции в партийном аппарате, во всех государственных структурах и военно-промышленном комплексе страны. Второй — «андроповский клан» — состоял из «младореформаторов», где первую скрипку играли М. С. Горбачев и его команда в составе В. И. Воротникова, В. М. Чебрикова, Н. И. Рыжкова, Е. К. Лигачева и Э. А. Шеварднадзе. Наконец, третий «клан», ставший своеобразным буфером, был представлен фигурами Г. А. Алиева, Г. В. Романова, М. С. Соломенцева, В. В. Гришина, В. И. Долгих, П. Н. Демичева, Б. Н. Пономарева, И. В. Капитонова, М. В. Зимянина и К. В. Русакова. При этом внутри этого «клана» существовало две группировки: большинство составляли так называемое «болото», готовое поддержать любую победившую группировку, а ряд крупных партийных и государственных деятелей, в частности Г. А. Алиев, Г. В. Романов, В. В. Гришин и В. И. Долгих, при определенном раскладе сил были готовы сами побороться за высшую власть в стране.

Между тем 23 февраля состоялось очередное заседание Политбюро ЦК, на котором был рассмотрен вопрос о новом распределении обязанностей между его членами. Как утверждают многие мемуаристы, в самом начале заседания К. У. Черненко предложил поручить ведение Секретариата ЦК М. С. Горбачеву. Однако против этого сразу и крайне резко выступил Н. А. Тихонов, заявивший, что тот превратит заседания Секретариата «в коллегию Минсельхоза и будет вытаскивать лишь аграрные вопросы». На сторону генсека тут же и довольно твердо встал маршал Д. Ф. Устинов, но позицию главы правительства сразу поддержал Г. В. Романов и, по заверению М. С. Горбачева и В. А. Печенева, глава Московского горкома В. В. Гришин[1356]. В итоге возникла патовая ситуация, которую «дипломатично» разрулил А. А. Громыко, предложивший «временно поручить» М. С. Горбачеву ведение Секретариата ЦК, но без фиксации этого решения в официальных документах, «а там посмотрим». На том и порешили, однако «больше к этому вопросу не возвращались». Хотя де-факто весь период правления К. У. Черненко именно М. С. Горбачев вел заседания Секретариата, а в последнее время — и Политбюро ЦК. Но официальное решение о наделении его функциями второго секретаря ЦК так никогда и не было принято.

11 апреля 1984 года состоялась очередная сессия Верховного Совета СССР, на которой К. У. Черненко был избран председателем Президиума Верховного Совета СССР, то есть юридическим главой советского государства, а М. С. Горбачев — председателем Комиссии ВС по иностранным делам. А спустя всего пару недель в ЦК состоялось совещание Программной комиссии ЦК, где было решено продолжить работу по пересмотру Третьей программы партии. В связи с этим обстоятельством Б. Н. Пономарев был отставлен от обязанностей главы этой комиссии, и руководство ею было возложено на Секретариат ЦК, а фактически на М. С. Горбачева. Это обстоятельство не только усилило его аппаратный вес, так как отныне он стал курировать идеологию, но и создало новые проблемы. Как утверждает А. С. Грачев, недруги М. С. Горбачева вскоре перешли в атаку, которую «при явном поощрении генсека» возглавил глава правительства Н. А. Тихонов, «в кильватере которого следовали В. В. Гришин, Г. В. Романов, В. И. Долгих и М. В. Зимянин». Однако этот «первый антигорбачевский “мини-путч” подавил своим авторитетом Д. Ф. Устинов», который убедил генсека не выносить данный вопрос на заседание Политбюро ЦК[1357].

Надо сказать, что целый ряд авторов (И. Г. Земцов, Р. Г. Пихоя, Л. М. Млечин[1358]) привычно утверждают, что приход К. У. Черненко к власти чуть ли не сразу обернулся отказом от всех новаций умершего генсека и возвращением к худшим брежневским традициям. Борьба за укрепление государственной и производственной дисциплины была фактически свернута, а нити многих коррупционных дел оборваны на уровне среднего управленческого звена. Зато в это время в центре внимания оказалась дискуссия о новой редакции Третьей программы и стадии развития советского общества, которую отныне было решено именовать не «развитым», а «развивающимся» социализмом. Однако нам представляется, что эта оценка не вполне корректна, поскольку, например, сам К. У. Черненко даже после личного послания генерала Н. А. Щелокова так и не отдал отмашку на прекращение «милицейского дела» и санкционировал арест его старого товарища, который не состоялся только из-за самоубийства бывшего министра внутренних дел, случившегося 13 декабря 1984 года. Более того, по мнению А. В. Шубина, при К. У. Черненко политика, начатая во времена его предшественника, не была прекращена, а, по мнению В. А. Медведева, она и вовсе стала «эмбриональным периодом» самой перестройки[1359].

И действительно, еще в феврале-апреле на постоянной основе шли рабочие заседания временной Комиссии Политбюро ЦК в составе Н. А. Тихонова, Г. А. Алиева, М. С. Горбачева, Г. В. Романова и Н. И. Рыжкова, которой было дано поручение рассмотреть до ноября «все предложения по совершенствованию управления народным хозяйством страны»[1360]. А уже 26 апреля 1984 года на Политбюро ЦК был одобрены «Основные направления совершенствования управления народным хозяйством» и образована уже постоянно действующая «Комиссия Политбюро ЦК по совершенствованию управления в составе: тт. Тихонова — председатель, Горбачева, Алиева, Романова, Долгих, Капитонова и Рыжкова». По свидетельству Е. Т. Гайдара, «ее формальным руководителем был ветхий председатель Совета Министров Тихонов, но реальным мотором — динамичный, имевший в то время репутацию одного из наиболее энергичных лидеров хозяйственной номенклатуры Николай Рыжков»[1361]. На первом же заседании этой Комиссии, состоявшемся уже 15 мая, было принято решение о создании двух органов: Рабочей группы и Научной секции, которую возглавил академик Д. М. Гвишиани, где всю конкретную работу вели сотрудники его ВНИИСИ — Б. З. Мильнер, С. С. Шаталин и Е. Т. Гайдар.

Между тем, по свидетельству ряда мемуаристов, после майских праздников К. У. Черненко слег на больничную койку из-за обострившейся астмы, однако на «хозяйстве» никого не оставил, не желая конфликтовать с Н. А. Тихоновым. Правда, вскоре он вышел на работу и уже 20 и 22 мая дважды встретился с вице-канцлером и министром иностранных дел ФРГ Г.-Д. Геншером, а 21 мая принимал В. И. Воротникова. Затем 7 июня после заседания Политбюро в своем рабочем кабинете он принял 94-летнего Вячеслава Михайловича Молотова, который еще 14 мая направил на имя генсека очередное заявление о своем восстановлении в партии. В самом начале этой встречи К. У. Черненко сообщил ближайшему сталинскому соратнику о том, что его просьба о восстановлении в рядах партии, членом которой он был с лета 1906 года, удовлетворена, и сразу после разговора с генсеком В. М. Молотов поехал в МГК, где сам В. В. Гришин вручил ему новенький партийный билет. А 12 июля, перед своим отпуском, на заседании Политбюро К. У. Черненко сообщил коллегам о прошедшей встрече и заявил, что аналогичные заявления на его имя прислали Л. М. Каганович и Г. М. Маленков, которые, как и В. М. Молотов, были исключены из партии по решению XXII съезда в октябре 1961 года. На этом заседании целый ряд его участников — сам К. У. Черненко, Д. Ф. Устинов, Н. А. Тихонов, А. А. Громыко, Г. В. Романов и М. С. Горбачев — высказались за восстановление их в партии. При этом маршал Д. Ф. Устинов, мотивируя это предложение, справедливо заявил, что «если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину… ни один враг не принес столько бед нашей стране, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина»[1362]. Но несмотря на столь единодушную поддержку генсека, принятие решения по двум другим сталинским соратникам было отложено, поскольку председатель КГБ В. М. Чебриков «попросил дать нам некоторое время, чтобы подготовить справку о резолюциях», которые они писали на «списках репрессированных».

При этом пятеро других участников этого заседания, в частности В. И. Воротников, Г. А. Алиев, В. В. Кузнецов, Н. И. Рыжков и Е. К. Лигачев, отмолчались и не стали принимать участия в дискуссии.

15 июля К. У. Черненко улетел в отпуск, а через четыре дня, как явствует из дневника В. И. Воротникова, М. С. Горбачев, который остался на «хозяйстве», «впервые вел заседание Политбюро»[1363]. При этом, как свидетельствуют А. Д. Черненко и В. А. Печенев, по совету М. С. Горбачева и Е. И. Чазова, генсек, который всегда проводил отпуск в Крыму, на сей раз отправился отдыхать на Ставрополье, на высокогорную дачу «Сосновый бор», что самым пагубным образом отразилось на его здоровье, поскольку он давно страдал эмфиземой легких и испытывал нехватку кислорода даже в привычном ему климате[1364].

Ситуация обострилась настолько, что К. У. Черненко вскоре потерял всякую способность передвигаться даже по самой даче и ему понадобилась «каталка». И только после этого, как уверяет В. В. Прибытков, из Москвы срочно прибыли Е. И. Чазов и А. Г. Чучулин, которые, осмотрев больного, приняли решение везти его в Москву. Разные авторы называют разные даты его возвращения, но в любом случае это была первая декада августа 1984 года. Уже в Москве врачи диагностировали у него запущенную двустороннюю пневмонию, от которой генсек лечился до начала сентября, когда все же вышел на работу в приличном состоянии.

Между тем в том же сентябре, как считают ряд мемуаристов и историков, серьезно пошатнулись позиции Г. В. Романова, который как новый секретарь ЦК курировал не только Оборонный отдел, но и Отделы административных органов и машиностроения[1365]. Сам Г. В. Романов в одном из своих очень немногочисленных интервью рассказал: «Когда Андропов пришел, он мне прямо сказал: “Ты мне нужен в Москве. Устинов дрова ломает, много денег тратит на оборонку, нам уже не хватает”»[1366]. Вероятнее всего, именно в этом признании и кроется причина конфликта маршала Д. Ф. Устинова не только с самим Г. В. Романовым, но и с маршалом Н. В. Огарковым, который уже давно и настойчиво ратовал «за разумные военные расходы»[1367]. По мере того как все больше разрастался конфликт двух маршалов, отношения Г. В. Романова с Н. В. Огарковым, напротив, только укреплялись. Однако 5 сентября 1984 года, когда «оборонный секретарь» во главе советской делегации отправился на Учредительный съезд Эфиопской рабочей партии, начальник Генерального штаба был снят со своей должности и назначен главкомом войск Западного направления, штаб которых находился в польской Легнице. Его сменщиком на посту начальника Генерального штаба стал его первый заместитель маршал С. Ф. Ахромеев, который не имел «дурной привычки» перечить всесильному министру обороны и, по словам его давнего помощника генерал-полковника И. В. Илларионова, был «одним из тайных советников Устинова»[1368].

Тем временем в конце октября состоялся очередной Пленум ЦК, в центре внимания которого оказался доклад главы правительства Н. А. Тихонова «О долговременной программе мелиорации»[1369]. Но главное состояло в другом: на Пленуме с довольно большой речью выступил сам К. У. Черненко, который, по словам его помощника В. В. Прибыткова, «заметно посвежел и окреп» и был «охвачен иллюзией выздоровления»[1370]. А сразу после окончания Пленума генсек направил в Политбюро записку, посвященную вопросам подготовки XXVII съезда партии, которая получила «единодушное одобрение». Смысл этой записки состоял в том, что новый партийный съезд надо провести на полгода раньше — не в феврале-марте 1986 года, а в октябре-ноябре 1985 года с тем, чтобы уже с 1 января начать реализацию плана XII-й пятилетки. Но это была лишь видимая часть данной записки. А скрытый ее смыл, а вернее смысл всей этой интриги, рожденной в головах помощников генсека В. А. Печенева и В. В. Прибыткова и главного редактора журнала «Коммунист» Р. И. Косолапова, ставшего идеологом нового «царствования», состоял в следующем: поскольку их патрон был неизлечимо болен и его уход из жизни не сулил им дальнейшего карьерного роста и был чреват приходом к власти «прозападного крыла» в руководстве страны, они решили приблизить на год раньше созыв партийного съезда, чтобы успеть «перетряхнуть» ЦК, заполучить посты в Секретариате и Политбюро и убрать из власти всю «команду младореформаторов» во главе с М. С. Горбачевым[1371].

Существование такого плана подтверждал и сам М. С. Горбачев, который зримо это прочувствовал в том же октябре, когда была предпринята попытка срыва Всесоюзной научнопрактической конференции «Совершенствование развитого социализма и идеологическая работа партии в свете решений Июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС», которая готовилась его командой в составе А. Н. Яковлева, В. А. Медведева, Н. Б. Биккенина и В. И. Болдина[1372]. Особенно, как явствует из мемуаров самого М. С. Горбачева, был «недоволен и капризничал» М. В. Зимянин, который после смерти М. А. Суслова продолжал еще числиться главным идеологом партии. Однако тогда М. С. Горбачев решил не идти на обострение и 29 октября улетел в отпуск в Пицунду. А 15 ноября состоялось расширенное с приглашением первых секретарей ЦК Компартий союзных республик заседание Политбюро, на котором был утвержден план развития народного хозяйства на 1985 год. По сложившейся традиции затем его должен был рассмотреть Пленум ЦК, а потом утвердить Верховный Совет. Во вторник 26 ноября сессия Верховного Совета действительно открылась, но традиционный предновогодний Пленум ЦК так и не был созван.

В конце ноября М. С. Горбачев вернулся из отпуска и вновь погрузился в подготовку конференции, которой он сам придавал огромное значение, ибо она должна была утвердить его в статусе главного партийного идеолога. Однако буквально за день до начала она оказалась на грани срыва. И в этой ситуации возмущенный М. С. Горбачев лично позвонил К. У. Черненко и в «резкой форме выразил протест» генсеку, что вынудило того дать согласие на ее проведение, «не делая из конференции большого шума»[1373]. Тогда же, по свидетельству Е. К. Лигачева и А. С. Грачева, К. У. Черненко «предложил Михаилу Сергеевичу пост секретаря по идеологии» и «дал наконец добро на переезд Горбачева в кабинет бывшего главного идеолога партии» М. А. Суслова на 5 этаж, где был кабинет самого генсека[1374].

Между тем эта версия смерти Д. Ф. Устинова родилась не на пустом месте. Дело в том, что его помощник генерал И. В. Илларионов и академик Е. И. Чазов говорят, что на учениях его «заразили гриппом», и «после возвращения с маневров Устинов почувствовал общее недомогание», а затем «появилась небольшая лихорадка и изменения в легких»[1375]. Впрочем, тот же Е. И. Чазов пишет, что «смерть Устинова была в определенной степени нелепой» и вызвала «много вопросов в отношении причин и характера его заболевания». Однако генерал-полковник Л. Г. Ивашов, возглавлявший в тот период личный секретариат министра обороны СССР, утверждает, что Д. Ф. Устинов заболел во время отпуска на госдаче в «Бочаровом ручье»[1376]. По его свидетельству, «обычно Дмитрий Федорович уходил в отпуск в июле-августе», но в этот раз он ушел «в конце сентября». Погода была уже прохладная, но «он ни в чем свой обычный режим не изменил — также купался и гулял» и «в итоге простудился». Кремлевская бригада врачей во главе с Е. И. Чазовым приехала в Сочи и, диагностировав у него воспаление легких, сначала стала «лечить на месте, а потом в Москве, в ЦКБ».

Пролежав в Кунцевской больнице не очень продолжительное время и «не долечившись», он вышел на службу, так как «надо было проводить большое совещание руководящего состава Вооруженных сил, на котором шла речь о серьезном повороте в их стратегическом развитии». Но, как вспоминали ряд участников этого совещания, в частности генерал армии В. И. Варенников, сначала «все шло нормально», но уже «минут через тридцать мы заметили, что с Дмитрием Федоровичем творится что-то неладное: его лицо побледнело, речь стала прерывистой», а буквально «через три-четыре минуты он вообще умолк и закачался»[1377]. К министру тут же подошли два его помощника — генерал-полковник И. В. Илларионов и адмирал С. С. Турунов, — которые сначала помогли ему «сесть в кресло, а затем вывели в комнату отдыха». После этого была срочно вызвана дочь маршала Вера Дмитриевна Устинова, которая уговорила отца «поехать в ЦКБ». Первые дни, проведенные в больнице, дали небольшое улучшение, но затем выяснилось, что на фоне «недолеченной пневмонии» у Д. Ф. Устинова стала то ли «развиваться трещина на сердечной аорте», то ли «прогрессивно расти аневризма брюшной аорты», и в результате было принято решение делать операцию. Как утверждает Е. И. Чазов, операция происходила «в экстремальных условиях» и «протекала тяжело», так как «в ходе ее началось массивное кровотечение в связи с так называемым состоянием фибринолиза», то есть несвертываемости крови, что, в свою очередь, привело к нарушению функций печени и почек[1378]. Понимая, что он умирает, Д. Ф. Устинов решил до конца исполнить свой долг солдата, гражданина и патриота: он принял в больнице К. У. Черненко, Г. В. Романова и маршала С. Л. Соколова и по отдельности переговорил с ними, договорившись, что именно последний, то есть его первый заместитель, займет пост министра обороны СССР.

24 декабря К. У. Черненко побывал на прощании с министром обороны, но на Красную площадь уже не поехал из-за сильного мороза. А уже в новом году вновь лег в больницу и на публике больше не появлялся. Между тем уход из жизни маршала Д. Ф. Устинова произвел немалое смятение в высшем руководстве страны. Так, черненковский помощник В. В. Прибытков был уверен в том, что именно он «вне всякого сомнения, твердо и прочно стал бы новым генсеком», если бы пережил его шефа. А раз так, то он, безусловно, выступил бы против М. С. Горбачева[1379]. Однако сам М. С. Горбачев, напротив, был уверен в том, что покойный маршал был его стратегическим союзником и его уход выбил почву из-под ног, которую надо было срочно нащупывать в лице такой же авторитетной фигуры в Политбюро ЦК[1380]. Кстати, то, что Д. Ф. Устинов был сторонником избрания М. С. Горбачева генсеком, позднее подтвердил и бывший председатель КГБ генерал армии В. М. Чебриков, поведавший о том, что они втроем не раз встречались и беседовали на эту тему[1381].

Новый 1985 год ознаменовался очередной схваткой за власть, в которой четко обозначились два основных конкурента — В. В. Гришин и М. С. Горбачев. Многолетний вождь московских коммунистов, который был олицетворением лучших традиций «партийного аскетизма» и «сталинского стиля» работы, вероятнее всего, мог рассчитывать на поддержку самых влиятельных членов «консервативного крыла» высшего партийного руководства: Н. А. Тихонова, Г. В. Романова, В. В. Щербицкого, Д. А. Кунаева, В. И. Долгих, М. В. Зимянина и других. А М. С. Горбачев, потерявший с уходом Д. Ф. Устинова значительный властный ресурс, стал искать поддержки у другого «аксакала» в Политбюро — министра иностранных дел А. А. Громыко. В связи с этим обстоятельством нельзя не упомянуть один любопытный и малоизвестный факт, о котором в своих мемуарах поведал тогдашний советский посол, представитель СССР на Женевской конференции по разоружению В. Л. Исраэлян[1382]. 17 апреля 1984 года в Женеве состоялась его приватная встреча с бывшим директором ЦРУ вице-президентом США Дж. Бушем, который, заговорив с ним «о возможности проведения неофициальной советско-американской встречи», в роли своего собеседника как будущего советского лидера «назвал только одну фамилию — Горбачев». Пообещав своему визави «доложить в Москву о его предложении», В. Л. Исраэлян не решился доверить столь важную информацию бумаге и лично отправился в Москву, но не на Старую площадь к М. С. Горбачеву, а на Смоленскую площадь к А. А. Громыко, при встрече с которым сразу доложил о своем разговоре с Дж. Бушем. Как уверяет сам В. Л. Исраэлян, «шеф» «внимательно выслушал его, не прервал и не задал ни одного вопроса». Но после окончания доклада «наступило тягостное молчание», во время которого «министр смотрел куда-то в сторону от меня и о чем-то напряженно думал».

А. А. Громыко, конечно, понимал, что К. У. Черненко долго не протянет и что он стал генсеком лишь на переходный период для перегруппировки сил. Он также понимал, что в силу возраста он уже не сможет стать генсеком, поэтому на вопрос Э. Хонеккера, приехавшего через несколько месяцев на прощание с К. У. Черненко, почему «генсеком стал не он», ответил: «Чтобы вам не пришлось через год по такому же поводу вновь приезжать в Москву». Но и уходить из большой политики, в которой он пребывал уже 40 лет, тоже не очень хотелось. И здесь надо было не прогадать и сделать ставку на нужную «лошадь». При этом бытующее представление о том, что А. А. Громыко сразу сделал ставку на М. С. Горбачева, не соответствует действительности. Достаточно сказать, что, по свидетельству Л. М. Замятина, возглавлявшего тогда Отдел международной информации ЦК, в начале декабря 1984 года ему позвонил М. С. Горбачев и сообщил о том, что у него «был неприятный разговор с Громыко, он никого готовить визит не дает и в поездку со мной направлять не собирается, считает, что МИДу это не надо». И в результате организацией этой поездки занялся сам Л. М. Замятин и аппарат ЦК[1383]. Однако после смерти маршала Д. Ф. Устинова ситуация резко поменялась.

Между тем в среду 9 января 1985 года состоялось внеплановое заседание Политбюро ЦК, которое проходило не в знаменитой Ореховой комнате, а прямо в кабинете К. У. Черненко, и то не в «полном составе». Как утверждает А. В. Шубин, на этом заседании, «ссылаясь на плохое состояние здоровья», генсек «предложил обдумать вопрос о его отставке»[1384]. Однако это не так. Как свидетельствует В. И. Воротников, в кабинете генсека обсуждалась записка Е. И. Чазова о состоянии здоровья генсека и решался вопрос о его предстоящей поездке на заседание ПКК стран — участниц Варшавского договора. Сам генсек «рвался в бой», однако члены Политбюро ЦК, ссылаясь на записку Е. И. Чазова и его выступление на Политбюро, порекомендовали «своему товарищу» так не рисковать и поберечь себя[1385]. После этого заседания К. У. Черненко вновь лег в ЦКБ, а в конце января вернулся на свою госдачу.

В начале февраля К. У. Черненко несколько раз появился на работе, а 7 февраля даже провел заседание Политбюро, но через день снова оказался в больнице, откуда уже не вышел из-за резкого ухудшения здоровья. Эта ситуация вновь обострила борьбу за власть. В кабинетах ЦК и Совмина стали ходить всевозможные слухи о том, кто же станет очередным Генеральным секретарем. Как вспоминал сам М. С. Горбачев, среди возможных претендентов называли его самого, А. А. Громыко, В. В. Гришина, Г. В. Романова, В. В. Щербицкого и даже Н. А. Тихонова[1386]. По версии А. С. Черняева, существовал чуть ли не целый план, согласно которому Н. А. Тихонов пересаживался в кресло генсека, а на пост главы советского правительства из Киева перебирался В. В. Щербицкий, и этот план готовы были поддержать Д. А. Кунаев и В. В. Гришин[1387]. При этом целый ряд авторов отметили, что в эти дни особую активность начал проявлять В. В. Гришин, «ставший открыто претендовать на ведущую роль в Политбюро»[1388]. Сам же В. В. Гришин в своих мемуарах и не скрывал того факта, что еще за три месяца до смерти Ю. В. Андропова он был включен им в состав «узкой группы» Политбюро, где фигура М. С. Горбачева не значилась[1389]. Однако в своем интервью журналисту А. В. Караулову, допуская возможность, что «кто-то действительно видел в нем возможного кандидата на пост вождя партии», категорически отверг свое участие в обсуждении данного вопроса» и наличие какого-то списка «его Политбюро», о котором писал Б. Н. Ельцин[1390].

Между тем, как явствует из целого ряда мемуаров и исторических работ, где-то в начале января 1985 года, когда близкий уход К. У. Черненко стал очевиден всем, начался первый раунд «закулисных игр» А. А. Громыко и М. С. Горбачева[1391]. Тогда их главными участниками стали четыре персоны: директора трех институтов АН СССР — ИМЭМО А. Н. Яковлев, Института востоковедения Е. М. Примаков и Института Африки Ан. А. Громыко, а также заместитель председателя КГБ, начальник ПГУ генерал-полковник В. А. Крючков. Причем, вероятнее всего, чтобы сам А. А. Громыко, относившийся к М. С. Горбачеву с недоверием[1392], был посговорчивее, в начале февраля 1985 года в журнале «Time» началась публикация ряда фрагментов из мемуаров беглого советского дипломата А. Н. Шевченко «Разрыв с Москвой», который был известен своей особой близостью к министру иностранных дел СССР и даже был вхож в его дом. Как позднее писал А. В. Островский, у нас нет пока железобетонных оснований утверждать, что за этой публикацией стоял КГБ, но в тех условиях публикация воспоминаний А. Н. Шевченко «была как нельзя кстати»[1393]. В результате во время переговоров был достигнут «исторический компромисс», закрепленный в ходе личной встречи А. А. Громыко и М. С. Горбачева, которая прошла на рубеже февраля-марта 1985 года. Суть достигнутого компромисса состояла в следующем: после скорого ухода К. У. Черненко А. А. Громыко готов был «сыграть инициативную роль на предстоящем заседании Политбюро ЦК» по избранию М. С. Горбачева новым Генеральным секретарем, а А. А. Громыко, которому «надоело работать в МИДе» и который «хотел бы изменить обстановку», занимает пост председателя Президиума Верховного Совета СССР.

Между тем, как вспоминали сам М. С. Горбачев, Е. К. Лигачев, А. Н. Яковлев и другие, «переговоры с Громыко были не единственным каналом подготовки к избранию Горбачева», поскольку тот же Е. К. Лигачев «встречался в эти дни с ведущими периферийными членами ЦК, убеждая их поддержать Горбачева». При этом, помимо «незаменимой роли» Е. К. Лигачева, «в его назначении свою роль сыграли также «Соломенцев, Чебриков и Долгих»[1394]. Более того, М. С. Горбачев писал: «Несколько групп первых секретарей обкомов посетили меня, призывали занять твердую позицию и взять на себя обязанности генсека. Одна из таких групп заявила, что у них сложилось организационное ядро, и они не намерены больше позволять Политбюро решать подобные вопросы без учета их мнения».

Тем временем К. У. Черненко, который, по воспоминаниям его супруги, в начале марта стал чувствовать себя «заметно лучше», позвонил А. А. Громыко и спросил его совета: «Не следует ли мне самому подать в отставку?» Однако тот дипломатично парировал ему, «не будет ли это форсированием событий», так как «врачи не настроены так пессимистично», и посему «спешить не надо, это было бы неоправданно»[1395]. А всего через пару дней в больнице генсека навестили М. С. Горбачев, Е. К. Лигачев и В. В. Гришин. Причем, если первые двое приезжали без камер для решения ряда сугубо рабочих вопросов, то глава московских коммунистов под камеры вручил К. У. Черненко корочку депутата Верховного Совета РСФСР, видимо давая всем понять свою особую близость к генсеку. Но эффект от этой съемки оказался противоположным тому, на что рассчитывал сам В. В. Гришин, так как вся страна воочию увидела смертельно больного человека, которому осталось жить буквально считанные дни, если не часы. Так оно и случилось, ибо 10 марта 1985 года К. У. Черненко скончался, однако до сих пор все обстоятельства этой смерти вызывают немало вопросов, о чем детально поведал профессор А. В. Островский в своей известной работе «Кто поставил Горбачева?»[1396].

Но еще больше вопросов вызывают обстоятельства прихода М. С. Горбачева к высшей власти. Как установил тот же профессор А. В. Островский, «между смертью К. У. Черненко и открытием внеочередного Пленума ЦК Политбюро собиралось дважды, чего не было ни после смерти И. В. Сталина, ни после смерти Л. И. Брежнева, ни после смерти Ю. В. Андропова. Но зачем же нужно было созывать Политбюро дважды, если среди его членов было якобы полное единодушие и альтернативы М. С. Горбачеву не было?

Как утверждает Е. И. Чазов, сразу после смерти К. У. Черненко, которая по официальной версии произошла в 19 часов 20 минут, он сразу позвонил М. С. Горбачеву «на дачу» и «по разговору понял, что у него уже продуман весь план прихода к власти»[1397]. В ответ тот заявил, что «сейчас будет собирать Политбюро и Секретариат», и попросил Е. И. Чазова прибыть в Кремль к 22 часам. Затем М. С. Горбачев связался с А. А. Громыко, Н. А. Тихоновым и К. М. Боголюбовым и дал последнему команду собрать всех членов высшего руководства в Кремле тоже к 22 часам. Между тем на тот момент из 11 членов Политбюро в столице были только Г. А. Алиев, М. С. Горбачев, В. В. Гришин, А. А. Громыко, Г. В. Романов, М. С. Соломенцев и Н. А. Тихонов. Остальные четыре члена отсутствовали в Москве: В. И. Воротников был с визитом в Югославии, Д. А. Кунаев находился у себя в Алма-Ате, Г. В. Романов отдыхал в Паланге, а В. В. Щербицкий во главе парламентской делегации был с визитом в США. Помимо членов Политбюро, в Москве находились все кандидаты в члены (П. Н. Демичев, В. И. Долгих, В. В. Кузнецов, Б. Н. Пономарев, В. М. Чебриков и Э. А. Шеварднадзе), а также все «рядовые» секретари ЦК (И. В. Капитонов, М. В. Зимянин, К. В. Русаков, Е. К. Лигачев и Н. И. Рыжков).

Как уверяет М. С. Горбачев, когда он приехал в Кремль, там уже находился А. А. Громыко, с которым «за полчаса до начала заседания» состоялась «наша короткая, но очень важная беседа». Во время данного разговора он «пригласил Громыко к соединению усилий в этот ответственный момент», и тот ответил, что «полностью разделяет мои оценки и согласен действовать вместе»[1398]. Однако, когда в 22 часа началось заседание Политбюро, против того, чтобы его вел М. С. Горбачев, сразу выступили В. В. Гришин и Н. А. Тихонов, а значит, в руководстве партии по вопросу о новом генсеке не было того монолитного единства, о котором постоянно твердили горбачевские клевреты[1399]. Более того, это означало, что даже переход А. А. Громыко в «окоп» М. С. Горбачева не давал ему нужного большинства в Политбюро, так как В. В. Щербицкий, Д. А. Кунаев и Г. В. Романов точно бы не поддержали его кандидатуру.

Казалось бы, в таких условиях заседание Политбюро следовало назначить на следующий день. Но М. С. Горбачев и В. М. Чебриков, вероятно, с одобрения А. А. Громыко решили форсировать события и на вечернем заседании сделали попытку протащить М. С. Горбачева в генсеки. Однако она не удалась, и было принято решение только о том, чтобы назначить его председателем Комиссии по похоронам К. У. Черненко. Причем его кандидатуру именно в этом качестве предложил не кто иной, как В. В. Гришин, которому до заседания Политбюро сам же М. С. Горбачев предлагал ее возглавить. О том, что данный вопрос был решен именно тогда, говорят многие мемуаристы, в том числе сам В. В. Гришин, Н. И. Рыжков, В. И. Воротников, В. И. Долгих, А. И. Лукьянов, А. С. Черняев и ряд других персон[1400]. В итоге М. С. Горбачев «предложил не торопиться, назначить Пленум на 17 часов следующего дня, а Политбюро — на 14», и, таким образом, «у всех будет время — ночь и полдня — все обдумать и взвесить», а затем «определимся на Политбюро и пойдем с этим на Пленум ЦК»[1401].

Как вспоминают М. С. Горбачев и Е. К. Лигачев, после заседания Политбюро, которое закончилось примерно в 23 часа, «из высшего эшелона руководства» на работе остались сами М. С. Горбачев и Е. К. Лигачев и глава КГБ В. М. Чебриков. Тогда же на работу «стали съезжаться вызванные работники аппарата ЦК», из которых создали две «группы для подготовки документов». Костяк первой, готовившей «траурные материалы по Черненко», составили его помощники В. А. Печенев, В. В. Прибытков и А. И. Вольский, а также заместитель главы Отдела оргпартработы Е. З. Разумов. Костяк же второй группы, сочинявшей на скорую руку «доклад нового генсека на Пленуме ЦК», составили четыре человека: А. И. Лукьянов, В. А. Медведев, В. В. Загладин и А. М. Александров-Агентов[1402].

Теперь многое зависело от того, успеют ли прибыть на очередное заседание Политбюро В. И. Воротников, Г. В. Романов, В. В. Щербицкий и Д. А. Кунаев, от позиции которых зависело многое, если не все. И здесь выясняется, что против трех последних была проведена целая «спецоперация» по их дезинформации и недопущению прилета в нужное время в Москву, в которой участвовали целый ряд персон, в том числе В. М. Чебриков и Г. А. Арбатов. При этом, как пишет В. А. Крючков, незадолго до смерти А. А. Громыко признался: «После смерти Черненко товарищи предлагали мне сосредоточиться на работе в партии и дать согласие занять пост Генерального секретаря ЦК…я отказался, полагая, что чисто партийная должность не для меня»[1403].

Если протокол заседания Политбюро 10 марта 1985 года нам неизвестен, то протокол от 11 марта не только сохранился, но и опубликован[1404]. Из него следует, что на заседании Политбюро под председательством М. С. Горбачева «присутствовали тт. Алиев Г. А., Воротников В. И., Гришин В. В., Громыко А. А., Кунаев Д. А., Романов Г. В., Соломенцев М. С., Тихонов Н. А., Демичев П. Н., Долгих В. И., Кузнецов В. В., Пономарев Б. Н., Чебриков В. М., Шеварднадзе Э. А., Зимянин М. В., Капитонов И. В., Лигачев Е. К., Русаков К. В., Рыжков Н. И.». То есть глава советской Украины В. В. Щербицкий, присутствия которого так опасался М. С. Горбачев и Ко, так и не успел вовремя прилететь в Москву. Гораздо позднее горбачевский помощник В. И. Болдин признался, что «эту задержку» организовали «ребята Чебрикова из КГБ», а А. В. Островский установил, что им в этом здорово помогли и «ребята» из Госдепа и СНБ США, в том числе Д. Мэтлок, работавший тогда помощником президента Р. Рейгана и главой Департамента СНБ по делам Европы и СССР[1405]. Более того, есть информация, что сам В. М. Чебриков связался с начальником личной охраны В. В. Щербицкого В. Ф. Вакуленко и дал ему команду до особого распоряжения не информировать его подопечного о смерти К. У. Черненко.

В 15 часов, открыв заседание Политбюро ЦК, М. С. Горбачев почему-то вновь дал слово Е. И. Чазову, после выступления которого «поставил вопрос о необходимости избрания генсека». После этого сразу поднялся А. А. Громыко, который предложил кандидатуру М. С. Горбачева на этот пост. Причем, как вспоминал Е. К. Лигачев, «все произошло мгновенно, неожиданно, я даже не помню, просил ли он слова или не просил»[1406]. Затем слово для выступления взял Н. А. Тихонов, а за ним и все остальные, из уст которых «зазвучали гимны и оды новому генсеку». Причем опять же Е. К. Лигачев, сравнивая вчерашнее заседание Политбюро с этим, по сути, подтвердил, что накануне вопрос об избрании генсека не был предрешен: «Как все это не походило на предыдущее заседание, происходившее всего лишь накануне вечером». А в 17 часов открылся внеочередной Пленум ЦК, на котором М. С. Горбачев, сразу огласив повестку дня, предоставил слово «товарищу Громыко». По свидетельству А. С. Черняева, тот «вышел на трибуну и без бумажки стал говорить в вольном стиле», и, когда назвал имя М. С. Горбачева, «зал взорвался овацией, сравнимой с той, которая была при избрании Андропова»[1407]. Затем Г. В. Романов, руководивший этим заседанием, предоставил слово М. С. Горбачеву, и после принятия Постановления «О Генеральном секретаре ЦК КПСС»[1408] сам М. С. Горбачев уже в качестве генсека закрыл Пленум и предложил присутствующим пройти в Колонный зал для прощания с К. У. Черненко.

Наконец, 13 марта 1985 года в 13 часов на Красной площади состоялась торжественная церемония похорон К. У. Черненко, которого, как и двух его предшественников, упокоили за Мавзолеем В. И. Ленина у Кремлевской стены. С его уходом не просто кончилась самая короткая «эпоха» К. У. Черненко. Его уход поставил точку в 20-летней брежневской эпохе, которую до сих пор многие советские люди почитают как «Золотую эпоху Страны Советов».