Как я оказался там, где оказался? Да всё просто: вызвался добровольцем. Возможно, поступил бы так при любом раскладе, ну а в данном конкретном случае решимости придало осознание того простого факта, что хоть как-то повлиять на происходящее я попросту не в состоянии.

Ну и какой тогда смысл отдавать инициативу начальству, если всё равно вытянут за ушко да на солнышко?

Впрочем — обо всём по порядку.

Начать следует с того, что к общему сбору я безнадёжно опоздал. Нет, капитан Городец известие об отзыве бойцов зенитной роты в расположение пограничников не проигнорировал, но и оперативно отреагировать на него не смог.

— Вызови сюда грузовик, — приказал Георгий Иванович командиру мотогруппы и тут же своё решение переменил: — Нет, оставь человека и скатайся сам. Через диспетчера натуральный глухой телефон получится.

— Будет исполнено!

Старший вахмистр козырнул и забрался в коляску, мотоцикл затарахтел движком и укатил прочь сразу, как только с заднего сиденья соскочил Никита Алтын.

— Поглядывай тут, — бросил ему Городец и встал над изуродованным телом оператора, перекосился на левый бок, тяжело задышал. — Знаешь, Пётр, — задумчиво произнёс он некоторое время спустя, — а ведь этот несознательный гражданин точно в Эпицентре инициацию прошёл. И случилось это, судя по возрасту и огрехам техники, ещё до революции.

Я глянул на покойника, переборол накативший после поворота головы приступ тошноты и спросил:

— Почему это?

— Слишком чисто работал, совсем без помех, — пояснил Георгий Иванович. — Ты не чувствовал разве, как нихонский пилот фонил? Это как-то с частотами и колебаниями сверхсилы связано. Не силён в теории, но чем меньше размер источника, тем явственней проявляется несовпадение с Эпицентром.

— Да? — озадачился. — Первый раз слышу. Но вот насчёт пилота согласен — я чуть не перегорел, пока его паковал, хотя энергии в нём не так много было.

— Ну вот, — кивнул Городец. — К тому же этот упырь и негативом был, и в сверхрезонанс сорвался, а лет двадцать назад подобные отклонения куда как чаще встречались. Одно к одному — наш кадр.

Негатив? Ну да, ну да. Именно поэтому выброс энергии в противофазе его конструкцию и не разметал. Впрочем, если это и в самом деле была конструкция. Лично мне ничего такого заметить не удалось, такое впечатление — прямым воздействием давило.

— Думаете, эмигрант? — спросил я, оценив возраст убитого лет в сорок.

— Выясним, — буркнул в ответ капитан.

— А что за сверхрезонанс?

Городец мой вопрос проигнорировал и обратился к Алтыну:

— Ты его хлопнул?

— Никак нет! — отозвался егерь. — Командир стрелял.

Георгий Иванович кивнул, опустился на колени и принялся без малейшего намёка на брезгливость обшаривать одежду покойника. Ничего не нашёл, только руку в крови перепачкал, досадливо ругнулся и оттер пальцы о траву.

— Карауль, сейчас кого-нибудь на смену пришлю, — решил тогда Городец, глянув на часы, и двинулся через пустырь к проходу меж заборов. — Линь, за мной!

Я нехотя поднялся на ноги, и голова моментально пошла кругом, но равновесия не утратил, постоял немного, отдышался и поспешил за капитаном. На ходу потянул в себя сверхсилу и невольно поморщился из-за болезненных ощущений — такое впечатление под кожу от виска до паха через солнечное сплетение нагревательный элемент вшили, и оставалось уповать на то, что перегрузил энергетический канал не слишком сильно.

Впрочем, раньше времени переживать по этому поводу я не стал и лишь мотнул головой да постарался от жжения абстрагироваться. Вроде бы даже успешно.

Наш пулемётчик тоже чувствовал себя не лучшим образом, но, несмотря на бледный вид, бдительности не терял и внимательно поглядывал по сторонам.

— Команда инвалидов! — вполголоса ругнулся Георгий Иванович, уселся на переднее пассажирское сиденье и принялся вызывать по рации офицерское общежитие пограничного корпуса.

Разговор долго не продлился, а там вернулся мотоцикл, следом прикатил грузовик, в котором помимо пулемётного расчёта приехали два опера комендатуры. Их-то Городец и отправил сменить караулившего тело егеря, ну а потом полуторка взяла вездеход на буксир и потянула его к месту недавней перестрелки. Там нас встретил Евгений Вихрь.

— У нас трое погибших и четверо тяжелораненых, их уже увезли в госпиталь, — отчитался он. — Точное число уничтоженных диверсантов назвать затрудняюсь — большинство тел придётся по частям собирать.

— Пиши в безвозвратные и зоопата со сворой, — с тяжёлым вздохом произнёс Георгий Иванович. — Что-то по нашей части нашлось?

Опер помотал головой.

— В одном из сараев обнаружили схрон с оружием и яму, где держали людей, но пустую.

— Дерьмо! — в сердцах выругался Городец. — И здесь опоздали!

— Начали опрашивать соседей. По их словам, тут артель квартировала…

Георгий Иванович отмахнулся.

— Не сейчас! Суббота со своими людьми уже едет, если нужно что-то подчистить, у тебя четверть часа, не больше.

Евгений Вихрь мигом убежал к разгромленному особняку, а мы дождались возвращения из госпиталя второго нашего грузовика и лишь после этого покатили в расположение пограничного корпуса. Мало того, что прибыли самыми последними, так ещё и я не своим ходом приехал. Заместителя ротного при виде вездехода на буксире чуть удар не хватил; так физиономия покраснела — думал, точно откачивать придётся.

Но нет, штабс-ротмистр очень быстро очухался и взвыл почище сирены воздушной тревоги.

— Ка-а-ак?!

Уповать на заступничество Василия Архиповича не приходилось по той простой причине, что его на плацу не было, вот и выслушал много всякого разного о своих умственных способностях. Опыт службы на Кордоне помог смолчать, ну а, когда Наум Исток выдохся и потребовал объяснений, я без запинки выдал:

— Вчера приказом по роте я с легковым транспортным средством повышенной проходимости был придан оперативной группе под руководством лейтенанта Вихря. Сегодня в результате розыскных мероприятий опергруппой было выявлено место дислокации диверсионно-разведывательной группы противника, в ходе боевого столкновения автомобиль попал под обстрел, что привело к ранениям ефрейтора Головни и сотрудника республиканского идеологического комиссариата Коросты, а также повреждению радиатора…

Дальше я намеревался упомянуть о необходимости проведения диагностики для составления полного списка повреждённых агрегатов, но заместитель ротного взорвался раньше.

— Умолкни! — рявкнул он.

— Так точно, господин штабс-ротмистр!

Наум Исток тяжело задышал, затем взмахом руки подозвал командира первого взвода.

— Мельник, подойди! — А когда Вениамин приблизился, штабс-ротмистр спросил у него: — У тебя водителей нехватка, так? Вот и забирай этого… себе. Пока ещё вездеход починят!

Тогда-то у меня и зародилось подозрение, что судьба в очередной раз подсунула жребий не из лучших. Сам не знаю, почему такая догадка в голове промелькнула, но долго ждать её подтверждения не пришлось.

— Грузовиком управлять учили? — спросил Мельник, когда заместитель ротного отошёл.

— Так точно, — подтвердил я без всякой охоты.

— Отлично! Пошли!

Полуторка оказалась той самой, что пострадала от близких разрывов авиабомб на привокзальной площади. Пробитые покрышки уже заменили и обновили доски правого борта, а вот в дверце кабины так и зияло несколько оставленных осколками дыр с рваными краями, кое-как загнутыми обратно.

— Нам крепко досталось, — со вздохом признал Вениамин Мельник. — И среди людей потери есть, и в технике. Три взвода в два переформировали. Но временно, конечно, — и раненые в строй вернутся, и пополнение должны прислать.

— А комиссар где? — поинтересовался я. — Всё же к нему приписан. Проблем не будет?

Взводный покачал головой.

— Личный транспорт только ротному оставили. Остальные вездеходы машинами связи будут. Из-за чего, думаешь…

Фраза осталась недосказанной по причине прозвучавшей команды строиться. Не могу сказать, будто личный состав зенитной роты так уж сильно поредел, но и совсем без потерь, увы, не обошлось; присутствовали в строю и бойцы с повязками.

Слово взял ротный. Сначала он вкратце изложил то, что я и без того уже знал от Василя и Георгия Ивановича, затем перешёл к делу:

— Сегодня на рассвете джунгарские войска вторглись на территорию республики. Наши заставы уничтожены, уцелевшие бойцы пограничного корпуса отступают к населённому пункту Белый Камень. Туда уже выдвигается армейское подкрепление, нам приказано обеспечить защиту сборных частей от воздушных налётов. Для этих целей будет задействован взвод под командованием корнета Мельника, в состав которого войдут наиболее опытные бойцы и добровольцы.

Я глянул на кислую физиономию штабс-ротмистра Истока и решил, что непременно окажусь достаточно опытным для отправки на передовую. А раз так, то имеет смысл проявить гражданскую позицию и вызваться добровольцем. Лучше бы, конечно, перед тем с Василием Архиповичем переговорить, только в упор его не вижу…

Снилось… Да ерунда всякая снилась, если разобраться. Куда-то шёл, с кем-то спорил, что-то кому-то доказывал. Вроде бы с Лией общался, хотя, может, и со Львом или Аркашей, а то и вовсе с Ингой, но если и с ней, то определённо без всякого эротического подтекста, — после пробуждения всё как-то сразу смешалось и смазалось, выветрилось из головы. Неуловимо сгинуло, словно утренний туман после восхода солнца, стоило только растолкать меня сослуживцам, когда подошло время дежурства.

Туман, к слову, был не только в моём сне, присутствовал он и в реальности. Сгустился в низинке, затопил всё там своей непрозрачной молочной пеленой. Впрочем, ясновидению он помехой стать не мог, вот на сверхспособностях я и решил сосредоточиться. Первым делом умылся, зачерпнув в ведре пригоршню воды, и сбегал к обустроенному сослуживцами отхожему месту, затем узнал от разводящего связку пароль-отзыв, а после не стал торчать на всеобщем обозрении, изображая из себя мишень, уселся на вытащенный из кабины грузовика вещмешок, откинулся спиной на шершавый ствол.

Ночью заметно похолодало, но прорезиненная куртка не промокала и не продувалась ветром, замёрзнуть — не замёрз. Восполнил убыль внутреннего потенциала и погрузился в лёгкий транс. Войти в нужное состояние с открытыми глазами оказалось не так-то и просто, но тут ничего не попишешь — стою на посту на самом что ни есть переднем крае. Пусть егеря уже куда-то умотали, да только лес большой, всех вражеских разведчиков им никак не перехватить.

Эх! Сюда бы зоопата!

А лучше сразу танковую роту — мечтать так мечтать!

Я вздохнул и принялся отслеживать состояние энергетического фона, активных техник не задействовал, а потому контролировал не столь уж и большую зону, зато и сам не создавал дополнительных помех. Очень уж не хотелось выдать своё местонахождение, ежели вдруг поблизости окажется вражеский оператор. Вскроюсь и первоочередной целью сделаюсь…

Туман понемногу редел, стекал по склону расселины, скапливался над бежавшей меж камней речушкой, которая огибала нашу высоту, создавая дополнительную линию обороны. Вскоре в молочной пелене начала проглядывать серая лента дороги, и я слегка ослабил концентрацию, помассировал виски.

Вновь вспомнился рассказ Вениамина о технике двойного вдоха, вот и задумался о том, каким образом мог бы её реализовать. Ясно и понятно, что правильней не заниматься самодеятельностью, а получить доступ к соответствующей методичке, да только между мной и библиотекой РИИФС пятьсот вёрст и целая пропасть времени. Когда ещё туда попаду? А так — принцип понятен, почему бы и не получить требуемый результат экспериментальным путём?

Имелась у меня одна идейка касательно этой техники, и, поскольку откладывать её проверку на будущее не хотелось, я рассеял в пространстве малую толику внутреннего потенциала, а затем попытался притянуть её обратно. Что-то даже получилось, только коэффициент полезного действия, несмотря на предельную сосредоточенность, оказался чрезвычайно низок. И что самое печальное — ничем иным параллельно этому процессу заниматься я был попросту не способен.

Впрочем, подсказка заключалась уже в самом названии техники, вот я и принялся подгонять воздействие на выбрасываемую из себя вовне сверхсилу под ритм дыхания. Провозился с полчаса, и вроде бы даже что-то начало получаться, не удалось самого главного — перевести контроль на подсознательный уровень. Так-то всё просто: на выдохе выплеснуть из себя энергию, а на вдохе притянуть её обратно, не позволяя рассеяться, ан нет — не выходит каменный цветок. Едва не задохнулся даже.

Просто дышал какое-то время, прилагая к тому осознанные усилия, вот и перехватил контроль над этой функцией организма у бессознательного. А как отвлёкся, так и осознал вдруг, что больше не дышу. Пришлось погружаться в медитацию.

Пропустить вражеских лазутчиков я нисколько не опасался, да и лагерь понемногу просыпался, тут и там сновали бойцы, потянуло дымком с полянки, где стояла полевая кухня, начали стучать о каменистую почву лопаты. Моё дежурство уже подошло к концу, когда от леса на другой стороне расщелины донёсся отзвук приглушённого деревьями и расстоянием взрыва. Следом там разгорелась ожесточённая перестрелка, и к небу начал подниматься столб чёрного дыма, а после небольшой паузы захлопали наши миномёты, принялись отправлять джунгарам свои смертоносные гостинцы.

К этому времени я уже скатился в овражек-блиндаж и забрался в кабину грузовика, но стрельба мало-помалу стихла, а из леса так никто и не появился.

— Похоже, егеря тарарам устроили, — сказал круглолицый унтер, числившийся наводчиком крупнокалиберного пулемёта, после достал кисет и принялся сворачивать самокрутку.

Звали его Варламом, а второй номер откликался на Пулю — фамилия это или прозвище, я справляться не стал.

— Похоже на то, — кивнул я. — Кормить-то нас будут сегодня?

— Сейчас принесут.

И точно — не забыли, выдали по порции пшёнки и два ломтя свежего белого хлеба каждому. Не завтрак в студенческой столовой конечно, но на природе аппетит разыгрывается волчий. Опять же — сейчас брюхо не набьёшь, и неизвестно, когда следующий раз покормят. Как бы не пришлось выданные в дорогу сухари в воде размачивать.

Мы ещё толком поесть не успели, когда от окопа к окопу полетела команда готовиться к бою.

— Без команды не стрелять! — дополнительно предавалось от бойца к бойцу. — Не высовываться!

Унтер-офицер и ефрейтор поспешно спустились в овражек к грузовику, а я перебрался к настилу блиндажа, улёгся рядом и посильнее опустил на лицо козырёк кепи. На дорогу из леса выехал конный разъезд джунгар. Лошадки были низкорослыми, но бежали ходко, тройка кавалеристов споро достигла низа лощины и переправилась через речушку по автомобильному мосту, сразу за которым дорога начинала забирать в сторону, огибая кручу.

Один из дозорных время от времени оглядывал окрестности в бинокль, должно быть, именно он и заметил что-то подозрительное. Кавалеристы вмиг развернулись и во всю прыть поскакали обратно, вдогонку защёлкали винтовочные выстрелы. Одна лошадка споткнулась и кувыркнулась через голову, на спине другой безвольно обмяк поймавший спиной пулю кавалерист, и тогда, помимо снайперов, по последнему из беглецов начали палить все кому не лень. Даже пулемёт с фланга, где расположились пехотинцы, длинной очередью протарахтел.

И снова заорали:

— Не стрелять! Без команды не стрелять! — но было уже поздно. Едва ли головной дозор состоял всего лишь из трёх человек, а значит, разведчики противника получили определённое представление о расположении наших позиций.

И вот что теперь они станут делать?

Я полежал ещё немного, потом отполз от опушки и вернулся к брёвнышку. Только взял миску, и предчувствием недоброго резануло нервы ясновидение, а миг спустя посреди чистого неба из ниоткуда возникло звено нихонских штурмовиков!

Выйдя на дистанцию кинжального огня, вражеские операторы перестали удерживать оптические иллюзии и звуковые экраны, вот самолёты с красными кругами на крыльях и проявились одномоментно во всей своей смертоносной стремительности. Высота — метров сто, даже головы пилотов за стеклянными фонарями кабин видны!

По ушам ударил гул авиационных двигателей, кто-то крикнул:

— Возду… — Но окончание предупреждения уже потерялось в треске пулемётов и вое авиабомб.

Сбегая в овражек, я споткнулся и кувыркнулся через плечо, вскочил и сиганул под накат блиндажа. Тут же загрохотали взрывы, задрожала под ногами земля. Унтер с ефрейтором, наплевав на опасность словить осколок или пулю, забрались в кузов, но самолёты уже промчались над пригорком, унеслись дальше, скрылись из виду за деревьями.

По штурмовикам и выстрелить никто не успел, а вот они прошлись по опушке шестью пулемётами, ещё и отбомбились — к счастью, не слишком точно. Воронками оказался испещрён преимущественно косогор, в непосредственной близости от наших позиций легло не так уж много смертоносных гостинцев с неба, да ещё какая-то их часть рванула дальше в лесу.

И даже так кого-то зацепило, мимо овражка пробежали бойцы с носилками. Они унесли раненого к госпитальной палатке и снова вернулись на опушку, но на этот раз уже без всякой спешки. И так же неспешно потащили в лес безжизненное тело.

Варлам дрожащими руками принялся сворачивать самокрутку, но табак всё просыпался и просыпался. Пуля не выдержал и вытянул из кармана мятую коробку папирос, сунул одну наводчику, и они закурили. Меня и самого потряхивало — очень уж внезапно всё произошло. И что самое поганое — даже непонятно, как на такую тактику реагировать!

Прибежал прапорщик, спустился в овражек и с облегчением перевёл дух.

— Все целы? Вот и хорошо.

— Остальные как? — поинтересовался я.

— В разведвзводе пулемётчика контузило, а так обошлось, — сообщил Глеб Аспид. — Слушайте сюда: до особого распоряжения работать будете исключительно по воздушным целям. Линь, из оврага не подниматься. Ясно?

— Так точно!

Варлам сплюнул попавшие на язык табачные крошки и с досадой спросил:

— Да как тут работать-то? Нихонцев до последнего видно не было! Мы даже прицелиться не успели!

Прапорщик встопорщил в недоброй улыбке свои песочного цвета усы.

— На этот счёт не переживай. Примем меры. Я с вами останусь, дам отмашку.

Заявление это ничего особо не прояснило, но раз уж выкатывать грузовик из овражка не требовалось, я вооружился лопатой и принялся откапывать не доведённую вчера до ума щель. Моментально разогрелся и упрел, снял куртку и кинул её в кабину.

— Это дело, — похвалил меня прапорщик. — Пуля, ты тоже, давай, не филонь! Копай! За пулемётом и Варлам постоять может.

Ефрейтор последний раз затянулся и выкинул окурок, после спрыгнул из кузова и нехотя взялся за лопату. Сам Аспид уселся на брёвнышке и вытянул ноги, но полагать его показную расслабленность праздным ничегонеделаньем было бы ошибкой. Прапорщик работал со сверхэнергией, создаваемую им энергетическую аномалию я ощущал предельно чётко. Фоновые искажения беспрестанно меняли свою интенсивность, словно шла какая-то непонятная подстройка. А затем по пространству пробежалась волна едва уловимых помех, следом ещё одна и ещё. Активный поиск разгонял по округе сверхэнергию с размеренностью биения сердца, и совершенно точно осуществлял эти воздействия не Аспид, он лишь неким образом синхронизировался с ними, дабы получить доступ к оценке производимого эффекта.

Я воткнул лопату в землю, навалился на неё и вытер со лба пот, заодно попытался определить источник странных искажений. По всему выходило, что он близок к позиции зенитного орудия, не иначе задействовал свои способности командир его расчёта. Сразу как-то от сердца отлегло. Пусть даже дальность обнаружения вражеских операторов и не была слишком высока, но хоть не лопухнёмся как в прошлый раз, будет время заградительный огонь открыть. Ну а пока — копать.

Мы с Пулей решили не распылять силы и взялись совместно углублять одну щель, попеременно орудуя то ломом, то лопатой. Присутствие прапорщика не позволяло филонить, и очень скоро я втянулся в размеренный ритм земляных работ, в первый миг даже не отреагировал на донёсшийся из леса крик:

— Воздух!

И тут же вскочил на ноги Аспид.

— Варлам, не спать! На десять часов, угол сорок градусов! Твой крайний левый! Жди! — крикнул прапорщик и начал обратный отсчёт: — Три! Два!..

Ефрейтор Пуля тут же бросил лопату и полез в кузов грузовика, а я от греха подальше спрыгнул в щель и присел там, укрываясь от возможного обстрела.

— Один! — Крик Аспида совпал с разрушением оптической и акустической иллюзий, прикрывавшей до того звено нёсшихся к земле нихонских штурмовиков, а крик: «Огонь!» потонул в грохоте крупнокалиберного пулемёта.

Варлам всадил очередь в брюхо своей цели, но лишь издырявил обшивку — ни сбить, ни поджечь самолёт не вышло, а вот осколочные снаряды зенитного орудия оказались куда более эффективными — первый из штурмовиков завилял и попытался набрать высоту, скрылся из виду, оставляя за собой дымный след, и почти сразу от мощного взрыва дрогнула под ногами земля. По третьему самолёту открыл огонь спаренный пулемёт вездехода, но тот промчался над нами так стремительно, что попаданий я попросту не отметил.

Следом начали рваться авиабомбы, а только смолк грохот взрывов, как через звон в ушах пробился визг пронёсшейся над опушкой мины. В лесу грохнул, застучали по сосновым стволам осколки. Прапорщик заорал:

— В укрытие! — и сам без промедления юркнул под бревенчатый настил.

Я колебался недолго, выскочил из недоведённой до ума щели и бросился вслед за спрыгнувшим из кузова пулемётным расчётом, скатился в овраг, и где-то совсем рядом рвануло, на меня посыпались комья земли. Помимо миномётов бить по нашим позициям начала и вражеская артиллерия, от беспрестанного грохота взрывов хотелось схватить лопату и начать закапываться в землю, звон в ушах сменился гулом в голове, и я создал защиту от ударных волн, на случай если в овражек залетит снаряд или мина. Моей невеликой мощности вполне хватало на то, чтобы удерживать зону разряженного воздуха и линзу повышенного давления, ещё бы и сверхсилу вихрем закрутил, дабы иметь возможность гасить скорость осколков, но побоялся демаскировать нашу позицию. Если с той стороны среди корректировщиков огня присутствуют операторы, источник столь интенсивных помех они никак не пропустят.

Овражек перекрыл кинетическим экраном прапорщик Аспид. Поначалу он ничего такого делать не собирался, но, когда снаряд лёг так близко, что в щели меж брёвнами посыпались струйки набросанной сверху земли, то не преминул озаботиться дополнительной защитой. И вовремя: почти сразу осколки с воем прошли над настилом блиндажа, а могли бы и к нам залететь.

Меня от одной мысли об этом так и передёрнуло. Скорчился бы, закрыл глаза и зажал ладонями уши, да приходилось размеренно перекачивать через себя сверхсилу, работая на предельной мощности, вот и совладал с приступом паники, сохранил самообладание.

— Это артподготовка, сейчас полезут, — предупредил нас прапорщик.

Варлам встрепенулся и неуверенно склонил голову набок.

— Летят! — заявил он. — Точно летят!

Лично я в беспрестанном грохоте разрывов даже собственных мыслей не слышал, а вот унтер-офицера ринулся к зенитному пулемёту, но тут же юркнул обратно под настил и крикнул:

— Наши! Наши летят!

И точно — это пожаловал республиканский военно-воздушный флот. Два крыла истребителей сопровождали десяток тяжёлых бомбардировщиков; два из них отбомбились по лесу на той стороне расселины и сразу легли на обратный курс. Судя по начавшим подниматься к небу чёрным дымам, под удар попала дожидавшаяся окончания артподготовки техника противника.

Интенсивность обстрела моментально пошла на убыль, а немного погодя и вовсе наступила тишина, стали слышны отдалённые разрывы авиабомб — не иначе досталось устроившей нам весёлую жизнь артиллерийской батарее.

Аспид пробрался в дальний конец овражка, распластался там на земле за гранитным валуном и приник к биноклю.

— Линь! — позвал он меня.

— Да, господин прапорщик?

— Окопчик здесь лежачий отрой, — приказал командир. — Да брось ты лопату! Не сейчас! Сейчас полезут!

Я схватил автомат и ползком подобрался к нему в надежде, что прапорщик заблуждается и авианалёт позволил нам выгадать дополнительное время на подготовку, но куда там! Почти сразу вновь засвистели мины, а из леса начали выбегать вражеские пехотинцы. Они рассыпались цепью и рванули к речушке, следом на дорогу вылетел отряд в четыре десятка кавалеристов — эти устремились к мосту. И сразу на той стороне загрохотали пулемёты, принялись давить огнём наших стрелков. Тяжёлые винтовочные пули выбивали фонтанчики земли и песка, рикошетили от камней, свистели над головами, с глухим стуком заседали в сосновых стволах. Я подтянул к себе за ремень автомат, но прапорщик Аспид уже принялся отползать назад, заодно потянул за собой и меня.

— Не трать патроны, — посоветовал он. — Это разведка боем.

Я рискнул задержаться и увидел, как из леса на дорогу выкатились два броневика. Стволы установленных в их башенках пулемётов начали посверкивать дульными вспышками, но одна боевая машина тут же наехала на мину, подскочила и замерла в перекошенном состоянии, лишившись переднего левого колеса, а вторая задымила и начала медленно-медленно сдавать назад.

Как видно, её достали из противотанковых ружей бойцы разведвзвода, а вот наше единственное артиллерийское орудие упорно молчало, но ему, пожалуй, и не нашлось бы достойной цели. Отряд кавалеристов рассеяли и обратили в бегство шквальным огнём пулемётов, пехотинцы сначала залегли, потом и вовсе начали отступать, теряя под обстрелом человека за человеком, а лишившийся колеса броневик накрыло прямым попаданием из миномёта. Только листы железа во все стороны полетели!

Дальше мины начали рваться на опушке, но противник продолжал поддерживать огнём отступающих. Второй броневик заполз под прикрытие деревьев, там его добили из крупнокалиберного пулемёта нашей собственной боевой машины. Зажигательные патроны сделали своё дело — сначала повалил густой чёрный дым, немного погодя начал рваться боекомплект.

На этом всё и закончилось. Вновь потащили вглубь леса раненных, после дошёл черёд и до погибших при артиллерийском обстреле; таковых оказалось куда больше, нежели при первом авиационном налёте.

Прибежал вестовой от командира расчёта зенитного орудия, доложил об отсутствии потерь и поспешил обратно, тогда прапорщик достал портсигар.

— Не куришь? — спросил он у меня. — Это ты, брат, зря!

Варлам поковырялся мизинцем в ухе и заявил:

— Не, если они так и станут пехоту в лобовую отправлять, мы тут и всю джунгарскую армию перемолоть сможем. Пусть только патроны подвозят!

Пуля покачал головой.

— Чай, не дурные. Чай, догадаются по лесу пробраться и с тылу попробуют нас с высоты сковырнуть!

— Пусть попробуют, — зло выдал прапорщик и сплюнул попавшие на язык крошки табака. — Пупок развяжется! Там не раззявы-пехотинцы, там пограничники окопались!

Я потряс головой, но в ушах меньше звенеть от этого не стало, вот и заметил:

— А говорили, у джунгар артиллерии нет.

— Ну, сколько-то набрали, — пожал плечами Варлам.

Мы посидели и обсудили ситуацию, а потом к нам в овражек спустился незнакомый пехотный офицер.

— Подпоручик Водолей, командир пехотного взвода.

Аспид в ответ отрекомендовался командиром зенитного отделения и спросил:

— Чем обязан?

— Я от штабс-ротмистра, мне унтер на отделение нужен.

Брови прапорщика поползли вверх.

— Я тут при чём?

Взводный пехотинцев развёл руками.

— Штабс-ротмистр к вам послал. У него свободных людей нет.

— Так и у меня нет! — заявил Аспид.

— Послушай, прапорщик, — вздохнул Водолей. — У меня на четыре отделения один унтер и два ефрейтора, остальные — новобранцы!

Аспид остался непоколебим.

— Не мои проблемы!

Подпоручик его словно не услышал.

— Фельдфебеля прямым попаданием накрыло, а я не могу в двух местах одновременно быть! — продолжил он изливать душу. — Если над этими бестолочами унтера не поставить — разбегутся!

— Ничем не могу помочь! — отрезал Аспид, но такой ответ взводного пехотинцев не удовлетворил.

— Вот штабс-ротмистру об этом и скажите! Пусть тогда сам кого-то выделяет! Идёмте!

И они ушли. Я озадаченно глянул вслед командиру, а Варлам усмехнулся:

— Вот же простой как три копейки! — Он взял лом и окликнул своего второго номера: — Пуля, хватай лопату!

Они принялись вгрызаться в землю, я тоже филонить не стал, подхватил автомат и лопату, ползком вернулся к тому месту, где надлежало выкопать лежачий окоп и распластался на земле, не желая лишний раз маячить на всеобщем обозрении. До противоположной опушки с полкилометра, запросто может снайпер достать.

Плоская гранитная плита выдавалась из земли всего лишь сантиметров на десять и полноценным укрытием служить не могла, первым делом я начал отгребать от неё мелкие камни, а только очистил небольшой пятачок, послышался голос Аспида:

— Линь! Давай сюда!

Я забрался под настил, отряхиваясь, вышел к грузовику и обратился к командиру:

— Да, господин прапорщик?

Тот скорчил недовольную гримасу и огорошил меня неожиданным известием:

— Поступаешь в распоряжение подпоручика Водолея. Примешь командование над отделением.

Я так и захлопал глазами.

— Как так? Я ж за рулём!

— Сменю тебя, — заявил прапорщик.

— Но почему именно я?

Аспид тяжко вздохнул.

— Штабс-ротмистр приказал оказать содействие армейцам и отрядить к ним одного из вахмистров. Командира зенитного расчёта я отдать не могу, остаёшься ты. Всё, собирай вещички и двигай!

Двигай! Ну здорово!

Вот только протестовать смысла не было ни малейшего — кого ещё сбагрить, если не случайного в роте человека? — и я полез в кабину грузовика. Большую часть вещей выложил из мешка и сунул под сиденье, забрал с собой исключительно боекомплект. Имелись у меня серьёзные подозрения, что служба на новом месте долго не продлится.

Ну какой из меня командир отделения, ну в самом деле?

Как бы то ни было, сидеть без дела бойцам я не позволил, сам тоже в тени не прохлаждался и, скинув гимнастёрку, работал наравне со всеми. Было жарко и сильно парило, мою фляжку пустили по кругу и опустошили в один момент — да там разве что по два глотка каждому и досталось, — но вскоре Прокоп притащил ведро ключевой воды. И напиться получилось, и умыться.

Траншею особо не углубили, а отнорок от неё вглубь позиций и вовсе только-только наметили, зато всеобщими усилиями довели до ума блиндаж: чуть углубили и расширили воронку, по обеим сторонам от которой уложили два сосновых бревна потолще, а остальные устроили уже на них, поперёк. Конструкцию эту подбили клиньями и подпёрли камнями, сверху и по бокам набросали земли. Целиком всё отделение внутри, разумеется, уместиться не могло, но вместо сооружения ещё одного такого укрытия я велел рыть лежачие окопы на фланге, где прапорщик посоветовал обустроить пулемётную точку.

Пулемёт моему отделению никто так и не выдал, зато пара сапёров прикатила катушку колючей проволоки, принялась опутывать ею кусты и молодые деревца, дабы предельно затруднить неприятелю подход к нашим позициям с левого фланга. Потом принесли немалых размеров котёл с гречневой кашей, заправленной тушёнкой, и флягу с горячим чаем, а когда мы отобедали, кто-то из деревенских призывников спросил:

— Господин вахмистр, а мы надолго тут? А то в землю зарываемся что твои кроты!

— Надолго или нет — даже командиры пока не знают, — пожал я плечами, — но думаю, скоро подкрепление пришлют. Не пропадут окопы, не переживай.

— Во дела! Придут на всё готовенькое!

— Не бухти! — осёк его долговязый скаут. — На общую победу работаем!

— И нас тоже на чужие позиции перебросить могут. Нешто лучше в чистом поле оказаться будет? — поддержал товарища другой доброволец.

Разговор вполне мог свернуть не туда, так что я велел закругляться с послеобеденным отдыхом и возвращаться к работе. Прокоп исхитрился раздобыть ещё одну лопату, и я разделил отделение на три звена. Один боец рыл, другой отдыхал, третий стоял на карауле — все при деле, никто друг с другом не собачится. Разве что о куреве разговор зашёл, и я пообещал справиться у взводного касательно снабжения табаком.

Сам же решил провести время с пользой. Для начала вручил ракетницу караульному на левом фланге и оглядел зону ответственности в окуляр бинокля, затем присел на камень и погрузил сознание в поверхностный транс, но толком помедитировать не успел, поскольку припёрся унтер-пехотинец. Думал, появились какие-то вопросы у взводного, но нет — просто обошли на пару наши позиции и пересчитали бойцов.

А дальше приблизиться к обретению внутреннего равновесия тоже не получилось: только я освободился, и явился Никита Алтын.

— С повышением! — поздравил меня егерь, усаживаясь рядом, и положил на колени ППС.

— Да ну тебя! — отмахнулся я. — Даром эта головная боль не сдалась!

— У нас тоже, знаешь, служба не сахар, — заметил Никита, достал ополовиненную плитку шоколада и отломил крайний ряд долек, протянул мне. — Угощайся.

Я отказываться не стал, только уточнил:

— Трофейная?

— Не, за вредность выдают, — улыбнулся егерь. — Слышал, как мы зажгли? Отряд в пятьдесят голов по лесу в тыл зайти хотел, а нас шестеро было. И что ты думаешь? Разделали их как бог черепаху! Драпали так, что только пятки сверкали! Человек двадцать точно положили, а у нас только один раненый. И то легко.

— Здорово! — порадовался я успеху сослуживцев.

— Здорово, — вздохнул Никита. — В четыре новый выход. Попробуем основные позиции разведать. Если получится, авиацию наведём.

— Вы уж расстараетесь!

— Да уж будь уверен!

Егерь поднялся на ноги, упёрся руками в поясницу и с хрустом распрямил спину.

— Столько трофеев тащили, чуть не надорвался! — пожаловался он, потом расстегнул кобуру и вытянул из неё пистолет с длинным стволом и наклонённой под углом рукоятью. — Зацени какая красота! Офицерский «Намбу»! Нужен?

Я махнул рукой.

— Да у меня табельный есть. Лучше пулемёт дай.

Моя шутка Никите смешной вовсе не показалась.

— Не, пулемёт не могу. Поручик не разрешит.

— Погоди! — озадачился я. — Вы трофейный пулемёт приволокли?

— Ну да. Ручной.

— И куда он теперь?

Егерь пожал плечами.

— Не знаю. Пока у себя придержим, а там видно будет.

— Погоди-погоди! Вот на кой он вам? В лес же с собой не потащите, так? Отдайте мне!

— Да кто ж просто так пулемёт отдаст? — искренне удивился Никита. — Самим в хозяйстве сгодится!

— А если поменять?

— А что предложишь?

Я забрался в блиндаж и вытащил оттуда ящик-укладку с ручными гранатами.

— Ну-ка не филонить! — прикрикнул на подчинённых и обратился к приятелю: — Двенадцать гранат дам! Хоть кидайте, хоть растяжки ставьте!

Егерь озадаченно потёр заросший длинной щетиной подбородок.

— Ты знаешь, тут есть о чём подумать. Погодь!

Он подхватил ППС и убежал в лес, а я заранее откинул крышку и вытянул три гранаты. Открутил от банок рукояти, снарядил детонаторами и замедлителями горения, привёл в боевое положение одну за другой. Занятие это было для меня в новинку, провозился до возвращения Алтына, притащившего за ручку для переноса трофейный пулемёт.

— Владей! — вручил он его мне и скинул с плеча ранец с боекомплектом и запасным быстросъёмным стволом. — К нему даже штык в комплекте идёт!

Весило оружие с массивным прикладом, ребристым радиатором ствола и складными сошками никак не меньше девяти-десяти килограмм, штык я даже примерять не стал, сразу кинул под ноги. После вытянул из ранца коробчатый магазин, который втыкался в приёмник сверху, и озадаченно хмыкнул при виде знакомых на вид патронов.

— Ага, — кивнул сграбаставший ящик-переноску гранат Никита. — Шесть с половиной на пятьдесят, к твоему автомату подойдут.

— Ну вообще! — расчувствовался я. — Удружил, так удружил! И сколько их там?

— Четыре сотни.

— Отлично!

— Найдёшь ещё гранат, обращайся! Прапорщик сказал, возьмём, всё что будет.

— Замётано! — усмехнулся я, понадеявшись, что в ближайшее время Водолей не станет проверять боекомплект отделения. Впрочем, даже если ему такая блажь в голову и взбредёт, — не страшно, отбрешусь как-нибудь. Пулемёт для отделения всяко важней. Да и для взвода тоже.

Именно по этой самой причине я и убрал трофей в блиндаж. Достать его оттуда секундное дело, зато в случае внезапной инспекции неудобных вопросов не возникнет и не изымут в качестве излишков.

Мысленно похвалив себя за благоразумие, хозяйственность и предусмотрительность, я прошёлся по позициям отделения и проконтролировал ход работ, где-то для порядка поругался, а на левом фланге приказал обустроить два пулемётных гнезда, и не просто вырыть лежачие окопы, но и натаскать каменюк для полноценных брустверов. Ещё отправил Прокопа за водой и поручил справиться у взводного насчёт курева.

Постоял немного, затем пошёл на другой край позиций. Сначала в том направлении тянулась небольшая ложбинка, дальше мы уложили два сосновых ствола, а за ними уже и траншея центральных огневых позиций началась. Была она пока что преимущественно по середину бедра глубиной, но это лишь пока — даст бог, углубим. А вот на другой край позиций скрытно подобраться можно было лишь через лес, пришлось делать крюк, прикидывая как бы и тут обыграть складки местности.

Окоп за сегодняшний день успели неплохо расширить, да и сейчас спрыгнувший в него черноволосый новобранец размеренно выкидывал лопатой землю. Семён-охотник обрубал топором сосновые корневища, а легионер Демид сидел под деревом с уложенной поперёк колен винтовкой и что-то втолковывал сослуживцам, но при моём появлении мигом заткнулся.

Не иначе агитацией занимался, что по мне по душе нисколько не пришлось, но не пойман — не вор, так что я предпочёл промолчать, просто сделал зарубку на будущее. Немного постоял, повертел головой по сторонам да и зашагал дальше, старательно выискивая прорехи в очень уж густом подлеске. Метров через тридцать наткнулся на просеку: там вырубили весь кустарник и молодые ёлки, обеспечив проезд к опушке, дальше начался подъём в горку и обнаружилась траншея соседнего отделения. Отыскать её помогли крики, коими косоглазый ефрейтор призывал бойцов не валять дурака и копать в полную силу. Метод был вполне себе рабочим — зарывались в землю его голые по пояс новобранцы куда активней моих подопечных, чего уж греха таить.

Ефрейтор оказался настроен вполне дружелюбно, посулив в случае чего поддержать огнём и попросил о том же, а заручившись моим обещанием не зевать, справился о куреве, но тут уж я его разочаровал.

— Не выдали пока, — сказал я, встал на опушке, поглядел в единственный уцелевший окуляр бинокля на противоположный берег и никакого движения там среди подлеска не заметил, хоть обзор отсюда был куда лучше, нежели с нашей позиции.

В итоге я вернулся к своим оболтусам и последовал примеру ефрейтора, но глотку не драл, а потому эффект от понуканий оказался не столь уж и велик. Плюнул и попытался оценить секторы обстрела, тогда-то и ощутил чужое внимание, аж холодок по спине пробежался.

Кто-то на той стороне пытался отследить искажения, создаваемые скоплением сверхсилы!

Едва ли это воздействие могло совладать с моим заземлением, да и встревожило даже не то, что противник озаботился выявлением наших операторов, а тот факт, что у джунгар невесть откуда взялись собственные операторы. Не иначе нихонцы военных советников приставили!

Засада!

Возникла мысль поставить в известность взводного, но побоялся прослыть паникёром, решил ограничиться оповещением собственного отделения.

— Демид! — сказал я, но тут же передумал, поскольку белобрысый доброволец запросто мог сцепиться с навалявшими ему этим утром скаутами. — Нет, сиди! Ты!

Боец с лопатой, смуглый и чернявый, понял меня верно и отозвался:

— Тимур Таш, господин вахмистр!

— Беги, скажи остальным, чтобы бросали лопаты и занимали позиции. Давай!

Боец воспринял приказ буквально, схватил винтовку и умчался прочь едва ли не вприпрыжку. Я слез в окопчик и одёрнул так и продолжавшего сидеть под деревом Демида.

— Тебе особое приглашение требуется?

Белобрысый легионер нехотя присоединился к нам, а сам я приподнялся над бруствером и остался недоволен обзором, вот и забрал у Семёна-охотника топор, полез обрубить нижние лапы росшей метрах в двух от нас ели. Снёс одну, примерился ко второй, и тут послышался мерзкий вой мины!

От страха враз обмякли ноги, но слабость оказалась мимолётной, уже в следующий миг я направленным кинетическим импульсом кинул себя к окопу, споткнулся о насыпь и чуть ли не рухнул на присевших там бойцов. Рвануло с заметным перелётом, ещё и сильно правее, но за первым взрывом последовал второй, потом ещё и ещё один. Вражеская артиллерия принялась утюжить взгорок, время от времени снаряды ложились в опасной близости от нашего окопа, тогда мерзко визжали и стучали по деревьям осколки, трещали, ломаясь сосны, сыпались на голову комья земли, ветки и мелкие камни.

И что самое поганое — ничего поделать с этим было нельзя. Оставалось лишь сидеть в окопе и молиться, чтобы не накрыло прямым попаданием да ругать себя последними словами за то, что так и не удосужился отработать технику создания полноценного кинетического экрана.

В разрывы снарядов вплёлся гул авиационных двигателей, над верхушками деревьев пронеслись силуэты крылатых машин — не наших, нихонских, — и сразу земля затряслась от новых куда более мощных разрывов. Одна из бомб легла где-то совсем неподалёку, и меня приложило ударной волной так, что в ушах зазвенело. Если б не накрыл окоп линзой уплотнённого воздуха, точно бы контузило.

Вдогонку вражеским штурмовикам ударило зенитное орудие, но на этот раз самолёты заходили на бомбометание со стороны леса, в зоне обстрела они находились считанные секунды. Только моргнул, и уже скрылись за кронами деревьев!

— Дерьмо! — выругался я, сплёвывая скрипевший на зубах песок. — Вот же дерьмо!

Семён-охотник молился, Демид забился в угол окопа, скорчился там и зажал уши ладонями. Умом я прекрасно понимал, что сейчас нам остаётся лишь дожидаться окончания артобстрела, но понять и принять — разные вещи. Мало-помалу начали сдавать нервы.

Человек — лишь песчинка в жерновах войны. Перемелет — никто и не заметит, даже пыли не останется. Вот умею я оперировать сверхэнергией, и что с того? Не с моей мощностью на великие свершения замахиваться. Сейчас от зенитной батареи проку и то больше было бы…

Бомбардировщики заходили на наши позиции ещё трижды, прежде чем понемногу начал стихать артобстрел. Я переборол навалившуюся неподъёмной тяжестью апатию, толкнул Семёна, потряс за плечо Демида. Приложился к фляжке и прополоскал рот сам, дал напиться бойцам. В голове мерзко звенело, но мы были живы, а остальное — не важно.

Ну — почти…

Вражеская артиллерия ещё продолжала бить по нашим позициям, когда донёсся приглушённый расстоянием рык двигателей. Я рискнул приподняться над бруствером, вот и разглядел, как из леса, подламывая молодые деревца, один за другим выкатываются нихонские танки — неуклюжие на вид, с высокими бортами и короткими пушками. За ними побежала пехота, а на дорогу выскочили три заранее набравших скорость броневика. Тяжёлые машины почти сразу свернули в поле, затряслись на кочках и замедлились, принялись палить из крупнокалиберных пулемётов. Танки тоже открыли огонь из пушек, но стрельба велась на ходу, что сказывалось на точности самым существенным образом.

Нихонцы! Вот же гадство! А ведь все уверяли, что они на территорию республики наземные подразделения не направят! Опять разведка всё на свете прошляпила!

Говорили, пехоту и кавалерию сдерживать придётся, а тут и бронетехника, и авиация, и невесть что ещё. Операторы! Операторы у них тоже есть!

С нашей стороны застучали пулемёты, захлопали миномёты, начали постреливать противотанковые ружья, гулко жахнула сорокопятка и сразу часто-часто отстрелялось зенитное орудие. Взметнулись фонтаны земли, полетел во все стороны дёрн, один танк потерял ход и задымил, другому разрывом сбило гусеницу, он остановился и превратился в прекрасную мишень, подожгли его почти сразу. Но остальные продолжили рваться вперёд!

Я выложил перед собой на бруствер автомат и дёрнул за плечо Семёна.

— Давай! Вставай!

С лесной опушки на другом берегу речушки били пулемёты и винтовки, но наш окопчик находился на фланге, сюда не стреляли, да и артиллерия сосредоточилась на подавлении основных огневых точек. Мы вполне могли выглянуть из окопа, не рискуя поймать головой осколок или пулю.

— Сёма! Соберись!

Ошарашенный боец поднялся сам и поднял винтовку, тогда я принялся высматривать в бинокль среди бежавших за танками пехотинцев офицеров, но сразу бросил это занятие и спросил:

— Достанешь отсюда?

Семён ничего не ответил, уложил винтовку на бруствер, дослал патрон, выстрелил один раз, потом второй, и радостно улыбнулся:

— Готов!

Демид вознамерился присоединиться к сослуживцу, но я его осадил.

— Не жги патроны попусту!

Сам тоже стрелять не стал — с наших позиций до противника было никак не меньше четырёхсот метров, тут если только случайно попаду, а боекомплект не бесконечный. Набравшие скорость танки подкатили к речушке, легко преодолели и каменную россыпь её берегов, и саму водную преграду, а вот бежавшая за ними пехота начала нести потери под пулемётным огнём. Доставалось, впрочем, и вражеской технике: загорелась ещё одна боевая машина, взорвался броневик. Увы, но и плотность встречного огня явственно пошла на убыль — артиллерия противника продолжала засыпать наши позиции снарядами, вынося одну огневую точку за другой.

Дрогнул энергетический фон, в полусотне метров от опушки растеклось в воздухе полотнище едва заметного сияния, и снаряды вражеской артиллерии начали рваться с заметным недолётом, чем не преминули воспользоваться защитники высоты. Потеряла ход очередная боевая машина, да и продвижение вражеской пехоты резко замедлилось, зато два стрелявших до того от опушки танка приняли десантные команды, изрыгнули клубы чёрных выхлопных газов и сорвались с места. Они начали забирать в сторону, явно намереваясь зайти с нашего фланга, следом побежали пехотинцы.

Два танка, тридцать или сорок пехотинцев. И нас — десяток новобранцев!

На основном направлении враг продолжал рваться вверх по косогору, да ещё в тылу загрохотали частые выстрелы, и поскольку рассчитывать на подкрепление не приходилось, я принялся выкладывать перед собой ручные гранаты.

— Патроны кончились! — крикнул вдруг Семён.

Я долго не колебался и приказал:

— Демид, отдай свои и бегом в блиндаж! Тащи пулемёт и ранец с магазинами!

Боец на миг замешкался, но тут же выбрался из окопа и рванул через лес к блиндажу. Семён продолжил отстреливать нихонских пехотинцев, вели по ним огонь и со стороны нашей основной траншеи, и от ближнего окопа третьего отделения, но хлопавшие вразнобой винтовки совершенно точно атаку остановить не могли.

Я мысленно выругался и усилием воли вогнал себя в состояние резонанса. И всё бы ничего, но привычного ощущения всесилия отнюдь не испытал.

Дальше-то что? Что мне теперь делать? Энергия — не панацея!

Сама собой пришла мысль о молнии, но всерьёз эту идею даже рассматривать не стал, поскольку электрическими разрядами стальных самоходных монстров было не пронять. У меня вполне бы хватило сил поднять многотонные боевые машины в воздух и уронить обратно или попросту перевернуть, но для такого трюка требовалось подпустить их на расстояние в полтора — два десятка метров. А с такой дистанции — не выгорит.

Проклятье! Фокусировка оставалась моим слабым местом, я даже резким скачком давления спрятавшийся внутри железных коробок экипаж покуда прикончить не мог! Не сумел бы ограничить область воздействия внутренностью танка, да и потери энергии вышли бы чудовищными…

Гусеничные машины форсировали речушку, их курсовые пулемёты принялись давить огнём моих подчинённых, несколько раз пули срезали ветки и у нас над головой. Энергия вливалась, вливалась и вливалась в меня, удерживать её становилось всё сложнее и сложнее, а я никак не мог определиться с подходящим воздействием.

Невольно позавидовал выучке пирокинетиков, которые запулили на две сотни метров невероятный по насыщенности энергией плазменный шар, и вдруг — осенило!

Я вспомнил, как при покушении на профессора Палинского прожог дверцу броневика выплеском плазмы, вот и зачерпнул побольше энергии, дабы на резком выдохе проделать необходимую очерёдность действий.

Напряжение! Ионизация! Нагрев! Давление!

Плазменный выброс ударил прямым будто спица огненным копьём и ударил совершенно не туда, сплавив землю метрах в десяти перед левым танком.

Недолёт!

Напряжение! Ионизация! Нагрев! Давление!

На этот раз целился я с особенным усердием, и луч почти зацепил башенку боевой машины, но именно что — почти. Он разминулся с ней на какой-то жалкий метр и сжёг случайно попавшегося на пути пехотинца.

Перелёт!

По нашему окопчику начали бить пулемёты, но я вошёл в раж и хрипло выдохнул:

— Получай!

Недолёт, перелёт… Ну же!

Увы, из-за усилившегося обстрела с третьим выбросом я откровенно поспешил, он ушёл в сторону и вскипятил воду в речушке. Столб пара к небу так и ударил!

Хлестанула по брустверу очередь, взбила землю и раскидала мелкие камушки, запорошила пылью глаза, а дальше танки как по команде остановились, их башни синхронно повернулись и взяли на прицел наше укрытие, я спешно присел, дёрнул к себе за рукав Семёна.

— Берегись!

Боец как-то мягко соскользнул с бруствера и завалился на дно окопа, я разглядел окровавленную дыру посреди его лба, а потом — жахнуло! Раз и другой!

Уши словно заткнули ватными пробками, а в глазах на миг потемнело, но каким-то чудом я не вывалился из резонанса, энергетический волчок внутри меня лишь дрогнул и тут же выровнялся, продолжая с каждой секундой всё ускорять и ускорять своё вращение. Сверхсила переполняла меня, а я попросту не мог придумать, каким образом её задействовать.

Ёлки зелёные! Да я даже головы над бруствером поднять больше не мог! Пули над окопом так и свистели, а ещё громыхнул новый взрыв, забросало комьями земли и сосновой корой.

Впрочем, вспышки плазменных выбросов и без того уже демаскировали мою нынешнюю позицию, и я бросил осторожничать, начал стравливать сверхсилу и развеивать её в пространстве вокруг окопа. Тело словно задеревенело, но, как обычно и случалось во время резонанса, на меня снизошла необычайная ясность мысли — потому-то, когда приподнялся над бруствером, то без всякого труда лишил кинетической энергии сразу пяток пуль и даже не особо на это действо отвлёкся.

Одного быстрого взгляда хватило, чтобы оценить диспозицию, и я вновь присел на дно окопа. Противнику оставалось продвинуться вверх по косогору ещё метров сто — сто пятьдесят, а дальше нас просто сомнут. Нет, накоротке я дам им прикурить, да только против такой оравы точно не выстоять!

Замелькали панические мыслишки об отступлении, но переполнявшая меня сверхсила напрочь подавила критическое мышление, нестерпимо хотелось зачерпнуть её побольше и сжечь нихонцев к чертям собачьим. Вновь вспомнился гигантский огненный шар, сотворённый пирокинетиками.

Смогу я так? Нет, не смогу. А попытаюсь — рванёт.

Но ведь это мне и нужно, разве нет? Чтобы рвануло?

Только рвануть должно не здесь, а там. И не просто там, а в конкретной точке пространства. И опять же — так ли силён должен быть взрыв?

Я свёл ладони и повторил стандартную очерёдность действий, лишь на последнем этапе вместо формирования канала для выброса ионизированных молекул заключил их в сферу. Увеличил давление внутри неё и одномоментно компенсировал его внешним воздействием, затем повысил температуру почти до критической, но до взрыва ситуацию доводить не стал, вместо этого подкинул налившийся багряным сиянием шарик размером с два кулака над головой и не отправил его в свободное плаванье, а выпростал следом энергетическую пуповину, позаимствовав идею у техники «Медузы».

Заключённый в силовую сферу сгусток плазмы перелетел через бруствер и помчался над землёй к танку, поднимавшемуся по косогору первым. Со ста метров я в жизни бы им по движущейся цели не попал, но энергетический жгут не только годился для накачки конструкции сверхсилой, но и служил средством дистанционного управления. И пусть по мере удаления мой нёсшийся над самой землёй снаряд начал реагировать на команды с некоторым запозданием, учесть временной лаг труда не составило, не так уж он был и велик.

Давай! Лети!

Бить бронированную машину в лоб я не рискнул, непосредственно перед танком сияющий шар, повинуясь мысленному приказу, взвился в воздух, перелетел через смещённую к левому борту башню, на миг завис в воздухе, а потом рухнул вниз, угодив точно в корму. Краткая заминка понадобилась для дополнительной энергетической подпитки конструкции, да ещё при столкновении с преградой равновесие внутреннего и внешнего давлений оказалось нарушено, плазма выплеснулась наружу и направленным взрывом прожгла крышку люка.

Хлопнуло! Из машинного отделения повалил густой чёрный дым, и я с облегчённым выдохом опустился на дно окопчика, но сразу мотнул головой, стряхнул со лба пот и сотворил ещё один плазменный шар. Вывесил его перед собой и — грохнуло! Тряхнуло! Вышибло из резонанса!

Близкий разрыв артиллерийского снаряда накрыл ударной волной, да так что враз оглох и рот кровью наполнился, а заготовка второго плазменного шара попросту развеялась, оставив на память о себе несколько болезненных ожогов.

Проклятье! Это не из танка пальнули, мой окопчик сочли целью достойной крупного калибра!

Я сплюнул кровь, кое-как протёр запорошенные пылью глаза и сотворил новый управляемый снаряд.

Лети, светлячок! Лети!

И он полетел, а мне помимо управления энергетическим зарядом вновь пришлось стравливать сверхсилу и ронять пули. Проделывать такое вне резонанса было несравненно сложнее, но собрался, заставил себя отрешиться от всего остального.

Концентрация! Важней всего сейчас мне представлялось сохранение сосредоточенности, тем неожиданней стала потеря контроля над плазменным шаром. На подлёте ко второму танку тот вдруг перестал слушаться команд и не взмыл вверх, а продолжил движение по прямой, угодил в гусеницу и прожёг в траке оплавленную дыру размером с пятак, но и только.

Какого чёрта?!

Только миг спустя я осознал, что энергетический жгут перебило некое внешнее воздействие. Оператор! Среди атакующих затесался оператор! Возможно, он и не мог похвастаться особой мощностью, зато оказался способен противодействовать моим атакам.

Вот же сволочь!

Подбитый танк уже вовсю полыхал чадящим пламенем, его спешно покидал экипаж, зато второй упорно пёр вверх по косогору, ещё и постреливал на ходу. В росшую неподалёку от моего окопа сосну угодил снаряд, рванул и разлетелся кругом осколками, ладно хоть я удерживал противопульную защиту, вот и остановил все куски смертоносного металла, а то бы посекло.

В душе колыхнулся страх, и я точно бы решил оставить позицию и отступить в лес, но меня продолжало распирать от сверхсилы — рвавшие изнутри мегаджоули требовали выхода и мешали рассуждать здраво. Да ещё сказывалась контузия, в глазах всё двоилось и даже ясновидение никак не позволяло выявить оператора среди бежавших по склону пехотинцев.

Ну ничего, сейчас ты у меня попляшешь…

Я решил положиться на эффект самонаведения, приподнялся над бруствером и выплеснул из себя сверхэнергию без всякой дополнительной обработки, перекрутил её в шаровую молнию одним только усилием воли.

Выдох!

Планировал задействовать десяток мегаджоулей, но подвела вроде бы идеально отработанная техника, и внутренний потенциал вырвался почти весь, что стабильности конструкции никоим образом не прибавило. Она метнулась от окопа искрящейся звездой и не долетела до противника, рванула сверхновой на середине пути. От выплеснувшейся в пространство сверхсилы засветился сам воздух, а потом энергия в противофазе вновь сконцентрировалась и ветвистым разрядом ударила куда-то за танк и, шибанув двигавшегося во втором ряду атакующих пехотинца, разметала его на обугленные куски плоти, да ещё попутно раскидала в стороны оказавшихся поблизости бойцов.

Да! Получай!

Потенциал нихонского оператора оказался достаточно велик, чтобы притянуть к себе сверхсилу в противофазе, вот и коротнуло!

На меня разом навалилась слабость, и я едва на дно окопчика не сполз, без сил навалился грудью на бруствер. Потянулся за гранатой, и тут по загодя расчищенной просеке на опушку выкатился вездеход разведвзвода. Выпрыгнувший из него боец с противотанковым ружьём отбежал в сторонку и распластался под разлапистой елью, а по пехотинцам ударила спаренная пулемётная установка.

Пули прошлись по косогору смертоносной свинцовой косой, и противник спешно залёг, а танк остановился и начал разворачивать башню в сторону автомобиля. Тот рыкнул движком и резко сдал назад, но скрыться за деревьями не успел. Пушка боевой машины окуталась дульным пламенем, снаряд врезался в возникший в паре метров перед вездеходом светящийся экран и не сумел преодолеть его, рванул!

Увы, для ударной волны защитная конструкция преградой уже не стала, осколки прошлись по кузовному железу, из-под капота повалил дым. И сразу загромыхало противотанковое ружьё залёгшего в сторонке разведчика. Пять выстрелов кряду прошили борт танка, словно тот был сделан из жести, боевая машина резко дёрнулась и остановилась, через щели повалил дым, а потом сдетонировала боеукладка, башню сорвало с корпуса и откинуло метров на пять!

Я отложил гранату, устроил перед собой автомат и принялся бить короткими очередями по лишившимся поддержки бронетехники пехотинцам. Немного погодя вновь начала перепахивать пулями землю зенитная установка потерявшего ход вездехода, а там и ротные миномёты к истреблению врага подключились, и стрельба в тылу стихла.

Отбились! Точно отбились!

Вот так сразу выдвигать автомобиль на опушку никто, разумеется, не стал, вездеход остановили в ельнике за небольшим пригорком. Я направился к позициям бывшего третьего отделения и ещё издали услышал ругань и невнятный скулёж. Когда подошёл, ефрейтор Бирюк потирал ссаженные костяшки, а один из новобранцев сплёвывал кровь, стоя в обнимку с сосновым стволом.

— А-а-а! — отмахнулся командир отделения, перехватив мой вопросительный взгляд. — Воспитательную работу провожу. А то взяли моду паниковать!

— Паникёров расстреливать приказали, — подлил я масла в огонь, и рядовой с расквашенными губами мигом прекратил изображать из себя умирающего лебедя, отлип от сосёнки и вытянулся чуть ли не по стойке смирно.

Ефрейтор благодушно махнул рукой.

— Воюет пусть.

— Пусть воюет, — кивнул я и велел отрядить бойцов на обустройство укрытия для вездехода, но только лишь этим дело не ограничилось, до самого позднего вечера так и не присел, решая какие-то неотложные вопросы. Ужин и вовсе чуть ли не с боем выбивать пришлось, но, пусть пайку и уполовинили, голодным никто не остался.

После я проверил личный состав нашего поредевшего взвода, распределил очерёдность караулов и довёл до Бирюка переданную вестовым штабс-ротмистра связку пароль-отзыв. Единственные на отделение часы нашлись у Демида, временно изъял их на общественные нужды — по ним и стали отслеживать время караулов.

Потом уже только я сел перевести дух и с отвращением поглядел на миску с перловкой. Еда в глотку не лезла, голова гудела, в ушах звенело, ещё и морозило всего. Ладно хоть бойцы костерок в приямке у блиндажа развели и в котелке чай из лесных трав заварили. Опустился на одно из уложенных тут же брёвнышек, выпил кружку — стало легче.

Но озноб так и не отступил, даже за курткой сходить не поленился, да и рассевшиеся вокруг огня новобранцы начали доставать скатки и облачаться в шинели. К вечеру ощутимо похолодало, а, быть может, просто после дневной парилки слишком разительным показался контраст.

Оставив бойцов у костра, я отправился на очередной обход, постоял немного на левом фланге и понаблюдал за работой сапёров, которые навешивали на на колючую проволоку погремушки из пустых банок тушёнки и минировали подходы к высоте со стороны леса.

— Передай своим, чтоб за колючку не лезли, — предупредил меня их унтер. — Мин не так много, их бы на макак хватило!

— А там? — махнул я рукой в сторону тылового заслона.

— В ту сторону тоже драпать не нужно. Мы своё дело знаем!

Я пообещал предупредить подчинённых о минном поле, дошёл до правого окопа и задержался там, прежде чем двинуться к позициям третьего отделения. Лучи заходящего солнца ещё пробивались через кроны деревьев, но быстро темнело, в низине сгустился туман, реки уже видно не было, лишь растеклась непроницаемым облаком молочная белизна.

Холодком оттуда так и тянуло, белёсые клочья тумана позли вверх по косогору, и сие обстоятельство мне категорически не понравилось. Если эта гадость затопит всю расселину, нихонцам под её прикрытием не составит никакого труда скрытно подобраться к нашим позициям и задавить числом.

Послышались голоса, что-то треснуло в стороне от окопа, и стоявший на карауле долговязый Антон чуть не подпрыгнул, нацелил ствол винтовки в темноту подлеска и выкрикнул:

— Стой! Стрелять буду!

От ёлок негромко послышалось:

— Синица!

Доброволец судорожно сглотнул и выдал отзыв:

— Этот… Как его… Голавль!

Приблизились три фигуры, обернулись поручиком Гнётом, прапорщиком Аспидом и старшим вахмистром пограничников, имени которого я узнать так и не удосужился. Он-то меня и углядел, хоть я и не отлип от соснового ствола.

— Как у вас?

Обстановка была неформальной, так что я от уставного обращения воздержался.

— Всё спокойно, — ответил и кивнул в сторону расселины. — Только туман, что б его…

Хлопнуло, откуда-то с наших позиций в небо взмыла осветительная ракета. Она начала снижаться и растворилась в белом мареве, словно под воду канула. Сначала просматривалось светящееся пятно, затем сгинуло и оно.

— Туман — это проблема, — согласился со мной прапорщик Аспид. — Вчера он только под утро появился, да и не такой густой был.

Поручик Гнёт указал вниз по косогору.

— Уже второго танка не различить, а только-только первый из виду пропал! — подметил он.

— И похолодало как-то очень уж резко, — высказался я.

Глеб Аспид задумчиво хмыкнул.

— Думаешь, это неспроста? Думаешь, нихонские операторы температуру опускают?

Я пожал плечами.

— А почему нет? К вечеру бы в любом случае похолодало, а тут низина — холодный воздух скапливается и с тёплым не перемешивается.

Поручик потёр подбородок.

— Разве столь масштабное воздействие не сказалось бы на энергетическом фоне?

— Не факт, — покачал я головой. — Если они охлаждают воздух, и он стекает вниз, мы с такого расстояния искажение фона и не ощутим, наверное, даже. Хотя… Могу попытаться помехи уловить.

Командир разведвзвода глянул на прапорщика, тот пожал плечами и разрешил:

— Валяй!

Двое из моих собеседников были операторами, так что я отошёл от них в сторонку, уселся на не успевший толком остыть после дневной жары камень метрах в пяти от опушки и попытался расслабиться. Вышедшая из-под контроля техника выдоха опустошила меня едва ли не начисто, но какие-то жалкие крохи сверхсилы в противофазе удержать всё же удалось. Я и восполнять растраченный в бою потенциал не спешил именно из-за того, что счёл более важным сохранить повышенную чувствительность к энергетическим аномалиям. Тут всё просто: в случае очередной атаки точно успею к бою подготовиться, а вот незамеченный вовремя диверсант времени на подготовку уже не даст. Ткнёт ножом в спину — и поминай как звали.

При всём при том потенциал я удерживал именно что мизерный, пришлось до предела ослабить заземление, но и тогда никаких откликов на той стороне не уловил, лишь проявилось смутное ощущение некоей неправильности. Искажений и чётко выраженных помех не было, даже энергетический фон, насколько удалось разобрать, оставался предельно однородным — правда, сам он показался мне чуть насыщенней, чем того стоило ожидать. Это не удивило бы на Кордоне, но никак не в нескольких сотнях вёрст от Эпицентра. Что-то было не так.

Наверное, имело смысл спуститься непосредственно к туману и повторить попытку ниже по склону, но делать этого мне категорически не хотелось. Я встрепенулся, поднялся с камня и вернулся к офицерам.

— Что-то не так.

Поручик насмешливо фыркнул, но на смех меня поднимать всё же не стал и обратился к старшему вахмистру:

— Командуй повышенную готовность.

Пограничник убежал в лес, вмиг растворившись в тенях, и тогда прапорщик Аспид сказал:

— Егерей бы на разведку отправить.

Командир разведвзвода кивнул.

— Отправлю.

Они ушли, а я обежал позиции взвода, настропалил ефрейтора Бирюка и разогнал по окопам своё отделение, присоединился к ним и сам, прихватив на всякий случай трофейный ручной пулемёт. Туман медленно-медленно затапливал своей молочной пеленой косогор, и от бойцов это обстоятельство конечно же не укрылось.

— Господин вахмистр! — прошептал Миша, облизнул губы и просил: — Думаете, полезут?

— Полезут — услышим! — заверил его приятель-скаут. — В тумане любой звук на пару вёрст слышен!

Увы, я в этом уверен не был. Для операторов звуковой экран поставить не так уж и сложно, могут совершенно бесшумно подойти. Вот подберётся к нам туман ещё немного, и до последнего ничего не увидим и не услышим.

Меня передёрнуло, только не от недобрых предчувствий, это разошлось рябью энергетических колебаний некое воздействие, разошлось и никуда не делось, будто назойливым гулом на заднем плане осталось. То ли наши операторы поставили помехи, намереваясь затруднить нихонцам использование поисковых техник, то ли сами пытались загодя уловить приближение врага.

Прежде чем я сумел разобраться в хитросплетениях чужого воздействия, в сопровождении взводного из темноты вынырнула пятёрка егерей.

— На восточном склоне кусты разрослись, зайдите с той стороны, — сказал поручик. — И давайте аккуратней там! Сейчас от сапёров кто-нибудь подойдёт, проход покажет.

Бойцы начали проверять снаряжение и подпрыгивать, проверяя, не брякнет ли что-нибудь, не зазвенит ли. Подошёл давешний унтер сапёров, взялся показать безопасный проход.

— Давайте уже! — проворчал он. — Чай стынет!

— Ни пуха! — напутствовал я Никиту.

— К чёрту! — отозвался тот, и пятёрка егерей обогнула наш окопчик, споро зашагала в обход растянутой меж кустов колючей проволоки.

Солнце давно село, луна не взошла, и фигуры бойцов растворились во мраке подлеска в один миг. Один только сапёр из темноты вынырнул, постоял, вздохнул и отправился восвояси.

И — ни звука, тишина совершенная. Разве что кто-то из деревенских вознамерился закурить, сунул в рот папиросу и тряхнул спичечным коробком, ну и нарвался. Я прямо-таки душу отвёл, дал выход нервному напряжению. А вот придумать достойного наказания уже не успел: в тумане вдруг сверкнул отблеск электрического разряда и что-то гулко хлопнуло, кто-то заорал, рванула граната, застучали пистолеты-пулемёты.

Всполошившиеся нихонцы открыли шквальный огонь по косогору и нашим позициям, в ответ ударили пулемёты, полетели в темноту росчерки трассеров, захлопали миномёты, взвились осветительные ракеты. Скоротечная перестрелка стихла уже пару минут спустя, а потом я уловил некую неправильность в стороне от наших позиций и перекинул туда ручной пулемёт, установил его на сошки, но поручик меня остановил.

— Не стрелять! — резко бросил он. — Свои!

И точно — это вернулись егеря. Двое волокли зажимавшего пропоротый живот сослуживца, ещё один брёл, на ходу заматывая бинтом покалеченную кисть. Замыкающим с ППС в руках пятился Никита Алтын, он отделался порванной гимнастёркой и обильно кровоточившей царапиной на щеке.

Тут же прибежали санитары с носилками, погрузили на них бойца с проткнутым животом и унесли к госпитальной палатке, а егерю с рассечённой кистью принялись обрабатывать рану прямо на месте.

— Что там? — спросил поручик у троицы повалившихся на землю бойцов.

— Почти сразу на двух невидимок нарвались, — сообщил в ответ коренастый вахмистр. — Одного положили, второго только подранили, ушёл.

— Это которые все в чёрном? — уточнил взводный, оглянулся на моих бойцов и резко бросил: — А ну по местам!

Жадно внимавшие словам егерей новобранцы вмиг разбежались по окопам.

— Ждали нас, не могли мы вот так сразу случайно на них напороться, — решил Никита, прикрыл царапину сложенным на несколько раз бинтом, сверху наклеил откромсанную от катушки полоску лейкопластыря.

— Не ждали, — покачал я головой. — Почуяли операторов и выдвинулись наперерез.

— Дело пахнет керосином, — заявил крепыш-вахмистр. — Если они разом по всей линии соприкосновения под прикрытием тумана атакуют, не отобьёмся.

— Да это понятно! — досадливо поморщился поручик. — Это как раз понятно…

У меня внутри всё так и свело, но не стал отмалчиваться, предложил:

— Давайте я схожу.

Поручик глянул как на психа, вахмистр егерей и вовсе прямо заявил:

— Зазря пропадёшь только.

Мне геройствовать нисколько не хотелось, но альтернатива пугала несравненно больше, вот и пояснил, обращаясь в первую очередь к взводному разведчиков:

— У меня потенциал на нуле, с предельным заземлением даже ясновидящие с расстояния в сотню метров не почуют, если целенаправленно искать не станут. На ту сторону не пойду, задействую активный поиск от речки и рвану обратно.

Оговаривать меня поручик не стал, да и с чего бы? Без точных разведданных нам не обойтись, а простого бойца не послать. Нужно понимать, что именно задумали нихонцы. Нужен оператор.

Сердце так и постукивало, но я испуга не выказал, оставил в подсумке одну гранату, рассовал по накладным карманам на бедрах пару автоматных магазинов, подтянул ремень, подпрыгнул. Заодно до предела усилил заземление, это вышло уже само собой даже особо концентрироваться для этого действа не пришлось.

— Не рискуй попусту, — напутствовал напоследок Глеб Аспид и препоручил меня унтеру-сапёру.

Я выслушал повторный инструктаж, но в отличие от егерей не рискнул двинулся через прореху в рядах колючей проволоки, а решил обогнуть их справа, заодно оставив в стороне и минные заграждения. Так что взял наизготовку автомат и зашагал к опушке, дальше пошёл уже вдоль неё, затем без всякой спешки, медленно и плавно, контролируя буквально каждый свой шаг, начал спускаться по заросшему кустарником и молодыми берёзками косогору. Восточный склон был достаточно крутым, приходилось прилагать немало усилий, дабы не припустить вниз со всех ног, а то и вовсе не покатиться кубарем.

Время от времени я замирал и прислушивался, но — тишина, только сверчки стрекочут, да филин где-то в лесу пару раз ухнул.

Удалившись от наших позиций на полсотни метров, я осторожно опустился на вросший в землю камень, принялся ослаблять заземление, снимая слой за слоем. Вроде — никого. Никаких аномалий, даже энергетический фон в норме.

Отгораживаться от него я больше не стал, осторожно поднялся на ноги и двинулся дальше. Берёзовая рощица осталась позади, да и кусты поредели, а вот трава вымахала высотой по пояс, как ни старался, но совсем уж не шуметь не получалось. И — страх. Так и казалось, будто нихонский секрет залёг где-то неподалёку, узкоглазые уже и движение в темноте заметили, просто не суетятся, дают ближе подойти.

Страшно? А то!

Несколько раз я опускался на корточки, скрываясь в зарослях иван-чая, и дожидался, пока уймётся сердцебиение, а то из-за стука в голове ничего кругом уже и не слышал.

Казавшийся с пригорка однородной пеленой туман поначалу неуловимым образом удалялся от меня, а потом столь же неуловимо окутал со всех сторон, накрыл с головой, заставил до предела замедлиться. Его белёсая дымка едва позволяла разглядеть землю, так сразу было и не сообразить, куда поставить ногу без риска оступиться или раздавить что-нибудь хрустское.

А ещё начало казаться, будто рядом кто-то есть, будто враг замер совсем-совсем близко, рукой дотронуться может, а я об этом и не подозреваю даже. Пройду мимо, а молочная дымка обернётся человеком в чёрном, и получу мечом в спину.

Но нет, конечно же. Обычного человека я ещё мог упустить, а вот шиноби точно загодя учую. Ну или не совсем уж загодя, а шагов с десяти. Если они сверхспособности задействуют. Если не отвлекусь и не зевну. Если всё рассчитал верно и меня самого не учуют раньше…

Накатила нервная дрожь, но не стал передёргивать плечами, замер в неподвижности, пересиливая мимолётную слабость. Надо собраться! Надо взять себя в руки! Иначе — пропаду!

Мне ведь не только операторов опасаться стоит. Простого дозорного даже проще пропустить, а штыком под лопатку заработать хорошего мало. Никакой разницы с ударом мечом, если уж на то пошло.

В тумане приходилось перемещаться с воистину черепашьей скоростью, иначе слишком сильно возрастал риск оступиться и если и не упасть, так нашуметь. А выбираться на каменную осыпь, среди которой совершенно бесшумно текла подковой охватившая нашу высоту речушка, я и вовсе не рискнул. Постоял там немного и двинулся по самой её кромке, то шагая по траве, то ступая на особо массивные валуны, которые не смещались под моим весом, когда на пробу опирался на них ногой.

Вот на одном из таких шагов я и уловил чужое внимание, но воздействие было предельно расфокусированным — тут не били острогой затаившуюся у дна рыбину, тут будто невод в мутную воду забрасывали, вот и успел закрыться, вовремя усилив заземление. Пронесло. Вроде — пронесло.

Сердце зашлось в лихорадочном стуке, пришлось пару минут неподвижно простоять на месте, прежде чем я успокоился достаточно и смог продолжить движение. Мало-помалу туман начал сгущаться, камни стали влажными и скользкими. Изредка я рисковал ослабить экраны, коими отгородился от энергетического фона, и с каждым разом всё чётче и острее ощущал разлитую в пространстве сверхсилу. Та казалось лишённой малейшего намёка на структуру, это совершенно точно не было каким-то целенаправленным воздействием, скорее уж просто рассеивались отходы. Ослабляя заземление, я неизменно ёжился — очень уж неприятным холодком пробирало, а ещё эти энергетические излишки просто выводили из себя своей неправильностью. И никак не удавалось понять — почему.

Нихонцы действовали крайне неряшливо, их не оправдывали даже колоссальные объёмы проделанной работы. Насколько удалось разобрать, к охлаждению воздуха привлекли сразу несколько операторов-слабосилков, а те и сами по себе с неба звёзд не хватали, и друг с другом взаимодействовали из рук вон плохо.

Теперь я знал наверняка, что туман создан искусственно, но знание это мне ровным счётом ничего не давало. Если уж на то пошло, простое подтверждение догадки о грядущем штурме отнюдь не стоило того риска, коему я подверг себя, спустившись к реке. Я ведь ни диспозиции врага не выяснил, ни оказать содействие в нейтрализации чужих операторов не мог. Требовалось разобраться в происходящем, в идеале — пустить вражеские приготовления по ветру.

По ветру? Точно!

В низине установилось полнейшее безветрие, именно недвижимость воздушных масс и не давала рассеяться туманной пелене. Что я мог с этим сделать?

Что-то ведь мог, так?

Очень осторожно и воистину мучительно-медленно я начал пробираться вперёд, заодно понемногу сдвигался от края каменной россыпи к речушке. Старался ступать осторожно и не шуметь, не пинать булыжники и не расплёскивать сапогами воду и брёл отнюдь не просто так, а ориентируясь на проблески ясновидения. Искал границы воздействия, запиравшего туман в расселине.

И — нашёл. Визуально плоскость аномалии никак себя не проявляла, от неё лишь тянуло неприятным таким холодком, неправильным, как и всё тут кругом. Я поводил из стороны в сторону ладонями, прислушался к собственным ощущениям и решил, что именно здесь, непосредственно посреди речушки, растворённая в пространстве сверхсила достигает своей предельной концентрации. Энергия текла, повторяя изгиб русла, и туман едва заметно переливался призрачными оттенками северного сияния.

Уже следующий мой шаг породил шорох разрядов статического напряжения, встали дыбом волосы, так что я суетиться и выискивать более удобную позиции не стал, опустился на застрявшую меж камней корягу — судя по отсутствию пулевых отверстий, не ту, что послужила мишенью моим бойцам, а какую-то другую, ещё даже более корявую.

В несколько вдохов, глубоких и медленных, я погрузил сознание в лёгкую медитацию, обратился к ясновидению и осторожно-осторожно открылся энергетическому фону. Определить расположение и даже просто количество вражеских операторов с такого удаления не вышло, зато убедился, что с выбором места не прогадал: энергетический поток над рекой ощущался предельно чётко, не сказать даже — слишком резко.

И это всё предельно упрощало.

Миг я ещё колебался и медлил, потом собрался с решимостью и вогнал себя в состояние резонанса, и будто прихваченные ржавчиной шестерни вращаться начали — неспешно и неохотно, вроде бы даже со скрипом. Слишком мало времени прошло с предыдущего входа в транс, слишком большая нагрузка выдалась за последние дни. Решил даже сначала, что ничего не выйдет, но ухватил за самый кончик то исключительное состояние всеобъемлющей правильности, которая накрывала при установлении связи с Эпицентром, потянул-потянул-потянул его, и поклёвка не сорвалась, всё быстрее и быстрее закрутился энергетический волчок.

До предела усилив заземление, я постарался полностью отгородиться от внешнего фона, а вот равномерно разгонять энергию внутри себя не стал, всю её до последнего сверхджоуля присовокуплял к волчку, попутно ускоряя его и без того уже бешеное вращение. Меня начало раскачивать из стороны в сторону, и следом призрачным подобием водоворота стал закручиваться туман.

Если прежде энергия беспрепятственно утекала прочь, то теперь её будто мощным магнитом тянуло прямиком ко мне. Оно и немудрено: вовне она обычная, внутри — в противофазе, а заземление уберегало лишь от пробоя и замыкания, но никак не от притяжения. Мало-помалу процесс набрал интенсивность, и окончательно оформившаяся воронка засверкала разрядами, а ещё — резко похолодало, и влажные камни покрылись ледком.

Энергетический фон и до того не отличался особой однородностью, поэтому моё вмешательство осталось незамеченным, но вечно так продолжаться не могло, и я безмолвно орал, понукая внутренний волчок:

— Быстрее! Быстрее! Быстрее!

Изнутри рвало и морозило, извне жгло и обдирало, экраны заземления расползались и развеивались, по сути, сейчас лишь мой организм служил изолятором, не позволявшим соприкоснуться и нейтрализовать друг друга обычной сверхсиле и сверхсиле в противофазе. Спасала повышенная сопротивляемость, и даже так приходилось несладко — ума не приложу, как нихонцев скрип моих зубов не переполошил.

Минута! Минута и пять секунд! Минута десять!

Во мне — тридцать мегаджоулей! И ничуть не меньше крутилось вокруг, а ведь я рассчитывал набрать ещё без малого столько же! Для этого оставалось продержаться двенадцать секунд, но именно в этот момент ясновидение и уловило чужое внимание.

Всё! Пошёл обратный отсчёт!

Переборов невозможное давление, я соскользнул с коряги и шагнул вниз по течению речушки, прочь от косогора. Шагнул сам и потянул за собой энергетическую воронку. Рассеянная в лощине сверхсила и сама по себе текла в моём направлении, вмешательство дополнительно подстегнуло этот процесс, нагрузка на остановившую движение воздушных масс плоскость заметно возросла. Та начала терять целостность и проминаться, подпитка созданной нихонскими операторами конструкции нарушилась, и без того низкий коэффициент полезного действия пошёл на убыль, и это ещё больше усугубило ситуацию.

Десять!

В резонансе мне оставалось продержаться каких-то жалких десять секунд, когда на вражеских позициях загрохотали пулемёты. Первые очереди легли в стороне, и я продолжил брести по колено в воде, оскальзываясь на камнях и смещая вслед за собой нематериальную, но при этом обладающую вполне ощутимой инерцией воронку тумана.

Восемь!

Меня поддержали огнём с высоты, обстрел превратился в полноценную перестрелку, но и о первоначальной цели нихонцы отнюдь не забывали, пули ложились всё ближе и ближе.

Шесть!

Заземление окончательно приказало долго жить, и теперь я удерживал внутренний и внешний потенциал от взаимного погашения исключительно силой воли. Будто между двух жерновов угодить угораздило, начали жалить разряды электричества — только дам слабину, и разорвёт на куски. Прожарит насквозь — так уж точно.

Четыре!

Туманная воронка вбирала в себя из пространства всё больше и больше сверхэнергии, её сияние начало служить прекрасным ориентиром для стрелков, пришлось гасить скорость пуль, теперь уже летевших непосредственно в меня.

Два!

Взрыв грянул всего шагах в пяти, осколки удалось остановить, а вот ударная волна боднула так, что сбила с ног. Падение в холодную воду заставило отвлечься от работы со сверхсилой, ещё и рёбрами о какой-то булыжник крепенько приложился, меня скрутило, будто за оголённый провод под напряжением схватился, и единственное, что я успел сделать, это задействовать всю накопленную энергию на создание области пониженного давления, не сказать — вакуума.

Ноль!

Уже миг спустя воздействие исчерпало себя, и тогда на освободившееся место с резким хлопком затянуло кубометры воздуха. Преграждавший ложбину экран к этому времени был изрядно ослаблен, перепад давления попросту его разметал. Загудел ветер, потянул за собой туман, и почти сразу тому передалось вращение начавшей распадаться воронки сверхэнергии — закрутился смерч, принялся втягивать в себя воду и камни. К счастью, уже ниже по течению, меня он не зацепил.

Ветер свистел и сбивал с ног, из речушки я выбирался большей частью ползком, оглянулся лишь раз, достигнув зарослей иван-чая. Туман рвало на отдельные клочья и уносило прочь, он отступал, как океанские воды во время отлива, и очередная осветительная ракета вырвала из ночного мрака нихонскую бронетехнику, уже выползшую из-под прикрытия деревьев.

Вот дерьмо!

Я продолжил подъём по косогору, и почти сразу на той стороне расселины грянул взрыв, потом ещё один и ещё, а затем дрогнула земля и над кронами взметнулось огненное облако, постепенно принявшее форму гриба. Плотность артиллерийского огня с нашей стороны оказалась много выше, нежели могли обеспечить два ротных миномёта и орудие-сорокопятка, забрезжила надежда, что подошло подкрепление.

Это было хорошо. Это было просто замечательно.

И — маловероятно.

Нихонцы ходили на приступ высоты ещё дважды, да разок мы сами контратаковали, собрав ударный кулак из уцелевших операторов. Не из стремления отбить прежние позиции, просто неожиданной вылазкой сорвали очередной приступ. Сожгли вражеский броневик, а на обратном пути собрали трофейные каски и всё оружие, которое только попадалось на глаза, заодно прихватили брошенный при отступлении патронный ящик.

Увы, всё это была лишь капля в море. Боеприпасов катастрофически не хватало, пулемёты пожирали их с пугающей быстротой, а экономить патроны не получалось при всём желании, поскольку лишь чрезвычайная плотность огня заставляла нихонцев откатываться от высоты.

Угомонились узкоглазые лишь незадолго до рассвета. И сами затихли, и обстрел из миномётов прекратился. Я даже подремал немного в обнимку с автоматом, но то возня сменявших друг друга караульных будила, то гул авиационных двигателей, а потом и вовсе на юге загрохотала артиллерийская канонада.

И это было странно и непонятно: мы продолжали контролировать дорогу на Белый Камень, мимо нас ни одна машина проскочить не могла, а пехотинцам, пусть бы даже они и прошли напрямик через лес, без поддержки бронетехники в городе ничего не светило.

Или нет? Или застали наших врасплох?

Терялся в догадках на этот счёт я недолго, только-только продрал глаза, и прибежал вестовой, выдернул меня на собрание офицерского состава. Штабс-ротмистра ночью зарезал прокравшийся мимо часовых диверсант, и пограничников возглавил старший вахмистр, которого хоть и посекло осколками, но раны оказались поверхностными, и он остался на ногах. Ещё присутствовали взводный разведчиков поручик Гнёт, прапорщик Аспид и командир экипажа броневика, который каким-то чудом до сих пор оставался на ходу. А вот артиллерии у нас больше не было: зенитную установку накрыло прямым попаданием, а сорокопятку раскатал взобравшийся на косогор танк.

— Только что пришла радиограмма, — сразу перешёл к делу оказавшийся среди офицеров старшим по званию поручик Гнёт, — противник вышел к Белому Камню в обход нас. Приказано идти на соединение с основными частыми.

— Каким образом? — нахмурился подпоручик-танкист. — Просека на южном склоне перерезана, придётся бросать технику! Так и под трибунал угодить недолго!

— Ничего мы бросать не станем! — уверил его взводный разведчиков. — О заслонах позаботятся егеря, технику спустим по западному склону прямо на дорогу. И сразу уйдём на просеку. Нихонцы уже вышли на южные окраины Белого Камня, напрямик в любом случае не проехать.

У танкиста полезли на лоб глаза.

— По западному склону? Да там обрыв!

— А операторы на что?

Подпоручик задумчиво хмыкнул, потом спросил:

— А шум двигателей?

— Выделим вам оператора, поставит звуковой экран.

— Нам бы ещё к пулемёту патронов тогда.

Поручик Гнёт криво ухмыльнулся.

— На ходу подмётки режешь! — отметил он и взглянул на Аспида. — Поделишься патронами, Глеб?

Прапорщик нехотя кивнул.

— Куда деваться? Поделюсь.

— Вот и замечательно, — похвалил его Гнёт и уставился на меня: — Теперь ты, Линь…

Думал, намылят шею за неподобающий внешний вид, поскольку явился я на собрание в прорезиненной куртке поверх синего рабочего комбинезона и кедах, ещё и с трофейной каской под мышкой, но нет — такие пустяки сейчас никого не волновали.

— Сколько у тебя осталось бойцов?

— Четырнадцать, если со мной. Из них девять ходячих.

— Есть кто-нибудь толковый?

— Ефрейтор-сверхсрочник.

— Пусть заменит тебя на время марша. Грузовик поведёшь.

— Есть!

На этом и разошлись. Уже светало, поднявшийся над речушкой туман расползся по округе, и медлить было никак нельзя. Остававшиеся в строю егеря начали спешно готовиться к вылазке, а санитары погрузили раненых в кузов грузовика и на три телеги, одну из которых решили прицепить к моему автомобилю по причине убитой осколком коняги. Сам я поручил бойцов заботам ефрейтора Бирюка и занялся проверкой колёс автомобиля, уровня бензина, масла и воды.

Всё оказалось в полном порядке, но на душе было маетно. Чуть не извёлся в ожидании условного сигнала скрывшихся в лесу бойцов разведвзвода. И хоть растёкшийся средь деревьев туман играл сейчас нам на руку, в успех столь рискованного предприятия я особо не верил. Пусть даже нихонцам сейчас уже не до нас, и отхода по западному склону они не ждут, вот только стоит кому-то нашуметь и всё — тушите свет, сливайте воду.

Но — нет, не нашумели. Пронзительно крикнула какая-то лесная пичуга, и прапорщик Аспид при посильной помощи командира зенитного расчёта оторвал от земли броневик и спустил его на проходившую прямо под обрывистым склоном дорогу. Следом пришёл черёд моего грузовика, и я вмешиваться в процесс не стал, лишь заранее выставил звуковую завесу, дабы потом не позабыть об этом и не переполошить противника тарахтением автомобильного движка. Приятных ощущений задействование сверхспособностей после вчерашнего не доставило, но и зубами от боли скрипеть не пришлось. Оно и понятно: мощность-то пустяковую задействовал.

Следом начали спускать телеги с ранеными. С той, которая при миномётном обстреле лишилась лошади, проблем не возникло — дольше возились, пристраивая её к моему грузовику, — а вот на живых коняг полёт произвёл столь неизгладимое впечатление, что успокоили их возницы далеко не сразу. Если б не индивидуальные звуковые экраны, тут бы нас и накрыли.

Замыкать колонну поставили вездеход с повёрнутым назад зенитным пулемётом, и оставалось лишь надеяться, что у шофёра хватит силёнок дотолкать его до Белого Камня. Впрочем, вот как раз это меня волновало постольку-поскольку, несравненно сильнее беспокоило, как бы не всполошились нихонцы, не случилась у них смена караула, не пошёл до ветру случайный пехотинец, не уловил искажения энергетического фона переживший вчерашнюю бойню оператор.

Случиться-то что угодно может! А мы — медлим, мы — не едем…

Наверное, сказался эффект неожиданности. Мы слишком сильно цеплялись за высоту и не воспользовались ни одной возможностью отступить, пока могли это сделать на собственных условиях, да и сейчас не стали прорываться по заранее расчищенному проезду, вот и обманули ожидания врага. Вырезавшие пикет егеря вынырнули из леса, дали нам отмашку и начали ловко взбираться по склону, спеша вернуться на оставленные позиции, прежде чем туда наведаются нихонцы. Если придётся — будут прикрывать наш отход.

Меня от одной только мысли об этом передёрнуло.

Колонна по дороге не поехала, сразу свернула с неё на уходившую в западном направлении просеку. Та уже порядком заросла, и по кабине заскреблись ветви, но броневик уверенно пёр впереди, подминая под себя кусты и молодые деревца. Грузовик ехал отнюдь не столь уверенно, пришлось даже пустить часть потенциала на дополнительное охлаждение движка, благо продумал подобное воздействие заранее — сразу после фиаско с простреленным радиатором вездехода.

Всем в кузове и на телегах мест не хватило, кто-то стоял на подножках, а часть пехотинцев бежала, держась за борта и время от времени меняясь с успевшими отдохнуть товарищами.

Я так и ждал, что вот-вот рванёт под колесом мина или ударят из подлеска пулемёты, но нет — ехали, ехали и ехали. Понемногу у меня отлегло от сердца — не сказать, будто целиком и полностью, но всё же набранный потенциал прекратил рвать энергетические узлы в такт ударам бешено колотившегося сердца, успокоился маленько.

Нервное. Это всё нервное.

Державший дверцу чуть приоткрытой прапорщик Аспид широко распахнул её и высунулся из кабины, посмотрел назад и скомандовал:

— Тормози!

Кативший во главе колонны броневик тоже остановился, да ещё прибежал с картой взводный разведчиков, разложил её и повёл пальцем, разглядывая условные обозначения.

— В полукилометре отсюда должна быть просека, уйдём по ней на юг.

— Проехать сможем?

— А вот и увидим.

И — проехали, а некоторое время спустя просека и вовсе вывела нас на узенькую лесную дорогу, петлявшую меж поросших высоченными соснами сопок. На поворотах я неизменно сбрасывал скорость, чтобы некоторое время спустя притопить педаль газа и вновь нагнать броневик, но в очередной раз дорога начала забирать в сторону как-то совсем уж незаметно, так вот и вышло, что колонна выкатилась на опушку на полном ходу.

На пустыре между деревьями и плетнями огородов обустраивали позицию вражеские артиллеристы. Мы не ожидали наткнуться здесь на противника, они не ждали появления из тыла республиканских подразделений — бойня разразилась будто по мановению волшебной палочки.

Звуковые экраны схлопнулись, броневик рыкнул двигателем и съехал с дороги, но ещё до того наводчик принялся бить по артиллерийской батарее короткими прицельными очередями. Я вывернул руль и остановил грузовик на обочине; тотчас ожил пулемёт в кузове, захлопали вразнобой винтовки, застрекотали ППС.

Возницы телег с ранеными принялись нахлёстывать лошадей, погнали их к предместью, за крышами которого виднелись цеха кирпичного завода, а вот вездеход задержался, и его спаренные «Хайремы» не оставили противнику не единого шанса. Сопротивление как такового нам не оказали — застигнутые врасплох артиллеристы бросились врассыпную, но в лесу сумело скрыться лишь несколько человек, остальных положили на месте — слишком уж высокой оказалась плотность огня. Тут и там валялись разорванные на куски тела, кто-то выл и пронзительно верещал, но я не разобрал ни слова, хоть и учил нихонский на курсах военной кафедры.

Да и не важно! Пленных брать никто не собирался, пробежались меж орудий бойцы разведвзвода, несколько раз хлопнули одиночные выстрелы — вот, собственно, и всё. Впрочем, нет. Конечно же — нет.

Поручик Гнёт развил бешеную активность, он приказал своим людям занимать оборону, послал наших артиллеристов снимать с орудий прицелы и замки, а два ближайших к дороге и вовсе велел брать на прицеп вездеходу и грузовику.

Пехотинцы беспрекословно отцепили телегу с ранеными, навалились на неё и покатили к предместью.

— Нас не ждите! — крикнул я Бирюку, помогая привести артиллерийское орудие в походное положение.

Вездеход медленно проехал мимо с уже взятой на прицеп пушкой, из уха шофёра текла тоненькая струйка крови — не иначе приводил в движение он тяжёлый автомобиль исключительно своей силой воли. Наводчик водил из стороны в сторону стволами спаренного пулемёта, но пока что нам сопутствовала удача. Кругом — никого.

— Шевелитесь, черти! — прикрикнул прапорщик, который не хуже моего понимал, сколь ветрена барышня Фортуна.

Наше время определённо утекало как вода сквозь пальцы.

— Снаряды! Живей ящики грузите! К кабине сдвигайте!

Мы уже зафиксировали проушины сведённых станин лафета на буксировочном крюке грузовика, когда из-за фруктовых деревьев под лязг гусениц выполз нихонский танк. И этот монстр был куда массивней тех, которые штурмовали косогор!

Довернулась башня, дрогнула, чуть опускаясь пушка, и я рухнул на землю, а в следующий миг по округе раскатился гулкий хлопок выстрела! Бронебойный снаряд угодил в кузов грузовика, пробил дыру в правом борту и, засыпав нас щепками, вынес доску левого.

Пронесло!

Разразился короткой очередью крупнокалиберный пулемёт загнанного в кусты броневика, но пули впустую выбили искры из лобовой брони танка.

— Линь! — заголосил прапорщик. — Трогай!

В один миг я очутился за рулём и, поскольку движок не глушил, грузовик тронулся с места без промедления, и лишь поэтому взрыв осколочного снаряда подкинул к небу целый фонтан земли там, где мы находились пару секунду назад.

В посёлок! Под прикрытие домов, заборов, фруктовых деревьев и сараев!

— Гони! — рявкнул прапорщик.

Полуторка набирала скорость очень уж неторопливо, и я успел заметить, как плюнуло огнём одно из орудий захваченной нами батареи. Рвануло совсем рядом с танком, и его башня вновь начала поворачиваться, беря на прицел новую цель. Броневик уже выбрался из кустов и гнал по опушке, намереваясь проверить прочность боковой брони стального монстра, когда артиллерист вторым выстрелом уложил снаряд точно в цель. Танк рыкнул движком и начал медленно пятиться, заползая обратно в переулок.

На перекрёсток в сотне метров от нас выскочил грузовик незнакомой конструкции, из него посыпались нихонские пехотинцы, и я вывернул руль, направляя автомобиль в боковой проезд, столь узкий, что пришлось снести бортом один из плетней. Вдогонку захлопали выстрелы, но нас прикрыли кусты. Мы выскочили на соседнюю улочку, и сбоку раскатисто грохнуло. Стреляли не по нам: это пальнул по артиллерийской батарее вновь выдвинувшийся из-под прикрытия деревьев и домов нихонский танк.

Я приотпустил педаль газа, и наводчик успел всадить короткую очередь в корму бронированной боевой машины. Из-под решётки двигательного отсека повалил дым, но как именно стали развиваться события дальше, осталось лишь гадать: автомобиль проскочил перекрёсток и помчал к маячившим за крышами домов цехам кирпичного завода.

Огороды как-то разом остались позади, мы вывернули на пустынную улочку предместья и понеслись по ней под отголоски не столь уж далёкой перестрелки. Нервы у меня были натянуты до предела, а нутро так и свело в ожидании скорых неприятностей, именно поэтому, когда, повалив забор, на дорогу перед нами выкатился лёгкий танк с красным кругом на броне, я не растерялся и не стал ударять по тормозам, лишь сбросил газ и принялся обеими руками крутить руль, уводя автомобиль во двор длинного двухэтажного барака. И — успел, опередил наводчика в уже завершившей разворот башне!

— Здесь тупик! — крикнул Аспид. — Да что б тебя!

Я остановил грузовик чуть ли не впритирку к стене дома и распахнул дверцу, но не спрыгнул на землю, лишь ступил на подножку. Просто побоялся, что после задействования сверхспособностей не сумею забраться обратно.

— Сейчас! — поднял я руку, прислушиваясь к лязгу гусениц и треску дощатого забора, заодно крикнул наводчику: — Готовься!

— Я подстрахую! — предупредил прапорщик. — Сам не подставься только!

Из-за угла барака показались носовые бронелисты, траки и передний каток боевой машины, и я разом ухнул весь набранный потенциал на создание области повышенного давления внутри этой гусеничной консервной банки. Люк башни с лязгом распахнулся, но танк продолжил выползать из-за дома с заранее довёрнутой в нашу сторону башенкой.

— Хек! — резко выдохнул прапорщик, и меня продрало волной энергетических помех, а бронированная машина дрогнула, одна из её гусениц оторвалась от земли, а потом танк накренился ещё сильнее и опрокинулся набок. В кузове загрохотал крупнокалиберный пулемёт, пули начали дырявить тонкий металл, и мне бы порадоваться, а я так и замер на подножке, не в силах вернуться за руль. Даже сделать вдох не мог, до того всё внутри свело.

— Линь!

Прапорщик рывком за плечо затянул меня в кабину, но вот так сразу превозмочь головокружение не вышло, я развалился на сиденье и хватанул ртом воздух, втянул его в лёгкие, тогда только нормально задышал.

Грохот выстрелов смолк, и второй номер пулемётного расчёта заколотил ладонью по крыше, заорал:

— Патроны кончились! Валим! Не спим!

Я опомнился, тронулся с места и начал выруливать со двора, спеша убраться отсюда, прежде чем очнутся и полезут наружу оглушённые танкисты, если вдруг их не размазало по стенкам скачком давления и не разорвало на куски крупнокалиберными пулями.

Посетили такие опасения не меня одного. Глеб Аспид резко сжал кулак, и — хлопнуло, из машинного отделения перевёрнутого танка повалил густой дым.

— Жми! — приказал он, схватил мой автомат, прихватил собственный и на ходу перебрался в кузов, а уже оттуда крикнул: — Да погнали уже!

Едва ли ручное оружие могло послужить полноценной заменой крупнокалиберного пулемёта, оставалось лишь уповать на то, что больше нас не угораздит наткнуться на бронетехнику противника. Но нет, угораздило. Сначала попалась на перекрёстке раздавленная танком телега с ранеными, а у соседнего дома обнаружился и сам танк — к счастью, уткнувшийся в стену и горящий. Судя по дырам в бортовой броне, его приложили из чего-то вроде автоматического зенитного орудия.

Я сбавил газ, но среди раненных выживших не было — сплошь ошмётки мяса, кровавые лужи и обломки костей. Меня аж замутило от натурального бешенства.

Сволочи! Твари!

По крыше кабины постучали, и я погнал грузовик дальше. Откуда-то из соседнего квартала доносился грохот выстрелов, отвернул от него и выскочил прямо на танк с двумя башнями: та, что с пулемётом, была нацелена на соседнюю улочку, другая с автоматической пушкой глядела прямо на грузовик.

У меня всё так и обмерло внутри, но обошлось: в нас распознали своих, и высунувшийся из люка танкист замахал рукой: мол, проезжайте!

Боевая машина слегка сдала назад, освобождая проезд, и я притопил педаль газа, направил грузовик прямиком в ворота кирпичного завода, перед которыми установили сваренные из рельс противотанковые ежи. Одну из высоченных створок заблокировали кучей битого кирпича, другая пока что была открыта, а немного дальше в глубине территории обустроили капонир для двух безоткатных орудий.

Всё! Добрались!

Спал урывками, и причин тому было превеликое множество. Будили сирены воздушной тревоги, грохот зенитных орудий и близкие разрывы авиабомб. Вырывали из беспокойной полудрёмы отголоски разгоревшейся в городе с наступлением ночи перестрелки и несмолкаемая артиллерийская канонада. А ещё до чёртиков напугали заполошная пальба из пистолетов-пулемётов и очень уж близкие хлопки гранат, долетевшие же следом энергетические помехи и вовсе заставили поставить взвод под ружьё.

Но — обошлось. Приказа выдвигаться на зачистку территории от диверсантов не поступило, и некоторое время спустя я скомандовал отбой. И вновь — отголоски артиллерийской канонады, досадливые чертыханья спотыкавшихся в темноте бойцов, раскатистый храп и шепотки тех, кому не спалось.

Огоньки самокруток, табачный дым. Кошмары.

Я вполне мог отрешиться от всего остального, но над собственными сновидениями был не властен. Просыпался каждые десять минут, даже когда уже наступило затишье. Сердце так и колотится, весь в поту, в груди горит угольями основной энергетический узел — попробуй после такого вновь уснуть! Нервная система ни к чёрту, что есть — то есть.

Встал на рассвете совершенно разбитым, долго умывался у рукомойника, тогда только немного отпустила дурная маета. Попробовал даже медитировать, да какой там! То одно, то другое. Только-только душевное равновесие обретёшь, и вот уже кому-то позарез надо очередной служебный вопрос прояснить. И не пошлёшь куда подальше — всё ж по делу!

Но вот когда кто-то из бойцов затянул протяжно:

— Чёрный ворон, что ж ты вьёшься… — Сдержаться и не влепить певцу наряд вне очереди, а то и просто затрещину, удалось с превеликим трудом.

Ещё и штабс-капитан забыл о своём обещании не нагружать взвод заданиями и заявился ни свет ни заря. Ладно хоть люди ему потребовались для каких-то хозяйственных работ вроде закладки кирпичом оконных проёмов и укрепления внешних стен, и получилось отделаться малой кровью — отправил отдуваться за всех четвёртое отделение. И певца в их числе, в силу чего испытал какое-то даже совершенно иррациональное удовлетворение.

— Покормят? — только и уточнил я у ротного.

— Всенепременно, — уверил меня тот.

Дальше я поручил командирам отделений продолжить муштру бойцов и отправился на поиски интенданта. Каждому бойцу полагалась четверть куска хозяйственного мыла и на двоих — пачка махорки; сам от курева тоже отказываться не стал. Иметь две коробки папирос, полагавшиеся унтерам, однозначно лучше, нежели их не иметь.

Мыло и курево привезли на телеге с немудрёным завтраком прямо в расположение. Перловка, сухари, яблочный компот, несколько брикетов сливочного масла на всех. Без излишеств, но и на голодный паёк не посадили.

Из города так и продолжали доноситься отголоски взрывов, но обстрел кирпичного завода прекратился, и бойцы перестали передвигаться от здания к зданию короткими перебежками, поэтому высокого и плечистого унтера-пограничника я приметил ещё у соседнего цеха. Мелькнула мысль скрыться внутри, но шагал Аркаша Пасечник очень уж целеустремлённо, встречи с бывшим одноклассником было никак не избежать, вот и остался подпирать стену.

И ведь радоваться надо, а на деле одно только раздражение испытал. И вроде ту историю со «СверхДжоулем» давно позабыть пора, но ничего подобного — так и не отпустило до конца. Кругом страх и ужас, не время и не место для выяснения отношений, и сам я умом прекрасно понимаю, что надо сделать вид, будто ничего и не было вовсе, только не стану и пытаться. Нервы ни к чёрту, нет желания лицедействовать и лицемерить.

— Петя!

Ну обнялись, конечно. Как без этого? Всё же с прошлого года не виделись.

Мне бы сразу правду-матку рубануть, да сначала воспитание помешало, а потом наставления Василия Архиповича вспомнились, решил сохранить лицо. Не дело на глазах у подчинённых свару затевать. Прямой урон авторитету, с какой стороны ни посмотри.

— Слушай, Петя! — как-то неуверенно даже, что на его обычное поведение нисколько не походило, протянул Аркаша. — Ты извини, что так со студенческим клубом получилось. Я не хотел, честное слово. И не подумал даже, что у тебя из-за меня неприятности будут. Я ж не знал, что ты им о месте службы не рассказал. Серьёзно! А потом Лия написала, дураком назвала…

Ну и что я мог на это ответить? Махнул рукой, конечно.

— Забудь! Оно и лучше, что всё так случилось.

И ведь не соврал даже. Думал уже об этом. Мог ведь не от большого ума предложение сделать, пришлось бы жениться. И пусть даже после рассорились бы и разбежались, не было бы у меня ни интрижки с Лизаветой Наумовной, ни игр в революционного матроса и барышню-дворянку с Юлией Сергеевной. И с Лией ничего бы не было тоже.

А что взамен? Внутренне передёрнуло даже от этой мысли.

И, раз уж Аркаша удосужился извиниться, я не стал держать камня за пазухой, указал на уложенные один на другой кирпичи.

— Ты как сам? Есть время вообще?

— Время есть, — подтвердил мой бывший одноклассник, усаживаясь напротив. — Мы только на рассвете из рейда пришли, до ночи отдыхаем.

Выглядел Аркаша и в самом деле помятым, но не сказать, будто сильно усталым.

— И как? — уточнил я. — Успешно?

— Все вернулись, — коротко ответил Аркаша, помолчал и добавил: — Нас совсем на другое натаскивали, но вроде неплохо справились.

— С нихонскими операторами уже сталкивались? — полюбопытствовал я.

— Не, нам от прямых столкновений приказали уклоняться.

— Никита с вами?

— Их пока к мотоциклетным группам поиска и спасения прикрепили. Если кого из наших собьют, будут лётчиков вытаскивать раньше, чем до тех узкоглазые доберутся. Но это пока нас тут окончательно не обложили, как понимаю.

В небе над городом и в самом деле изредка случались воздушные бои, и пусть пока я не видел ни сбитых самолётов, ни белых куполов парашютов, сама идея показалась не лишенной смысла. И дело даже не в том, что пилоты — это элита и белая кость, просто если есть возможность вытащить своих, ей непременно стоит воспользоваться.

— Как там вообще обстановка за стенами? — полюбопытствовал я.

— Макаки в предместьях застряли. Резервы копят и разведку боем проводят, только это ненадолго, скоро попрут, — просветил меня Аркаша и сам спросил: — Говорят, вам лихо пришлось?

— Да я ещё в Зимске всё веселье застал. Лия тоже там была. Она у зенитчиков сейчас. А Льва к поддержанию связи привлекли. Большой специалист в этом.

— Ну ничего себе! — поразился мой бывший одноклассник, явственно помялся, но всё же спросил: — А Инга?

— В Новинске осталась.

— Хоть у кого-то из наших всё хорошо!

Всё хорошо? Ну, если не брать в расчёт того обстоятельства, что её жених на фронте головой рискует, то — да, всё замечательно просто.

Но об этом я, разумеется, упоминать не стал. Потрепались ещё немного обо всяких пустяках, а там и Аркаша засобирался, и самому мне пора было делами заняться.

— Увидимся!

— Не пропадай!

Аркаша убежал, а я сходил проверить, как обстоят дела у четвёртого отделения, сполна наслушался жалоб от таскавших кирпичи и мешавших раствор бойцов, пообещал непременно во всём разобраться и организовал снабжение водой, заодно договорился о выделении взводу груш и яблок. После отыскал прапорщика Аспида и попытался стребовать у него патронов к автомату, но тот покачал головой, заявив:

— Самим скоро на трофейные переходить придётся.

— Ну нет, так нет, — вздохнул я и рванул на поиски интенданта.

Пусть и разругался вдрызг с ним совсем недавно, но это ещё в мою бытность пограничником было, а тут я уже свой и ручной пулемёт тоже не чужой, вот и справился касательно наличия боеприпасов к нему. Трофейные патроны нужного калибра в наличии оказались, но вот так сразу мне их не выдали, пришлось идти к ротному и оформлять всё официально. После канцелярии я побежал с заявкой к заместителю комбата и в результате убил на все согласования никак не менее часа, но дело того стоило: сумел получить на складе восемь сотен патронов на пулемёт и ещё две сотни на автомат; выгреб весь трофейный боекомплект чуть ли не подчистую, обойдя бывших сослуживцев на повороте.

В расположение я вернулся всецело довольным собой, а там застал о чём-то толковавшего с бойцами ефрейтора-пограничника. Ещё издали приметил, как происходит некий товарообмен, и заподозрил разбазаривание казённого имущества, но волновался напрасно: ушлый тип выменивал на кусковой сахар у некурящих махорку. Я и сам в стороне не остался, стребовал за свои две коробки папирос плитку шоколада.

Плохо разве? Да ничуть.

Скрип. Скрип. Скри-и-ип!

Тычок-толчок.

Стон.

— Пи-и-ить!

Это я? Я пить прошу?

Нет, не я. Губы не разлепить, спеклись.

А глаза? Глаза смогу открыть?

Смог, но лучше б с этим повременил. И дело было вовсе даже не в ослепительно ярком пятне зависшего в зените солнца, просто вмиг головокружение навалилось, закрутило сознание в своём водовороте, потянуло куда-то на самое дно беспросветной серости и едва не отправило в забытьё.

Пришлось зажмуриться крепко-крепко, но кое-что я сумел осознать и так.

Скрипело тележное колесо. На этой самой телеге меня и везли, а трясло-мотало из-за кочек и выбоин на неровном просёлке. Везли на телеге не меня одного, слева кто-то подпирал, справа кто-то просил пить. И не в городе мы, через перелесок дорога идёт. Даже через смеженные веки ощущаю, как тени деревьев на лицо набегают.

Это что же получается — эвакуация раненых?

А я ранен?

Тело было ровно ватное, ни рукой не пошевелить, ни ногой, ещё и голова раскалывалась, а в груди противно ныло и пекло, но в остальном самочувствие вроде бы не беспокоило. Бывало и хуже. Один раз — так уж точно. А то и не единожды.

И всё же — как я вообще очутился на этой телеге? Нас же поставили оборонять торговые ряды!

Только подумал об этом и сразу вспомнился взрыв. Сдетонировал лабаз, точнее — заполонившая его взвесь мучной пыли. Вырвались из приоткрытых ворот клубы огня, подкинуло крышу, разметало ударной волной стену и снесло бежавших через двор нихонцев, а потом… Потом…

Я попытался ощупать голову и не смог — не послушались руки.

Затекли? Или что похуже?

Пришлось сосредоточиться и продраться через дурноту, тогда только сумел согнуть в локте правую руку и дотянуться пальцами до лица. То оказалось в полном порядке, но стоило лишь сдвинуть кисть чуть выше, и в голову словно гвоздь забили. Не сдержался, застонал.

— Тише! — шепнул кто-то, и мою руку заставили опуститься. — Спокойно лежи.

Я спорить не стал. Просто не имел на это сил ни физических, ни моральных. Да и смысла не видел.

Насколько успел разобрать, весь мой лоб представлял собой одну сплошную шишку, как если бы жеребец лягнул. Но не жеребец конечно же, вовсе нет. Не иначе каменюка из стены взорванного лабаза в голову прилетела. Если б не трофейная каска, точно б череп проломило, а так сотрясением мозга отделался. Может, ещё контузило попутно — очень уж вестибулярный аппарат отвратно себя вёл. Но это не беда. То, что не убивает оператора сразу, не убивает его вовсе.

Научный факт!

Впрочем, оперировать сверхсилой и даже просто погрузить сознание в поверхностный транс, я не стал и пытаться. Раскалывалась и кружилась голова, волнами накатывала дурнота, хотелось пить. Ну как тут сосредоточиться? Никак.

— Пи-и-ить! — простонали справа, и я ощутил злость на невесть куда запропастившуюся медсестру или раззяву-санитара.

Так сложно раненых напоить?

Подскочил пульс, болезненно закололо сердце, в солнечное сплетение словно бур вкрутили, ещё и раскалённый докрасна.

«Тише, тише, тише… — принялся увещевать я теперь уже сам себя. — Тише! Успокойся!»

Телегу качнуло на кочке, меня всего так и передёрнуло. Кто-то из спутников застонал, кто-то прошипел ругательство, но ни один и не подумал прикрикнуть на возницу. Тряхнуло ещё и ещё, заколыхался в черепной коробке студень мозгов, и я не сдержался, зашипел от боли, распахнул глаза. Сразу зажмурился, но на этот раз приступ головокружения оказался уже не столь силён, и мне удалось подметить некоторую странность.

Мы не отступали на север от Белого Камня к Зимску и не уходили лесными дорогами на запад или восток — телега катила строго на юг. Сомнений в этом не было ни малейших, сумел оценить расположение солнца. Тут не ошибиться и на контузию не списать.

Нас везли на юг!

Я переборол ватную слабость и заставил себя приподняться на одном локте, огляделся по сторонам. Сразу же повалился обратно и часто-часто задышал, перебарывая дурноту.

Форма сидевшего ко мне спиной возницы была непривычного желтовато-зелёного оттенка, вместо пилотки он водрузил на голову кепи, на плечах краснели странные узкие погоны.

Нихонец! Управлял телегой нихонец!

Я бы решил, что это военнопленный, если б не заметил шагавших за телегой пехотинцев в форме республиканской армии. Все шли с непокрытыми головами и в запылённых гимнастёрках без ремней и портупей. И — никакого оружия, зато хватало окровавленных повязок.

Проклятье! Да это не возница военнопленный, пленные тут мы!

У меня даже дыхание от испуга перехватило.

Нет! Не может быть!

Только не это!

Накатила дрожь, но сумел совладать с паникой, изогнул в злорадной улыбке пересохшие губы, даже кожа лопнула.

Не беда! Я — оператор! Я им сейчас устрою!

Но кидаться шаровыми молниями я, разумеется, повременил, решив для начала самую малость оклематься, а заодно выявить присутствие других операторов и набрать потенциал.

Ну какие мне сейчас шаровые молнии, ну в самом деле! Пустой как барабан!

Я размеренно задышал, попытался расслабить мышцы, осторожно потянулся к сверхсиле и — ничего, будто в кирпичную стену упёрся.

Промелькнула в голове ужасная догадка о блокировке способностей, разом испариной покрылся, но тут же выкинул этот бред из головы, поскольку моё нынешнее состояние на последствия приёма чего-то вроде приснопамятного «Нейтрал-С» нисколько не походило. Я прекрасно ощущал присутствие сверхсилы и мог дотянуться до неё, не получалось лишь втянуть ту в себя, разогнать по организму и набрать потенциал.

Спазм входящего канала?

Вспомнилось окончание схватки с вражескими операторами в торговых рядах — то ощущение закупорившего артерию тромба и удара, когда вал сверхсилы на самом излёте резонанса врезался в неожиданную преграду и не смог прорваться внутрь, снёс меня с ног.

Спазм. Как пить дать — спазм.

Но ведь клин клином вышибают? Так?

Я стиснул зубы и потянул в себя энергию сразу на предельной мощности, рывком!

В груди будто что-то порвалось, сместилось, встало комом — да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Скрутила судорога, из горла вырвался сдавленный сип, сознание начало уплывать в серую бездну забытья, и я откуда-то знал — обратно оно уже не вынырнет, это конец.

А умирать не хотелось. Совсем-совсем не хотелось. И поскольку на помощь реаниматоров рассчитывать не приходилось, я попробовал выправить ситуацию, повторив воздействие Федоры Васильевны, только не извне, а изнутри. Ударил, силясь сместить обратно сорванный с места энергетический узел, надавил всей своей волей, захрипел, закашлялся, забился в судороге.

— Тише-тише!

Сосед слева навалился на меня, прижал к днищу и удержал на месте. Я вывернулся, перевалился на бок и сплюнул наполнившую рот кровь. Кашель так и рвал лёгкие, но спазм удалось пересилить, я вновь задышал. Голова кружилась, а стоило только закрыть глаза и стало ещё хуже. Звон в ушах усилился, всё затопила распадающаяся на мелкие серые точки хмарь, я попытался сопротивляться подступившему забытью и не смог, провалился в беспамятство.

Очнулся от льющейся в рот воды, едва не подавился и всё не расплескал, лишь в самый последний момент заставил себя сделать глоток. Тётка с ржавым ковшиком оставила меня в покое и перешла к следующему раненому. Ходячим пленным выдали ведро, и они пустили его по кругу. Пили жадно, многие едва стояли на ногах, кто-то присел на корточки, кто-то без сил повалился в пыль.

Уже начинало вечереть, мне самую малость полегчало. Голова как болела, так и болела, но, когда попытался оглядеться, кругом уже не пошла. Замутило, конечно, но куда меньше прежнего.

Остановилась телега неподалёку от колодца на околице какой-то деревеньки. Вокруг согнанных в кучу пленных расположилось несколько караульных на низкорослых джунгарских лошадках, да и сами караульные были из джунгар. И ещё на лавочке в тени сидели два нихонца, рядом стояли винтовки с примкнутыми штыками.

Я осторожно потянулся к сверхэнергии, и сразу ворохнулись в груди уголья боли.

Увы — пока что никак.

Но скоро. Скоро!

Впадать в уныние я не стал и погрузился в лёгкую медитацию, попытался оценить состояние энергетических каналов и узлов, сразу ощутил дурноту и заставил себя расслабиться, приступил к лёгким расслабляющим упражнениям. Пусть быстрый результат они не обеспечат, зато и не навредят. А во времени я, так понимаю, нисколько не ограничен. Плен — это надолго.

Из забытья вырвало жжение.

Подумалось, что меня бросили на солнцепёке, вот и обгорел, но сразу припомнил длинные тени и багряный закат, а ещё сообразил, что не валяюсь на земле, а сижу будто бы даже в кресле. И прожаривает меня очень уж знакомо — изнутри.

Эпицентр! Нихонцы столь сильно вклинились на территорию республики, что смогли доставить меня к Эпицентру! Но как они умудрились продвинуться так далеко от границы? Каким образом перебросили меня ни много ни мало на полтысячи верст к северу? И самое главное: на кой чёрт им это вообще понадобилось?!

Я разлепил глаза, и вопросов сразу поубавилось. Сначала отпал один, затем тошнота и резкие отголоски головной боли дали ответ на другой, тогда-то и встал в полный рост вопрос третий.

Зачем?

Зачем? Зачем? Зачем?!

Я летел в самолёте, и возникавшая то и дело в области диафрагмы пустота вовсе не была следствием головокружения после очередного сотрясения мозга, просто слегка проваливался в воздушные ямы переделанный для перевозки пассажиров грузовой аэроплан. Сидели мы в расставленных вдоль бортов креслах, притянутые к тем прочными брезентовыми ремнями, с зафиксированными руками и ногами. Кто-то покачивался в отключке, кто-то бился в беззвучной агонии, словно персонаж немого кино. И таких нас — три десятка человек. Все военнопленные.

И самое главное — впрочем, а самое ли? — прожигавшее моё нутро излучение испускал отнюдь не Эпицентр. Я предельно чётко ощущал пульсацию, та будто смычок неумелого скрипача рвала нервы, секла их неправильным ритмом, пыталась распилить череп, превратить меня в мычащее от боли животное.

Нечто подобное я испытывал, когда пытался отбить одной рукой четыре счёта, а другой три, но то действо доставляло лишь некий дискомфорт, здесь же меня буквально выворачивало наизнанку, и соотношение было не три к четырём, а девять к тринадцати.

О, да! Нас доставили к девятикилометровому источнику сверхэнергии в Джунго!

Самолёт двигался не напрямую к аномалии, он облетал её по широкой дуге, нарезая всё сужающуюся и сужающуюся спираль. Я знал это наверняка, поскольку в любой момент времени, несмотря даже на задраенные иллюминаторы, мог указать направление на неё, а стучавшие в моей черепной коробке отголоски энергетической пульсации с каждой секундой становились всё отчётливей и сильней.

И вроде бы куда более интенсивное излучение мог вынести, не сгорю, если только в самый центр не закинут! — но этот непривычный ритм буквально сводил с ума и причинял едва ли не физическую боль. Близость источника сверхсилы заставляла резонировать и без того гипертрофированный энергетический узел, он сокращался и пульсировал, я ощущал его как воспалённый внутренний орган, и это было донельзя мерзко. Меня словно разрывало изнутри.

Невольно вспомнилось, что операторы не способны полноценно задействовать сверхспособности вблизи чужих источников до тех пор, пока не адаптируются к особенностям местного излучения, и если я всегда наивно полагал, будто на прошедших инициацию в Эпицентре сие правило не распространяется, то теперь сполна оценил всю глубину этого заблуждения.

Но корёжило не всех. Не корёжило нихонцев. Два из пожаловавших в лагерь для военнопленных офицера приникли к видоискателям установленных в разных концах салона кинокамер, а по проходу с блокнотом в руках вышагивал тот самый парень, который и вырубил меня непонятным воздействием. Он был настроен на частоты излучения источника-девять, был синхронизирован с ним и потому никакого дискомфорта не испытывал.

Сволочь!

Я завидовал ему и ненавидел его. Ненавидел их всех.

Мой энергетический узел резонировал, дрожал и сокращался, показалось, будто в грудину воткнули скальпель и вскрывали нутро, заодно щедро сыпанув в рану солью. Полоса жжения протянулась от паховой складки до виска, пульсация незримым молотком крошила череп, и один из ударов оказался слишком силён.

Щёлк! — и что-то хрустнуло, что-то лопнуло, погас свет, пропали звуки.

Беспамятство!

Железная дверь не шелохнулась, сколько её ни толкали; стояла как влитая. Вместе с темнотой навалилась паника, какие-то животные инстинкты требовали выбраться отсюда любой ценой, но не выбраться, если только с разбегу голову о стену не проломить. А какой смысл тогда суетиться? Каменный мешок два на три метра и до потолка можно рукой достать, даже на цыпочки не вставая, нам всем так и так воздуха надолго не хватит.

— Да угомонитесь вы! — прикрикнул на колотивших в дверь мужиков Родион Перовский. — Хотели бы убить, убили бы!

В другой ситуации посмеялся бы над такой откровенной наивностью, а тут внял голосу рассудка и уселся на пол в дальнем от входа уголке. Если уж этот дворянчик не желает лицо терять, чем я хуже? Да и нет смысла уподобляться курице с отрубленной головой — если нас взялись убивать, криком делу не поможешь.

И всё же сидеть сложа руки я не собирался. Пусть оперативно восстановить сверхспособности шансов было откровенно немного, имело смысл хвататься за любую возможность спастись, сколь бы мизерной она не представлялась. Откинувшись спиной на стену, я, хоть в каменном мешке и стоял кромешный мрак, закрыл глаза и погрузил сознание в транс, дабы мысленно вернуть себя на лесную поляну, а там слегка подкорректировал окружающую действительность. За спиной древесный ствол, в затылок колет сучок, а ручей плещется сильнее обычного, заглушает испуганные голоса.

Призрачная рука погрузилась в грудь и начала ощупывать энергетический узел, пытаясь разобраться с его структурой. Неровная пульсация сего нематериального органа занятие это нисколько не облегчала, но мало-помалу наметился прогресс. Узел был одуряюще неправильным, словно бы составленным из одних только искажённых и перекрученных пространственных разрезов.

Или же разрезов непосредственно в моей душе?

Я хотел было отбросить эту нелепую мысль, но вдруг сообразил, что именно она и является ключевой. И, если взять за основу предположение, что центральный энергетический узел является многократно искажённой проекцией входящего канала, для оценки его структуры потребуется не столь уж и сложный мысленный эксперимент. Я даже начал разворачивать разрезы и сопоставлять их с этапами моей нестандартной инициации, да только почти сразу отвлёкся на радикальные изменения, происходящие в воображаемой вселенной.

К полянке приближался лесной пожар. Мелькали не столь уж далёкие языки пламени, взлетали к небу искры, так и веяло жаром. От удивления я вывалился из транса и обнаружил, что по лицу стекают капли пота, а рубаха и штаны уже мокрые — хоть выжимай.

Какого чёрта?!

Нас ведь не поджаривали, стены и пол не обжигали кожу, напротив — казались чуть холоднее воздуха!

Точно! Дело в раскалённом воздухе, который задувал в каменный мешок через невидимые в темноте отверстия под потолком.

Жарко, жарко, жарко…

А ещё, я сообразил это с некоторым опозданием, заметно подскочил энергетический фон. Поступающий в помещение воздух нагревался не печью, его температуру повышали операторы, и делали они это на редкость неряшливо, с весьма существенными потерями сверхсилы. Или же так всё и задумывалось?

Мои сокамерники шумно обсуждали происходящее, кто-то надсадно сипел, пытаясь отдышаться, кто-то сыпал проклятиями.

— Ну чего вы раскудахтались? — послышался раздражённый голос дяди Миши. — Нешто в парилке ни разу не парились? Может, у басурман этих так заведено? Вшей выводят!

— Как бы они так нас не вывели, — возразил кто-то, но температура воздуха уверенно повышалась, скоро всем стало не до пустой болтовни.

Мне — тоже. Лежал, скорчившись в уголке, обливался потом и дышал неглубоко, втягивал горячий воздух через прикрывшую рот ладонь, пытался перебороть дурноту. Переполнявшая душегубку сверхсила проникала в меня, растворялась в крови, заставляла всё сильнее и резче пульсировать энергетический узел. В груди что-то рвалось и сминалось; я скрипел зубами и пытался если и не снять спазм, то хотя бы не допустить дальнейшего усугубления ситуации.

Техника маскировки внутренней энергетики предназначалась совсем для другого, поэтому задействовал лишь отдельные её элементы, то увеличивая нагрузку на каналы, то пробуя её ослабить. Первое рвало нервную систему в клочья, второе даровало краткую передышку, и вот на этом контрасте я и стал балансировать, не позволяя сознанию ухнуть в бездонную яму забытья. Могу ведь и не очнуться!

Волновался о том, долетим ли до своих, совершенно напрасно. Точнее — преждевременно. Перво-наперво нужно было взлететь, а самолёт оказался слишком удобной мишенью, чтобы по нему мазали даже в ночном мраке. По левому борту застучали винтовочные пули, угодила куда-то ближе к хвосту очередь в полдюжины патронов; кто-то вскрикнул, кто-то выругался.

И — катим, катим, катим, подпрыгиваем на неровностях, никак не взлетим.

Какого чёрта?

В этот момент аэроплан наконец оторвался от земли и начал уверенно набирать высоту, я потянулся захлопнуть дверь и к ужасу своему обнаружил, что вдогонку за нами, удаляясь от земли ещё даже более стремительно, несётся зловредный дед. Он бежал по воздуху, подобно сказочному персонажу, но ничего волшебного в таком способе перемещения не было, с этой техникой я был прекрасной знаком. И потому, опомнившись, без особого труда развеял одну из незримых опор в тот самый момент, когда преследователь перенёс на неё свой вес.

Проваливай!

Старикан ухнул вниз и пролетел пару метров, прежде чем сумел остановить падение, в итоге потерял темп, мы оторвались.

Я захлопнул дверцу, и тут же внутренняя обшивка борта взорвалась шквалом искр и кусочков раскалённого металла! Салон моментально заполонил едкий дым, который не успевало вытягивать в оплавленную дыру полуметрового диаметра, да ещё начало разгораться пламя, и мне пришлось поработать огнеборцем, потратив на тушение пожара часть потенциала. Затем я выглянул в отверстие и — вовремя: наперерез самолёту неслось ещё три огненных шара, к счастью, неуправляемых. Отводить в сторону подобные гостинцы меня научили на совесть, справился в пару секунд.

Ну а потом аэроплан наконец покинул зону досягаемости и стрелкового оружия, и вражеских операторов, появилась возможность перевести дух.

— Здорово, что мы не смогли выбраться из камеры без тебя, — отметил вдруг дядя Миша.

— Ага, — коротко подтвердил я, отползая от дыры в борту.

В салоне воцарился радостный гомон, но дядя Миша мигом организовал оказание первой помощи раненым, да ещё со стороны кабины, перекрывая гул двигателей, проорали:

— Радисты! Умеет кто с рацией работать?!

На крик поспешили сразу двое: один с окровавленной повязкой на левом плече и второй, измождённый настолько, что непонятно как ещё держался на ногах. Обо мне на время забыли, и я воспользовался моментом, принялся упорядочивать остатки потенциала, равномерно распределять его по организму, концентрировать и прогонять волнами там, где требовалось ускорить регенерацию. А требовалось её ускорить фактически везде — весь как отбивная, ещё и руки в ожогах. Почему до сих пор болевой шок не скрутил, просто не представляю.

Поверхностный транс тут помочь не мог, и, стоило только аэроплану нырнуть в низкие облака, я погрузился в полноценную медитацию, полностью отрешившись от окружающей действительности. Именно поэтому и упустил момент, когда нас взяли на сопровождение республиканские истребители. После уже пришёл к выводу, что случилось это сильно раньше, чем мы пересекли государственную границу. А что — почему, непонятно. Да и плевать…

В госпиталь меня поместили в понедельник двадцать восьмого числа, всю рабочую неделю там и продержали. Заставили пройти настоящую медкомиссию и сцедили на анализы столько крови, что все стены в палате выкрасить получилось бы и на потолок осталось, а ещё по несколько раз на дню Георгий Иванович приводил странных посетителей, которых интересовали странные вещи.

Как быстро засветились глаза у ходячего мертвеца, после того как он выбрался из могилы? Сколько электродов торчало из головы у подопытных операторов? С какой скоростью выползала из аппарата бумажная лента? Удалось ли мне запомнить какие-нибудь иероглифы? Сколько видел офицеров и в каких званиях они были? Как много тел нам поручили отвезти к реке? Какой эффект вызывал вколотый в больничной палате препарат? Сразу ли покраснела после инъекции вена? Как сильно был выражен землистый привкус чая? Сколько по времени длилось переливание крови?

И так далее, и тому подобное. Одну только схему лагеря я рисовал никак не меньше пяти раз. При этом самого меня лишь поили травяными отварами и кормили диетическими блюдами, но никак — то есть, вообще никак! — не лечили, если не считать за лечение утренние и вечерние сеансы массажа. Помимо хождения по обследованиям я посещал душ и спортивную площадку, где занимались идущие на поправку бойцы. Ещё подолгу медитировал по разработанной Федорой Васильевной программе, но вот покидать территорию медицинского заведения мне запретили строго-настрого. Да и не в больничной же пижаме на променад выбираться!

Днём было нормально, ночью снилось… всякое. Просыпался в холодном поту, совершенно разбитым и всякий раз подолгу разогревался и разминался, прежде чем отступала болезненная ломота. Разве что ближе к пятнице худо-бедно оклемался и почувствовал себя человеком.

И тем сильнее начала бесить окружившая меня стена молчания. Сложилось даже впечатление, будто обо мне попросту забыли. О выписке даже речи не заходило, Федора Васильевна сразу предупредила, чтобы с этим к ней не приставал, а Звонарь своим визитом меня так ни разу и не удостоил. Ещё и Городец к концу недели куда-то запропал. Меня аж корёжило всего, до того хотелось о своих перспективах узнать, но — ничего, ничего, ничего. Хоть на стену лезь!

Единственным светлым пятном мне виделась грядущая встреча с Лией. В субботу я всерьёз намеревался уйти в самоволку, но накануне вечером всё переменилось самым решительным образом. На закате меня навестил ассистент доцента Алексей.

— Вас ждут, — сообщил он от дверей.

Задавать вопросов я не стал, просунул ступни в больничные тапочки и последовал за этим непонятным типом с физиономией кабацкого буяна. По переходу на уровне третьего этажа мы попали в соседний корпус, на проходной там дежурили бойцы ОНКОР, дверь нам они отперли только после изучения журнала посетителей и проверки срочно вызванным на пост оператором. И если в основном здании публика обреталась самая разношерстная, то дальше в коридорах попадались исключительно мужчины лет двадцати пяти — тридцати. Раненые старше этой возрастной категории ещё изредка встречались, а вот моих сверстников не было вовсе.

У нужного нам кабинета сидели в ожидании своей очереди пять или шесть человек, но мы зашли сразу.

— Лизавета Наумовна, — обратился мой провожатый к заполнявшей карточку дамочке, — по договорённости с Макаром Демидовичем…

Та оторвалась от бумаг и улыбнулась — мне улыбнулась, не ассистенту Звонаря.

— Заходи, Петя. Садись.

Я опустился на стул и от удивления задал совсем уж дурацкий вопрос:

— И вы здесь?

Лизавета Наумовна помассировала виски.

— Здесь все, кто хоть что-то из себя представляет. Здесь и во Всеблагом. — Она присмотрелась ко мне и спросила: — Ладно, рассказывай, что с тобой на сей раз стряслось.

Я замялся столь красноречиво, что дамочка не удержалась от смеха.

— Ладно, не юли! Всё что нужно, я уже знаю. Проходи в процедурную.

Дальше меня битый час просвечивали на футуристического вида аппаратах, замеряли какие-то возмущения, облепливали присосками с электродами и даже обсыпали приснопамятным контрастным порошком, но толку с того было — чуть. Нет, какие-то записи Лизавета Наумовна делала, но под конец прямо заявила, что выяснить получилось лишь самую малость больше, чем ничего. Или даже меньше — это как посмотреть.

— Придётся использовать активную технику, — заявила она, выложив на стол прекрасно знакомый мне футляр с иглами для акупунктуры. — Действовать буду по старому шаблону, так что потерпи.

Я засомневался было, стоит ли закусывать валик, скрученный из плотной ткани, но припомнил последнее обследование и сразу от своей мальчишеской выходки отказался, с точностью выполнил все инструкции и в итоге нисколько об этом не пожалел. Было действительно больно. В меня словно не тончайшие иголки совсем не глубоко втыкали, а спицами, раскалёнными и зазубренными, насквозь пронзали. Иными внутри ещё и шуровать начинали, что-то тянули, что-то смещали. Если б не валик, непременно бы зубную эмаль сколол, до того челюсти стискивал.

Неприятные ощущения пошли на убыль, лишь когда Лизавета Наумовна добралась со своими иголками до солнечного сплетения. Ну а стоило ей миновать пупок и начать спускаться ниже, я и вовсе духом воспрянул, что конечно же незамеченным не осталось.

— Мальчишка! — фыркнула дамочка, поправляя на мне простынку. — А ещё девушка есть. Как некрасиво!

Но раздражения в голосе Лизаветы Наумовны не прозвучало, да она и не пыталась скрыть иронии, и я поспешил окончательно перевести всё в шутку:

— Это всё непроизвольная реакция организма! — Потом сглотнул и просил, будто в омут прыгнул: — Ну и что со мной?

— Ох, Петя… — вздохнула врач, немного помолчала, будто бы даже размышляя, стоит ли вообще отвечать, затем всё же произнесла: — Если бы я не была посвящена в детали, то и по клинической картине предположила бы, что наблюдаю промежуточный этап перенастройки на другой источник.

У меня разом во рту пересохло.

— Лишь промежуточный? Так что же получается — я теперь ни туда и ни сюда?

Лизавета Наумовна откинула упавшие на лицо каштановые локоны и принялась извлекать из меня иголки.

— Туда, Петя. Ты теперь исключительно туда. Но требуется закрепить результат. Нужно ощутить связь с источником и пройти полноценную подстройку. И если дистанционно проделать первое ещё реально, то второе невозможно даже теоретически.

— Но как же так? — Я уселся на кушетке. — У меня же получилось!

— Ты поймал связь и, думаю, сумеешь тем же самым образом поймать её снова. Но больше месяца без полноценной подстройки она не продержится. А раз за разом восстанавливать её… Не знаю, на сколько тебя при таком подходе хватит, просто не знаю. Каждый срыв настройки чреват выгоранием внутренней энергетики.

Меня словно пыльным мешком по голове хватили.

Ну и как, скажите на милость, настройку на чужой источник закрепить? Обратно в Джунго возвращаться? Бред!

— Не расстраивайся раньше времени, — потрепала меня по плечу Лизавета Наумовна. — Я — специалист узкой направленности, сужу со своей колокольни, ещё и последние веяния в этой области не отслеживала. Вполне возможно, что и заблуждаюсь. Сейчас к Макару Демидовичу на консилиум сходим, какая-то ясность появится.

— Консилиум? — усмехнулся я. — Это вы, Федора Васильевна и сам Звонарь?

— А кто тебе ещё нужен? — холодно поинтересовалась врач. — Я дам заключение по внутренней энергетике, Беда — по состоянию организма, ну а Звонарь лучше кого бы то ни было разбирается в особенностях настройки на источник сверхсилы. Думаешь, нам всем время выкроить на совещание так просто было? Цени!

Мне даже совестно стало.

— Виноват. Глупость сморозил, — признал я оплошность. — Больше не повторится.

— Да я-то что! Ты главное при Макаре Демидовиче ничего подобного не ляпни. Да и ведьма старая не поймёт.

Я промычал нечто маловразумительное и начал одеваться. Пока собирался, Лизавета Наумовна оформила заключение и, оставив пациентов на попечение ассистентов, вместе со мной вышла в коридор. Высокий и плечистый блондин, первый в очереди, посетовал вслух, что на приём к такой красавице не попал, и сделал это совершенно напрасно.

— Красавицы в домах терпимости принимают, — выговорила ему Лизавета Наумовна, — а у нас тут госпиталь.

Молодой человек не нашёлся с ответом, его соседи негромко рассмеялись. Что же касается состава участников консилиума, то я и ошибся, и нет. Помимо всех упомянутых мной персон присутствовал на проходившем в кабинете доцента Звонаря собрании ещё и Городец, но он в обсуждении участия не принимал и всё это время беззастенчиво пялился на коленки Лизаветы Наумовны.

Её заслушали первой.

— Принципиальных изменений схема энергетического канала не претерпела, — сообщила она присутствующим. — Если сделать поправку на отклонения в изначальной инициации, клиническая картина вполне укладывается в нормы перенастройки оператора на другой источник. Полноценного обследования провести не удалось, но и так видно, что произошло расширение изначального канала. В первую очередь это просматривается немного выше солнечного сплетения.

— Локализация примерно как у операторов пятого витка? — уточнил Макар Демидович, сделав у себя какую-то пометку.

— Именно так, — подтвердила Лизавета Наумовна. — Далее изменений практически не зафиксировано.

— Очень интересно, — пробормотал доцент Звонарь и перевёл взгляд на мануального терапевта. — А вы что скажете, Федора Васильевна?

— Все отмеченные мной в заключении патологии носят исключительно травматический характер, — объявила та. — Объективно оценить скорость восстановления повреждённых тканей сложно, но она совершенно точно значительно превышает оную у обычных людей. Поскольку полная потеря доступа к сверхсиле лишает оператора в том числе и ускоренной регенерации, возьмусь утверждать, что в данном конкретном случае контроль энергии перешёл в область бессознательного. Подобные случаи имеют место у практикующих ориентальные техники закалки тела.

— Очень интересно, — вновь повторил доцент и откинулся на спинку стула. — Что ж, дамы, благодарю за уделённое время. Дальше мы сами.

Лизавета Наумовна и Федора Васильевна без особой теплоты переглянулись, попрощались с нами и покинули кабинет, тогда Георгий Иванович закинул ногу на ногу и поинтересовался:

— Так понимаю, перевод трофейных бумаг дал представление о том, что сотворили узкоглазые с нашим юным другом?

— Это весьма и весьма занятно, — улыбнулся в ответ доцент. — Нет, в самой процедуре ничего уникального нет, более того — в её основе лежат наши собственные наработки двадцатилетней давности…

Городец моментально сделал стойку.

— Хотите сказать…

— О да! — кивнул Макар Демидович. — Разумеется, вы предоставили для изучения лишь обрывочные данные, но даже они служат достаточным свидетельством того, что описание процедуры инициации было получено нихонцами от нас. Исключительно на свою память я полагаться не стал и запросил архивные документы. Тут сомнений быть не может.

— В институте завёлся крот, — заговорил Георгий Иванович. — Очередной крот…

Доцент Звонарь выставил перед собой указательный палец и покачал им из стороны в сторону.

— Не спешите с выводами, мой дорогой. Не исключена попытка сознательной дезинформации. Лично я склоняюсь именно к этому варианту, пусть и не могу сказать, частная это инициатива или операция аналитического дивизиона.

У меня холодок по спине пробежал. Если нихонцам подсунули обманку, а они испытали её на мне, какими осложнениями это грозит?

Как оказалось, Городца интересовал тот же самый вопрос, только в более глобальном масштабе.

— И что не так с этой процедурой? — спросил он.

— Она слишком бескомпромиссна, — улыбнулся доцент. — Обеспечивает максимальную отдачу в случае успеха, но одновременно до предела увеличивает риск выгорания соискателей. Наша нынешняя процедура даёт десять — пятнадцать процентов отсева, а тут на успешную инициацию мог бы рассчитывать лишь каждый пятый. И неудачникам не отделаться мигренью и носовым кровотечением, всех их придётся списать в безвозвратные потери. У нас же таких набирается самое большее один процент.

Георгий Иванович расправил усы и уточнил:

— Вы сказали: «мог бы рассчитывать».

— Зрите в корень! — рассмеялся Макар Демидович. — Для выхода на этот процент пришлось бы подогнать процедуру под реалии вторичного источника, а этого сделано не было. Им всучили кота в мешке, если угодно — чёрный ящик с чудовищно низким КПД.

— Нихонцев это не остановило, — с горечью проговорил я. — Они экспериментировали на пленных!

— Впустую теряют время, — поморщился доцент.

А вот я так уж уверен в этом не был, поэтому отметил:

— Для своих у них другая процедура.

— Даже несколько, — подтвердил доцент. — Кого-то гонят в источник пешком, кого-то везут на грузовиках, плюс постоянно меняют траектории движения и скорость. За неимением научной базы пытаются вывести оптимальный вариант экспериментально.

— Но ведь получается же! — в запале проговорил я. — Я лично наблюдал, как оператор в один момент довёл свой потенциал с нуля до сотни мегаджоулей!

Макар Демидович снисходительно улыбнулся.

— Взрывное прохождение резонанса, молодой человек, не преимущество, а серьёзный недостаток, проистекающий из неправильно проведённой инициации. В силу этой девиации оператор одномоментно получает столько энергии, что его энергетические каналы выгорают, не с первого раза, так со второго — третьего. А при недостаточной сопротивляемости организма разрушается и тело.

— А-а-а! — протянул я.

— Эти пресловутые камикадзе — даже не пушечное мясо, просто расходный материал, — заявил Городец и вернул разговор в интересующее его русло. — И всё же, Макар Демидович, почему именно дезинформация? Возможно, кто-то из наших неуёмных энтузиастов решил проверить работоспособность старых выкладок и пошёл на сотрудничество с Нихоном!

Звонарь покачал головой.

— Доступ к архивным материалам такого рода ограничен кругом действительно умных людей. Не в бытовом понимании этого слова, а в научном отношении. Они бы непременно видоизменили технические условия инициации, подогнав их под конкретный источник. Уверен, это не было сделано совершенно осознанно. И нихонцы определённо заподозрили подвох, раз стали привлекать к экспериментам соискателей, которые теоретически могли бы пройти инициацию в Эпицентре либо же некоторое время пребывали в зоне его непосредственного излучения. Явно пожелали проверить, подсунули им негодное средство или они используют неподходящий материал.

Я набрался решимости и спросил:

— Макар Демидович, а какие параметры получит оператор в случае успешной инициации по этой методике?

— Параметры? — задумчиво глянул на меня доцент Звонарь. — О, наживка была подобрана весьма привлекательная. Если при минимизации риска осложнений оператор в самом оптимальном случае мог бы рассчитывать на мощность в семьдесят пять киловатт, то здесь мы имеем выход на аналог нашего пятого витка.

Георгий Иванович присвистнул.

— Серьёзно!

А у меня враз во рту пересохло. Пятый виток! Мощность в сто двадцать киловатт и лимит потенциала на уровне семьсот пятидесяти мегаджоулей! Просто обалдеть!

— Макар Демидович, вы уверены?

Тот снисходительно улыбнулся.

— Формулу помнишь?

Я выдал не задумываясь:

— Мощность оператора прямо пропорциональна произведению квадрата номера витка и квадрата расстояния от внешней границы этого витка до истинного центра в километрах, но обратно пропорциональна модулю разности между первым показателем и расстоянием от центра до середины витка.

— Всё так, только первый показатель это не просто номер, но и расстояние от внешнего предела Эпицентра до внутренней границы витка в километрах, — чуть поправил меня Звонарь. — Нам доподлинно известно, что истинный радиус источника в Джунго — примерно восемь тысяч восемьсот метров, а его истинного центра — шестьсот пятьдесят пять метров. Согласно записям, железная дорога проложена до середины источника, это четыре километра четыреста метров.

Я с позволения доцента взял листок и карандаш, подставил в формулу округлённые данные, добавил в качестве множителя число пи, а затем перевёл условные единицы в джоули и обнаружил, что доцент абсолютно прав.

Георгий Иванович оценил мои вычисления, и с откровенным скепсисом заметил:

— Это всё лежит на поверхности. Такую методику им любой второкурсник сварганить мог!

— То, что лежит на поверхности, имеет под собой крепкий теоретический базис. Эта методика ориентируется на предел человеческих возможностей. Она нацелена на максимизацию эффекта, но при этом оставляет хоть какие-то шансы на успешную инициацию. Нет, это всё отнюдь не случайно, — заявил в ответ Макар Демидович. — И, разумеется, это округлённые данные, но порядок цифр примерно ясен. Что же касается предельной продолжительности резонанса, то её отрегулировали за счёт скорости движения вагонетки. Расчёт выдаёт сто двадцать секунд.

Звучало всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я вздохнул.

— Вот только подстройку мне никак не пройти. Если только наши не отобьют источник у нихонцев.

— Не стал бы рассчитывать на это, — заметил Городец. — Шапкозакидательство до добра не доводит.

Я уныло кивнул, потом спросил:

— Макар Демидович, а вот вы меня с помощью спецпрепарата и какой-то грампластинки на Эпицентр настроили, случайно нет такой для источника в Джунго?

Доцент покачал головой.

— Наука не стоит на месте, наши представления о сверхэнергии существенно продвинулись с тех пор, когда мы ещё имели доступ к источнику-девять. Да и тогда внимания ему уделялось непростительно мало. С ростом напряжённости на границе мы провели всестороннюю ревизию имеющихся материалов и не досчитались даже того, что рассчитывали найти. Везде бардак! — Макар Демидович вздохнул и ободряюще улыбнулся. — Не вешайте нос, молодой человек. Заранее обнадёживать не стану, но у нас имеются кое-какие планы на ваш счёт. Ведь так, майор?

— О да! — хищно улыбнулся Георгий Иванович, поднимаясь на ноги. — С завтрашнего числа начнём полноценную реабилитацию, а там и все детали утрясём.

Я ничего не сказал при Звонаре и, лишь когда мы попрощались с ним и покинули кабинет, не удержался и спросил:

— Георгий Иванович, а обязательно реабилитацию завтра начинать? Может, с понедельника приступим? Да и в норме я…

— На свидание намылился? — догадался Городец. — Ничего не выйдет, твоя барышня завтра на суточное дежурство заступает.

— А в воскресенье? У меня день рождения в воскресенье!

— День рождения — это святое, — без улыбки произнёс Георгий Иванович и вытянул из кармана бумажник. — Пятидесяти рублей хватит? Не подарок, с получки отдашь.

— За глаза! — обрадовался я. — А можно ещё личные вещи как-то из казармы пограничников забрать?

— Распоряжусь, чтобы привезли. И завтра переедешь из палаты в общежитие для выздоравливающих. На реабилитацию сам тебя отведу. Заскочу к девяти, будь на месте.

— А где мне ещё быть?

— Да кто тебя знает?

— А что за планы на мой счёт?

— Даже не начинай! Всё потом! — отмахнулся Городец, отсалютовал на прощание левой рукой и ушёл.

А я так и стоял какое-то время, размышляя, входит ли в эти планы моя подстройка к источнику-девять. Доцент Звонарь ничего прямо на этот счёт не сказал, но вот сложилось такое впечатление, сложилось…

Разбудил металлический лязг засова. Мне бы волноваться и неопределённостью терзаться, но нет — продрых в камере на узких жёстких нарах до самого рассвета, и ни кошмары не мучили, ни похмелье и жажда. Отключился, будто снотворного принял. Ну а тут — проснулся.

Распахнулась дверь, в камеру шагнул Городец, и столь мрачной его скуластую физиономию я видел, пожалуй, лишь однажды: утром после похищения Платона. Но там-то не я его раздражение вызвал, а здесь…

— Переодевайся! — потребовал Георгий Иванович и с нажимом добавил: — Молча!

В коридоре маячили конвоиры, и даже так распоряжение прозвучало слишком уж резко, только это и немудрено: принёс-то мне Городец форму армейского подпоручика с шевронами ОНКОР и медальными лентами «За храбрость» и «За боевые заслуги».

Это как так? Я ж фельдфебель! Да если правда всплывёт, нам обоим не поздоровится!

Но приказ есть приказ, и я не сказал ни слова, переоделся и молча оправил китель. Ремня не выдали, двинулся вслед за Городцом с заложенными за спину руками. Сзади потопали конвоиры.

Привезли меня вчера из ресторана в комендатуру, сейчас же просто перевели из камеры предварительного заключения в актовый зал. И всё бы ничего, но в президиуме восседала особая тройка в составе подполковника и двух майоров.

Вот тут и проняло по-настоящему, вот тут ноги ватными и сделались.

Трибунал! Это трибунал! Уж сколько меня им пугали, и вот — сподобился!

Но растерянность не помешала приметить, как округлились от изумления глаза моего вчерашнего оппонента, сидевшего в компании сослуживцев по воздушному флоту: рыхлого поручика и подтянутого капитана с щегольскими усиками.

Эх, мало ему вчера врезал! Все зубы на месте, только скула фонарём светит.

Помимо представителей пострадавшей стороны, особой тройки, секретаря и стенографиста, в зале присутствовали выделенный мне армией защитник в чине штабс-капитана и обвинитель от комендатуры, коим оказался Георгий Иванович.

— Дело подпоручика Оскольского выделено в отдельное производство, — заявил секретарь. — Слушается дело подпоручика Линя!

Одутловатый поручик-летун вмиг оказался на ногах и потряс какими-то листами.

— Протестую! Обвиняемый заявил, что он фельдфебель! Это отражено в материалах дела!

Представлявший мои интересы штабс-капитан в ответ с презрительной ухмылкой бросил:

— Слова пьяного юнца — это аргумент. А заяви он, что произведён в полковники, вы бы ему честь отдавать стали?

— Протестую! — взвился поручик.

Председательствующий постучал молоточком и потребовал:

— К порядку, господа! Давайте не будем всё усложнять! Последняя реплика будет исключена из протокола.

Поручик тут же перешёл в наступление:

— Согласно приказу о привлечении студентов РИИФС в действующую армию учащимся первых трёх курсов присваивается звание младшего военного специалиста, что соответствует армейскому фельдфебелю!

Тут поднялся со своего места и мой защитник.

— Пункт второй раздела «Особые условия». В случае назначения на руководящие должности, начиная от командира взвода, студентам РИИФС временно присваивается звание кандидат-лейтенанта, что соответствует младшему военному советнику или же подпоручику. Прошу ознакомиться со справкой о назначении обвиняемого командиром взвода… — Он продемонстрировал какой-то листок председательствующему и продолжил: — Таким образом, речь не может идти об оскорблении старшего по званию словом. Пусть даже обвиняемый и сказал пострадавшему «не твоё собачье дело», что ещё не доказано, это лишь проявление невоспитанности и дурного тона. Данная реплика не может быть основанием для судебного преследования и оправданием для рукоприкладства. Случившееся следует расценивать как обоюдный конфликт со всеми вытекающими последствиями.

— Протестую! — выкрикнул представитель пострадавшего, но подполковника его мнение не заинтересовало, он обратил своё внимание на обвинителя.

— Что скажете, майор?

— У стороны обвинения нет возражений, но вместе с тем пьяная драка в ресторане — серьёзный проступок, сей прискорбный инцидент не должен остаться безнаказанным.

Подполковник кивнул.

— Несомненно. — Он посмотрел в свои записи, потом перевёл взгляд на меня: — Что можете сказать в своё оправдание, подпоручик?

Я сглотнул. Первым порывом было указать на лётчика и заявить, что это он во всём виноват, что он ударил первым, а я лишь ответил, но такое было бы уместно в кабинете у директора гимназии, а никак не на трибунале. Неспроста же защитник не стал приводить этот аргумент, да и Георгий Иванович велел помалкивать. Опять же разговор о наказании он завёл точно неспроста.

Так что я поднялся со скамьи, вздохнул и сказал, будто в прорубь ухнул:

— Моему неподобающему поведению нет оправдания. Готов искупить свой проступок на фронте.

— Искупите, — с непонятной интонацией произнёс председательствующий и перевёл свой взор на пострадавшую сторону, которая уже перестала быть таковой. — А что скажете вы, подпоручик?

Представитель моего оппонента моментально оказался на ногах.

— Протестую!..

Резкий стук молотка заставил его умолкнуть, и подполковник потребовал:

— Отвечайте!

Подпоручик нехотя поднялся на ноги и попытался будто бы через силу что-то выдавить из себя, потом резко мотнул головой и заявил:

— Виновным себя не признаю, поскольку был спровоцирован неподобающим поведением этого невежи!

На этом прения и закончились. Сначала председательствующий подозвал к себе представителей сторон и обвинителя, затем тройка удалилась в комнату для совещаний. Я краешком глаза следил за лётчиками; красавчик-капитан словно превратился в статую, он неподвижно сидел с закинутой на ногу ногой и будто бы даже не дышал вовсе, а поручик что-то шёпотом втолковывал своему разнервничавшемуся подопечному.

Да я и сам сидел как на иголках. Худшего развития событий удалось избежать, но дальше-то что? Правильно я высказался или только всё испортил?

И что получается — меня и в самом деле произвели в подпоручики? Официально?! Но — временно, так? А я ведь уже давно взводом не командую! Да и есть ли он ещё — мой четвёртый взвод? И что там вообще от всей роты осталось? А от батальона?

Совещание затянулось на полчаса, потом тройка вернулась и все встали в ожидании оглашения вердикта. Подполковник не стал затягивать процесс и сразу перешёл к резолютивной части.

— Трибунал постановляет разжаловать подпоручиков Яновского и Линя в прапорщики и перевести их в распоряжение Особого восточного корпуса. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Лётчики зашумели, но толку-то? Дальше какое-то время ушло на оформление всех необходимых бумаг, заодно мне привели в соответствии с новым званием погоны — после недолгих манипуляций на тех осталось по одной звезде. Понемногу, постепенно навалилось похмелье, и желал я сейчас лишь одного — отправиться в госпиталь, но караульный перехватил на выходе из судебного зала и отвёл в один из кабинетов на втором этаже.

Городец поднялся из-за стола и хмуро глянул на меня.

— Доволен? — спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражения.

Я потупился.

— Ты хоть понимаешь, что лишь чудом в штрафбат не угодил? — поинтересовался Георгий Иванович.

— Ну и повоевал бы… — промямлил я в ответ.

— Дурак! — выругался Городец. — Повоевал бы он! День или два повоевал бы, а потом сдох! Спрос-то с тебя был бы как с оператора, а какой ты к чертям собачьим сейчас оператор? Я уж не говорю, что ты кортиком в бок лишь чудом не получил! Зарезали бы в пьяной драке, как забулдыгу подзаборного, вот был бы номер! Оператор! Практик! Тьфу!

Я уставился на носки своих ботинок в ожидании, когда Георгий Иванович выпустит пар, но тот разошёлся не на шутку.

— Ты хоть понимаешь, что тебя расстрелять могли и никакой финт с присвоением звания ничего не изменил бы? Ты своему другу теперь по гроб жизни обязан! Если бы Короста свидетелей не обработал и буфетчика до полусмерти не запугал, то все бы как один показали, что это ты летуна пырнул! И это ещё повезло, что именно с летунами сцепился, которых армейские и в грош не ставят! Иначе бы так легко не отделался! Ну и что ты молчишь?

— Виноват.

Городец шумно выдохнул, уселся в кресло, постучал пальцами по столешнице и заявил:

— Вот что, Петя! Теперь ты мне должен. Серьёзно должен. И будь уверен — долг придётся отработать.

Я уловил смену настроения, но приступать к расспросам не рискнул и вместо этого указал на графин.

— Разрешите?

Георгий Иванович закатил глаза.

— Пей! — буркнул он, поднялся из-за стола, подошёл к двери и выглянул в коридор, что-то сказал караульному.

Я прислушиваться к их разговору не стал, наполнил гранёный стакан водой и махом его осушил. Взялся налить следующий, но Городец меня остановил.

— Не набулькивайся! — потребовал он, возвращаясь на своё место. — Сейчас чай принесут.

И точно — почти сразу в кабинет на подносе занесли заварочник, чайник и тарелку с ещё тёплыми пирожками.

— Ешь! — распорядился Георгий Иванович. — Давай-давай! Не в долг завтракаешь, завтрак сполна отработал.

Я уже откусил от пирожка, поэтому сначала прожевал и проглотил, только после этого уточнил:

— Это как?

— Да фразочка твоя о фронте очень к месту пришлась. А то расслабились! Подмяли под себя республиканский воздушный флот и до сих пор его императорским мнят, аристократы недобитые! Но это наши внутренние дела, не бери в голову.

Я и не стал, умял пирожок, запил его чаем и спросил:

— Медаль-то мне за что дали?

— По совокупности. Ты там танк сжёг, если не ошибаюсь.

— И не один.

— Ну вот видишь!

Я вздохнул и спросил:

— А с формой что делать?

— А что с ней делать? — удивился Городец.

— Ну как же? Звание присваивается временно, а я уже не взводный…

— Формально с должности тебя никто не снимал. Им там в Белом Камне сейчас не до бюрократической писанины. А когда снимут… — Георгий Иванович пожал плечами. — Ты больше не младший военный советник, ты старший военспец. И звание тебе присвоено не по известному приказу, а решением трибунала. С должностью взводного оно теперь никак не связано. Такая вот дыра в правилах.

— О-о-о! — протянул я, сообразив, что по возвращении в институт перескочу через сержанта и стану сразу старшиной. — Получается, меня повысили?

— Получается, что так, — подтвердил Городец и поморщился. — Чертовски досадно, что телесные наказания в армии отменены. Влепить бы тебе десяток горячих! Но нет, так нет. По-другому отработаешь.

— Это как?

— Доставишь кое-кого кое-куда и вернёшь обратно в целости и сохранности. Вернёшь, как бы паршиво ни пошли дела и как бы ни хотелось вернуться одному.

Я немного оскорбился даже.

— Да что же я не понимаю, что ли?

Городец подался вперёд и подтвердил:

— Не понимаешь, Петя. Пока ещё не понимаешь. Но я тебе так скажу: оправданий не выполнить приказ ты сможешь придумать превеликое множество. И наверняка испытаешь такой соблазн. Вот тогда-то и вспомни о том, что ты мне должен. Вернёшь человека обратно — будем в расчёте. Не вернёшь, я с тебя так спрошу, что небо с овчинку покажется.

— Ну что вы заладили? — возмутился я да так и замер с открытым ртом.

Аж морозом всего продрало и дыхание перехватило, потроха стянуло узлом, а в голове безумно быстрым пульсом забилось: «доставишь и вернёшь», «доставишь и вернёшь», «доставишь и вернёшь»!

Но ведь это, это ведь…

Такой смеси эмоций я не испытывал даже во время трибунала. Ужас и восторг. Ужасный восторг. Восторженный ужас. Желание забиться в угол, зажать голову руками и заорать в голос: «да, да, да!». И всё это — мелко нарубленное и вперемешку, одно от другого не отделить, нечто целое не вычленить.

— Ну вот до тебя и дошло, — с удовлетворением произнёс Георгий Иванович и поднялся из-за стола. — Перекусил? Вот и чудненько. Пойдём-ка прогуляемся.