Зима — это холод, метели, короткие дни и длинные ночи.

Зима вблизи Эпицентра — разная.

Нет, дни тут не длинней положенного этому времени года, в остальном же всё упирается в удалённость от источника сверхэнергии. В пределах двадцать пятого километра продолжало царить знойное лето, Кордон застрял в тёплом и дождливом сентябре, а вот в Новинске время от времени даже шёл снег.

Впрочем, о погоде в городе я знал исключительно из писем Нины — сам туда с августа не выбрался ни разу. Сначала в силу известных событий просто не до того было, а потом закрутили служба и учёба, вкалывал без продыху и увольнений. То операторов на подстройку сопровождали, то трассу патрулировали, а декабрь и вовсе промелькнул, будто один нескончаемый день, — в декабре начали прибывать на инициацию соискатели зимнего набора.

Тут уж все на ушах стояли; довелось не только автоколонны сопровождать, но и роль санитара на себя примерить, благодарить за что, разумеется, стоило доцента Звонаря. Впрочем, мой случай таким уж вопиющим исключением из правил отнюдь не являлся: на основании нормального закона распределения вероятностей и опыта прежних лет в состав медбратьев включали даже операторов седьмого и восьмого витков. Не больше одного — двух, но всё же включали. Кадровый голод, ага.

А так — работа, как работа. Если разобраться, куда менее нервная, нежели контроль первой подстройки на Эпицентр. Соискатели в основе своей плохо переносили избыток сверхэнергии, и за исключением каких-то совсем уж вопиющих происшествий срывы инициаций вредили исключительно им самим, окружающие обычно отделывались лёгким испугом.

Но что было, то прошло. Зимний набор обрабатывали вплоть до тридцатого числа, а сегодня — тридцать первое. Тридцать первое декабря, последний день года. И не только года…

Сегодня занятий в учебной части не было, и сразу после утренней зарядки и завтрака я отправился в расположение мотоциклетного взвода. Переоделся, натянув кожаные штаны, сапоги и плащ, поднялся в дежурку.

Толком ещё не рассвело, да и небо затянули низкие свинцово-серые облака, лампочка под потолком едва-едва разгоняла сгустившийся в комнате полумрак, но это обстоятельство никоим образом не мешало севшим расписать с утра-пораньше пульку картёжникам. Впрочем, моё появление всё же заставило их отвлечься от игры; Данила Сигизмундович глубоко затянулся и вдавил окурок папиросы в пепельницу, выдул струю дыма и усмехнулся.

— Ну что, Петя, последний выезд?

«Крайний», — привычно подумалось мне, но поправлять прапорщика не стал и кивнул.

— Так точно.

Захар Козодой — крупный и мясистый сержант, руководивший третьим отделением мотоциклетного взвода, порылся в бумагах и протянул путевой лист.

— Сегодня вы на сопровождении автоколонны в Новинск, — пояснил он на словах. — На обратном пути маршрут свободный. Короче, крутанитесь там по округе.

— Сделаем, — коротко сказал я, сунул сложенный надвое листок в нагрудный карман гимнастёрки и кинул взгляд на настенные часы. — Пойду.

— Ни пуха! — махнул мне на прощание Иван Черепица, которому не терпелось вернуться к прерванной игре.

— К чёрту!

Спустившись на первый этаж, я заглянул в оружейку, где получил ППС и подсумок с тремя снаряжёнными магазинами, затем вышел на улицу под едва сыпавший с неба меленький-меленький дождь. Постоял немного, затем надел танковый шлем, натянул мотоциклетные очки, зарядил оружие.

Сыро, тепло, грязно.

Привычно сыро, привычно тепло, привычно грязно.

Декабрь.

Я вздохнул и двинулся к мотоциклу. Под навесами места хватало не всем, мой железный конь стоял укрытый брезентом. Последнюю неделю начало барахлить пусковое устройство, и движок завёлся лишь с пятого толчка педали. Я в который уже раз помянул недобрым словом техников, — те кормили завтраками и разбираться в причинах неисправности не спешили; откровенно тянули время, прекрасно зная о моём скором отъезде.

Жуки какие…

На выезде с территории авточасти отсалютовал курившему под козырьком караулки ефрейтору и, разбрызгивая колёсами воду из луж, подкатил к дежурке пулемётчиков. Фома Коромысло, нахохлившийся и недовольный, уже дожидался меня на крыльце. Подошёл, забрался в коляску, закрепил на вертлюге сошки пулемёта.

— Лучше б к Эпицентру отправили, — проворчал он, подняв воротник кожаной куртки.

— Лучше б, — согласился я, трогаясь с места.

Действительно — лучше. Там и сейчас тепло, а солнце взойдёт, ещё и дорога самую малость подсохнет. А к Новинску — наоборот, чем дальше, тем холоднее. Ещё и грязные, будто свиньи, вернёмся. Хотя, в грязи по уши прикатим в любом случае, без этого никак…

Тимур сегодня загодя вышел на улицу покурить, и Фоме не пришлось дуть в свой монструозный свисток, он только махнул рукой.

— Шевелись давай!

Стрелок без всякой спешки приблизился и закрепил винтовку, затем потёр бедро.

— Кости крутит, — пожаловался он младшему сержанту, забираясь на заднее сиденье. — Мне холод противопоказан!

— Пули тебе противопоказаны, — огрызнулся Фома. — Пока пулю не словил, ничего не болело и не крутило!

— Может, старею?

Пулемётчик насмешливо фыркнул и скомандовал:

— Погнали, Петя!

Я прибавил газу, и мы покатили по дороге от одной лужи к другой. Доехали до неприглядно-серого здания госпиталя и повернули налево, к выезду на Новинск. У блокпоста там уже стоял пяток автобусов, два броневика и грузовик со спаренными крупнокалиберными пулемётами в кузове; бойцы зенитного расчёта в своих отсыревших шинелях смотрелись натуральными мокрыми курицами.

— Опоздали, что ли? — забеспокоился Фома, выбрался из люльки и побежал в караулку, но мог бы и не суетиться.

Случилась какая-то накладка, и мы ещё четверть часа дожидались двух автобусов и отделение пехотинцев. Ну а дальше выдвинулись в головной дозор: Фома поглядывал в одну сторону, Тимур в другую, я следил за дорогой. И следил куда пристальней, нежели ещё пару месяцев назад.

В ноябре на трассе обезвредили несколько взрывных устройств, а две недели назад на фугасе подорвался мотоцикл; тогда никто не погиб лишь чудом. Нас и самих как-то обстреляли при патрулировании окрестностей Эпицентра; так и не удалось понять, кто саданул из кустов дробью, поскольку нарушители ушли в тайгу задолго до прибытия егерей. Помимо этого, случилось ещё несколько серьёзных инцидентов, и обстановка была… нервозной.

Не могу сказать, будто радовался возвращению в учебное отделение комендатуры, но и по нынешнему месту службы тосковать не собирался. Вроде — рутина, но постоянное напряжение сказывалось на психике не лучшим образом. И сам устал, и все кругом нервными сделались до крайности. Раньше хоть как-то удавалось дух перевести, а декабрь закрутил-завертел так, что и не продохнуть.

Но — не важно, уже не важно. Сейчас я управлял мотоциклом, время от времени протирал очки и следил за дорогой. В степь не съезжали: там по зиме мог увязнуть и танк. Слева — пологие холмы, справа — опушка хмурого леса. Обзор аховый, ещё и пасмурно, никак толком не рассветёт.

Впрочем, сверхспособностям хмарь помешать не могла, и время от времени я открывался энергетическому фону, пытался уловить близкое присутствие операторов. Неизменно будто оплеуху получал, морщился и кривился, но своих попыток выявить возможную засаду не прекращал. Кто предупреждён, тот вооружён; всё так.

Откуда неприятные ощущения взялись? Пара причин для головной боли катила рядом, ещё под сотню поотстали в автоколонне. Мой нынешний потенциал — четыреста килоджоулей в противофазе, ещё б присутствие обычных операторов из колеи не выбивало! Нет, конечно, мог и нормальной энергией оперировать, а не остатки от входа в резонанс удерживать, только в этом случае чувствительность сокращалась на порядок. Вот и приходилось терпеть.

Понемногу дождь сменился серой моросью, заметно похолодало, встречный ветер стал пронзительно-стылым, даже захотелось прикрыть чем-нибудь лицо. На дороге начал появляться ледок, в одной подмёрзшей луже едва не засели намертво, а не такой уж и крутой подъём заставил мотоцикл пойти юзом, едва-едва заползли на холм.

— Твою мать! — выругался там Фома, ухватил бинокль и поднёс его к лицу. — Стой!

Да я и сам увидел перегородившие дорогу метрах в ста от пригорка грузовики. Те стояли впритирку, рядом суетились три мужика. Точнее, не суетились, а размахивали руками и орали друг на друга так, что отдельные отголоски ругани доносились даже до нас.

— Дерьмо! — выругался и Тимур, выдернул из креплений винтовку и приложился к ней, разглядывая транспорт в оптический прицел.

Судя по всему, при обгоне один из грузовых автомобилей занесло, и полуторки сцепились бортами, полностью перегородив проезд. А ещё их попыталась объехать по обочине телега, но колёса увязли в грязи. С противоположной стороны — глубокий кювет. Приплыли.

— Нашим сообщи! — приказал снайперу Фома Коромысло, опустив бинокль. — Пусть сбросят скорость. Петя, ходу!

Я сглотнул и добавил газу, мотоцикл будто нехотя тронулся с места и покатил под горку. Но — нет, не хотелось ехать отнюдь не ему, а мне.

Ну в самом деле — поди пойми, случайно авария стряслась или это нас диверсанты поджидают? Тут волей-неволей поджилки трястись начнут.

— Вплотную не приближайся, — предупредил меня младший сержант. — Остановись метрах в тридцати. И от кустов подальше. Да, нормально. Иди!

Идти? Я обречённо вздохнул, вооружился пистолетом-пулемётом, дёрнул рукоятку затвора, и не могу сказать, будто сочный металлический лязг прибавил хотя бы малую толику уверенности. За последние месяцы мне не раз и не два доводилось участвовать в проверках документов на пару с Фомой и даже самостоятельно, но там ситуации были не чета этой.

Сапоги влажно чавкали в грязи, я с натугой выдирал их и пытался уловить присутствие операторов, но только заработал головную боль. У грузовиков ругались обычные люди, и, к слову, махали руками лишь двое из них — третий, пребывавший в меньшинстве, готовился подкрепить свою позицию заводной рукояткой двигателя. В кузовах и придорожных кустах операторы тоже не прятались, но на сверхэнергии свет клином не сошёлся, пулю словить — тоже хорошего мало.

На моё приближение сыпавшая матом троица не обратила никакого внимания; мужики, как драли глотку, так продолжали крыть друг друга почём зря. Я заранее взял правее и для начала убедился, что никто не скрывается за ставшим чуть наискось грузовиком, затем дёрнул стволом пистолета-пулемёта, и тянувший лошадь за уздцы возница оставил животину в покое, попятился с обочины на дорогу.

Я последовал за ним и скомандовал:

— Руки!

Мужики мигом перестали горланить и уставились на меня с нескрываемым изумлением. Пришлось повторить:

— Руки, сказал! Стойте так, чтобы я их видел!

Шофёр с заводной рукоятью сплюнул и в запале спросил:

— А то шо?

— Пулю схлопочешь! — пообещал я в надежде, что заявление прозвучит решительно и твёрдо.

Не могу сказать, будто угроза напугала — шофера народ бывалый, — но своё действие всё же возымела, и мужик отложил железяку на капот грузовика.

— Ты оружием-то не тычь! — угрюмо произнёс он. — Пальнёшь ненароком…

— Я сейчас специально пальну! Вы что устроили, паразиты? Да за создание помех проезду спецтранспорта с вас шкуру спустят! Это ж натуральная диверсия!

Шофёры начали что-то доказывать, но выслушивать их не было ни времени, ни желания, и я скомандовал:

— От машин отошли! — После заглянул сначала в одну кабину, затем в другую и потребовал: — Документы и пропуска! Подходи по одному!

ППС я оставил болтаться на ремне и вытянул из кобуры ТТ. Оператор я или нет — так сразу никто из этих гавриков не поймёт, а человек с пистолетом — это человек с пистолетом. С таким шутки плохи. Начнёшь дурить — пальнёт. И пальну, да.

Разрешения на проезд по закрытой территории у всех оказались в полном порядке, кругом было тихо, а время поджимало, и я рискнул помаячить Фоме. Тот подъехал на мотоцикле, мельком глянул предъявленные шофёрами удостоверения и путевые листы, затем куда более придирчиво изучил бумаги возницы. Не преминул проверить и содержимое телеги. После откинул задний борт сначала одного грузовика, следом другого и потребовал объяснений у виновников затора.

— Я на обгон пошёл, а этот дурилка руль вывернул! — заявил тот, что до моего появления размахивал заводной ручкой.

— Врёшь! — завопил один из его оппонентов, бородатый и кудлатый. — Я тебя пропустил, а ты меня на обочину выдавливать начал! Миша, докажи!

— Хватит! — рявкнул Фома Коромысло, а когда все заткнулись, спросил: — Чего дорогу перегородили? Почему не разъехались?

— Так сцепились, — развёл руками бородач.

Младший сержант протянул руку и снял висевший на моём плече ППС, затем попросил:

— Петя, глянь!

Я уже без особой опаски навалился на капот одного из автомобилей и обнаружил, что при столкновении его бампер надорвал крыло второго автомобиля. Тот загнулся, и острым краем распорол боковину шины, но окончательно не отлетел. Работы тут было на десять минут, но это если совместно проблему решать, а не орать, что сейчас этому косорукому уроду голову проломишь.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Фома Коромысло.

— Ерунда.

— Сам справишься?

— Легко!

Шофёры хором запротестовали, но стоило только Фоме пообещать уложить их мордами в грязь, мигом заткнулись. Я время попусту терять не стал, вжался в зазор меж кабин и вытянул руку.

Плазма — это просто. На самом деле — нет, конечно же, но после двух месяцев упорных тренировок мне и в самом деле ничего не стоило сотворить плазменный резак.

Сгенерировать напряжение. Ионизировать и нагреть. Создать избыточное давление.

По отдельности ничего из этого сложностей вызвать не могло, да и скомпоновать сразу несколько процессов в единое целое тоже проблемы не составляло. Чай, не первый раз — сколько на полигоне камней изрезал и не сосчитать.

Меж пальцев заискрила дежурная дуга, а стоило только начать нагнетать давление, и сразу вспыхнуло ярко-красное жало ионизированной воздушной струи. Приблизил руку к загнутому крылу и полетели искры. Раз! — и, чавкнув, упал в грязь и легонько зашипел кусок аккуратно отрезанного металла.

Дистанционно провернуть такой трюк, пожалуй бы, не вышло, но вот так, практически на ощупь, любому слесарю фору дам.

— Готово! — объявил я, забрал у Фомы оружие и отошёл к мотоциклу.

— Быстро к обочине прижались! — тут же скомандовал младший сержант. — Ты первый! Давай шевелись! — поторопил он виновника аварии, потом прикрикнул и на второго: — Эй, борода! Не спи, заводи мотор!

Мужики принялись крутить ручки стартеров, а когда первый забрался в кабину и тронулся с места, Фома мигом вскочил на подножку и указал, куда именно следует отогнать автомобиль, чтобы освободить дорогу и оставить место для манёвра второй полуторке. Бородача он тоже проконтролировать не преминул, после выстроил водителей на обочине и предупредил:

— Руки на виду держите! Сейчас колонна пройдёт и катитесь, куда хотите. Только телегу выдерните сначала!

Со стороны Новинска показались два грузовика и броневик, младший сержант выругался и подбежал к мотоциклу.

— Контролируй их, — приказал Фома, а сам с красным флажком бросился наперехват встречного транспорта.

Заминка оказалась недолгой: почти сразу броневик с грузовиками прижались к обочине, и очередного затора не случилось. Минуту спустя через холм перевалила наша автоколонна; на полной скорости автобусы промчалась мимо, полетели из-под колёс брызги грязи. Нервы так и свело в ожидании взрыва или обстрела, но Бог миловал, обошлось.

Дальше пришлось возвращаться за прикрывавшим нас Тимуром, а потом гнать как сумасшедшему, навёрстывая отставание, но и так обошёл автобусы только у самого Новинска, когда до контрольно-пропускного пункта оставалось рукой подать. В городе сопровождать колонну приказа не было, забежали выпить чая и погреться в служебный буфет.

— По пятьдесят грамм? — предложил потиравший озябшие руки снайпер.

— Не дело это, — решительно отказался Фома. — Вернёмся — выпьем.

— Так мы когда ещё вернёмся! — возразил раздосадованный отказом Тимур. — А согреться прямо сейчас надо!

— Кстати! — встрепенулся я, глотнув чая. — Вы о каких-то горячих источниках, помнится, толковали. Это далеко отсюда?

Стрелок презрительно фыркнул.

— Я наружным греться не согласен, только внутренним!

— Да просто интересно, туда вообще сильно сложно добраться? — пояснил я свою мысль. — Если от Новинска? Я бы подружку взял…

Фома рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— В правильном направлении мыслишь. Покажем!

Тимур кивнул с кислым видом.

— Покажем, ага. Нам так и так северной дорогой возвращаться, там совсем небольшой крюк выйдет. Чёрный омут помнишь? Вот километрах в пяти к северо-востоку от него.

Я разочарованно вздохнул.

— Да уж, своим ходом из Новинска замучаешься пилить.

Фома Коромысло только руками развёл.

— Сложности нужны для того, чтобы их преодолевать! Велосипеды в прокате возьмёте, в конце концов. С Чёрным омутом, кстати, тоже не всё просто: вода круглый год примерно одной температуры. Там даже зимой купаются.

— Всё равно далековато, — досадливо поморщился я, допил чай и предложил: — Ну что — выдвигаемся?

Затягивать патрулирование откровенно не хотелось, и причин тому было превеликое множество. Начать хотя бы с того, что мне ещё с Кордона в Новинск мотоцикл перегонять, да и в городе дела — одно неотложней другого.

Вышли на стылый ветер, забрались на мотоцикл, и вот тут уж я его еле завёл, с минуту провозился — не меньше. Впрочем, был у морозца и несомненный плюс: грязь прихватило, ехали будто по брусчатке, ещё и брызги из-под колёс не летели. Заносило, конечно, немного на ледке, но после съезда с трассы замёрзшие лужи попадались нечасто, всё больше трясло на кочках и сосновых корневищах. А в лесу ещё и ветер стих — красота, да и только. Но лето с его жарой и пылью мне, положа руку на сердце, всё же нравилось несравненно больше.

Минут пятнадцать-двадцать мы катили по узкой извилистой дорожке едва ли не со скоростью пешехода и за всё это время не встретили ни единой живой души.

— Может, на пасеку заедем? — предложил Тимур. — Медовухи попьём. Или пивка с мёдом горячего, а?

— Да ну тебя! — отмахнулся Фома. — Зря мы сюда по такой погоде попёрлись, нет здесь никого. Петя, давай на следующей просеке направо, она прямиком к трассе идёт. А горячие ключи сам найдёшь. Они на всех картах обозначены, посмотришь в комендатуре.

Но сворачивать на просеку не пришлось, я загодя притормозил и остановился у перекрёстка, отмеченного двумя полосами примятого снега.

— Легковушка, — с первого взгляда определил Тимур и неуютно поёжился. — Что-то мне это напоминает. Может, ну его к лешему, а?

Фома выбрался из люльки, походил туда-сюда, затем указал в сторону озера и хмыкнул.

— Свяжись с дежурным, — попросил он снайпера. — Вдруг, у них информация по транспорту есть. Узнай, какие легковые автомобили в направление Кордона пропускали.

Тимур досадливо поморщился и зажмурился, а пару минут спустя шумно выдохнул и мотнул головой.

— Порядок! — уверил он нас. — Какие-то мажоры перед Новым годом развеяться решили. Не наши клиенты, чего им мешать?

Но младшего сержанта такой ответ не устроил.

— Цель выезда? — требовательно спросил он.

— Групповая медитация, — ухмыльнулся Тимур. — Два богатеньких мальчика, две смазливые девочки — отчего бы им не помедитировать совместно? — Он согнал с лица ухмылку и уже совершенно серьёзно произнёс: — Заявку они не оформляли, эту ерунду наплели на пропускном пункте. Два часа назад дело было.

Фома махнул рукой.

— Да и чёрт с ними! — объявил он. — Петя, погнали!

Дважды просить меня не пришлось; я завершил разворот и покатил к трассе.

Когда приехали на Кордон, у меня зуб на зуб не попадал. Нет, по мере приближения к Эпицентру воздух заметно теплел, только этого было откровенно недостаточно, чтобы прогнать озноб, вызванный получасовой ездой на студёном ветру. И даже так в душ я не пошёл, не стал и переодеваться. Забежал отметиться в дежурную часть и в сопровождении сержанта Козодоя двинулся в каморку лейтенанта.

Взводный поднялся из-за стола и протянул руку.

— Даже отпускать не хочется, — усмехнулся он. — И не отпустил бы, но тут уж деваться некуда: нас перед фактом поставили.

— Я и сам был бы рад остаться, Игорь Юрьевич… — промямлил я в ответ, определённо покривив при этом душой.

Устал — да. Впрочем, и обратный перевод в Новинск радовал отнюдь не возвращением в комендатуру. Век бы своих бывших сослуживцев не видел.

— Ничего-ничего, учёба — это святое! Мы тут тебе на прощание подарок организовали. На добрую память! — объявил лейтенант и подмигнул прапорщику. — Так ведь, Данила Сигизмундович?

— А то как же! Подарок — всем подаркам подарок!

Мелькнула мысль, что мне от щедрот зампотеха обломится кожаная куртка, которую пришлось сдать на склад, но разбазаривать подотчётное имущество прапорщик не собирался.

— Поздравляю с присвоением очередного воинского звания, ефрейтор Линь!

Честно говоря, едва челюсть от удивления не отвисла. И нет — это была вовсе не шутка. Взводный помимо приказа сразу выдал ещё и лычки.

— Спасибо, Игорь Юрьевич, — пролепетал я.

Натуральным образом пошла кругом голова, и в коридор я вышел изрядно сбитым с толку.

— Захар, это как вообще, а? — обратился там к командиру отделения. — По штатному расписанию взвод ефрейторами полностью укомплектован!

— У нас — да, — ухмыльнулся сержант. — А что там с этим у вас в комендатуре, комбата не колышет. Ему представление закинули, он поржал и подписал. Тебя ж на конец года у нас уже не будет, в отчётность не попадёшь. Учись, Петя, как дела делаются!

Я озадаченно хмыкнул, зашёл в дежурку, попрощался там со всеми, заодно привёл нашивки в соответствии с новым званием. Пусть по возвращении в учебное отделение комендатуры запросто могут разжаловать в рядовые, но во всём должен быть порядок. До конца дня я — ефрейтор. Надо соответствовать.

Заправив мотоцикл, я погрузил в люльку вещмешок и фанерный чемоданчик с пожитками, покинул территорию авточасти и заехал в канцелярию батальона. Там на все формальности не ушло и десяти минут, несравненно дольше получал расчёт. Сначала счетовод с засаленными нарукавниками мучительно медленно высчитывал моё декабрьское жалование, затем пришлось выстоять очередь в кассу. Но ожидание окупилось сторицей: на руки выдали двести пять рублей сорок копеек.

Откуда столько набралось при окладе в сотню? Да буквально — с миру по нитке.

Четвертной — надбавка за профессию, пятёрка — за статус отличника-парашютиста. Тридцатка — доплата за вредность: как оказалось, каждый заезд на территорию Эпицентра прибавлял к довольствию рубль. Остальное пришло от института: их тариф был скромнее и составлял пять копеек за каждый румб сопровождения соискателей. Меня обычно ссаживали при первой же инициации, но и так набежало сорок пять рублей с полтиной.

Плохо разве? Вовсе нет.

К слову, за ассистирование доценту Звонарю при подстройке операторов с каждого оператора мне капало пятьдесят копеек. Не могу сказать, будто прямо разбогател, но с учётом премии в размере оклада за участие в контрдиверсионной операции скопить удалось весьма и весьма немало.

Я устроился на подоконнике в глухом закутке и принялся пересчитывать мятые банкноты разного достоинства, среди которых преобладали зелёные трёшки, синие пятёрки и красные червонцы. Насчитал огромную по моим меркам сумму в семьсот двадцать рублей.

Шик, блеск, красота!

Спрятав деньги, на которые имелись вполне определённые планы, я отправился в столовую при госпитале и плотно там пообедал, а после, как и было условлено, задержался подхватить Аркашу Пасечника и Никиту Алтына.

Ну да — вот уж воистину удивительное дело, но с мясистым егерем мы в итоге очень даже неплохо поладили. Тут много всего сказалось, но в первую очередь свою роль сыграл тот факт, что это именно его отделение выволокло меня с десятого витка Эпицентра в тот день, когда…

В общем — в тот день. Точка.

Вспоминать об известных событиях категорически не хотелось, а официально вспоминать и нечего было; просто в ходе тренировочного полёта из-за допущенной пилотом ошибки произошло крушение самолёта и погибли четверо авиадесантников, а выживший лётчик был взят под арест. Разумеется, шила в мешке не утаишь и шептались на Кордоне о всяком, но именно что — шептались. И вот эта невозможность открыто рассказать о случившемся посторонним, некая избранность даже, и сблизила меня с егерями. Сначала, конечно, пришлось переломить себя и поставить парням выпивку, ну а потом здороваться начали, так дальше и пошло всё само собой. Сдружиться — не сдружились, но вполне себе приятельствовали.

Второго числа егерей отправляли на зимние маневры — подальше от Эпицентра в мороз и снега, а сегодня и завтра всем желающим полагалось увольнение, и я взялся подвезти Аркашу и Никиту в Новинск. Им попутку не искать, мне одному по трассе не ехать. Взаимная выгода, с какой стороны ни посмотри.

Долго ждать егерей не пришлось. Поздоровались, и Алтын устроился в коляске, а мой бывший одноклассник на заднем сиденье.

— Застегнись, продует, — предупредил я Никиту, который щеголял нагрудным знаком «За отличную службу» и потому ходил нараспашку в любую погоду. — На Кордоне — нормально, а на трассе мигом просквозит.

Вообще, эта награда была предметом моей тайной зависти, ещё и поэтому шинель запахнуть посоветовал, чего уж греха таить. Вдвойне обидней было из-за того, что знак полагался и мне, да закрутилась та кутерьма с обвинением в убийстве, и комбат в сердцах отозвал представление, ну а когда во всём разобрались, было уже поздно — поезд ушёл. Обидно, досадно, но жив остался — уже хорошо.

Вот снайпера нашего Голыша солдатским крестом посмертно наградили — ему от этого легче, что ли? В отличие от событий второго сентября подробности перехвата диверсантов рассекретили почти сразу; лейтенанту и Лизавете Наумовне вручили медали за отвагу, да и я себя обделённым отнюдь не полагал: сто рублей на дороге не валяются.

— Застегнись-застегнись! — добавил я, поскольку Алтын только фыркнул в ответ. — А то вместо танцев будешь сопли на кулак наматывать!

— Как скажешь, мамочка! — фыркнул Никита и всё же запахнул шинель.

Впрочем, этой бравады хватило минут на двадцать — на полпути к Новинску заметно похолодало, там он и застегнулся, и воротник поднял. Даже меня в кожаном плаще встречным потоком воздуха до костей пробирало, что уж о тоненьком драпе говорить!

Когда я высадил егерей у остановки трамвая, они принялись пританцовывать и размахивать руками, пытаясь согреться и разогнать кровь по жилам. А мне — нормально. Я — привык.

— Увидимся! — отсалютовал я напоследок и покатил в комендатуру.

На сердце было неспокойно. Пусть и гнал дурные мысли, уверяя себя, будто ситуация за прошедшие месяцы поменялась кардинально и никому не позволю на себя давить, но от неизбежной конфронтации с Федей Маленским противно ныло под ложечкой. На Борю — плевать, его мигом приструню при необходимости, а вот с Барчуком придётся пободаться.

Но — плевать! Справлюсь!

Запустили меня на территорию без единого вопроса, в авточасти тоже обошлось без проволочек. Думал, придётся самолично мотоцикл мыть, но нет — дежурный техник только рукой махнул.

— Брось! Наряды на мойку техники у ваших оболтусов на неделю вперёд расписаны. Выдраят так, что блестеть будет!

— Здорово! — обрадовался я и начал с помощью шланга избавлять плащ и сапоги от подсохших брызг грязи. — Да! Ещё стартер барахлить начал. Глянете?

— Запишу, посмотрят.

— Спасибо!

Я закинул на одно плечо ремень пистолета-пулемёта, на другое повесил вещмешок, подхватил чемоданчик и двинулся к зданию комендатуры. Там первым делом зашёл в оружейную комнату, разрядил и сдал ППС и ТТ. По идее, ещё числился в оперативном резерве и мог придержать табельное оружие до конца дня, но куда оно мне? Не брать же в город! А что привык постоянно на поясе тяжесть кобуры ощущать — то не беда: как привык, так и отвыкну. Ерунда.

После оружейки сходил в канцелярию и сдал стопку бумаг, а заодно и учётную книжку. Затем уже двинулся в казарму. На стук никто не ответил, отпер дверь комнаты своим ключом, огляделся. Вроде, всё как было, так и осталось, и всё же обстановка неуловимо изменилась. Обжитой, что ли, комната стала? Пожалуй, так.

Но моя кровать стояла пустой, так что задвинул под неё чемоданчик и развесил одежду в шкафу, потом встал у окна, раздумывая, как быть дальше. Стоило бы показаться на глаза Дыбе, но это могло и подождать. Увольнительная до двадцати трёх ноль-ноль завтрашнего дня была на руках, и выяснять мнение старшины на этот счёт совершенно не хотелось. Хватит уже того, что канцелярия в курсе.

Переодевшись в полевую форму, я подхватил вещевой мешок и спустился на улицу, оставив плащ в шкафу. На улице было не так уж и холодно, да и на своих двоих передвигаться — это не на мотоцикле нестись, когда ветром всего так и пронизывает. Опять же и бежать недалеко, всего-то до соседнего квартала; Василь в одном из писем подробно дорогу расписал, плутать не придётся.

И всё бы ничего, но на подходе к контрольно-пропускному пункту наткнулся на возвращавшееся из училища отделение с Федей Маленским во главе. Общее количество курсантов не претерпело изменений, а вот состав заметно отличался от прежнего. Не было видно девушек, да ещё куда-то запропали братья-пролетарии, на смену им добавилось несколько незнакомых парней. И, разумеется, просто разойтись не вышло.

— Курсант Линь! — расплылся Федя в улыбке, не предвещавшей мне ничего хорошего. — Что за безобразие у тебя с нашивками?! Немедленно привести их в порядок! Немедленно!

Боря Остроух аж захрюкал от удовольствия, да и новички заухмылялись, но на них — плевать. По уму наглеть не стоило, вот только для себя я загадал пойти на обострение ситуации при первой же возможности, поэтому в ответ улыбнулся ничуть не менее мерзко.

— Ты, Федя, говори-говори, да не заговаривайся!

Маленский стиснул кулаки и шагнул вперёд. Думал — ударит, но и мысли не возникло принять защитную стойку, да и сдачи бы давать не стал, утёрся. Накатал бы потом рапорт — и всё, после такого в заместителях командира не удержаться.

Увы, Барчук понимал это не хуже моего и на людях махать руками не решился.

— Я. Тебя. Предупредил, — процедил он, размеренно роняя слова.

— До двадцати четырёх ноль-ноль ты, ефрейтор Маленский, для меня полный ноль, — заявил я и двинулся прочь, на ходу поздоровался с Василем, кивнул Мише Поповичу и вышел за ворота, там только шумно выдохнул и судорожно стиснул кулаки.

Ух! Вот это хватанул адреналина на пустом месте! Вроде, ерунда на постном масле, но не люблю такую нервотрёпку и всё тут. Будто в выгребную яму окунулся. Неприятно.

Я прибавил шаг и очень скоро отыскал магазинчик готового платья. Тут же располагалось ателье, в котором можно было пошить костюм на заказ либо же подогнать по фигуре фабричный. На мою удачу заведение в преддверии празднования Нового года закрыться не успело, иначе остался бы без подходящего наряда: мало того что штаны и поло не годились для нынешней погоды, так ещё просторная вроде бы рубаха стала откровенно узковата в плечах. Из дома, конечно, прислали тёплые вещи, но за исключением шерстяных носков и кальсон с начёсом ничего полезного в посылке не оказалось.

— Да-да, молодой человек… Чем могу помочь? — приободрил меня то ли приказчик, то ли владелец магазина, когда я подошёл к прилавку.

— Я от Василя. Он должен был передать мерки и договориться о подгонке костюма.

На Кордоне ничего подходящего найти не смог, вот и пришлось задействовать связи сослуживца, который, такое впечатление, знал решительно всех. Единственное — без примерок шить костюм я не рискнул и заказал подгонку по размерам готового.

— О! Минуту!

Мне выдали костюм-тройку из тёмно-серой шерсти, кое-где сметанный на живую нитку, который после совсем небольшой подгонки сел так, словно был пошит именно на меня. Широкие штанины, свободный крой пиджака — нигде ничего не давило и не стесняло движений. И не болталось, что тоже немаловажно.

Пиджак и брюки унесли в ателье, и за отгородившей ту часть занавесью немедленно застрекотала швейная машинка. Ну а я прошёлся меж вешалок и выбрал две сорочки — белую и синюю, после спросил:

— Сколько?

Вместо этого услышал в ответ:

— Подтяжки свои или возьмёте у нас?

Точно, подтяжки! Эти брюки нужно было носить с помочами, а у меня не было ни их самих, ни опыта обращения с оными.

— Возьму, да.

— Головной убор?

И вновь я не сразу нашёлся с ответом. Сорить деньгами не хотелось, но моя панама к костюму нисколько не подходила, а о старой гимназистской фуражке и вспоминать не стоило. Не то, всё не то.

— Кепка, пожалуй.

Фуражки я отмёл сразу, в шляпе был бы смешон, а вот кепка должна была придать вид залихватский и отчасти даже хулиганистый. Благо даже выбирать из представленных образцов не пришлось, это сделал продавец, отыскав головной убор, пошитый из материала той же расцветки, что и костюм.

И да — кепка понравилась. Точнее — понравилось, как выгляжу в ней, когда посмотрелся в зеркало.

А вот что не понравилось — это озвученная итоговая сумма. Запросили с меня за всё про всё ни много ни мало триста девяносто пять рублей.

Покривился мысленно, но виду не подал, извлёк из кармана стопку банкнот, отсчитал требуемую сумму. Заодно, договорился о том, чтобы перешили ещё и летние прогулочные штаны с рубахой-поло; внёс пятёрку задатка.

Форму я убрал в вещмешок, вышел на улицу уже в костюме, предварительно убив минут пять на попытки совладать с подтяжками. Справился в итоге с помощью продавца, тот отрегулировал всё как надо, помог стянуть на спине и застегнуть все пуговки на креплениях, а после порекомендовал не пренебрегать жилеткой, дабы случайно не фраппировать видом помочей почтенную публику.

— Советую сразу пошить вторую пару брюк, — сказал он напоследок.

Поблагодарив его за совет, я покинул лавку и двинулся по улочке, параллельной той, на которой располагалась комендатура, чтобы вскоре отыскать комиссионный магазинчик, где в том числе торговали и обувью. Армейские ботинки в сочетании с костюмом смотрелись очень уж топорно, требовалось что-то более изящное и модное, но при этом и функциональное. И не ношенное, точнее — без явных следов износа.

Лавку эту, как и предыдущее заведение, подсказал Василь, на него я и сослался. Хозяин насчёт предпочтений и размера справляться не стал, сразу принялся рыться под прилавком и после недолгой возни выставил на прилавок чёрные полуботинки с закрытой шнуровкой. Вполне классические на вид, но с закруглёнными носками, что отчасти придавало им небрежно-спортивный вид. Только взял их и сразу уловил запах свежей кожи.

Новенькие! Неношеные!

И пусть это были не лакированные туфли или столь обожаемые эпатажными модниками двухцветные корреспонденты, несомненным был и тот факт, что запросят с меня никак не меньше полутора сотен, а я столь серьёзную трату позволить себе, пожалуй, не мог.

— Девяносто за пару, — проскрипел простуженным голосом плюгавый скупщик всего и всея, трубно высморкался в замызганный носовой платок и добавил: — Полуброги, последний писк моды!

Так оно и было. За недельную поездку по железной дороге я успел проглядеть все модные журналы Лии, и там это название встречалось не раз и не два. Обычно в связи с каким-то айлийским принцем.

Но девяносто рублей за пару?

Я придирчиво изучил подошвы и швы, помял кожу, озадаченно взглянул на обувщика.

— Серьёзно?

— Я похож на шутника? — прогундосил тот в ответ. — Так берёшь или нет?

Наверное, стоило поинтересоваться причиной столь подозрительной дешевизны, но я промолчал, решив справиться на этот счёт у Василя. Впрочем, и вот так сразу за деньгами не полез, для начала принялся расшнуровывать собственные ботинки.

— Сначала примерю.

— Примеряй — не примеряй, единственная пара осталась. Специально для тебя придержать попросили.

Оборотистости Василя оставалось только позавидовать, но я заморочить себе голову не дал, переобулся и прошёлся вдоль прилавка. Как это обычно и бывает с новыми ботинками, те немного давили, но пальцы в носки не упирались, да и колодка не ощущалась чрезмерно узкой. Просто новая неразношенная обувь.

Новая!

Дальше я терпение продавца испытывать не стал, и выложил на прилавок девять червонцев, а после стребовал пару газетных листов, в которые завернул свои ботинки, прежде чем уложить их к форме в вещмешок.

Ну, всё — к празднованию нового года готов!

Хотелось петь и танцевать, настроение не портил даже грядущий конфликт с Маленским. Плевать я на него хотел! На всё плевать! Сегодня я встречаю Новый год с Ниной!

Перед поездкой в «СверхДжоуль» пришлось заскочить в казарму, и на этот раз Василь оказался в комнате. Он стоял перед зеркалом и брился, не прекратил избавляться от щетины и при моём появлении, только расплылся в широченной улыбке.

— Ну, Петя, ты и дал! У Барчука разве что дым из ушей не валил!

— Перебесится, — отмахнулся я с показной беспечностью.

Но я точно знал — нет, не перебесится, и мой сосед полагал ровно так же.

— Боря молодым все уши прожужжал, как тебя строить будут, а ты их так обломал.

— Вот меньше всего меня Борины проблемы волнуют.

— А это не Борины проблемы. Учти — Федя этого так не оставит. Иначе молодые бояться перестанут.

Я пожал плечами.

— Поживём — увидим. — Развесил форму и спросил: — А чего на учёбу не в полном составе ходили? Остальные где?

— В полном, как — не в полном? — удивился Василь. — А! Ты просто не писал давно, вот и в курсе, что теперь у нас учебный взвод. «Псы» и Макс — это который с седьмого витка, — теперь заместители командиров в других отделениях. И ещё женское отделение сделали. Там Машка Медник замком.

— Да иди ты! — удивился я. — Она ж тупая!

— Сам удивляюсь! Такое впечатление, она недалёкой просто прикидывалась, — покачал головой мой сосед по комнате. — А ещё поговаривают, перед назначением с кем-то из руководства долгую беседу имела. — И он многозначительно добавил: — О-о-очень долгую. На всю ночь. И теперь не она за Федей бегает, а наоборот.

Я озадаченно хмыкнул, а потом прищёлкнул пальцами.

— Слушай, а почему тебя не назначили?

Сказал и сообразил, что невзначай ткнул в больное место, но Василь пренебрежительно фыркнул.

— Очень надо! У меня другие планы. Заранее говорить ничего не буду, чтоб не сглазить, но киснуть в комендатуре не собираюсь. Есть варианты получше, знаешь ли!

Приставать с расспросами я не стал и указал на ботинки.

— Гляди, какую красоту взял всего за девяносто!

— Транжира!

— Да они полторы сотни точно стоят!

Василь смерил мою обновку оценивающим взглядом и покачал головой.

— Не, им сотня — красная цена.

— Скажешь тоже! Самое меньшее сто двадцать. Я удивляюсь, что мне так дёшево отдали.

— Контрабандные, может? Или размер неходовой? — предположил Василь, отложил бритву и принялся вытирать лицо полотенцем. — Не вникал, честно говоря. Повода не было. Мне мои носить — не переносить.

— Вы в город сейчас? — спросил я.

— Да, но Варька ещё полчаса точно прихорашиваться будет.

— Тогда побегу. С наступающим!

— С наступающим, Петя!

Пока шёл до трамвайной остановки, слегка продрог и в очередной раз пожалел о лётной кожаной куртке. Но не в плаще же на праздник идти! Несерьёзно. Только бы к вечеру ещё сильнее не похолодало, а то так и простыть недолго.

Мелькнула мысль навестить Льва, но уже не успевал по времени, решил ехать прямиком на Народную площадь. Ничего! Ко Льву завтра загляну. До самого вечера буду свободен как ветер, вот и проведаю.

Только подумал о ветре, и тут же студёным порывом до костей пробрало. Ладно хоть ещё трамвай сразу подъехал, заскочил в него и с облегчением перевёл дух. Затем огляделся и решил, что знобит меня то ли с непривычки, то ли и вовсе нервозность сказывается. Из пассажиров в куртках и пальто было лишь несколько человек, в основном все ограничились пиджаками, разве что многие поддели под них пуловеры. Среди прохожих та же картина. Да и барышни красовались в кофтах, жакетах и шерстяных чулках. В плащах — единицы.

Сойдя на привокзальной площади, я первым делом посетил главпочтамт, отбил домой короткую телеграмму и отправил новогоднюю открытку, а ещё сделал почтовый перевод, переслав сто рублей на подарки. Пусть с января снова на курсантское довольствие сяду, серьёзных трат в обозримом будущем не предвиделось, а на развлечения и походы в кафе заначенной сотни надолго хватит, если не шиковать.

Презент Нине? Этим я озаботился заранее и ещё собирался купить букет, но поглядел на расценки в цветочных палатках и заколебался. Опять же — ну куда Нине этот веник? Весь вечер с ними таскаться придётся, а то и до самого утра.

Но так далеко загадывать я не стал, забежал в парикмахерскую, постригся и побрился, а после позволил мастеру пару раз пшикнуть на себя одеколоном. Расплатился, вышел и забрался в кабинку чистильщика обуви. Когда тот надраил мои полуботинки, я встал перед витриной, погляделся на своё отражение и поправил кепку.

Хорош! Нет, действительно — хорош.

Будто и не Пётр Линь это, а какой-нибудь студент. Нина точно оценит.

Я оглянулся на башенку вокзала с часами и обнаружил, что в «СверхДжоуле» уже полчаса как на новогоднее сборище запускают, вот и не стал тянуть, отправился прямиком в клуб.

Взбежал по ступенькам, распахнул дверь и небрежно кивнул вахтёру, но хмурый здоровяк отлип от стены, которую подпирал до того, и загородил дорогу.

— Вход только по студенческим билетам.

— Серж, ты чего? — опешил я. — Это же я! Пётр Линь! Я член клуба!

— Вход только по студенческим билетам! — упрямо повторил вахтёр.

Я порылся по карманам и достал карточку среднего специального энергетического училища, но этот документ здоровяка не устроил.

— Нет студенческого билета — на выход! — отрезал он.

У меня внутри всё так и перевернулось, а от обиды и вселенской несправедливости защипало глаза, но на попятную я идти не собирался.

Ну уж нет! Только не сегодня!

Сейчас я тебе покажу — студенческий билет!

Стыд и замешательство всколыхнулись и пропали, на смену им пришла безрассудная злость. Аж перекрутило всего, до того захотелось по наглой морде вахтёра кулаком приложиться.

— Да ты издеваешься?! — вырвалось у меня.

Я шагнул вперёд, и тогда откуда-то сбоку вынырнул рыжеволосый напарник Сержа.

— Правила — есть правила, — примирительно развёл он руками. — Не мы их устанавливаем.

Злость отступила в момент, будто дурной припадок отпустил. В сложившихся обстоятельствах затевать драку было не лучшей идеей, вот и заставил себя разжать кулаки, спросил:

— А кто? Кто устанавливает правила?

— Председатель клуба.

Я нахмурился, но сразу припомнил имя спортивного старшекурсника с кафедры пиковых нагрузок.

— Яков, да? Он сейчас здесь? Позовите его!

— Всенепременно, — с какой-то очень уж зловещей многозначительностью проронил Серж, распахнул внутреннюю дверь и скрылся в зале.

Я не стал торчать столбом посреди вестибюля, отошёл к гардеробу, опёрся поясницей о его стойку. Не столько желал придать себе невозмутимый вид, сколько в попытке замаскировать дрожь в коленях.

— Что за дела, а? — обратился я к рыжему вахтёру. — Что за нововведения?

Тот ничего не сказал, лишь головой покачал.

Я отвернулся, заглянул в дверь. Насколько удалось разглядеть, столы уже были накрыты, но пока ещё преимущественно пустовали, а немногочисленные посетители толпились у бара.

— Поприветствуем же нашего почётного йога, владыку гроссбухов, повелителя счетов и непревзойдённого жонглёра цифрами, благодаря милости которого нам начисляется стипендия! — донеслось оттуда. — Михаил Прокопьевич сегодня выступит с рассказом о своём путешествии в горный Джунго и поисках истинного источника!

Раздались аплодисменты, и стройный мужчина лет сорока пяти с собранными в косицу волосами, длинными и чёрными, всплеснул руками.

— Ну что вы в самом деле! Ну, какой истинный источник, право слово? — рассмеялся он. — Истинный источник находится внутри каждого из нас, нужно лишь достичь состояния просветления. И для вхождения в сатори вовсе не обязательно годами медитировать в горных храмах. Любой может прийти к этому, главное найти свой путь. Так сказал гуру Махат Атман, а он — великий мудрец. Известно ли вам, что он последовательно проходит реинициации в источниках сверхсилы от самого слабого километрового пятна в Пахарте и стал первым иностранцем, коему оккупационная нихонская администрация дозволила настроиться на захваченную ими аномалию? За его восхождением следит весь мир, и я счастлив сообщить, что и айлийские бюрократы пошли навстречу нашему коллективному прошению!

В этот момент вахтёр привлёк внимание председателя студенческого клуба, и они оба двинулись к выходу из зала.

— Яков, тут какое-то недоразумение… — начал было я, но по выражению лица старшекурсника вмиг понял: никаким недоразумением тут и не пахнет.

— О чём ты? — свысока глянул на меня председатель клуба.

— Меня не пускают.

— У нас студенческий клуб. Он для студентов! — заявил Яков, скрестил на груди руки и поставил вопрос ребром: — Ты — студент?

— Но я же…

— Ты — студент?

Челюсти словно свело, едва сумел выдавить из себя:

— Нет.

— Ну так и чего ты хочешь? Нам тут шпики не нужны!

Меня будто на тридцатиградусном морозе ледяной водой окатили.

— Ты о чём?

Яков презрительно скривился.

— Думал, не узнаем, что ты из комендатуры? Проваливай! А не уйдёшь сам, выставят за дверь силой! У нас частное заведение!

На виске часто-часто забилась жилка, в глазах потемнело, захотелось заорать в голос и со всего маху приложиться кулаком по наглой холёной роже. Но — сдержался. Взял паузу, мысленно досчитал до пяти, потом сказал:

— Передай Нине, жду её на улице.

— Передать?

В голосе председателя клуба так и сквозила издёвка, и вновь накатил приступ бешенства, и вновь удержался, не сорвался на крик.

— Передай, и у меня не будет повода возвращаться.

Яков задумался, потом кивнул.

— Хорошо! А теперь убирайся!

Серж наметил движение вперёд, и я не сдвинулся с места, мрачно уставился на него. Не дождался от вахтёра решительных действий и вышел на улицу, мягко притворив за собой дверь. На деле хотелось долбануть ею со всей дури, но решил не терять лица.

А в голове в такт лихорадочному сердцебиению стучало: «шпик! шпик! шпик!»

Я — шпик! И все об этом знают!

Но — откуда? Я ведь с августа в комендатуре не числюсь! Что за ерунда?!

Далеко я уходить не стал, плюхнулся на ближайшую скамейку, пристально уставился на вход в клуб. Изо рта облачками пара вырывалось дыхание, но холодно мне не было. В воздухе невесомые снежинки кружатся, а мне — жарко. И душно. Дышу и никак надышаться не могу.

Нина! Нина тоже знает!

От этой мысли во рту стало кисло, аж зубами скрипнул.

Дерьмо! Вот же дерьмо! Она выйдет вообще?

Усомнился в этом, но — вышла. Нина порывисто сбежала с крыльца, и я вскочил с лавочки, поспешил её навстречу, но только протянул руку, и студентка резко отпрянула.

— Не трогай меня!

Я замер на месте, пересилил себя и спросил:

— Нина, да что такое?

— Сам будто не знаешь! — чуть ли не выкрикнула девчонка, тушь которой потекла и размазалась от слёз. — Ты меня обманул! Выставил полной дурой!

— Ты о чём вообще?

— Ты из комендатуры!

— Я — не из комендатуры, — ответил я полуправдой и поспешно добавил: — Нет, постой! Да не из комендатуры я, честно! И тебе я не врал! Я действительно учусь в энергетическом училище. Но ещё — мотоциклист.

— В корпусе! — обвиняюще произнесла Нина.

Тут уж отпираться было бессмысленно, пришлось признать.

— Ну да.

— И ничего мне не сказал!

— Да просто речи не заходило. Слушай, я ведь ничего не скрывал — даже на мотоцикле приезжал. Помнишь?

— Но ты и не рассказал правды! — отрезала студентка. — Теперь все считают, что я обо всём знала и покрывала тебя!

Я ощутил иррациональное раздражение и едва не наговорил в ответ грубостей, каким-то чудом сдержался и со вздохом спросил:

— В чём покрывала? Служба в корпусе — это преступление? Ну, извини — не знал!

— Служить — не преступление. А вот скрывать это — подло! Теперь все считают тебя шпиком, а меня пособницей!

— Глупости какие! Тебе не плевать, кто что думает?

— Нет, не плевать! Видеть тебя больше не желаю!

Нина развернулась и убежала в клуб, а я немного ещё постоял перед его крыльцом, затем вернулся к скамейке, уселся на неё и откинулся на спинку. Расстроился ужасно. Такие планы на этот вечер были — и всё псу под хвост отправилось. Нинку ещё расстроил, испортил ей праздник.

Я сунул руку во внутренний карман, смял цветастую упаковочную бумагу и отправил её в урну, следом выкинул и картонную коробочку. В руке остался зажат стеклянный шарик величиной со сливу, за толстыми стенками которого подрагивала капля чувствительной к сверхэнергии грязи. Зажав безделушку в кулаке, я начал набирать потенциал и сразу ощутил, как шар едва заметно дрогнул и принялся выворачиваться из пальцев. Тогда усилил хватку и начал бездумно крутить кистью. Стекло нагрелось, от него начало распространяться приятное тепло — для медитации лучше и не придумаешь.

Такие вот сувениры из отработанной субстанции изготавливала в госпитале троица аспирантов, мне по знакомству они уступили пару шариков за полцены. Хотел подарить один Нинке, и вот оно как получилось.

И всё же — какая тварь сдала? Как же так вышло, а?

Не знаю, сколько времени провёл, погрузившись в лёгкий транс, очнуться заставил хлопок по плечу.

— Пьер, дружище! А ты чего внутрь не заходишь?

— О, Карл! Привет! — Я поднялся на ноги, ответил на рукопожатие и указал на клуб. — Иди, там расскажут.

— С Нинет, что ли, поссорились?

— И это тоже, — подтвердил я и уселся обратно на скамейку.

— Ты сегодня такой загадочный! — хохотнул Карл и попросил: — Не уходи никуда только, я сейчас Мэри заберу и выйду.

Мне было всё равно, но всё же уточнил:

— И куда собрались?

— У нас на военной кафедре своё сборище, — поведал мне Карл и двинулся в сторону клуба.

Я откинулся на спинку скамейки и сунул руки в карманы пиджака. Сам не знаю, почему восвояси не убрался. Некуда идти, наверное, просто было. Некуда и незачем. Такая тоска навалилась — хоть волком вой. Да и взвыл бы, просто не решился напоказ чувства выставлять.

Плохо. Всё было очень и очень плохо.

И ведь даже не в поручении Георгия Ивановича и Альберта Павловича дело, тому поручению сто лет в обед, актуальность давно на нуле. Просто с Ниной нехорошо получилось. Я ведь…

А, к чёрту! Что — я? Люблю её? Ну, наверное. Очень уж тошно на душе. Небезразлична она мне была совершенно точно. Хотя, положа руку на сердце, больше об упущенных возможностях жалею. Ждал ведь этих праздников. Так ждал! И Нину расстроил. Одно к одному подобралось, того и гляди, слёзы на глаза навернутся.

Но — нет, не навернулись. Для этого я был слишком зол. И на себя, и на ту сволочь, что заложила меня студентам. Узнаю кто — удавлю! Собственными руками придушу гада!

Пальцы сжались в кулаки, но я тут же обуздал эмоции и заставил себя расслабиться.

Ну, придушу и толку? Это уже ничего не исправит и не изменит.

Зараза!

В этот момент из клуба вышел Карл, уселся рядом, глянул с интересом.

— Пьер, ты и вправду в комендатуре служишь?

Врать и недоговаривать я не стал, молча достал из внутреннего кармана служебное удостоверение с вытисненным изображением схемы атома и аббревиатурой «ОНКОР», раскрыл его и протянул студенту. Здоровяк озадаченно хмыкнул.

— Автобронетанковый дивизион? Пьер, ты танкист?

Я фыркнул и забрал удостоверение.

— Мотоциклист. Я же говорил…

— Не-а, не говорил, — передёрнул мощными плечами Карл. — Чего молчал-то?

— Да повода не было.

Карл вздохнул.

— Это ты дал маху. Нинет в истерике бьётся, все вокруг неё хлопочут, Мэри тоже утешать осталась. И на меня ещё наорала. Отстань, говорит. Не могу, говорит, подругу в таком состоянии бросить.

— Ну, извини.

Здоровяк хлопнул меня по плечу мясистой ладонью.

— Ладно, хватит киснуть! Идём!

Я недоумённо вскинул голову.

— Куда?

— Говорю же: у актива военной кафедры своё собрание. Я хотел Мэри с собой взять, она не пойдёт, место освободилось.

— Ты серьёзно?

— Нет, ёлки, шучу! — разозлился Карл ухватил меня за плечо и легко вздёрнул с лавочки, после перчатками сбил нападавшие на плечи снежинки. — Пьер, на военной кафедре ни снобов, ни пацифистов не держат. Какие могут быть предрассудки, если почти все на службу в корпус после выпуска поступят? Вот с Нинет у тебя промашка вышла. Она к общественному мнению прислушивается. Ей надо было сразу обо всё рассказать, а так разобидится надолго.

Студент натянул перчатки и потянул меня от клуба.

— Идём, сегодня тут точно ловить нечего. Завтра с ней поговоришь.

И я сдался, пошёл с Карлом неведомо куда, а на ходу подумал, что совсем упустил из виду перчатки. Надо было купить.

Стемнело, но темноту на бульваре разгонял свет уличных фонарей. У распахнутых дверей питейных заведений курили и смеялись весёлые компании, прогуливались парочки, кто-то спешил по делам, кто-то пританцовывал на морозце в ожидании своей второй половины. С лёгким цокотом подков по брусчатке нас обогнали два конных полицейских, навстречу прокатил вездеход ОНКОР.

Наверное, именно вид коллег и заставил вспомнить о благоразумии и пройти мимо клуба «Корона и скипетр», а не вывернуть из мостовой булыжник и не засадить им в окно этого прибежища реваншистов. Будто нарочно именно в этот момент у крыльца остановился сверкавший в свете электрических ламп затейливой решёткой радиатора и свежей полировкой автомобиль с плавными изгибами крыльев. Вахтёр в ливрее с золотым позументом вмиг оказался рядом и распахнул заднюю дверцу, позволяя выбраться наружу расфуфыренным барышням в меховых накидках и манто.

Так и захотелось подкараулить здешних монархистов и от души им навалять!

Но дурь, конечно. Пусть у самого на душе кошки скребут, последнее дело другим праздник портить, отчасти даже подло как-то. Да и проблем потом не оберёшься. А у меня собственных вагон и маленькая тележка. Мне ещё с Федей бодаться…

Я тяжело вздохнул, и Карл указал на узкий проход между выстроенными чуть ли не впритык друг к другу каменными особняками. Мы прошли в тёмный двор-колодец, и студент первым начал подниматься по боковой лестнице. Я поспешил следом, а на площадке второго этажа поёжился и заметил:

— Не слишком похоже на клуб. Больше на притон.

Карл басовито рассмеялся.

— Не в бровь, а в глаз! Тут одно время опиумная курильня была, а когда её накрыли, помещение конфисковали и передали институту.

Он как-то затейливо постучал, и с минуту ничего не происходило, даже пришлось повторить условный сигнал. Тогда сначала сдвинулась в сторону железная пластина, закрывавшая до того смотровую щель, а следом лязгнул засов. Карл распахнул дверь и хлопком по спине направил меня внутрь.

— Проходи, Пьер. Будь как дома!

Я переступил через порог, кивнул то ли вахтёру, то ли выполнявшему роль привратника буфетчику, и узким коридором прошёл в просторную комнату с полудюжиной столов и баром с батареей бутылок. Разделённое на квадраты деревянными рейками окно выходило во двор, и через него света внутрь много не проникало даже днём, сейчас же были включены все бра до одного.

В дальнем углу стояла украшенная гирляндами ёлка, там же за столом разместилась компания студентов, и Карл помахал им рукой.

— Привет-привет! — Но подходить не стал и потянул меня к буфету. — Коньяк. Два по пятьдесят! — объявил он вернувшемуся от входной двери мужчине лет сорока на вид в рабочих ботинках, штанах с накладными карманами и свитере грубой вязки.

К слову, мой спутник и сам обошёлся в этот раз без сорочки, предпочтя ей чёрную водолазку с высоким воротником под горло.

«Ещё одна вещь, приобретением которой стоит озаботиться в самое ближайшее время. Так и так по кафе теперь водить некого, смысла нет накопительством заниматься, — решил я и сразу подумал: — Хотя, быть может, ещё обойдётся? Помиримся?»

Буфетчик поглядел на меня, затем на студента, после указал на батарею бутылок.

— Выбирайте!

Пожалуй, впервые на моей памяти Карл смутился и заколебался, начал стягивать перчатки, не спеша отвечать.

— Самый дешёвый, — пришёл я ему на помощь.

— Трёхзвёздочный, — перефразировал Карл моё пожелание, и буфетчик выставил перед нами две пузатых рюмки-переростка, после откупорил новую поллитровую бутылку, набулькал в мерный стаканчик порцию коньяка, перелил и повторил процедуру второй раз.

Мой спутник взял рюмку, я последовал его примеру, и мы чокнулись. Ну а дальше я в несколько длинных глотков влил в себя обжёгший глотку жидким огнём напиток, шумно выдохнул и передвинул бокал буфетчику.

— Повторите, пожалуйста!

В желудке разгорелось пламя, ударило в голову, растеклось по организму волной тепла. Ничуть не опьянел, просто отступил холод, разом перестало ломить замёрзшие пальцы. Прежде пробовать коньяк не доводилось, и я решил, что он куда приятней водки, коей отпаивали меня в госпитале после первого резонанса.

Карл выпил едва ли треть своей порции и снисходительно заметил:

— Пьер, это же коньяк! Его не хлещут залпом, его смакуют!

— Не после часа на холодном ветру! — отрезал я и полез в карман за деньгами. — Какой взнос?

— Стол — четырнадцать рублей, — объявил буфетчик. — Напитки оплачиваются отдельно.

Я отсчитал три пятёрки и указал на бутылку.

— А бутылка коньяка?

— Пятнадцать рублей двадцать копеек.

Карл встрепенулся и вытащил бумажник, но я ничего и слушать не стал, заменил одну из пятёрок двумя червонцами, смахнул в ладонь выложенную в блюдечко сдачу и без пересчёта ссыпал мелочь в боковой карман. Затем с бутылкой в одной руке и пустой рюмкой в другой двинулся к окну, подоконник которого переделали в длинную стойку; там стояли стулья на высоких ножках и пепельницы.

Пока я располагался на новом месте, подошёл Карл, принёс блюдо с сэндвичами.

— Закусывай, а то развезёт, и до горячего не дотянешь.

— А как же — смаковать?

Здоровяк снял с бритой макушки шляпу, кинул её на подоконник и рассмеялся.

— Одно другому не мешает.

Я плеснул себе коньяка, но залпом пить не стал, лишь пригубил, поморщился и взял с тарелки бутерброд с сыром и ветчиной. Откусил, прожевал и спросил:

— Думаешь, отойдёт?

Карл сразу понял подоплёку вопроса и развёл руками.

— Чужая душа — потёмки, а женская так и подавно. Моя отходчивая, из кровавой Мэри в лапочку Мишель и за полчаса обернуться может. А вот Нинет… Не знаю. Но сегодня тебе там ловить нечего. Научный факт! — Он помолчал, затем добавил: — Да не убивайся ты так. Ещё помиритесь!

Я кивнул и взял рюмку.

— Твоё здоровье.

Мы чокнулись и выпили, точнее — слегка пригубили. Пусть и хотелось забыться, напиваться я не собирался. Ни к чему хорошему это привести не могло. Плавали — знаем.

Посидели так ещё немного, а когда буфетчик в очередной раз отлучился на стук, в бар вошли Николай и Тамара. Русоволосая студентка сразу отправилась в дамскую комнату, а паренёк с чуть искривлённым после пропущенного в августе удара носом присоединился к нам.

— Ну ты, Петя, и устроил переполох в благородном семействе! — усмехнулся он, пожимая мне руку. — Нинка в слезах, девчонки вокруг неё хоровод водят, утешают.

Я досадливо поморщился и указал на буфет.

— Бери рюмку.

— Не! — отказался студент и усмехнулся. — У меня на ночь другие планы.

Карл легонько стукнул своей рюмкой мою, глотнул коньяка и спросил:

— Коль, что там говорят-то вообще?

Николай вновь усмехнулся.

— Да просто не повезло тебе, Петь. Явно не твой день.

— Это как? — удивился я.

— Ингу Снегирь знаешь?

— Ингу? Знаю. Она тут при чём?

Студент потёр озябшими ладонями друг об дружку, с сомнением поглядел на початую бутылку коньяка, но за рюмкой не пошёл, вместо этого пояснил:

— Ингу сегодня какой-то вояка искал. Заявился в клуб при полном параде, ну его и завернули на входе. Он скандал устроил, говорит: «у вас даже комендантские среди завсегдатаев». Так слово за слово твоя фамилия и всплыла.

— Сука, — коротко выдохнул я и выпил.

Сука и есть. Аркаша — гад. Это ж надо было так подгадить!

Специально бы постарался — не смог! Или он специально? Ах ты ж…

— Только Петя не из комендатуры, — поправил Карл приятеля. — Петя у нас танкист.

— Серьёзно? — удивился Николай.

— Мотоциклист, — сказал я, вновь наполняя рюмку. — Кого прикажут, того и вожу.

— Точно! Ты же летом на мотоцикле приезжал! Нинка потом ещё от восторга пищала, когда ты её прокатил.

Я тяжело вздохнул, и Карл поспешил перевести разговор на другую тему:

— А Жан где?

— В «СверхДжоуле» остался, подкаблучник, — сообщил нам Николай, заметил вернувшуюся в зал Тамару и поспешил к девушке.

Карл с усмешкой посмотрел ему вслед и пихнул меня в бок.

— Погляди на наш переходящий приз.

— Это ты о чём? — не понял я.

— Не о чём, а о ком. О Тамаре. Водится за ней привычка парней у подруг отбивать. А потом глазами хлопает и невинность изображает: «Ой, я просто его проверить хотела». И знаешь, что самое интересно? Все думают, что она на передок слаба, а я никого не знаю, кто бы её в койку завалил. Только дразнит. Имей в виду — с тобой точно заигрывать станет.

Тамара дурнушкой отнюдь не была, привлекала внимание высоким ростом и округлыми формами без малейшего намёка на полноту, но сегодня мне было не до неё и без такого рода предупреждений. В любом случае эту новогоднюю ночь я всерьёз вознамерился провести в компании бутылки коньяка и самой что ни на есть чёрной меланхолии.

Постепенно бар заполнился студентами, и Карл отошёл переговорить со знакомыми, а я так и остался сидеть у окна. Время от времени прикладывался к рюмке, но не столько пил, сколько смачивал губы и вдыхал резковатый коньячный аромат. С выпивкой решил повременить до горячего, а поскольку сэндвичи мы умяли до последней крошки, взял тарелку и подошёл к стойке.

Там в ожидании коктейлей болтали две старшекурсницы, взгляд сам собой скользнул по их стройным ножкам в шёлковых чулках.

— Слышала, Ульяна с пиковых нагрузок залетела? — спросила вдруг рыженькая студентка у подружки.

— Да ты что? — ахнула та. — Наша восходящая звёздочка и так окарала? Она совсем ку-ку, что ли? Или по любви?

— В том-то и дело, что нет! Помнишь, на пароходике сезон закрывали? Её с шампанского развезло, проснулась в одной из кают с задранной юбкой. Понадеялась, что обойдётся, да не тут-то было!

— То есть, даже не помнит, с кем переспала?

Тут барышням выдали два бокала с ядовито-зелёным содержимым и соломенными трубочками, они отошли, и окончание истории я не расслышал, но вольность нравов в студенческой среде отметить не преминул. А вот Нина не такая.

«Знаешь, Петя, я почти готова тебе отдаться!»

При воспоминании о той поездке аж передёрнуло всего. Дурак! Какой же я дурак!

— Ещё коньяка? — с понимающей улыбкой поинтересовался буфетчик.

— А есть что-нибудь существенней бутербродов? — справился я. — Или только горячего ждать? И стакан воды с газом, если можно.

Газировку я выдул одним махом, расплатился и с тарелкой мясной нарезки вернулся к окну. Выпил, закусил и оглядел суетившихся студентов, будто бы даже свысока.

У человека горе, а они… Захотелось, чтобы кто-нибудь рассказал Нине, как я страдал из-за неё всю новогоднюю ночь, но Тамара могла лишь насочинять небылиц, а остальным не было до меня ровным счётом никакого дела. Глупо страдать вот так — напоказ, но я же не напоказ, мне и в самом деле тошно…

Тогда ушёл в туалет и умылся, а после долго стоял и гляделся в зеркало над раковиной.

Ну что с тобой не так, а?

Ни инициацию нормально пройти, ни с девушкой сойтись не можешь. Всех достоинств — не убили пока ещё.

Я обдумал эту мысль и кивнул. Не убили — это плюс. Это хорошо.

А ещё понял, что вовсе не трезв как стёклышко, а уже изрядно пьян, ибо в трезвом состоянии об августовских событиях старался не вспоминать. И окончательно убедился в собственном не вполне адекватном состоянии, когда столкнулся в зале с Ингой и не ограничился обычным приветствием, а ещё и сказал:

— Тебя Аркаша искал.

Сопровождавший мою бывшую одноклассницу молодой человек лет двадцати пяти — высокий, плечистый и светловолосый, снял берет с коротко — едва не по-уставному подстриженных светлых волос и с интересом поглядел на меня, а вот Инга лишь плечом повела.

— Я ему всё уже написала! — заявила она.

— Лучше бы при личной встрече сказала.

Инга уставилась на меня во все глаза.

— Наши отношения, Петя, тебя совершено не касаются!

— Не касаются, — признал я, — но коснулись.

Ничего больше говорить не стал, всё же не настолько был пьян, и вернулся к столу. На дальнем конце стойки-подоконника расположились Николай и Тамара, а вот Карла видно не было. Я налил и выпил.

Задумался об Инге и Нине. По первой я сходил с ума два года, со второй и встречался-то всего от силы раз пять. Ингу выкинул из головы в один момент, так чего же сейчас всего ломает? Быть может, просто первый раз отвергнутым оказался? Может, и нет никакой любви, одно только уязвлённое самолюбие? Обида? Злость?

Но нет — на Нину я не злился. Злился на себя, злился на Аркашу. На Нину — нет. Было только очень-очень стыдно. Будто подвёл девчонку. Или действительно подвёл?

О-хо-хо…

Подошёл Карл, толкнул в плечо Николая.

— Вениамин Мельник пришёл!

— Видел, ага, — отмахнулся Коля, которого куда больше занимала спутница, а не какой-то там Мельник.

Тогда Карл взгромоздился на стул по соседству и пихнул в бок уже меня.

— Гляди, Пьер, — указал он на спутника Инги. — Это аспирант с нашей кафедры. Он полгода добровольцем на гражданской войне в Домании на стороне республиканцев сражался. Недавно только вернулся. Представляешь?

Полгода? Сказать по правде, полгода назад заявление об отъезде на войну произвело бы на меня несравненно больший эффект, а сейчас подивился скорее тому, как аспирант сразу после возвращения умудрился свести столь близкое знакомство с Ингой. Или же дело обстояло с точностью до наоборот, и это она проявила инициативу в общении с местной знаменитостью? Как знать…

— Круто.

— С ним ещё Тарас Пникота и Касатон Стройнович ездили, но их не вижу пока, — поведал мне Карл и указал на бутылку. — Ну, наливай!

Под мясную нарезку мы выпили ещё по рюмке, а потом начали накрывать на столы и разносить горячее. Хозяин заведения предпочёл накормить студентов пораньше, дабы публику не развезло раньше времени после употребления горячительных напитков натощак.

— Да не переживай ты так, Пьер! — придвинулся ко мне чуток захмелевший Карл. — Всё образуется. А хочешь, с девчонками с нашей кафедры познакомлю? Клин клином вышибается! Научный факт!

Я покачал головой.

— Ты не понимаешь, Карл! Как всякому тонко чувствующему человеку сегодня мне полагается испытывать нестерпимые моральные терзания! Да и как потом с Ниной мириться, скажи?

— Молодец! Позитивный настрой — это правильно!

Где он углядел таковой настрой, было решительно непонятно, но ничего на этот счёт говорить не стал, поковырялся вилкой в тарелке и взял себя в руки, доел всю поджарку. Аппетита не было, но не оставлять же?

Завели граммофон, заиграло танго «Магнолия», и молодые люди начали приглашать барышень, а мне на колени вдруг уселась Тамара. Студентка почти не уступала ростом, да ещё закинула руки на плечи, так что её декольте замаячило прямо перед лицом, и посмотреть там было на что.

— Потанцуем, Петя? — предложила Тамара и шепнула на ухо: — Или займёмся чем-нибудь более приятным?

В другой раз от смущения бы сквозь землю провалился, а сейчас ухватил девушку за талию и ссадил её с колен на соседний стул.

— Ах, Тамара, моё сердце разбито! Сегодня мне не до танцев.

Студентка фыркнула, вскочила и протянула руку Николаю. Тот кинул на меня взгляд, как показалось, преисполненный искренней благодарности, и повёл барышню танцевать. А я подумал-подумал, да и перебрался обратно к стойке у окна. Там развернулся на стуле и принялся следить за студентами, пытаясь подметить различия с публикой, собиравшейся в «СверхДжоуле».

Особо в этом не преуспел, разве что костюмы и наряды чуть менее дорогими и модными показались, да ещё — никаких значков с номерами витков и румбов, вообще ничего, кроме символики РИИФС. Даже Карл свой с циферками «7/17» носить перестал.

Что — разумно. Иначе все и вся будут знать твой потолок, а это нехорошо, пусть даже ты прошёл инициацию на золотом румбе.

Я похвалил сам себя за рассудительность и выпил, затем предложил промочить горло подошедшему Карлу, и тот не отказался, но сразу потянул меня за собой.

— Идём, покурим!

— Я не курю! И ты ведь тоже, нет?

— Значит, просто освежимся.

Загорелся идеей подышать свежим воздухом Карл точно неспроста, и я отпираться не стал, плеснул в рюмку коньяка и отправился вслед за ним.

Воздух и в самом деле оказался… свежим — аж до нутра морозцем пробрало. Ещё и ветерок по двору позёмку крутил и фонарь над головой раскачивал. Тень-свет, тень-свет, тень-свет. Дымивших на лестничной площадке курильщиков так сразу и не разглядел, понял только, что это не студенты. Старше и крепче. Взрослей.

— Иван, Тарас, Касатон, — представил их Карл, после указал на меня: — Это Пётр, он в корпусе мотоциклистом служит.

Ага! Аспиранты-добровольцы с непривычными слуху фамилиями! Тарас и Касатон — это Пникота и Стройнович. Первый — кряжистый и русоволосый; второй — ростом с меня и чернявый с узкой полоской усов над верхней губой.

Третий? Третий — непонятный. Он и не Мельник, того — Вениамином кличут, я точно запомнил, и стоит чуть дальше, свет от фонаря самое большее до середины груди поднимается, только и видно, как уголёк папиросы посверкивает.

— Мотоциклист? — переспросил Касатон Стройнович. — Здесь, в городе служишь?

— Перевели с Кордона, — подтвердил я.

— Ого! — присвистнул Тарас Пникота. — И как там служба? Постреливают?

После того прискорбного случая с Валей я зарёкся трепать языком и постарался создать в голове чулан для хранения воспоминаний, которыми не стоило делиться ни с кем, в каком бы состоянии ни находился; трезвый или пьяный — неважно. И поскольку о работе распространяться определённо не стоило, сейчас даже мысли не возникло развлечь аспирантов историями из своего недавнего прошлого.

Я приложился к рюмке, затем нарочито медленно повёл рукой с ней влево-вправо.

— Туда-сюда, — сказал я. — Туда-сюда. Вот так я и катался до Эпицентра и обратно. Иногда до Новинска, но это реже.

— Просто по трассе? — озадаченно уточнил Касатон. — А разведка местности, облавы, задержания?

Тут даже придумывать ничего не пришлось, воспользовался стародавним советом Фомы.

— Я — стажёр. У меня всей службы пара часов в день было, а в остальное время — обучение и тренировки.

— А-а-а! — разочарованно протянул Тарас. — Понятно.

А вот Иван пыхнул из темноты дымом и поинтересовался:

— А как вообще там обстановка? Слышал, недавно мотоцикл на мине подорвался.

О том случае нам настоятельно рекомендовали не распространяться, и я не стал ни подтверждать факт взрыва, ни опровергать его. Но и отмалчиваться не хотелось, очень уж кислыми стали физиономии аспирантов. Не иначе, Карл успел чего-то обо мне наплести.

— Ситуация стабильная, — заявил я, поёжился и отпил коньяка. — Хотя, если старослужащих послушать, они браконьеров, чёрных старателей и нарушителей каждый день десятками задерживают. В Новинске столько народу нет, сколько они диверсантов обезвредили. Мы за всё время пару беспризорников с грузовиков сняли, да раз под обстрел попали.

— Ого! — удивился Карл. — Это кто вас так?

— Понятия не имею, — сказал я ради разнообразия чистую правду. — Из кустов пальнули дробью и отошли. Может, браконьеры. Не знаю. А! Ещё раз мы от медведя драпали!

И вот изрядно приукрашенная история об аномалии и обитавшей там зверюге определённое впечатление на аспирантов произвела. Они поделились байками о своей поездке в Доманию, и в итоге после возвращения в бар, мы с Карлом перебрались за их стол. Я прихватил с собой остатки коньяка, да у них и своя выпивка была, а ещё в полночь под сигналы точного времени мне всучили бокал игристого вина, и опьянение накатило как-то вдруг.

О чём толком говорили дальше — не помню, всё общение — урывками. Но в чём уверен на все сто, так это в том, что лишнего я не сболтнул, даже когда Вениамин Мельник завёл разговор о поездке на гражданскую войну.

— Мятежникам в открытую помогают танилийские фашисты и неофициально, но очень активно — национал-социалисты Оксона, — заявил он. — Они не только получают опыт и обкатывают технику, но и разрабатывают новые средства поражения операторов. Вот! — Аспирант выставил перед собой странный патрон с пулей обычного винтовочного калибра и длинной толстой гильзой, показавшейся непропорционально большой. — Это патрон семь — девяносто два на девяносто четыре. Удельная энергия — двадцать килоджоулей на квадратный сантиметр, что больше, чем у любых наших противотанковых ружей!

Все заохали, а я заметил:

— Чем гасить кинетическую энергию, проще такую пулю взорвать.

Мельник глянул на меня с усмешкой.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы пули взрывали?

Я — видел, но вовремя прикусил язык и приложился к рюмке с коньяком. Хотел даже снова перебраться из-за стола к окну, да сначала Карл в разговор втянул, а потом и другие темы для обсуждения появились, так до утра и протрепались о политике, оружии и бог весть о чём ещё.

Ну, и к рюмке с коньяком прикладывался, не без этого, и был определённо нетрезв, поэтому, когда под утро Вениамин Мельник взял гитару и начал петь романсы, перемежая их куда более быстрыми песнями на непонятном языке, мне его исполнение даже понравилось.

Ну а затем Карл потянул на выход со словами:

— Шесть утра, Петя! Сейчас наши из «СверхДжоуля» расходиться начнут.

Сколько выпил за ночь — не знаю, только при этих словах в голове разом прояснилось, а внутри всё так и заныло в ожидании неприятного разговора с Ниной. Но слабину не дал, поднялся со стула, помахал всем на прощание, потопал вслед за товарищем.

Вышел на улицу и едва по лесенке вниз не скатился — после тёплого прокуренного бара морозный воздух ударил в нос ничуть не слабей прямого в голову. Ноздри защипало, на глазах выступили слёзы. Я откашлялся, нацепил кепку и поспешил за товарищем.

Мы вышли на бульвар и двинулись к студенческому клубу. Карл шагал уверенно и ровно, а вот моя походка твёрдостью не отличалась. Пусть из стороны в сторону и не шатало, да и ноги не заплетались, но для удержания себя в вертикальном положении приходилось прилагать постоянные усилия. И чем дальше — тем больше.

Ёлки! Да мне просто не хотелось идти в клуб!

Поймал себя на этой мысли и, устыдившись собственного малодушия, решительно двинулся дальше, нагнал Карла и постарался больше от него не отставать.

Приоритеты! Есть в моих приоритетах Нина? Есть! Ну и чего раскис тогда? Иди и помирись! Подумаешь, о службе в корпусе не сказал! Тоже мне проблема! Было бы из-за чего обижаться! Раздули из мухи слона!

Карл скрылся в клубе, ну а я опускаться на скамейку не стал, предпочёл походить туда-сюда. И не так холодно, и нервную дрожь худо-бедно унял.

Ну а потом из «СверхДжоуля» вывалилась компания барышень в сопровождении нескольких знакомых студентов, Карл и Маша, а ещё — Нина. Думал, придётся бежать за девчонкой и просить выслушать, но та столь решительно двинулась навстречу, что как-то даже не по себе от такой целеустремлённости сделалось.

— Петя! — обратилась ко мне Нина, глаза которой показались покрасневшими и припухшими от слёз. — Между нами всё кончено. Больше я с тобой общаться не намерена.

— Да ты чего?! — обомлел я. — Это из-за моей службы в корпусе?

— Нет, — строго ответила девушка. — Это из-за того, что я узнала об этом не от тебя. Да, ты не соврал, но ты и не сказал правды. О чём ещё ты умолчал? Как я могу тебе теперь доверять? Не могу. А какое может быть общение без доверия?

— Да перестань!

Я потянулся к Нине, и это стало ошибкой. Та отпрянула, потребовала:

— Не прикасайся! — и поспешила прочь.

Карл двинулся было ко мне, но его удержала Маша, и я махнул рукой.

— Иди!

Сам добрёл до лавочки, плюхнулся на неё и зажал лицо в ладонях.

Ну и что теперь делать? Бежать и умолять? Становиться на колени и признаваться в любви? Клясться больше ни о чём не умалчивать?

А это реально вообще? Люблю я её? Буду абсолютно откровенен всегда и во всём?

Насчёт первого момента скорее склонялся к положительному ответу — очень уж тошно было, а насчёт второго — чёрта с два стану без утайки обо всём рассказывать. Проклятье, да я иной раз сам себя обманул бы, если б только такая возможность выдалась!

И какой тогда во всём этом смысл? Унижаться в любом случае не собираюсь, но вот, допустим, куплю завтра букет роз и вымолю прощение, всё вернётся на круги своя, только надолго ли? Как скоро меня снова поймают на вранье? И самое главное — мне-то самому приятно будет находиться с человеком, зная, что не просто недоговариваю ему о каких-то вещах, но пообещал не умалчивать ни о чём и не сдержал слова? И так изо дня в день, изо дня в день…

Не проще ли отпустить ситуацию и дать утихнуть страстям? Найду Нину не в это воскресенье, так в следующее, тогда и поговорим.

Наверное, я вполне отдавал себе отчёт, что не найду и не поговорим, и всё это было лишь самоуспокоением, ну да и неважно. Поживём-увидим.

Под пиджак забрался холодный ветерок, я поднялся с лавочки и двинулся в сторону безымянного бара, в надежде, что сумею воспроизвести условный стук и меня пустят внутрь. Пить уже не хотелось, но и возвращаться в расположение не имелось ни малейшего желания. А для всего остального было слишком рано: гуляки уже начали расходиться из ресторанов, и работавшие ночь напролёт питейные заведения готовились закрыться, а до открытия прочих оставалось никак не меньше двух-трёх часов.

У «Скипетра и короны» стояла малолитражка, не шедшая ни в какое сравнение с виденным мной здесь вчера роскошным авто, но я всё же скользнул по ней взглядом, уже привычно запомнив регистрационный номер.

— Чего пялишься, быдло? — послышалось от входа в клуб.

Остановился. Обернулся.

На крыльце курила парочка монархистов с посверкивавшими на лацканах модных пиджаков старорежимными серебряными орлами. Тот, что меня окликнул, был невысоким и не полным, скорее — просто рыхлым. Его приятель выглядел куда внушительней и спортивней, но тоже крепостью сложения не поражал. Вот так навскидку — средний вес.

— Чего вылупился? Проваливай! — это выдал уже именно он.

Я бы и прежде не упустил повода подраться с реваншистами, сегодня же воспринял такую возможность даром небес, поманил двумя пальцами грубиянов к себе.

Молодой человек спортивной наружности мигом выкинул окурок в урну и сбежал с крыльца, рыхлый последовал за ним, но драки не случилось. Из распахнувшейся двери на улицу вышли две расфуфыренных барышни, и стройная девица в меховой накидке со смешком сказала:

— Не горячись, Анатоль, а то он тебя арестует!

Сначала знакомым показался странный тягучий акцент и манера проглатывать окончания слов, затем присмотрелся и припомнил саму барышню — весьма симпатичную и даже красивую, если только не брать в расчёт челюсть, делавшую лицо слишком уж вытянутым. Не совсем лошадиным, но ассоциации возникали именно такие.

Да это та самая штучка, которую как-то доставил на мотоцикле к Эпицентру!

Как же её звали…

Анатоль озадаченно оглянулся и осведомился:

— Это как?

— Он из корпуса! — пояснила девица, тут-то я и вспомнил её имя-отчество.

Юлия Сергеевна! Врач называл её именно так!

Вроде — пустяк, но я не собирался упускать шанс расплющить пару реваншистских носов, и хоть ясность мысли оставляла желать лучшего — или же именно по этой причине? — легко нашёл, как обернуть новое знание в свою пользу.

— Юлия Сергеевна! — расплылся я в широченной улыбке. — Неужели те пятнадцать минут, что вы стискивали меня в своих объятиях, так запали в память?

Думал, дёрнется Анатоль и приготовился уклониться, но спортсмена опередил рыхлый молодой человек.

— Подлец! — выкрикнул он и ринулся на меня с кулаками до того неумело, что я даже растерялся и не ударил, а просто отступил в сторону.

Юноша проскочил мимо, поскользнулся на обледеневшей брусчатке и со всего маху врезался в автомобиль. Я повернулся проследить за ним и напрасно — Анатоль вмиг оказался рядом и заехал мне в челюсть.

Голова мотнулась, в глазах сверкнули звёзды, и на мгновенье я выпал из реальности, но успел прийти в себя, прежде чем подогнулись ноги и уселся на мостовую.

— Врежь ему, Анатоль! — завопила девица — не Юлия Сергеевна, а её товарка, и этот возглас продрался сквозь ватную тишину обморока. Я отработанным движением уклонился от очередного замаха и отступил, разорвав дистанцию.

Вставший в стойку молодой человек покрутил кулаками и с нескрываемым превосходством сообщил, что является действующим вице-чемпионом общества по боксу в среднем весе, а после позвал:

— Подходи, ещё получишь!

Рыхлый стоял у автомобиля и накинуться на меня больше не пытался, челюсть ныла, распухла рассаженная губа, да ещё на воротник сорочки попала капелька крови, и стоило бы поскорее замыть пятно, а вместо этого я шагнул вперёд. Спортсмен счёл меня лёгкой мишенью и провёл прямой в голову — двигался он быстро и очень технично, но не попал.

Уйти от удара позволил кинетический импульс; я не отпрыгнул даже — отбросил себя в сторону, и сразу вторым выплеском сверхсилы толкнулся обратно. Левый кулак шибанул провалившемуся в слишком глубокий выпад боксёру под рёбра, тот согнулся и получил правой в ухо!

На этом стычка и закончилась; мой визави рухнул на брусчатку, как подкошенный. Да — я сжульничал, но и он врезал исподтишка. Квиты. А иначе — никак. В технике я противнику наверняка уступал, без фингалов бы точно не обошлось, а у меня и так в очередной раз губа расквашена.

— Убивают! — истошно завизжала вторая девица. — Полиция! Полиция!

А вот Юлия Сергеевна драть глотку не стала и поспешила к нокаутированному спортсмену. Моим же первым порывом было кинуться наутёк, но переборол его, отошёл к ближайшей лавочке, плюхнулся на неё и сгрёб наметённый к ножке снег, принялся счищать с воротника капельку крови.

Ну а что? Спортсмен первый в драку полез, да и без серьёзной травмы обошлось — вон, уже трепыхается.

— Тебе конец! — заявил рыхлый, который в отличие от девиц и не подумал помочь товарищу.

— Мне? — уточнил я с нескрываемым удивлением. — Чудак! Это вы на бойца корпуса напали!

Моё заявление заставило истеричку заткнуться, она зло бросила:

— Нет, это ты накинулся на Анатоля! Я это подтвержу! Мы все подтвердим!

— Здорово! — обрадовался я совершенно искренне. — От лжесвидетельства до потери благонадёжности один ма-а-аленький шажок. Вот и посмотрим, насколько хороши ваши адвокаты.

— Поверят нам, а не тебе! — выдал рыхлый.

Я постучал себя пальцем по виску.

— Все доказательства тут, балбес. Никогда допросу под препаратами не подвергались? Это ничего, узнаете много нового.

— Ты… Ты… — Монархиста аж начало распирать от возмущения. — Ты опорочил Юлию Сергеевну! Ты её оклеветал! Это преступление!

Тут я не сдержался и рассмеялся.

— Вот уж нет! Я сказал правду, только правду и ничего кроме правды.

— Лжец!

Анатоль уже пришёл в себя и уселся на нижнюю ступеньку крыльца, Юлия Сергеевна отвлеклась от него и одёрнула рыхлого:

— Роман, угомонись! Я его действительно обнимала! Это же мотоциклист, который подвёз меня до Эпицентра! Неужели не помнишь?

Выскочил вахтёр с дубинкой, сбежав с крыльца, загородил членов клуба, и резко бросил:

— Я вызвал полицию!

По его мнению, после этого заявления хулигану в моём лице следовало кинуться прочь, но я даже с лавочки не встал.

— Ну и отлично! Быстрее начнём, быстрее закончим. Только не полицейских вызывать надо было, а комендантский патруль. Иди звони!

Вахтёр с места не сдвинулся, но закончился разговор со стражами порядка и в самом деле очень быстро: Юлии Сергеевне не составило никакого труда убедить прибывший по вызову наряд, что случилось недоразумение и в их присутствии нет никакой нужды. Меня так и подмывало поломать ей игру, заявив об избиении, но благоразумие взяло вверх, промолчал. После отбытия полицейских свару продолжать не стал, поплёлся куда глаза глядят.

И ведь точно знаю — как бы ни было тошно мне сейчас, вечер всё только усугубит.

Вечером придётся возвращаться в расположение и бодаться с Барчуком. О-хо-хо…

В безымянный бар я не пошёл. Расхотелось. Покрутился по округе, отыскал колонку и умылся ледяной водой да привёл в порядок воротник сорочки. Ещё сделал пару глотков, и мигом заломило зубы. Губа? Губа опухла, но больше не кровила.

Я продрог и задумался, как быть дальше. Точнее — чем занять себя до конца дня. Возвращаться раньше времени в расположение не имелось ни малейшего желания, кафе ещё не открылись, а городская библиотека первого числа не откроется вовсе. И ещё меня начало немного потряхивать: то ли нервотрёпка сказалась, то ли похмелье нагнало.

Постоял, поёжился на холодном ветру, развернулся и решительно зашагал на перестук трамвайных колёс. Хоть и сомневался, что посетителей в клинику для душевнобольных пускают в столь ранний час, но, если даже завернут на проходной, перемахну через забор, пусть даже тот и три метра высотой.

Оператор я или кто?

Но — не пришлось. В последнем письме я упомянул, что возвращаюсь в Новинск, и по просьбе Льва, который относился к немногочисленной категории привилегированных постояльцев, находившихся тут по доброй воле, а не на принудительном лечении, меня загодя внесли в список посетителей. Что же касается неурочного времени, оно тоже проблемой не стало: бывший одноклассник оказался ранней птичкой и уже бодрствовал. Удачно получилось, что и говорить.

На этот раз в каменный мешок меня не отправили: Лев изрядно продвинулся в обуздании способностей и перебрался жить из подвала на первый этаж. Вниз, как знал из писем, он теперь спускался исключительно для тренировок.

— С Новым годом! — поприветствовал меня Лев, стоило только переступить через порог и притворить за собой дверь. — О, да ты никак подрался?

— С реваншистами сцепился, — признал я, пожимая товарищу руку. — С наступившим!

— Приятно всё же осознавать, что есть в этой жизни что-то незыблемое. Чаю будешь?

Я потёр ладонь о ладонь, поёжился и рассмеялся.

— Спрашиваешь!

На этот раз Лев чайник мне не доверил, занялся им сам. Провозился никак не меньше пяти минут, но воду всё же вскипятил.

— Надо практиковаться, — пояснил он, будто оправдываясь.

— Да кому ты это объясняешь? — отмахнулся я и взял заварочник. — Сам только тем и занимаюсь, что практикуюсь, только всё больше всякая ерунда выходит.

Первый стакан я выпил одним махом, даже пот прошиб. Тогда снял пиджак и повесил его на спинку стула. Лев смерил меня пристальным взглядом и вдруг улыбнулся.

— Ничего, что я в домашнем?

Я взглянул на его подпоясанный халат и рассмеялся.

— Да тоже не ради похода к тебе принарядился! Сразу с вечеринки завернул.

— И как Новый год встретили?

Прежде чем ответить, я налил в опустевший стакан заварку и добавил кипятка, но пить не стал, стиснул пальцами гранённые бока.

— Хорошо встретили. Но вот до того меня девушка бросила.

Я поведал товарищу о свинье, которую подложил Аркадий Пасечник, и Лев махнул рукой.

— В этом весь Аркаша!

— В смысле? — удивился я.

— Знаешь, почему я ему списывать перестал давать? — вопросом на вопрос ответил Лев. — Мне не жалко было, просто раз он у меня контрольную по истории слово в слово сдул и получил трояк, а мне четвёрку поставили. Так Аркаша с двумя тетрадями пошёл к учителю доказывать, что его оценка занижена. Мне в итоге балл скинули. Так-то вот. Аркаше любая несправедливость поперёк горла, а о последствиях он не задумывается.

Я озадаченно кивнул.

Если поначалу решил, будто Аркаша упомянул моё имя из ревности, то рассказ Льва заставил взглянуть на ситуацию с совершенно иного ракурса. Ну в самом деле — откуда бы моему бывшему однокласснику знать, что я от всех в клубе службу в корпусе в секрете держал? Откуда, а? Сам-то я об этом и словом не обмолвился. Такая вот ерунда…

— О чём задумался? — поинтересовался Лев.

— Да так. — Я отмахнулся, дотянулся до пиджака и вытянул из кармана небольшую коробочку. — Держи. С Новым годом!

— Ура! — обрадовался мой товарищ. — Всамделишний новогодний подарок! Только у меня отдарка нет. В магазины пока не хожу.

— Да ерунда. У тебя как динамика вообще?

— Динамика хорошая, — заявил Лев. — Сейчас сессия у студентов закончится, и с февраля начну институт посещать. Палинский уже все бумаги оформил.

— Здорово! — совершенно искренне порадовался я за друга. И за себя порадовался тоже — не без этого. Хотя, вполне возможно, что и рано. Пусть приглашение в вольные слушатели и обеспечено, совсем не факт, что меня отпустят из комендатуры в институт.

Впрочем, раньше времени забивать себе голову возможными проблемами не стал, приложился к стакану с чаем и шумно выдохнул. Хорошо!

Лев справился с подарочной бумагой и взвесил в руке стеклянный шарик — совсем как тот, что я приготовил в подарок Нине.

— И что это?

— Сожми и потяни сверхэнергию, — посоветовал я. — Давай!

Лев озадаченно глянул на меня, но последовал совету и его кулак немедленно задвигался из стороны в сторону, словно шар стремился выскользнуть из пальцев. Впрочем — не будто, а именно что и стремился.

— Занятная безделушка, — улыбнулся Лев.

— Не безделушка, — поправил я товарища. — Попробуй удержать её в воздухе. Импульсом или искажением силы тяжести — неважно. Только аккуратней…

Моё предупреждение запоздало — стеклянный шар крутанулся и слетел с ладони Льва, угодил в стену, отскочил на стол и едва не сшиб стакан, со звоном ударился о чайник и скатился на пол.

— Ух-ты! — охнул Лев, поднял его и восхитился: — Ни царапины!

— Плексиглас! — с гордостью объявил я. — А мотает его из-за смещения центра тяжести. Там полость не до конца заполнена веществом с повышенной чувствительностью к сверхэнергии. Мне для тренировок рекомендовали, вот я на подарки и заказал.

— Здорово!

Лев с минуту пытался заставить шар висеть строго в одной точке и весь упрел, поэтому вернулся за стол.

— Как понимаю, сегодня ты упражняться не в состоянии? — с усмешкой уточнил он, наливая себе чая.

Мне и со стула-то вставать не хотелось, поэтому кивнул.

— Ага. В пинг-понг поиграем.

Я разжал пальцы и импульсом перекинул свой шар из оргстекла на другую сторону стола, Лев не растерялся и усилием воли отправил его обратно.

Гостил в итоге у Льва до самого вечера, благо никаких процедур на праздничный день товарищу назначено не было, а его порции вполне хватило на нас двоих. Ну а потом поехал в комендатуру, успел переодеться и выйти на плац как раз к построению. Хоть и знал со слов Василя о четырёх дополнительных отделениях, всё равно немало поразился количеству курсантов. И понятное дело, вовремя из увольнения вернулись не все, выявили и нескольких с запахом перегара. Я — в порядке.

Командовал учебным взводом молодой кандидат-лейтенант, обязанности его заместителя исполнял старшина Дыба. Меня от его взгляда аж морозом продрало; сразу давнишний разговор вспомнился.

— Думаешь, не придётся возвращаться?

— Думаю, не придётся.

— Блажен, кто верует!

И вот как оно обернулось. Старшина будто наперёд всё знал.

Или и вправду знал без всяких «будто».

Но после команды «разойтись» меня он из строя не выдернул, ушёл со взводным. А мы колонной потопали в столовую. Там я устроился за одним столом с Василем и Варей, но даже парой слов с ними не перекинулся, поскольку мест на всех не хватило, и своей очереди приступить к ужину дожидались ещё десятка два курсантов.

А только унёс поднос с грязной посудой и двинулся на выход, дорогу перегородил Борис Остроух. За эти полгода он изрядно заматерел, но конституцию не обманешь — как был толстожопым, так толстожопым и остался. Меня это позабавило, даже настроение улучшилось.

— Линь, ты деньги в фонд отделения сдавать собираешься? — спросил Боря немного громче, чем если бы обращался исключительно ко мне одному.

— Не-а, — мотнул я головой. — Не собираюсь.

— Опять от коллектива откалываешься?

В голосе курсанта не прозвучало ни угрозы, ни удивления, такое впечатление — он просто отбывал номер, выставляя меня в дурном свете перед остальным отделением. Так-то плевать, но отмалчиваться не стал.

— Откалываюсь? — переспросил я. — От коллектива? Окстись, Боря! Какой ещё коллектив? Мне с тобой одним воздухом дышать противно. Будь добр — свали с дороги.

Физиономия Остроуха побагровела, и он в бешенстве стиснул кулаки, но не кинулся, опомнился, взял себя в руки.

— За языком следи! — только и бросил, не сдвинувшись с места, и тем отчасти меня несколько даже разочаровал. Думал, подставится, но нет — не к месту проявил выдержку, урод толстозадый. Стоит, ноздри раздувает, пялится.

Подвалил невысокий и жилистый паренёк, потянул Борю за руку.

— Да не связывайся ты с этим задохликом! — заявил он, и не подумав понизить голос.

— Задохлика в зеркале увидишь! — отозвался я и добавил: — Мелочь пузатая!

Теперь дёрнулся и этот. Как же его… А, Митя Жёлудь!

Но драки не случилось, разошлись. На крыльце столовой я шумно выдохнул длинную струю пара и беззвучно ругнулся. Впрочем, удивлён этим подкатом вовсе не был. Наперёд знал, что Федя не угомонится, так и вышло. Всё как по писаному: разделяй и властвуй. Сейчас он между мной и остальным отделением клин вбивает, потом прессовать начнёт. Ну — попытается. Да и взнос в фонд отделения ничего бы не решил, это всё равно что деньги на ветер вкинуть.

К слову, о ветре — пробирал тот до костей, несмотря даже на поддетую под гимнастёрку зимнюю тельняшку. Дожидаться Василя я не стал, заскочил в магазин на территории, купил заварки и печенья. В ожидании соседа начал проглядывать кодексы и прочие нормативные документы, регламентирующие деятельность комендатуры и наше взаимодействие с нарушителями и полицейским управлением, но голова была пустая-пустая, решил отложить подготовку к зачёту на завтра.

— Что ещё за фонд отделения? — спросил у Василя, когда тот заявился в комнату полчаса спустя.

Мой сосед только рукой махнул, а на его округлом лице отразилось нескрываемое отвращение.

— Барчук поборы устроил. Хочешь в увольнения ходить — гони десятку. Но это для молодых — не знаю, чего к тебе Боря полез.

Я фыркнул.

— Да чего там непонятного? — И махнул рукой. — Ладно, ерунда. Чай наливай. Я галетного печенья купил.

— О, здорово!

— А много нас стало, не ожидал, — заметил я после этого. — Цельного лейтенанта закрепили.

— Да какой Вяз лейтенант? — фыркнул Василь. — Кандидат-лейтенант он, выпускник военной кафедры. По сути, Дыба всем заправляет. Говорят, он всерьёз рассчитывал взводным стать, да после случая с Казимиром… Ну ты в курсе…

Я кивнул.

— Всё равно народу много.

— Почти все контрактники.

— В смысле?

Василь отпил чая и усмехнулся.

— Те, кто контракты с частниками в распределительном центре заключил. Но это ещё самые адекватные, кто-то отсеяться успел, кого-то сразу на лесоповал отправили.

— Серьёзно?

Мой сосед фыркнул.

— Петь, а ты как думаешь? Нужно же кому-то деревья валить там, куда обычным людям ходу нет!

И точно, «зелёный клин» — настоящая головная боль всего корпуса. Вырубить всю тайгу под корень даже не пытались, а вот просеки в окрестностях Эпицентра прокладывали и обочины дорог расчищали на постоянной основе. Просто не задумывался, кто этим занимается, хотя машины с решётками на окнах попадались на глаза регулярно.

Я задумался над словами товарища и спросил:

— А как с коммерсантами договариваются? Они же в обучение деньги вложили и стипендии выплачивали.

— Вроде, из довольствия какая-то часть отчисляется. Там ещё немного набежать успело, расплатятся. — Василь допил чай и потянулся. — Ну что, пора спать ложиться? Завтра денёк будет не из лёгких, начнём зачёты сдавать.

— Ага, сейчас, только форму в порядок приведу, — сказал я, достал из чемоданчика катушку ниток с иголкой и принялся возвращать на нашивки букву «К». Ефрейторскую лычку спарывать не стал, поскольку приказа о разжаловании в рядовые до меня не доводили. В канцелярии комендатуры об этом даже речи не зашло — приняли документы и всё.

На утреннем построении не раз и не два ловил на себе взгляды Феди Маленского, а уже перед столовой, он остановил всех, подошёл и заявил:

— Курсант Линь, что за безобразие с формой? Почему подворотничок грязный? Наряд вне очереди!

Воротничок я подшил с вечера, но спорить не стал и бесстрастно произнёс:

— Есть наряд вне очереди.

И когда Боря с гаденьким смешком заявил:

— Толчок драить будешь! — тоже не огрызнулся, предпочёл промолчать.

После завтрака основная часть отделения отправилась в училище, а старослужащие из летнего призыва двинулись в медсанчасть. Туда же подошли новоявленные заместители командиров отделений — Илья, Сергей и Макс. Девчонки тоже подтянулись; всего нас набралось человек двадцать пять.

Медосмотра как такового не было. Пока одним измеряли вес, молодой доктор — не иначе интерн — проверял рефлексы, постукивая молоточком по локтям и коленям. У меня всё в порядке оказалось и с первым — нежданно-негаданно отъелся до семидесяти пяти килограммов, и со вторым, но помимо этого просматривали ещё и учётные книжки, и вот после ознакомления с отметкой о выправлении энергетических каналов медик выписал направление на повторное обследование.

— Зачем ещё? — удивился я, поскольку последний сеанс иглотерапии прошёл ещё в середине ноября. Следующие две недели Лизавета Наумовна ежедневно отслеживала динамику и результатами лечения осталась всецело довольна. Я — тоже.

— Необходим контрольный осмотр, — отрезал интерн. — Это не срочно, но пройти его нужно до конца месяца, иначе будут проблемы с распределением.

Оставалось лишь плечами пожать. В декабре Лизавета Наумовна вернулась в Новинск, и я не имел ничего против, чтобы увидеться с ней снова, раз уж возникла такая необходимость.

В остальном всё прошло гладко, да и остальных курсантов допустили до зачётов в полном составе. Ну а дальше нас построили, и кандидат-лейтенант Вяз объявил:

— Ваше обучение подошло к концу, осталась самая малость — продемонстрировать свои навыки аттестационной комиссии. Помимо собственно зачётов за каждое испытание станут начисляться баллы, и предупреждаю сразу: распределение по итогам курса во многом будет зависеть от набранной суммы, а лучшие выпускники получат памятные подарки!

Памятные подарки меня интересовали постольку-поскольку, да и с распределением всё было давно решено, поэтому дальнейшую болтовню о баллах я пропустил мимо ушей. От меня требовалось только одно — просто сдать зачёты. Просто сдать зачёты и всё.

Вот только между «просто» и «сдать зачёты» — простиралась бездонная пропасть, и вскоре меня начало потряхивать. Ерунда, вроде, по сравнению с тем, что пережить довелось, а нутро так и скрутило. Терпеть экзамены не могу! И Нина ещё как назло…

Кандидат-лейтенант оставил нас на попечение старшины Дыбы, и тот пустил по рукам листок с перечнем зачётных дисциплин. Я заглянул через плечо Василю и досадливо поморщился, поскольку надеялся отстреляться за неделю, а расписание охватывало почти весь январь. В остальном же — без неожиданностей.

Физподготовка, кросс и стрельба, фокусировка сверхсилы, управление кинетической и тепловой энергией, силой тяжести и давлением. Помимо этого, от курсантов требовалось продемонстрировать технику заземления, а также сотворения и нейтрализации искровых разрядов. Ещё было три испытания на вылет: рукопашный бой, блокировка сверхспособностей и, что на редкость озадачило, — свободный поединок. При этом максимальное количество баллов можно было заработать именно на нём. Занятно.

Дыба забрал листок и повёл нас в училище. Вот там-то меня и накрыло. Нет, в ходе развития своего ущербного во многом эрзаца ясновиденья я приноровился абстрагироваться от присутствия других операторов, просто впервые оказался в непосредственной близости от нескольких сотен неофитов, которые ещё толком не умели контролировать способности и потому создавали просто ужасающее количество помех. А у меня — потенциал в противофазе! У меня — сейчас голова взорвётся!

Не взорвалась, конечно же. Кое-как совладал с взбрыкнувшимся даром, разогнал энергию равномерно по организму, заставил себя отгородиться от внешнего воздействия. Осуществить это на ходу не стал даже пытаться, сел помедитировать в уголке, а потом поспешил за остальными и снова присел из-за накатившего вдруг головокружения. Тогда запустил алхимическую печь — благо наловчился запускать этот процесс при частичной наполненности — и сжёг весь свой неправильный потенциал, чтобы набрать его заново, но уже за счёт обычной сверхсилы, а не в противофазе.

Когда оклемался, то обратил внимание на пришпиленный к доске объявлений лист, содержимое которого заставило озадаченно почесать затылок.

«Работа в столице для операторов 4, 8 и 9 витков любого года обучения!»

Ниже и чуть мельче шли необходимые пояснения:

«Государственная служба. Официальный перевод или выкуп контракта. Карьерный рост.»

Искали вахтёров с перспективами повышения до начальника смены и окладом от трёхсот рублей. Триста рублей обычному вахтёру, подумать только! Я тут в боевых условиях за двое меньшие деньги вкалываю! Ну и где в жизни справедливость, спрашивается?

Впрочем, у меня были перспективы, а ещё талоны на питание, казённое жильё и обмундирование, что тоже немаловажно. Так что — плевать!

Я соскочил с подоконника и поспешил в подвал, куда уже утопали остальные. Мог бы и не торопиться, в общем-то: к силовым установкам на проверку сверхспособностей вызывали по три человека, а сама проверка занимала не пять минут и не десять, а тянулась целый час. Остальным — ждать.

Дабы курсанты не теряли время попусту, вскоре нам выдали бумагу, письменные принадлежности и билеты теоретической части. Не могу сказать, будто совсем уж не готовился, но и вот так сходу на перечисленные в карточке с заданием вопросы ответить не смог. Посидел, успокоился, собрался с мыслями, и только после этого макнул стальное перо ручки в чернильницу. Так-то ничего сложного, просто нужно всё покороче формулировать: чем больше слов — тем выше шанс, что экзаменатор к неудачной формулировке прицепится.

В состав комиссии, помимо Савелия Никитича, вошёл заведующий по учебной части и представитель кафедры кадровых ресурсов РИИФС, но не Альберт Павлович, а какой-то совсем молодой человек, чуть ли даже не аспирант. Невесть с чего он показался знакомым, но сколько ни ломал голову, где встречались с ним прежде, вспомнить так и не сумел. Росту выше среднего, подтянутый и с неброской наружностью — таких в Новинске пруд пруди. Нет, не помню. Да оно и неважно. На вопросы отвечать надо, а не по сторонам глазеть.

Я сосредоточился и перестал обращать внимание на размеренное завывание генераторов и нервное подмаргивание электрических ламп под потолком, отвлёкся лишь раз, когда первым вернувшийся к партам Боря Остроух, весь мокрый от пота, с радостью объявил:

— Десятый разряд!

Федя Маленский поднялся и пожал приятелю руку, остальных новость безучастными тоже не оставила, меня — в том числе. Сдача на разряды — это серьёзно. Неудивительно, что представитель института за прохождением испытаний заявился наблюдать.

Оба незнакомых курсанта из первой тройки до парт едва доползли и результатами прохождения испытаний хвастаться не стали, а вот вызванным следом Максиму Бондарю и Мише Поповичу присвоили восьмой и девятый разряды соответственно.

Порадоваться бы за них, а я расстроился, как последний дурак. Мне-то и на пике витка десятую категорию получить за счастье, а уж сейчас и вовсе. Увы и ах…

Но погоревал и выкинул эти противные мыслишки из головы. Успел исписать лист, когда Савелий Никитич объявил:

— Курсант Линь!

Я подошёл, предъявил удостоверение и учётную книжку, принялся закатывать рукава гимнастёрки.

— Слушай и запоминай, второй раз объяснять не стану, — предупредил инструктор. — Сначала выжимаешь максимальную мощность, потом пашешь час в свободном режиме. По команде входишь в резонанс, но не копишь энергию в себе, а всю без остатка сливаешь в установку. Это важно! Счётчик остановим, как только начнётся падение мощности. Понял?

— Так точно, — привычно ответил я и взялся за ручки. — Разрешите приступить?

— Минуту! — встрепенулся представитель института. — Потенциал обнули.

Я едва не покраснел от смущения — до того с наполненностью сверхсилой свыкся, что совсем об удерживаемой энергии позабыл. Балда!

— В установку? — уточнил я.

— Ну а куда ещё? — проворчал Савелий Никитич. — Заодно посмотрим, сколько ты там держишь. — И пожаловался завучу: — Хуже нет, чем с самоучкой работать.

Эту реплику я пропустил мимо ушей, усилием воли запитал установку и разом слил весь потенциал. Все, как оказалось, триста семьдесят восемь килоджоулей сверхсилы.

— Весьма достойный результат для девятого витка, — отметил представитель института, делая какую-то отметку на экзаменационном бланке. — Постоянно удерживаешь?

— Стараюсь, — кивнул я.

Савелий Никитич проворчал нечто невразумительно-одобрительное и дал отмашку.

— Валяй!

С места в карьер выдавать максимальную пиковую мощность я не стал, но и слишком много времени на подготовку не потратил, поскольку это упражнение проделывал едва ли не ежедневно. Секунд десять разгонялся, с минуту генерировал электричество изо всех сил, а после начал понемногу сбавлять обороты, и представитель института сказал:

— Сорок три целых две десятых киловатта.

Завуч тоже сверился с показаниями установки и приободрил меня:

— Почти на пик румба вышел, молодец!

Меня же от этого замечания едва не перекорёжило. Пик румба — сорок четыре и четыре десятых киловатта; ещё немного, ещё чуть-чуть и упрусь в него. А дальше — всё, дальше — не продвинуться. Там только длительность резонанса увеличивать, что тоже немаловажно, но всё же совсем не то. Ну и как тут эталонному шестому витку не позавидовать?

Но завидовать было некогда, я — работал. На деле ничего сложного, всё равно что на мотоцикле с электродвижком с Кордона к Эпицентру и обратно смотаться. Проделывал я такое, бывало, по несколько раз на дню и к концу часа взопрел, конечно, но не особо. Пот с меня градом, если уж на то пошло, как с Бореньки не катил.

— Время! — объявил Савелий Никитич. — Итоговая выработка: девяносто один мегаджоуль.

Я с шумом перевёл дух, не слишком-то довольный собой. Рассчитывал на исходе часа поднажать, а на деле пришлось даже скидывать мощность. Мог бы через силу продолжать работать, но тогда, боюсь, проблем с резонансом не избежать.

Инструктор разрешил приступать к заключительному этапу упражнения, я с сомнением огляделся по сторонам и покрепче стиснул ручки силовой установки, но сразу заставил себя успокоиться. Пусть и стану оперировать энергией в противофазе, копить её не придётся, буду по мере поступления в электричество пережигать.

Три! Два! Один! Поехали!

Я глянул на одну из ламп, потом зажмурился и мотнул головой. Жёлтое пятно закрутилось внутри головы, превратилось в яркий обруч, затем распалось на тринадцать ослепительных клякс. А следом обжигающим потоком полилась энергия. С каждым ударом сердца её поток усиливался и набирал мощность, оставалось лишь перенаправлять его в установку. Та как-то непривычно сильно гудела и подрагивала, но в остальном обошлось без странностей. Ручки, разве что, заледенели — чуть пальцы не примёрзли…

А потом наваждение отпустило, и Савелий Никитич щёлкнул кнопкой спортивного секундомера.

— Длительность — тридцать две секунды, — сказал он и сверился со счётчиком прибора. — Выход резонанса — три тысячи четыреста сорок килоджоулей.

Представитель института внёс эти данные в экзаменационный лист, после сверился с какой-то таблицей.

— До десятого разряда не дотянул, но всё равно неплохо.

Ну вот, говорил же: для меня десятый разряд за счастье. Не могу сказать, будто совсем уж безучастным этот вердикт оставил, но и лишний раз по этому поводу расстраивать не стал. Плевать! Мои амбиции куда дальше простираются, чтобы из-за таких пустяков переживать.

— Свободен, — отпустил меня Савелий Никитич.

Я вернулся к партам, уселся за своё место и обнаружил, что посреди листа с ответами на теоретическую часть зачёта красуется громадная клякса. Вертеть головой по сторонам, пытаясь выявить нагадившего паршивца не стал, и на смешочки за спиной тоже не обернулся. Просто взял чистый лист и начал отвечать заново, а когда разобрался с заданием, по памяти восстановив уже написанное прежде, набросал ещё один… так скажем, документ.

Миша Попович первым сдал ответы и отпросился в библиотеку, последовал его примеру и я. Федя Маленский от возмущения чуть со стула не сверзился, но оспаривать разрешение Савелия Никитича не решился. Я подмигнул Барчуку и поднялся из подвала, а дальше заглянул в буфет, где рассчитывал отыскать оставившего нас почти сразу после начала зачёта командира отделения. Рассчитывал — и нашёл.

Когда подошёл к столу, за которым расположился старшина Дыба, тот поднял взгляд и хмуро бросил:

— Ну?

Меня так и подмывало без разрешения усесться напротив, но перегибать палку не решился, молча выложил прихваченный с собой листок.

— И что это? — поинтересовался старшина.

— Докладная.

Дыба хмыкнул и взял лист, начал читать, вслух проговаривая отдельные моменты.

— Личные неприязненные отношения… Беспричинные придирки… Нарушение устава… Создание атмосферы нетерпимости… Дата, подпись… — Командир отделения кинул докладную на стол и спросил: — Знаешь, что с этой филькиной грамотой можешь сделать?

Я кивнул.

— Догадываюсь. Поэтому следующую адресую взводному. А в той, которую после сдам в канцелярию, добавится попустительство и поборы под видом взносов в фонд отделения. И вот уже её зарегистрируют и подошьют совершенно точно. Как и остальные. Когда рано или поздно дойдёт до рукоприкладства и кто-нибудь пострадает, картина у проверяющих сложится вполне однозначная.

Старшина выслушал меня молча и не перебил, потом недобро улыбнулся.

— И чего ты этим хочешь добиться? Привилегированного положения? Желаешь получить индульгенцию на нарушение устава?

— Добиться я хочу одного: возможности спокойно сдать зачёты. Чтобы никто не портил мне нервы беспричинными придирками. А в случае нарушения устава готов понести полагающееся наказание. Но только в случае нарушения, а не по прихоти Маленского. Наряды и прочие взыскания должны идти только через вас. Со своей стороны я приложу все усилия для смягчения острых углов.

— Я поговорю с ним, — пообещал Дыба после долгой паузы.

— И отмените наряд за неподобающий внешний вид. Подворотничок был чист и подшит с вечера.

Взгляд старшины потяжелел.

— Ты сейчас серьёзно, курсант?

— Я — да. А вот Маленский так сразу может и не понять.

— Свободен.

Я не стал интересоваться принятым командиром отделения решением, отошёл к буфету, взял стакан чая и два бутерброда, расположился за столом в противоположном конце помещения. Чертовски не хотелось затевать всю эту канитель, но и терпеть придирки я больше не собирался. В корпусе всё регламентировано от и до, такие вот докладные без внимания не оставят, особенно если впоследствии приключится какой-нибудь более-менее серьёзный инцидент. Тем более что в отделении Дыбы одно смертоубийство уже случилось, запросто оргвыводы последовать могут. Удивлюсь, если не последуют.

Да и остальные курсанты за возможность скинуть Барчука с должности руками и ногами ухватятся, мигом осмелеют и начнут показания давать. И старшина должен понимать это не хуже моего. Ну да посмотрим.

В расположение вернулись только к ужину, даже обедали в столовой училища. Низший десятый разряд по итогам испытаний присвоили всем старослужащим, прошедшим инициацию на восьмом витке, да ещё неожиданно отличился Матвей Пахота, который прыгнул выше головы, но заветную запись в учётной книжке всё же заполучил. Вот его я поздравил от всего сердца. Самому мне было разве что немного досадно, ну а Василь расстроился неудаче не на шутку.

— Да брось! — попытался утешить я соседа по комнате, который вопреки обыкновению ел без всякого аппетита и всё больше с мрачным видом ковырялся в тарелке вилкой. — Ерунда же! Не сдал сейчас, сдашь в следующий раз. Делов-то!

Василь тяжело вздохнул.

— Ты не понимаешь, Петя. Разряд — это серьёзно. Это переход в высшую лигу!

— Скажешь тоже!

— Ну смотри. Во-первых, это доплата к жалованию…

— И большая? — заинтересовался я.

— Раздели два на разряд и умножь на сто, получишь прибавку в процентах, — подсказал Василь.

Сидевшая с нами за одним столом Варя погладила его по руке.

— Не в деньгах счастье, — улыбнулась она. — Ведь правда же, да?

— Правда, золотце. Правда, — вздохнул Василь. — Но ещё за разряд в итоговый зачёт накидывают дополнительные баллы. А это, согласись, Петя, уже серьёзно. Ты же не хочешь все пять лет контракта улицы патрулировать?

— Не хочу, — признал я.

— Вот и я тоже.

— Карьеристы! — фыркнула Варя и принялась составлять свою грязную посуду обратно на поднос. — А давайте сегодня соберёмся чай пить как раньше! Давайте, а?

Василь двинул меня под столом ногой, и я неопределённо пожал плечами.

— Не знаю даже. Я в законах плаваю, хотел в библиотеке посидеть.

— Успеешь ещё! — махнула рукой Варя и пошла относить посуду.

Я выжидающе глянул на Василя, тот немного помялся и сказал:

— Сможешь нам до отбоя время дать? Ну, ты понимаешь…

Невольно вспомнилась Нина, и меня едва не передёрнуло, но улыбнулся через силу, пообещал:

— Не вопрос!

Василь прямо лицом просветлел, даже складка на лбу разгладилась.

— Ну, спасибо! Выручил! Только Варю заранее предупреди. Хорошо?

— Да без проблем.

Но вот так сразу выполнить обещание не вышло. На выходе из столовой остановил Федя Маленский — не только меня, всё отделение выстроил, нехороший человек. Прошёлся, зыркнул недобро, потом скривился и произнёс:

— На первый раз наряд за неподобающий внешний вид курсанту Линю заменяется предупреждением. Но больше скидок не будет. Впредь потрудись соответствовать высоким стандартам нашего учебного взвода! Ясно?

— Так точно! — спокойно сказал я.

Маленский пялился на меня ещё секунду или две, потом дал команду разойтись. И если большинство курсантов сочло изменение наряда на предупреждение очередной демонстрацией власти, то Василь в это не поверил.

— Ты как с Барчуком договорился? — полюбопытствовал он.

— Не с ним, — покачал я головой. — С Дыбой. Пообещал проблем не доставлять, если придирок не будет.

Василь поджал губы.

— Не знаю, не знаю. Барчук у Дыбы на хорошем счету. После той истории с Казимиром больше никаких ЧП в отделении не было. Не уверен, что стоило такой ультиматум выкатывать. Может аукнуться.

Я хотел заявить, будто об ультиматуме и речи не шло, но тут мой сосед по комнате угодил в яблочко — именно ультиматум это и был.

— Проехали! — махнул я рукой и улыбнулся подошедшей Варе.

— Идём чай пить? — предложила девушка.

— Не-е-е, — протянул я. — Мне в библиотеку надо. А потом в зал ещё заскочу, разомнусь. До отбоя не ждите, пейте сами.

— Да ну, перестань!

Но я проявил силу воли и на уговоры не поддался, отправился в библиотеку, поскольку и в самом деле плавал в нормативных актах, а знание инструкций по патрулированию дорог и досмотру автомобильного и гужевого транспорта помочь не могло. К тому же успел перекинуться днём парой слов с Мишей Поповичем, условились пересечься с ним после ужина.

Библиотека комендатуры была небольшой: заставленное стеллажами хранилище, закуток радиоточки да читальный зал на пять столов. Я получил на руки потрёпанный сборник правовых актов и подсел с ним к Мише, который обложился конспектами и вычерчивал на листе писчей бумаги какую-то сложную схему.

— Что припас для меня? — спросил я, устроив книгу на углу стола.

Попович протянул стопку исписанных убористым почерком листков.

— Плазменный щит от и до. Начнём на следующей неделе отрабатывать.

— А как же зачёты?

— Это дополнительно. Не входит в зачётный минимум. Не хочешь — не читай.

Но я хотел. Во-первых, знания никогда лишними не бывают. Во-вторых, за этот конспект деньги Мише я уже переслал. И не только за этот — немалая часть моих трат была связана именно с получением актуальной информации об оперировании сверхсилой. Дорого, конечно, зато в технике заземления теперь, пожалуй, не уступаю студентам РИИФС. Уже даже её активную форму освоил.

— Если будет ещё что-то интересное, про меня не забывай, — сказал я, поднимаясь.

— Всенепременно, — пообещал Миша и вернулся к своей схеме.

Отвлекать его и дальше я не стал, перебрался за другой стол, принялся наскоро просматривать конспекты сослуживца и очень скоро обнаружил, что с наскоку тут не разобраться. Насчёт «от и до» Миша нисколько не преувеличил — более того, в его записях рассматривались две вариации защитной техники.

Первая могла использоваться продолжительное время, никак внешне не проявляя себя. Операторы просто ионизировали молекулы кислорода и азота, что автоматически сбивало прицел искровых разрядов и аналогичных атакующих конструкций. Осуществлялось воздействие по принципу холодной плазмы, воздух при этом не нагревался и не возникало серьёзных магнитных возмущений. Впрочем, при желании можно было сгенерировать и магнитное поле, исключив выработку положительных ионов.

Вторая вариация предусматривала создание области ионизированного воздуха, отличающегося плотностью и температурой от окружающей среды. Теплее или холоднее, насыщенней или разряженней — в зависимости от конкретных потребностей на текущий момент. По сути, именно что «плазменным щитом» ни та, ни другая комбинации сверхэнергетических воздействий с полным на то правом именоваться не могли, но лично меня неточность названия нисколько не волновала. Пусть такой экран и не служил защитой от пуль, зато он неплохо гасил взрывные волны и разрушал попадающие в него энергетические конструкции.

Интересно? Ну ещё бы!

И всё же, прочитав конспект, я разбираться с этой техникой не стал, занялся штудированием законов. Самосовершенствование — это здорово, но для начала хорошо бы не завалить зачёты.

В библиотеке в итоге проторчал до самого отбоя — едва голова квадратной не стала. Но зато, когда вернулся в комнату, Василь с чувством пожал мне руку, даже потряс её от избытка чувств.

— Спасибо! Выручил!

— Да брось! — отмахнулся я и не стал интересоваться, чем таким они тут занимались, отправился чистить зубы. Потом сразу завалился спать. Денёк завтра намечался не из лёгких: зачёт на знание законов и сдача нормативов по физподготовке — то ещё сочетание.

Утром даже позавтракать не дали, всех выпускников курсов построили в спортивной форме перед медсанчастью. Дыба прошёлся перед строем, улыбаясь чему-то своему, затем по-отечески ласково произнёс:

— Ну что, задохлики, поджилки уже трясутся? Сегодня никакие хитрости не помогут, сегодня все увидят, чего вы стоите на самом деле! А всё почему? — Он обвёл курсантов тяжёлым взглядом. — А всё потому, что боец корпуса обязан быть сильным вне зависимости от того, умеет он оперировать сверхэнергией или нет.

Вступительная речь старшины лично меня нисколько не воодушевила, а уж когда в приёмном покое медсанчасти доктор, предварительно сверившись с моей учётной книжкой, накапал в стакан с водой непонятный препарат, и вовсе стало не по себе.

— А это что такое? — поинтересовался я, не спеша делать глоток, перехватил недобрый взгляд командира отделения и поспешил добавить: — Почему интересуюсь — у меня противопоказания имеются. Как бы плохо не стало.

Доктор полистал учётную книжку и озадаченно запустил пятерню в шевелюру, но тут же покачал головой.

— Нет, порядок. Более того — при таком анамнезе имеет смысл для снятия спазмов энергетических каналов раз в полгода пропивать курс этого препарата. «Нейтрал-С» при дозировке в одну каплю на пуд живого веса, насколько мне известно, вообще противопоказаний не имеет.

— О, как! — озадачился я, глянул на Дыбу, вздохнул и влил содержимое стаканчика в рот.

Лимонно-медикаментозный вкус, противный и пронзительный, показался знакомым, я судорожно сглотнул и уставился на доктора во все глаза.

— Так это для блокировки сверхспособностей?!

— Именно, — спокойно прозвучало в ответ. — Не переживай, завтра будешь как огурчик.

— Бегом марш на завтрак, курсант! — шикнул на меня старшина и макнул в чернильницу ручку. — Давай я сразу и за расход препарата, и за утилизацию остатков распишусь, чтобы уже не возвращаться…

Я вышел за дверь, поднял руку и посмотрел на заметно подрагивавшие пальцы.

Вот это новости! Вот это поворот! Что же получается: на ближайшие двадцать четыре часа я вновь в обычного человека превратился?

От этой мысли внутри всё так и скрутило, но кое-как взял себя в руки, поспешил в столовую. Чай, не в первый раз. Чай, в распределительном центре этой гадости уже отведать успел и ничего — отпустило. Может, даже польза какая выйдет. Так себе утешение, ну а вдруг?

Завтракали молча, настроение было подавленное. Разве что Боря Остроух так и сыпал остротами в адрес Миши Поповича, да покатывался над этими шуточками-прибауточками со смеху Митя Жёлудь. Остальным было не до веселья. Мне — в особенности. Просто перехватил взгляд Барчука, нехорошо тот смотрел, холодно и оценивающе. Точно какую-то пакость задумал.

А я — сверхэнергию не чувствую. Вообще. И внутренний потенциал то ли есть, то ли нет. Не понять.

Из столовой отправились в библиотеку, где полностью оккупировали читальный зал. Библиотекарь выдал писчую бумагу и билеты двум сержантам, те разнесли их по столам и остались приглядывать за нами, пресекая любые попытки общения.

Тут-то я и порадовался, что вчера провёл время с пользой. Тут-то и позабыл о своих переживаниях. Чувствую сверхэнергию или нет — неважно. Есть задание, нужно выполнять, а не ерундой страдать и самокопанием заниматься. Писал же как-то контрольные в гимназии, хотя хотелось просто сидеть и на Ингу пялиться, справлюсь и тут. К слову — чем не проверка на психическую стабильность?

Вон, как Мишу Поповича потряхивает! Да и не его одного. Почти все себя не в своей тарелке ощущают, а остальным почти так же тошно, просто вида не показывают.

Всё! Работать!

Когда минута в минуту по истечении срока сержанты начали собирать листы, я строчил ответ на последний вопрос. Дописать не дали, но нисколько по этому поводу не расстроился. Неспроста его отложил — не было у меня уверенности в собственных знаниях. В общем, плюнуть и растереть.

Вышли, построились, побежали на спортивную площадку. По ощущениям на улице было градусов пять выше нуля, пусть изо рта и вырывался пар, но замёрзнуть — не замёрзли. Я — так уж точно.

— Эй, задохлик, покажешь класс? — подначил меня Боря Остроух, но я, памятуя о данном старшине обещании не раскачивать лодку, пропустил эту едкую реплику мимо ушей. Собака лает — караван идёт, всё так.

Дальше нам дали десять минут на разминку и разогрев, а потом барышни под предводительством Маши Медник отправились сдавать нормативы на другой край площадки, а нас взяли в оборот сразу несколько инструкторов. Отжимания, приседания, подтягивания, выход силой и подъём переворотом, упражнения на пресс, прыжки в длину и высоту, канат, брусья, конь, бег на тридцать, шестьдесят и сто метров. Всё это — без перерывов, от одного спортивного снаряда сразу на другой.

Только и слышно:

— Пошёл! Пошёл! Пошёл!

Ну и пошёл. Запыхался, конечно, и вспотел, но после занятий с авиадесантниками сдал все нормативы без особого напряга, жилы рвать не пришлось. Получше многих смотрелся, так уж точно. Если разобраться — больше разговоров было, даже на полосу препятствий не погнали, изрядно меня тем самым разочаровав. С превеликим удовольствием понаблюдал бы, как толстозадый Боренька через траншеи сигает.

Впрочем, пятикилометровый кросс — тоже неплохо. И я не удержался, предложил Остроуху.

— Ну, что махнём наперегонки?

Тот, весь взмыленный, нервно оглянулся и скривил в ухмылке толстые губы.

— Ты своё скоро получишь!

Угроза оставила равнодушным — если уж на то пошло, Борю я нисколько не боялся и был уверен, что совладаю с ним хоть с использованием сверхсил, хоть в рукопашной. Как в прошлый раз не получится, мигом укорочу.

Пока подводились предварительные итоги, нам дали перевести дух, а затем прозвучало:

— На старт! Внимание! Марш!

Ну и побежали. Я всерьёз рассчитывал финишировать первым, но буквально с первых метров за лидерство начали спорить между собой Макс и Федя, которые взяли такой темп, что все остальные остались далеко позади. Все остальные — это в том числе и я.

Поначалу пытался угнаться за ними, но очень скоро сообразил, что ещё немного и начну выдыхаться, волей-неволей пришлось замедлиться. На Кордоне марш-броски устраивались обычно на десять или пятнадцать километров, там упор делался на выносливость, а на этой дистанции я толком даже не знал, как себя вести, и не представлял, до какого предела стоит экономить силы, а когда начинать выкладываться на полную.

Как бы то ни было — прибежал третьим. Ближе к финишу на пятки начали наступать курсанты из числа августовского пополнения, но не растерял всего преимущества, вырвал бронзовую медаль. Точнее — вырвал бы, если б нам медали вручали.

Но ерунда. Без медали, как с медалью.

И снова построились, и снова Дыба прошёлся перед строем, оглядел неровную шеренгу и вызвал первую пару:

— Бондарь и Пахота.

Я едва удержался от того, чтобы не присвистнуть. Последний этап — рукопашный бой, турнир на выбывание. И без жеребьёвки? Вот это номер!

Несправедливым разделение по парам показалось не только мне, и Максим Бондарь оказался настроен достаточно решительно, чтобы запротестовать:

— Господин старшина! Разве не полагается провести жеребьёвку?

Дыба мрачно глянул на него и отрезал:

— В круг!

Максим оглянулся на группу зрителей, среди которых были и офицеры, но никто из них в его поддержку не выступил, хоть курсанты и относились к разным весовым категориям: если Максим весил не больше восьмидесяти килограммов, то Матвей ушёл далеко за центнер. С момента нашей встречи он слегка похудел, но не усох — лишь согнал жирок, из-за чего перекатывавшиеся под кожей мускулы смотрелись ещё даже внушительней прежнего. Да и двигался теперь несравненно более плавно.

Но тут какое дело — а с кем этого громилу вообще ставить, чтобы поединок на первых же секундах за его явным преимуществом останавливать не пришлось? Он же не просто здоровый, его ещё и рукопашному бою натаскивали, как никого другого на курсах!

Впрочем, надо отдать должное Максу — пытаться оспорить решения старшины он не стал и принялся натягивать перчатки, только не классические боксёрские, а с открытыми пальцами, позволявшими помимо всего прочего проводить и борцовские захваты.

В остальном же всё оказалось стандартно и понятно: капы, три раунда по две минуты каждый, выход за пределы прочерченного на песке круга расценивается поражением, равно как и нокаут.

Анатолий Аркадьевич — всё такой же загорелый и поджарый, — лишь кивнул Матвею, а вот Максиму перед боем что-то долго втолковывал сержант Малыш. Будто тот был его подопечным. Будто его подопечным был он, а не я.

Глупо, конечно, но испытал что-то сродни обиде.

Рефери свистнул в полицейский свисток, и Матвей сразу пошёл на сближение, а вот Макс попытался уклониться от столкновения и двинулся вбок. Дальше — короткая сшибка, стремительный размен ударами, и вот уже Бондарь вылетел за пределы круга. Как показалось, пропущенный им тычок был не так уж и силён, но с земли он поднялся с трудом. Оно и немудрено: Матвей приложит — мало не покажется.

Курсанты заулюлюкали и засвистели, к площадке начали подтягиваться и свободные от службы бойцы комендатуры.

— Победитель ефрейтор Пахота! — объявил рефери.

И тогда Дыба вызвал следующую пару бойцов:

— Маленский и Линь!

Я не удивился, поскольку подспудно ожидал чего-то подобного с самого начала, спокойно разулся и начал натягивать перчатки с воистину механической отрешённостью. За последнее время привык ощущать уверенность в собственных силах, а сейчас будто на полгода назад в прошлое вернулся.

Страшно? Ну а как же! Это ведь всё неспроста. Дыба, гад такой, меня Барчуку на блюдечке преподнёс, а тот такого шанса ни в жисть не упустит. И три раунда по сто двадцать секунд — это весьма и весьма немало, когда тебя желает превратить в отбивную тренированный человек. Тут не бояться — глупо.

Но с другой стороны — страшно, конечно, да не очень. Соскочить в любой момент смогу, достаточно просто за границы круга вывалиться. Но хочу ли я этого? Соглашусь поднять лапки и сдаться или… Но нет, задать Феде трёпку у меня точно не выйдет. Не стоит тешить себя иллюзиями. А вот разукрасить физиономию — почему бы и нет?

Прозвучал свисток, и я поднял руки, согнул их в локтях, прикрыв голову, в ожидании шквала ударов, но Барчук атаковать не спешил — стоял расслабленно и самую малость даже сутулился. Я такой показной позе не поверил и двинулся вперёд с величайшей осторожностью, если начистоту — не сближался даже, а лишь тянул время, имитируя оное.

Федя разгадал эту нехитрую уловку и двинулся вперёд, вроде бы под стать мне неторопливо, а на деле оказался рядом в один миг. Врезал правой-левой, провёл низовой мах ногой. Я уклонился и отступил. Следующий пинок блокировал лодыжкой, наметил замах левой и не ударил, разорвал дистанцию. Барчук вновь атаковал и ничего нового выдумывать не стал, провёл прежнюю комбинацию ударов, а вот я на этот раз изменил тактику и поставил блоки, а от пинка отшатнулся, ударил в ответ и не попал. Тут же словил крюк в печень и отшатнулся, вновь закрылся руками.

Послышался презрительный свист, кто-то что-то завопил, мне — плевать. Бывал в такой ситуации не раз, тут главное не упустить из виду противника и не заступить за черту. Отвлекаться — нельзя.

Федя принялся наседать; я то уклонялся, то принимал удары на руки, которые чем дальше, тем сильнее наливались свинцовой тяжестью. Контратаковать даже не пытался, просто тянул время и совсем не работал ногами. Закрылся и медленно проигрывал.

Барчук наседал всё активней, он вошёл в раж, бил всё чаще и сильнее, и что самое поганое — время от времени попадал. Во рту появился вкус крови, звенело в левом ухе, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы просто удержать руки приподнятыми в защитной стойке.

А потом я ударил в разрез — быстро, чётко и акцентированно, как когда-то учил покойничек Воронец. Попал бы — тут поединку и конец, но Федя успел среагировать, отдёрнул голову, перчатка лишь шаркнула его по губам.

На нокаут я не рассчитывал изначально и потому сразу пнул под колено, заставив Барчука оступиться. Следом спешно добавил левой, и — в голове вспыхнули звёзды; сам не заметил, как пропустил встречный тычок.

Наверное, мог бы устоять, но не стал даже пытаться, завалился на спину, разорвал дистанцию обратным кувырком, поднялся и едва успел закрыться. Подскочивший Барчук провёл прямой в голову, его перчатка скользнула, пройдя над моими, и шибанула по лбу. Я врезал противнику левой под рёбра и пропустил пинок в бедро, вновь полетел на песок. А начал подниматься и — вспышка.

Очнулся на счёте «пять». Поднялся на четвереньки, рывком выпрямился и сразу качнулся в сторону, уходя от удара. Левый глаз заплыл, но сдаваться я не собирался и…

И тут прозвучал свисток.

Я добрёл до края круга и повалился на песок. Маленский садиться не стал, отошёл к Дыбе, тот принялся что-то ему втолковывать. Ну а меня никто наставлять не взялся.

Подумал так — и ошибся. Рядом присел на корточки Матвей Пахота.

— Линь, ты чего творишь? — поинтересовался он. — Не отдавай инициативу! Сближайся! Двигайся активней, шевелись! Федя в борьбе полный ноль, входи в клинч!

Я сплюнул кровью и вяло махнул рукой. Тоже мне — поддержал, называется! Будто не видно, что Барчук попросту быстрее и сильнее, да и подготовлен несравненно лучше. Куда уж мне с ним тягаться? И — борьба? Не знаю, не знаю…

Вновь засвистел рефери, я поднялся и двинулся навстречу Маленскому. А тот одним рывком сблизился, пнул — точнее пинок наметил, тут же провёл крюк и попал, добавил правой. Быстро и чётко. Слишком быстро и чётко, чтобы оставалась возможность среагировать.

На этот раз сознания я не потерял и вот так сразу с песка не поднялся совсем по другой причине. Задумался: а надо ли? Если разобраться: зачем мне это всё? Исключительно из упрямства? Или из желания показать характер? А кому и зачем? Разве что ещё представится возможность достать Барчука… Вот ради этого можно было и напрячься.

Выпрямился, встал в стойку, уклонился от низового пинка, второй — не столь сильный принял на бедро и почти успел перехватить ступню, но Федя вовремя среагировал и отпрыгнул. Попытка сблизиться и подсечь ноги успехом не увенчалась, а затем Маленский подался обратно и заработал руками. Тогда вновь пришлось пятиться и уклоняться. Я нырнул вправо-влево, блокировал один выпад, пропустил другой, ладно хоть ещё успел наклонить голову, и перчатка прошла по касательной. Врезал и сам, попал, попытался ухватить противника за руку, тот ловко скинул захват, а я вновь очутился на земле, сбитый с ног пинком под колено.

В ушах шумело, лицо болело, руки ныли, и всё же откатился в сторону и поднялся. Федя подступил и принялся выбивать из меня дух; пришлось закрываться и пятиться, пытаться уловить момент для контратаки. Попробовал сцепиться с противником, но тот клинча не допустил, встретив прямым в голову. В глазах так и сверкнуло, на ногах сумел устоять не иначе лишь чудом.

Сука…

Несколькими быстрыми ударами Федя вновь загнал меня в глухую оборону, затем левой рукой оттянул вниз перчатки, с оттягом врезал правой, метя в нос; наверное, в нос и попал — очень уж характерный раздался хруст. Бил он напоказ, красуясь, вот и замешкался, я успел вцепиться в его запястье и дёрнуть на себя, поднырнуть под плечо и провести бросок.

Барчук рухнул на спину, я повалился на него, но на болевой приём противника не поймал. Тот вывернулся и вскочил с песка, тогда я рванулся почище распрямившейся пружины и вышел ему в ноги. Ухватил Федю под колени и подкинул гада в отчаянной попытке выбросить за пределы круга. Не хватило самой малости, Маленский отчаянно извернулся и рухнул у черты, ещё и оказался на ногах на миг раньше меня, а дальше — провал.

Карма. Значение этого слова мне как-то растолковал Лев, который не только увлекался ориентальными боевыми искусствами, но и непонятно зачем изучал религию наших юго-восточных соседей, в том числе и учение о переселении душ.

Тогда я пропустил эти бредни мимо ушей, а сейчас впору было задуматься, а нет ли в этом какого-нибудь сакрального смысла. Ну в самом деле — отправил Казимира в медсанчасть и в ту же палату со временем загремел. Или, вот, монархисту по голове настучал, так двух суток не прошло, как самому нос расквасили. Точнее, даже — нос сломали. Пусть его уже и вправили, но болеть лицо от этого меньше не стало. Да и в боку как-то очень уж паскудно постреливало при каждом вдохе. А ещё головокружение, тошнота и муть перед глазами. Вернее, перед правым глазом — левый заплыл и не открывался. Уже и не помню, когда в последний раз так паскудно себя чувствовал.

Впрочем, средних лет доктор с бородкой-клинышком был настроен оптимистично.

— Перелом носа, сотрясение мозга, рассечение брови, подозрение на трещину в ребре, многочисленные гематомы. Серьёзных повреждений внутренних органов не зафиксировано.

— А зубы? — уточнил я, хоть языком прорех и не нащупал.

— Как ни удивительно, все на месте. Ничего! Через неделю будешь как новенький.

Я досадливо поморщился. Неделя — это много. Слишком много. И от скуки на стены кидаться начну, и с зачётами проблемы возникнут.

— Скажите, доктор, а вот «Нейтрал-С»… — Я замялся, подбирая нужные слова. — Есть возможность действие этого препарата досрочно прекратить?

Врач, высокий и нескладный, глянул на меня с интересом.

— Вернуть сверхспособности раньше остальных и поквитаться с обидчиком? Отличный план!

Я бы посмеялся, но даже улыбаться было слишком больно.

— На мести свет клином не сошёлся. Мне бы себя в порядок привести, а упущу время и точно не меньше недели синяки сходить будут.

Доктор покачал головой и молча покинул палату, но уже минут через пять вернулся со шприцем и бутыльком, этикетку которого отмечала ярко-жёлтая полоса и крупная надпись «УА-32».

— Какой вес? — уточнил врач, проткнув резиновую пробку иглой.

— Семьдесят пять.

Медик задумчиво хмыкнул и пробормотал:

— Четыре или пять? — Но набрал в шприц всё же пять миллилитров, а затем мне пришлось усаживаться на кровати, поскольку препарат предназначался для внутривенного введения.

Перетягивать плечо доктор не стал, продезинфицировал место укола смоченной спиртом ваткой, а после её же и велел прижимать до полной остановки кровотечения.

— Способности начнут восстанавливаться через полчаса, но не советую стартовать с места в карьер. Есть риск переусердствовать.

Медик вышел, а я поднялся с кровати и подошёл к шкафчику, глянул в зеркало на его дверце. Увиденное не порадовало. Заплывший левый глаз, здоровенный синяк на скуле, опухший нос, разбитые губы. Ну и ссадин хватало.

Внутри колыхнулась злость, скрипнул зубами и поморщился от пронзившей челюсть боли. Зараза!

Я развалился на койке и уставился в потолок, пережидая дурноту. Пустяки! Я жив, а это главное. Побои сойдут, это ерунда на постном масле, а не проблема.

Время от времени я пытался ощутить присутствие разлитой в пространстве сверхэнергии, но будто при игре в жмурки с завязанными глазами по сторонам руками водил. Ничего. Ничего. Ничего. Пустота.

Часов в палате не было, и невольно зародилось подозрение, что из-за какой-то индивидуальной непереносимости способности не вернутся вовсе, но подавил панику усилием воли, заставил себя расслабиться и размеренно, насколько это было возможно из-за боли в боку, задышать.

А потом вдруг сквозняком потянуло. Даже приподнялся на локте и кинул взгляд на окно. То — закрыто. И форточка — тоже. Тут-то до меня и дошло: сверхсила! Я ощутил сверхсилу!

Поначалу цедил её буквально по каплям, но даже так очень скоро боль пошла на убыль, а тело словно заморозило. Дальше — больше. Постепенно я набрал внутренний потенциал и начал уплотнять энергию, разгонять её по организму, распределять по возможности равномерно, а когда стало невмоготу — стал сцеживать сверхсилу по каплям через поры кожи. Ускорял восстановление повреждённых кровеносных сосудов, заставлял рассосаться свежие гематомы, сгонял опухоли. Преимущественно не сгонял, конечно, а лишь пытался, но и этого хватило, чтобы уже минут через двадцать удалось разлепить левый глаз.

Накатила дурнота. Неподъёмной тяжестью навалилась усталость, но поблажки я себе не дал и разжёг алхимическую печь, до предела снизил и отток энергии, и её приток, принялся гнать сверхсилу волнами и концентрировать её там и тут, увеличивая воздействие на отдельные органы.

Вскоре пропотел до такой степени, что простыня насквозь промокла, ещё и головокружение усилилось, комната завертелась, недвижимой во всём мире осталась лишь одна вещь — моя койка. Тогда только расслабился, какое-то время просто успокаивал дыхание, потом заставил себя подняться и доковылять до шкафчика.

Взгляд в зеркало особо не порадовал, но и уныния уже не вызвал. Опухоли заметно опали, синяки — поблекли. Разве что левый глаз оказался красным из-за полопавшихся сосудов, но тут ничего не поделаешь. Открылся — уже хорошо.

Я вернулся на койку, ощутил озноб, хоть в палате холодно и не было, и укрылся, натянув простынку до подбородка.

Спать! Теперь можно и поспать.

После ужина пришёл Матвей Пахота, поглядел на меня, ухмыльнулся.

— Красавец! — заявил он и предложил сушку. — Будешь?

Я бы фыркнул, да побоялся, что лопнут только-только поджившие губы.

— Нет.

Громила хрустнул сушкой, опустился на табурет и сказал:

— Нет, так-то неплохо выглядишь. Думал, хуже будет.

У него самого с лицом был полный порядок, и я уточнил:

— Так понимаю, первое место за тобой?

— Ага, — подтвердил Матвей. — С Федей в финале сошёлся. Хотел поломать его по старой памяти, да и вообще, но он соскочил. За пределы круга вылетел. Своим хотеньем, я и ударить-то толком не успел.

Новость эта нисколько не порадовала, и я не удержался от недовольной гримасы.

— Сам его сломаю!

— Петя, как ты дрался, тебе его десятой дорогой обходить нужно!

— Да сейчас! У нас свободный поединок будет, вот там и отыграюсь.

Матвей неуверенно поёжился. Впервые на моей памяти в нём проявилось нечто похожее на неуверенность.

— Думаешь на сверхспособностях выехать? Федя на восьмом витке инициировался, мы — на девятом.

— Плевать! — отрезал я. — Дыба точно меня с ним поставит, порву урода.

— Не факт, — заявил Матвей и успокаивающе вскинул руку. — Не факт, что поставит. Взводный, когда узнал, что сегодня без жеребьёвки обошлось, так на Дыбу орал, что окна дребезжали. Он хоть и штафирка, но при звании и должности. Старшина против него не потянет.

Я поморщился, не зная, расстраиваться такому повороту событий или всё же радоваться. Так и потряхивало от желания с Барчуком поквитаться, но восьмой виток — это восьмой виток, тут Матвей прав.

А здоровяк вдруг прищёлкнул пальцами.

— Да! Я чего зашёл! Мастер велел, как поправишься, в зал прийти. Какие-то вопросы у него к тебе появились.

— Это, наверное, только завтра. Не знаю, когда точно выпишут.

— Поправляйся! — напутствовал меня Матвей. — И да, к окну подойди. Василя с Варей не пустили тебя проведать, они на улице стоят.

— А ты как прошёл?

— Молча.

Громила покинул палату, а я слез с койки, открыл раму и помахал рукой стоявшей под окном парочке. Вроде пустяк, а приятно, что проведать пришли. Мелькнула ещё мысль о Нине, но сразу выкинул её из головы. Известие о сломанном носе никак сказаться на наших отношениях уже не могло. Увы и ах, но глупо заниматься самообманом.

Выписали меня только в понедельник, но ничего серьёзного я не пропустил, поскольку остаток недели курсанты отходили от поединков и зачётов не сдавали, а в субботу и вовсе получили дополнительный выходной из-за Рождества. Ну а мне пришлось куковать в палате — пусть на самочувствие и не жаловался, но доктор упёрся и оставил под наблюдением. Впрочем, быть может, решение об этом принял вовсе не эскулап с козлиной бородкой, а кто-нибудь из руководства комендатуры. Ну — чтоб эмоциям утихнуть дать.

Не знаю, не знаю. Лично я теперь ещё больше хотел Федю сломать. В чём-то даже начал Казимира понимать, если на то пошло…

В понедельник выпускников прямо с самого утра увезли на полигон, меня привлекать не стали. Да и зачем? Нормативы по стрельбе я сдал ещё в сентябре, только зазря бы под дождём мок — тот, как зарядил ещё с ночи, так никак и не прекращался. И если кожаный плащ отлично защищал от влаги, а с поддетой под гимнастёрку тельняшкой в нём не было и холодно, то пилотка с кокардой в виде эмблемы отдельного корпуса раздражала своей бесполезностью просто несказанно.

Даже надевать бы её не стал, но — куда там! Положено.

Уж лучше б, честно слово, как раньше фуражки выдали. Ёлки, да от той же панамы толку и то больше! Это в жаркой Домании в пилотке нормально, а никак не в нашем климате.

Чувствовал я себя, надо сказать, на удивление неплохо, только противно ломило в боку, да категорически не хотелось совершать никаких резких движений. Сходил на обед, затем потопал в училище, где в ожидании возвращения со стрельбища сослуживцев немного помедитировал, дабы свыкнуться с создаваемыми множеством операторов помехами, да выяснил результаты письменных зачётов. Как оказалось — не оплошал, и то обстоятельство, что не придётся тратить время и нервы на их пересдачу, порадовало просто несказанно.

— Ты, болезный, далеко не уходи, — предупредил Савелий Никитич. — Сядь, вон, в уголке посиди. Сейчас фокусировку сдавать начнёте. А по тепловой энергии я тебе сразу зачёт поставлю, один чёрт смухлюешь.

— Как скажете, — пожал я плечами и двинулся к указанной инструктором парте.

Зачёт — это хорошо, но сдал бы и сам. Всё же энергетические каналы в порядок Лизавета Наумовна привела, теперь куда лучше прежнего сверхсилу фокусировать получалось. Пусть и не виртуозно, но по словам Трофима Фёдоровича на средний уровень я уже вышел, дальше оставалось лишь практиковаться, практиковаться и практиковаться.

За партой пришлось проскучать никак не меньше получаса — пожалел даже, что в буфет не заглянул, ну а потом в подвал ввалилась шумная толпа курсантов. Были они промокшими и озябшими, на меня посмотрели кто с удивлением, кто с раздражением. Обрадовались разве что Василь с Варей, да ещё Матвей подошёл поздороваться, уселся на соседнее место.

— Оклемался?

— Ага, — подтвердил я.

— Ну и молодец.

На этом наше общение и закончилось. Сначала началась перекличка, затем появились члены экзаменационной комиссии: представитель института и завуч училища.

Матвей Пахота немедленно поднялся и попросил:

— Савелий Никитич, а можно мне первым отстреляться? На тренировку опаздываю.

Инструктор тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Иди, горюшко моё.

Здоровяк вышел на позицию, миг стоял, затем резко выкинул перед собой руку, словно ударил воздух, и тут же задёргался подвешенный метрах в десяти от него железный диск, да ещё закачался меньший из обручей, размещённых посередине этой дистанции.

— Девять баллов, — объявил завуч.

Представитель кафедры кадровых ресурсов внёс данные в экзаменационный лист, а Савелий Никитич распахнул шкаф, в котором висело защитное кожаное облачение. Плащ оказался Матвею узок в плечах, тот едва запахнул его и скрылся в комнатушке, предназначенной для оперирования тепловой энергией.

— Линь, на позицию! — окликнул вдруг меня инструктор, а сам встал у двери со вставкой из закалённого стекла.

Я поднялся из-за парты, и сразу послышался шепоток Бори Остроуха:

— Ну, сейчас будет комедия!

Но тут боров угодил пальцем в небо. Пусть на экзамене и задействовали набор обручей уменьшенного размера, фокусировку выброса сверхсилы я отработал до такой степени, что даже не стал закручивать энергию внутри себя волчком, встал у черты, на выдохе толкнулся вперёд… и выбил девятку.

А большего и не требовалось. Сдал — ну и отлично.

Тем временем, Матвей закончил нагрев чугунных кругов и покинул комнатушку. Экзаменационная комиссия оценила показания термометров, высчитала полагающийся курсанту балл, после чего тот вернул плащ на вешалку и отправился восвояси.

— Линь! — позвал Савелий Никитич, изрядно тем самым удивив. — Подготовь тренажёр для следующего испытуемого. Показания термометров установи в двадцать градусов.

Я понимающе хмыкнул. Ну да — сами по себе чугунные мишени так сразу не остынут, а преподавателям напрягаться и доводить до нужной температуры их принудительно не по чину. Да и зачем, если есть Пётр Линь? Но зато стало ясно, с чего мне вдруг обломился зачёт.

Переступив через порог комнатушки с глухими стенами и смонтированными в противоположном конце помещения чугунными кругами, я обратился к сверхсиле, потянул её в себя вдобавок к уже набранному внутреннему потенциалу и принялся гасить тепловую энергию центральной и ближайшей к ней секций мишени. Сработал Матвей не слишком чисто, с охлаждением в итоге пришлось провозиться никак не меньше трёх минут. Два с половиной миллиона сверхджоулей — как с куста, ещё и воздух к оптимальной температуре привёл.

Когда обернулся, члены экзаменационной комиссии стояли в дверях и с интересом наблюдали за моими действиями.

— Да, коллега, — прочистив горло, сказал представитель института, — вы совершенно правы: объективно оценить уровень фокусировки тепловой энергии у этого курсанта мы не сможем. Только предлагаю не ограничиться записью об аттестации, а выставить средний балл.

— Поддерживаю, — согласился с этим решением завуч.

Савелий Никитич только плечами пожал и скомандовал:

— Короста, на рубеж!

Вот так я до конца дня и работал холодильной установкой. И если поначалу, охлаждать чугунные круги не составляло особого труда, то под конец зачёта даже немного упрел. Вроде, и нагрузка не слишком высокая, и время на отдых давали, но и в ушах зазвенело, и голова кружиться начала. Даже тошнота вернулась. Всё же после полученной от Феди взбучки я ещё окончательно не оправился.

Поэтому и в буфет в отличие от остальных не пошёл, двинулся сразу на улицу. Встал на крыльце, набрал в лёгкие свежего воздуха, прохладного и сырого, сколько смог, постоял так немного. Дурнота отступила, осталась только лёгкая ломота в отбитых рёбрах. Но это пустяки. Пройдёт.

Выглянул из-под козырька крыльца, подставил лицо сыпавшейся с неба мороси, вытер раскрасневшееся лицо. Тогда полегчало окончательно, лоб перестал покрываться испариной, и я даже кожаный плащ поплотнее запахнул.

А минут через десять на улицу потянулись и сокурсники. Федя с Борей прошли мимо, не обратив внимания, не взглянул в мою сторону и Дыба.

— Стройся! — скомандовал он.

Вот тогда-то выскочивший из училища Митя Жёлудь и пихнул в спину.

— Чего на дороге встал, олух? — ещё и буркнул курсант на ходу.

Меня так и перекосило из-за боли в боку, но кидаться вдогонку и пинать с разбега урода не стал. Поквитался с обидчиком иначе, благо это оказалось до смешного просто. Тоненькая корочка льда под подошвой ботинка, только и всего.

Митя всплеснул руками, его ноги взлетели выше головы, а в следующий миг курсант рухнул на спину, да так и замер на булыжной мостовой, будто пришпиленный иголкой жук.

Никто не поспешил на помощь сослуживцу, наоборот — послышались вполне уместные в такой ситуации смешки. Я подошёл, встал рядом, глянул сверху вниз.

— Ты осторожней. А то ещё так убьёшься.

Того, что сослуживцы уловят мизерный выплеск сверхсилы, нисколько не опасался; никто и не подумает даже, что столь слабым воздействием можно хоть чего-то добиться. Я бы и сам не подумал, если б на протяжении трёх часов не охлаждал те клятые чугунные чушки.

— Линь, команда «стройся» дана для всех! — рявкнул старшина.

Я миг помедлил и Мите руку не протянул, встал в строй. Тот сумел подняться с земли только под конец переклички, да и потом ещё долго за поясницу держался. Меня это порадовало, но провернуть подобный трюк с Барчуком не стал даже пытаться. Всё хорошо в меру, да и повторяться в таких делах нельзя. Так и самому подставиться недолго.

Ни в какой зал, ни к какому мастеру после возвращения из училища я, разумеется, не пошёл. Пусть и чувствовал себя относительно неплохо, но не нашёл в себе сил для тренировки. Поужинал, расспросил Василя о том, как прошла сдача рукопашного боя у него с Варей, да и завалился в койку, не обратив ни малейшего внимания на страдальческие вздохи соседа. Перебьётся.

На вторник зачёты назначены не были, но и бездельничать курсантам не позволили — всем нашлось занятие согласно утверждённому учебному плану. Меня с Василем и ещё двумя курсантами из числа августовского пополнения сразу после зарядки отправили на пропускной пункт.

— Вождение отрабатывать будем, — пояснил Василь, зябко поёжился и сказал: — Если повезут в грузовике, точно в кузове продует.

Но нет — за нами подъехал легковой вездеход с поднятым брезентовым верхом, на задние сиденья которого я с сослуживцами и погрузился.

— Антон, — протянул руку светловолосый крепыш, усевшийся напротив меня.

— Пётр, — ответил я на рукопожатие.

Второго курсанта — черноглазого и носатого, — звали Михеем. Уж не знаю, так ли нарекли его при рождении или уже в комендатуре переиначили имя, дабы не путать с Мишей Поповичем. Спрашивать не стал.

На автодроме к вождению были подготовлены три мотоцикла с коляской, а вот мне доверили привёзший нас сюда вездеход. На Кордоне я дважды в неделю практиковался в управлении грузовиками и легковыми автомобилями, да и с утра распогодилось, вместо мороси посверкивали в воздухе мелкие-мелкие снежинки, землю подморозило, поэтому колёса не буксовали в дорожной грязи и почти не скользили. Всё прошло отлично.

Но вот, когда на обратном пути меня не стали пересаживать на пассажирское сиденье, я откровенно напрягся. Пусть комендатура и располагалась почти на самой окраине Новинска, пришлось ехать и по жилым кварталам, и по дорогам общего пользования, а к габаритам автомобиля ещё не привык, да и после мотоцикла обзор из кабины казался каким-то совсем уж ограниченным. Как никого не зацепил — не представляю, не иначе просто повезло.

У контрольно-пропускного пункта пришлось дожидаться, пока территорию покинет транспорт штурмового взвода: мотоцикл с коляской, два броневика и автобус, в одном из окон которого мелькнула физиономия Матвея Пахоты. Последним из ворот выехал легковой автомобиль без опознавательных знаков, и тогда караульный махнул рукой.

— Давай!

Дальше всех отправили в учебную комнату, где к нам присоединились Боря и Митя. Последний необдуманно плюхнулся на скамью прямо передо мной и оттого постоянно елозил на лавке и оборачивался, будто опасался плевка в спину. Но я был выше этого, не харкнул, хотя и хотелось. Ещё подошли Варя и две незнакомых барышни из женского взвода — симпатичная стройная блондинка и невысокая брюнетка спортивного сложения, тоже отнюдь не дурнушка. Эти сели отдельно.

Как оказалось, собрали нас на инструктаж. Молодой усатый лейтенант из оперативной части комендатуры битый час втолковывал порядок проверки документов и досмотра подозрительных личностей, а под конец огорошил сообщением о том, что с сегодняшнего дня у нас начинается стажировка на улицах города. Не знаю, как остальных, а меня такое известие нисколько не порадовало. Взял бы даже самоотвод, да только из медсанчасти меня выписали без каких-либо ограничений, вот и промолчал.

Ну вот что стоило завалить зачёт по нормативным документам? Лучше потом бы пересдал! Ну да, ну да — проверять документы у студентов мне откровенно не хотелось. Надеялся, что и не придётся, а вот оно как вышло…

— И вот ещё что! — повысил голос лейтенант. — Взаимодействовать вам придётся не только с законопослушными гражданами и правонарушителями. Не забывайте, что также улицы патрулируются силами полицейского управления, отношения с которым у комендатуры далеки от идеальных. Зачастую бывает крайне непросто разграничить наши юрисдикции. Подход, что мы занимаемся лишь операторами, а полицейские наоборот — крайне поверхностен, а законодательные акты в этом отношении содержат немало досадных прорех. Какие-то дела наши коллеги стремятся забрать себе, от каких-то изо всех сил открещиваются, и это совместной работе на пользу не идёт. При малейшем намёке на конфликт необходимо незамедлительно доложить о сложившейся ситуации диспетчеру. А сейчас на выход!

Откладывать в долгий ящик выезд в город начальство не стало, сразу из класса полным составом отправились в оружейную комнату, где получили шоковые дубинки и пистолеты. Снайперам вдобавок выдали табельные карабины, а вот вместо пулемётов выделили по одному ППС на патрульную тройку.

После под неусыпным надзором инструкторов мы снарядили магазины и набили патронами обоймы, зарядили оружие и распределили по подсумкам запасной боекомплект. И… отправились в столовую.

— А чего ты хочешь? — усмехнулся в ответ на высказанное мной вслух недоумение Василь. — Война — войной, а обед по расписанию! — Он обернулся и позвал: — Варя, догоняй!

Девушка поправила закинутый на плечо ремень карабина и прибавила шаг, а я пояснил свою мысль:

— Оружие-то сейчас к чему? Пообедали бы и получили.

Василь пожал плечами.

— Думаю, чтоб привыкнуть к нему успели. Это для тебя обычное дело, а нам его только на стрельбище давали.

Я только хмыкнул. Обычное дело? Вот уж бы не сказал.

Обычное дело — это трассу патрулировать и колонны к Эпицентру сопровождать, а не в Новинске по улицам раскатывать и у студентов документы проверять…

Брр! Меня невольно передёрнуло.

Но с другой стороны — всё самое плохое уже случилось, нет причин для мандража. О моей службе в комендатуре теперь знают решительно все, Нина уже бросила, а…

Додумывать мысль не стал, махнул рукой.

Плевать! На всё плевать! Сдать бы поскорее зачёты, а там всё как-нибудь само собой образуется.

Аппетита не было, но горячей солянки похлебал с удовольствием, разом согрелся. Дальше отправились в авточасть, где нас дожидались два легковых вездехода с эмблемами корпуса на дверцах и неброский чёрный седан без всяких опознавательных знаков.

Антон и Михей сразу положили глаз на автомобиль, за лобовым стеклом которого на манер полицейского транспорта была установлена табличка с надписью «ОНКОР», но их мигом оттеснили от него Боря и Митя. На высказанные в ответ претензии они попросту рассмеялись.

Но — рано радовались. Распределять экипажи по машинам взялся проводивший инструктаж лейтенант, и пришлось Остроуху с товарищем и приданной им барышней размещаться в вездеходе. Как, впрочем, и второй троице курсантов. Выехать в город на седане выпало Василю, Варе и мне.

— Садись за руль, — распорядился лейтенант, распахнув дверцу.

Варя кое-как разместилась с карабином на заднем сиденье, а вот с пистолетом-пулемётом у Василя сложностей не возникло: он и короче винтовки был, и специальное крепление между водительским и пассажирским местами имелось.

Команды завести двигатель не прозвучало, а сам я инициативу проявлять не захотел, сидел и ждал указания лейтенанта. Тот немного помолчал, потом сказал:

— Всё это вам уже приходилось выслушивать, но на всякий случай повторю ещё раз: будьте внимательны, бдительны и вежливы. Наша задача — не аресты и задержания, наша задача — предотвращение противоправной деятельности. Именно — предотвращение. Чаще всего для этого достаточно одного лишь появления патруля комендатуры или замечания, применять силу и уж тем более оружие приходится крайне редко. Это — наиболее паршивый сценарий развития событий. Скажете почему?

— Каждый четвёртый житель Новинска — оператор, — заметил Василь.

— Именно! И большинство из них превосходит способностями бойцов комендатуры. И это не преступники, а законопослушные члены общества и члены, уверяю вас, для общества крайне ценные. Нельзя переть в лоб, куда конструктивней проявлять индивидуальный подход. — Лейтенант вздохнул. — А помимо этого с учётом оперативной и политической обстановок нужно быть готовым к отражению нападения криминального элемента и участников прибывших из-за рубежа диверсионных групп.

Это было куда ближе к тому, что мне изо дня в день твердили на Кордоне, как-то сразу себя в привычной обстановке ощутил.

— Кто от вашей тройки на связи с дежурным? — спросил вдруг инструктор, а когда Варя отозвалась, уточнил: — Постоянно её поддерживаешь?

— Нет, пока сеансами до минуты, — пояснила девушка.

— Тогда сообщи, что мы выезжаем. Машина радиофицирована, тебя задействуем в качестве резервного канала.

Я завёл двигатель и подкатил к шлагбауму, а стоило только тому уйти вверх, вывернул на дорогу по направлению к центру города.

— Мы не останавливаем людей просто так, — продолжил лейтенант втолковывать нам азы патрулирования. — Облавы устраиваются при наличии веских оснований, повод нужен даже для того, чтобы просто потребовать предъявить документы. Обычно подозрение вызывает поведение или внешний вид. В случае возникновения конфликтных ситуаций или нарушения общественного порядка мы обязаны вмешаться, но действовать с позиции силы начинаем лишь для предотвращения угрозы жизни граждан и личного состава, а также пресечения актов вандализма.

Говоря это, инструктор беспрестанно поглядывал то в одно окно, то в другое и провожал цепким взглядом шагавших по тротуарам прохожих.

— Помимо всего прочего основанием для задержания является нахождение в общественных местах в состоянии алкогольного опьянения. Операторами занимаемся сами, для всех прочих вызываем полицейский наряд, — сказал лейтенант и вдруг спросил: — Курсант Короста, каковы наши действия в этом случае?

— После составления протокола задержанных в состоянии алкогольного опьянения средней степени доставляем по месту жительства, в невменяемом или бессознательном состоянии — в медсанчасть.

— С полицией у нас отношения не самые лучшие, действуйте строго по протоколу, чтобы потом претензий не было, — предупредил лейтенант.

— Леонид Варламович! — обратился Василь к нему по имени-отчеству. — А насколько это серьёзно? Я полицейских имею в виду.

— До серьёзных столкновений редко доходит, не переживай.

— На Кордоне серьёзными столкновениями перестрелки считаются, — заметил я.

— Здесь тоже, — подтвердил инструктор, вздохнул и счёл нужным пояснить: — Корень всех бед в том, что в полицейском управлении почти нет операторов, а само оно напрямую подчиняется главку, а не наблюдательному совету научной территории, как корпус. Плюс у нас оклады выше и лучше техническое оснащение. В итоге они не любят нас, мы отвечаем им взаимностью. Даже опера друг друга на дух не выносят, что уж о простых патрульных говорить? И эта порочная практика затрудняет работу всем без исключения. С января в Новинске новый обер-полицмейстер, возможно, это что-то изменит, но сомневаюсь. — Лейтенант замолчал и вдруг указал мне: — Заверни!

Уже начинало темнеть и чувствовал я себя на дороге не слишком уверенно, а потому сильно не разгонялся, не пришлось даже скорость сбрасывать, чтобы вывернуть руль и заехать в переулок. Там — никого, только мусорные баки.

— Отрабатываем выход из патрульного автомобиля. Баки — это подвыпившая компания. Ваши действия!

Варя передёрнула затвор, с лязгом дослав патрон, и положила ладонь на дверную ручку, а Василь выбрался наружу, оставив ППС в держателях. Я взял пистолет-пулемёт и взвёл его, но только приготовился покинуть салон и прозвучала команда:

— Отставить!

Я захлопнул дверцу, Василь вернулся на своё место и выжидающе посмотрел на инструктора.

— Первое! — объявил тот. — Никто не связался с дежурным и не сообщил место и причину остановки. Второе: курсант Короста не удостоверился, что напарник за ним последовал. И третье: курсант Линь, зачем тебе понадобился ППС?

Вопрос поставил в тупик, вот так сразу с ответом не нашёлся и лишь промычал нечто нечленораздельное.

— Это не трасса, не окрестности Эпицентра и не режимные территории, где высок риск боевого столкновения! — заявил лейтенант. — Это Новинск, населённый преимущественно законопослушными гражданами, которые, так скажем, в среде естественного обитания крайне нервно реагируют на направленное на них оружие. Кого-то это напугает, кого-то спровоцирует на агрессию. Да и к чему ППС при банальной проверке документов? Стрелять собирался? В кого?

И вновь я только пожал плечами.

— Вас прикрывает стрелок! — заявил инструктор. — Винтовочный патрон обеспечивает гарантированное поражение злоумышленника. Ваша задача — обойтись без насилия, в крайнем случае произвести задержания без чрезмерного применения силы. Желательно без телесных повреждений вовсе. Наш контингент — это операторы. Вы либо подавляете сверхспособности и скручиваете их, либо задействуете шоковые дубинки. Никакой стрельбы без непосредственной угрозы для жизни! Ясно?

— Так точно, — только и оставалось, что сказать мне в ответ.

— Поехали!

Так дальше мы и катались по каким-то задворкам, то тут, тот там отрабатывая выход из автомобиля. Вернулись в расположение вымотанными донельзя, а Василь ещё и мрачнее тучи.

— Ты чего хмуришься? — поинтересовался я незадолго до отбоя, когда сосед отказался пить чай, плюхнулся на койку и отвернулся к стене.

Полагал, дело в том, что проторчал весь вечер в комнате и не дал товарищу потискать подругу, но тот сумел удивить.

— Думал, всё как по маслу пройдёт, а мы дров на ровном месте наломали. Так и неуд схлопотать недолго. Ёлки зелёные! Да мне даже «удовлетворительно» получить — как серпом по известному месту! Сразу средняя оценка просядет!

— Завтра реабилитируемся, — утешил я Василя и выключил свет, не став интересоваться мотивами соседа; к вечеру разболелась голова.

В среду после завтрака вопреки ожиданиям не мы отправились в училище, а в комендатуру явился Савелий Никитич. В дальнем конце территории был обустроен небольшой по меркам Кордона полигон, вот туда нас и повели.

— Если полагаете, будто ваше обучение подошло к концу, вы ещё глупее, чем кажетесь, — заявил инструктор в ответ на чей-то неуместный вопрос, повернулся к ветру спиной и раскурил папиросу, не задействовав для этого ни зажигалки, ни спичек. Он затянулся, выдохнул и спросил: — Что есть плазма?

— Это состояние вещества… — начал было Миша Попович, но его жестом заставили умолкнуть.

Савелий Никитич прошёлся перед строем, не дождался ответа и покачал головой.

— Беда-печаль, — вздохнул инструктор. — Линь, ну ты-то хоть знаешь?

— Я больше по практической части, — сказал я. — Трофим Фёдорович теорией не нагружал особо.

Инструктор закатил глаза и указал на закреплённый на бревне лист танковой брони.

— Ну, покажи на практике, раз так.

Напряжение, давление, разогрев. Меж пальцев заискрила электрическая дуга, загудела струя воздуха, вспыхнуло жало плазмы. Им я и откромсал кусок броневого листа, только искры полетели.

Металл в сантиметр толщиной упал на землю и зашипел, а Савелий Никитич развернулся к строю и объявил:

— Мотайте на ус, неучи! Сейф вскрыть придётся и не сможете, а Линь — готовый медвежатник! — На смешки он внимания не обратил, кинул окурок под ноги и растёр его подошвой, задумчиво произнёс: — Плазма — состояние вещества… Плазма — ионизированный газ. И то, и другое верно, но не стану по примеру уважаемого коллеги углубляться в детали, ограничусь практическим применением.

Инструктор повернул руку ладонью вверх и на той соткался сгусток ослепительного сияния. Он метнулся в ближайшей куче смёрзшегося песка — и бахнуло!

Тут уж за действиями Савелия Никитича стали следить куда внимательней, не сказать — опасливей.

— Есть не менее четырёх способов задействовать плазму! — заявил инструктор, заложив руки за спину. — Резка металла и не только — первое и самое очевидное применение. Шаровая молния — второе. Ещё операторы используют плазменные экраны и…

Он сделал знак Мише Поповичу, и тот двинулся к корпусу раскуроченного броневика, вытянул руку и сорвавшийся с его ладони оранжевый луч прошил металлический лист обшивки насквозь. А расстояния между ними — метров тридцать, никак не меньше. Я, честно говоря, сильно впечатлился увиденным.

— Это — четвёртое, — сказал Савелий Никитич. — Но начнём с азов, а именно — с резки металла. Шаровые молнии не будем трогать вовсе — только покалечитесь или друг друга поубиваете. Энергетические конструкции — не хрен собачий, с ними в институте не один год работать учат. Если время останется, захватим экран, а сейчас слушайте сюда — два раза повторять не стану…

Два раза повторять и не пришлось. Принцип активации плазменного резака был вложен курсантам на одном из инструктажей с помощью гипнокода, и сейчас кто раньше, а кто позже, но с заданием справились все до одного.

Ну а пока они практиковались, Савелий Никитич в двух словах растолковал мне основы управляемого выброса плазмы, благо никаких принципиально новых навыков для этого нарабатывать не требовалось, а с основами я давно разобрался с помощью учебных пособий.

— Контроль давления, напряжение, ионизация, нагрев, — перечислил напоследок инструктор. — Только сверхсилу разом задействуй и не забудь о рассеивании. Рассеивание эффективную дальность шибко режет.

Я задумчиво глянул на остов броневика и решил, что для начала хорошо бы подойти к нему поближе, иначе конфуза точно не избежать.

— Да не смотри ты на него! — махнул рукой Савелий Никитич. — Мишень на первых порах тебе без надобности. Работай! — Он глянул на подошедшего Мишу Поповича и нахмурился. — Чего опять?

Курсант достал стопку изрисованных сложными схемами листков и протянул их инструктору.

— Да я насчёт шаровой молнии. Вы просто гляньте…

— Нет, нет и нет! — пошёл в отказ Савелий Никитич. — Даже не начинай! Ты не сможешь нагнетать давление и поднимать температуру и одновременно контролировать процесс ионизации и плотность энергии. Для этого предназначены специальные техники, ты — покалечишься.

— Но…

— Закрыли тему! Линь, приступай!

Тянуть я не стал, набрал побольше сверхсилы, сотворил электрическую дугу, а только начал нагнетать давление и ощутил, как все эти связанные исключительно моей волей процессы начинают выходить из-под контроля. Схема посыпалась, пришлось выплеснуть энергию слишком рано, и вышел из всего этого пшик.

— Ну что за бестолочь? — вздохнул инструктор. — Кому сказано было: сначала подготовься, а потом уже не медли — это как хлопок в ладони! Либо он есть, либо нет.

Я кивнул, мысленно воспроизвёл порядок действий, а затем направил сверхсилу одновременно по нескольким направлениям. И — сверкнуло!

— Уже лучше, — похвалил меня Савелий Никитич, пусть никакого луча сотворить и не удалось, а плазма разлетелась веером. — А теперь создай канал! Миша, покажи ему!

И вновь Попович, на этот раз уже без всякой подготовки, прошил борт броневика оранжевым лучом. Я примерился, вскинул руку и сорвавшееся с них сияние унеслось к остову бронемашины изогнутым сужающимся конусом, а после вспыхнуло ослепительной точкой и расплескалось бесформенным облачком, почти сразу погасшим.

— Криворукий! — не сумел не прокомментировать увиденное Боря Остроух.

Хотел посоветовать ему заткнуться и не успел: Савелий Никитич грозно нахмурился и спросил:

— Уже готов свою технику резки продемонстрировать? Нет? Так не по сторонам глазей, а упражняйся! — После инструктор повернулся ко мне и вздохнул. — Курсант, ты что же — так фокусировать энергию и не научился?

Но как по мне Савелий Никитич просто придирался. Это с вложенными в голову знаниями можно и с третьей, и даже со второй попытки новый приём отработать, а вот так, практически методом тыка, попробуй — приноровись!

И ещё я понял, что повторить ювелирную работу Миши Поповича не сумею совершенно точно, при следующем подходе не стал даже пыжиться. Просто изменил точку фокусировки и очередной выплеск плазмы оставил в броневике неровную дыру с оплавленными краями, словно бы даже прогрызенную, а не прожжённую.

Инструктор подошёл к остову боевой машины, пригляделся, хмыкнул и покачал головой.

— Ну хоть что-то. — После скомандовал: — Практикуйся, курсант! — И ушёл контролировать основную группу выпускников.

Ну а я — да, стал практиковаться. И практиковался преимущественно в фокусировке. Выше головы не прыгнуть, да и неважно сколь идеальной формы будет проделанное во враге отверстие. Главное — в него попасть, а тут без фокусировки никак: если чуть ближе взять, плазма развеется, чуть дальше — её поток получится не слишком плотным, на броне от него только язвы останутся.

Но как бы то ни было — приноровился. На пару с Мишей мы превратили броневик в решето, а потом я вошёл в резонанс и принялся часто-часто, фактически на пределе своих способностей, бить по остову боевой машины плазменными лучами — идеально прямыми и прожигавшими порой сразу оба борта насквозь. И на этот раз ни окалина с ошмётками оплавленного металла не летела, ни даже искр почти не было. Будто раскалённые спицы в масло всаживал.

— Вижу, разобрался, — с удовлетворением отметил Савелий Никитич.

— Так точно! — подтвердил я, не став объяснять, что с фокусировкой сверхэнергии в противофазе особых сложностей никогда не испытывал. Лишнее это. Ни к чему.

— На сегодня свободен, — отпустил меня инструктор, и я с сомнением поглядел на Федю Маленского, но подходить к заместителю командира отделения не стал и отправился на поиски старшины.

Дыба поначалу об оформлении пропуска в город и слушать ничего не пожелал, направление на медицинское обследование убедительной причиной ему не показалось.

— В свободное время этим занимайся! — отрезал он.

— У меня увольнение в воскресенье, а воскресенье — выходной.

— Увольнение ещё заработать надо, — проворчал старшина, зло зыркнув на меня. — Ну-ка, скажи, паразит, почему на тебя Анатолий Аркадьевич жалуется? Он тебя когда ещё в зал пригласил, а?

Я сглотнул и запротестовал:

— Да меня только вчера выписали! Мне доктор перенапрягаться запретил!

— Не перенапряжёшься, не бойся. Сходишь в зал, тогда о пропуске поговорим. Всё ясно?

— Так точно! — подтвердил я, поскольку ничего иного мне попросту не оставалось.

Ну что за напасть такая?

До обеда ещё оставалось сорок минут, заглянул на склад к Митричу. Не могу сказать, будто прапорщик так уж моему появлению обрадовался, но за дверь не выставил и даже велел заходить, как появится свободное время. Это порадовало.

Вечерний выезд прошёл без происшествий, лейтенант продолжил втолковывать нам азы патрульно-постовой службы, до реальной работы дело не дошло, что лично меня только порадовало. А вот что не порадовало, так это необходимость по возвращении в комендатуру топать на занятие рукопашным боем. Да ещё, как назло, в зале собралась продвинутая группа: человек девять крепких молодых людей и четыре барышни, тоже далеко не самого хрупкого сложения. Многих я помнил ещё по летним тренировкам и присутствию Матвея тоже ничуть не удивился, а вот встретить тут Макса откровенно не ожидал.

Но долго ломать голову, каким образом тот сюда затесался, не пришлось: сообразил, что сержант Малыш подобрал себе нового ученика. Он и перед поединком того наставлял, и сейчас что-то втолковывал. Как-то даже немного обидно стало.

Анатолий Аркадьевич заметил меня и поманил к себе.

— Восстановился? — уточнил он, а стоило только мне без всякой охоты это подтвердить, окликнул Малыша: — Саша, подойди!

Мой бывший наставник приблизился, глянул без всякого интереса.

— Не впечатлили тебя успехи курсанта, так понимаю? — усмехнулся мастер.

— Вообще не понимаю, чем он последние пять месяцев занимался, — рубанул правду-матку сержант. — Задору много, толку мало.

— Смотрел невнимательно, вот и не понимаешь, — укорил его Анатолий Аркадьевич. — А вот мне дюже интересно стало в естественных условиях на бойца глянуть. Выставишь против него своего?

Малыш пожал плечами.

— Почему нет? — он повернулся и указал Максу на незастеленный матами участок. — В круг!

Я без дополнительных указаний разулся, но Анатолий Аркадьевич меня придержал и многозначительно произнёс:

— Выход за пределы круга приравнивается к поражению.

— Понял, — кивнул я, полагая, что и в самом деле верно расценил заключённый в словах мастера намёк.

Мы встали в круг метрах в пяти друг от друга, по команде начали сближаться, и поначалу я медлил и выжидал, точно так же, как и в поединке с Федей. Но вот когда дистанция сократилась метров до трёх, бросил себя вперёд импульсом, уклонился от запоздалого удара Макса и толкнул его в грудь открытой ладонью. Толкнул — не столько физически, сколько сверхсилой; просто передал противнику кинетическую энергию, легко пробив и естественную сопротивляемость, и заземление.

Максима отшвырнуло от меня и выбросило за пределы круга, но кубарем по полу он не покатился, раскинул руки в стороны и будто врезался спиной в периной сгустившийся воздух; остановился.

— Матвей! — коротко бросил Анатолий Аркадьевич.

Здоровяк вмиг очутился рядом с мной, и я скакнул в сторону, уклоняясь от его удара. Пригнулся, отмахнулся вслепую и едва вывернул запястье из вцепившихся в него цепких пальцев. Переставил ногу, не дав её подбить, парировал удар и врезал сам. Промазал, пропустил тычок в бок и погасил его, задействовав технику закрытой руки, следом попал левой и попытался откинуть Матвея импульсом, но тот лишь отступил на шаг назад.

Передышка долго не продлилась, громила ринулся в атаку и сразу до предела взвинтил темп. Пришлось действовать, ориентируясь не только на зрение, но и на сверхъестественное чутьё, улавливая и даже предугадывая движения противника по возмущению энергетического фона. Ещё подстёгивал собственные рефлексы точечными выплесками сверхсилы и почти сравнялся скоростью со своим противником, а потом Матвей поймал меня на приём, заблокировал энергетическое воздействие и не выбросил даже, а скорее выдавил за пределы круга.

Расстроился ли я такому исходу? Да ничуть. Слишком уж утомительной выдалась короткая вроде бы сшибка, да и соперник был объективно сильней. И без того немало против него продержался.

Пока я стоял и тяжело отдувался, подошли Анатолий Аркадьевич и Александр Малыш.

— Техника слабенькая, выезжает за счёт дублирования физических усилий сверхсилой, — заявил мой бывший наставник. — А заблокируют способности — и всё, приплыл.

— Есть такое, — кивнул мастер, жестом дал команду выпрямиться и вдруг без всякого предупреждения приложил меня сверхъестественным воздействием.

Точнее — попытался. Я машинально сместился, и лишь по лицу ветерок прошёлся.

— Чувствует энергию и даже пытается реагировать, — сказал сержанту Анатолий Аркадьевич. — А что до техники, так его учили не самообороне и не задержанию правонарушителей, а людей убивать. В особом дивизионе подготовку проходил или у десантников?

Вопрос был адресован мне, и я подтвердил:

— У десантников.

— Оно и чувствуется, — кивнул мастер и распорядился: — Тренировки ежедневно кроме воскресенья с восьми до половины десятого. Пропуски будешь манекеном отрабатывать. Всё ясно?

— Так точно.

— Тогда иди разогревайся. Погоняю тебя немного позже.

Ну и погонял — да. Но это всё ерунда, дело привычное. А вот сколько нервных клеток очередной выезд на патрулирование сжёг — просто не сосчитать.

Утро четверга курсантам отвели на самоподготовку, а после обеда кто-то пошёл пересдавать теоретическую часть, а у кого-то начались занятия практические. На выезд в город отправились на прежнем автомобиле всё тем же составом: в салон погрузились я, Василь, Варя и усатый лейтенант. И вновь за руль пришлось садиться именно мне, что прямо-таки напрягло. Мало того что чувствовал себя на улицах города не слишком-то и уверенно, так ещё поехали к центру, где по улицам то и дело сновали пешеходы, а на некоторых бульварах молодёжь и вовсе разгуливала по проезжей части, отнюдь не горя желанием уступить дорогу транспорту.

И ведь не посигналишь им! Это запретили строго-настрого.

— Мы не должны вызывать раздражение у законопослушных жителей города, — прямо заявил инструктор. — Никакого злоупотребления полномочиями! Слышали? Никакого!

— Ну да, попробуй злоупотреби, когда почти любой тебя в бараний рог скрутить может, — хмыкнул Василь и поспешил поправиться: — Это помимо всего прочего, господин лейтенант!

Тот кивнул.

— И это тоже. Но и робеть не надо. Вас учили обезвреживать операторов, им преимущественно ничего подобного не преподавали.

Мы проехали центр, развернулись и неспешно покатили за трамваем, на который указал инструктор.

— Смотрите на людей, оценивайте их. Кто ведёт себя странно, кто пытается уклониться от встречи с вами. У таких старайтесь проверять документы. Если что-то покажется подозрительным, связывайтесь с дежурным для проверки по картотеке.

— А личный досмотр? — уточнила Варя.

— Лишь в самых крайних случаях и при чётко и однозначно выраженном согласии гражданина. Документы нам предъявить обязаны, вывернуть карманы — нет. И не обязательно оформлять протоколы и выписывать штрафы за совсем уж незначительные правонарушения. Иногда можно ограничиться внушением. В этом случае записывайте установочные данные и с кратким описанием проступков сдавайте их после диспетчеру. Да! Обязательно на мигающий свет электрических фонарей внимание обращайте. Это верный признак того, что кто-то серьёзные объёмы сверхэнергии задействует. — Лейтенант пригнулся глянуть в боковое окошко и велел мне припарковаться на обочине. — Сегодня будем отрабатывать проверку документов. Видите компанию? Вперёд!

Группа молодых людей, выбранная инструктором, вела себя вполне пристойно, они больше напоминали студентов, нежели опасных рецидивистов, поэтому пистолет-пулемёт я из крепления доставать не стал. Выбрался из автомобиля вслед за Василем и поправил шоковую дубинку, чувствуя себя в кожаном плаще и пилотке на редкость по-дурацки. С превеликим удовольствием нацепил бы танковый шлем и мотоциклетные очки, но куда там! Не положено. Ладно хоть не пришлось шевроны нашивать, разрешили ограничиться красной нарукавной повязкой с надписью «Патруль».

Василь убедился, что я шагаю следом, подошёл к молодым людям и представился, после попросил предъявить удостоверения личности. Я молча встал немного в стороне.

— А что такое? — с вызовом спросил широкоплечий блондин, на лацкане пиджака которого, как и у всех остальных в компании, красовался значок с символикой РИИФС.

— Простая проверка, — беззаботно улыбнулся Василь.

Думал, парни заартачатся, но нет — начали один за другим доставать студенческие удостоверения. Василь внимательно их изучил, поблагодарил, извинился за доставленное неудобство и, козырнув на прощание, двинулся обратно к автомобилю. Я зашагал следом.

— Молодцы! — похвалил нас лейтенант, но в первую очередь похвала, конечно же, предназначалась моему напарнику.

Я — что? Я — просто в сторонке постоял.

Так дальше и продолжили разъезжать по центру Новинска и прилегающим к нему кварталам. Время от времени инструктор указывал на прохожих и просил высказаться на их счёт, некоторых мы впоследствии останавливали для проверки, но не всех. Поначалу требовал предъявить документы Василь, затем лейтенант поменял нас ролями, и я ощутил себя откровенно не в своей тарелке. На трассе всё куда проще и понятней было, а тут слова чуть ли не выдавливать приходилось; едва до заикания не дошло.

— Не волнуйся, успокойся! — потребовал инструктор и дал мне передышку, задействовав на первых ролях Варю. Потом и вовсе велел ехать на юго-западную окраину, которую обозначил зоной совместной ответственности комендатуры и полицейского управления. — Знаете, что там?

Вопрос поставил в тупик. Насколько мне было известно, на северо-востоке размещались машиностроительные заводы, а ещё изрядный кусок территории был выделен учебному центру ОНКОР. На севере и северо-западе работали всякие предприятия поплоше, юго-восток же занимали преимущественно объекты РИИФС и доходные дома, где квартировали аспиранты и преподаватели института, ну а центр — это центр. Но вот что там — на противоположной от нас стороне города я представлял слабо. Как оказалось, Василь с Варей тоже.

Лейтенант велел повернуть на перекрёстке и пояснил:

— В западных районах города операторов не слишком много, это зона ответственности полицейского управления. Мы редко-редко там облавы устраиваем, просто сил не хватает, вот и лезет оттуда разная гадость.

Василь озадачено хмыкнул.

— Да сколько там населения-то?

— Для справки: в Новинске только официально четыреста тысяч жителей, а на деле все пятьсот будут. И большинство нелегалов — на западе.

Мы миновали главный корпус РИИФС и трамвайное кольцо, покатили дальше, а там на глаза попалась женская гимназия. Дальше показался техникум лёгкой промышленности, а немного погодя — ремесленное училище. От двух последних тоже расходились преимущественно молоденькие барышни; с ними пытались заигрывать юнцы немногим старше.

Лейтенант велел повернуть, и автомобиль выехал к опорному пункту комендатуры и зданию околотка, выстроенным друг напротив друга. Там вперемешку курили девушки в зимней форме корпуса и полицейских шинелях.

— Какое-то бабье царство! — заметил Василь.

И точно — на здешних улицах барышни и молодые женщины встречались куда чаще, чем в других районах, за исключением разве что центра, а ещё многие катили детские коляски. Да и самих детей хватало. Вот и начальную школу проехали.

— Больница и роддом, — указал инструктор на огороженные высоким забором корпуса и предупредил: — Да вы не на красоток пяльтесь, нас кавалеры интересуют. Они сюда со всего города едут девчонок кадрить. Всякое случается.

— А почему — именно сюда? — поинтересовалась Варя.

— Да тут кругом женские общежития. А дальше прачечные, прядильные, ткацкие и швейные фабрики, здесь весь корпус обшивают и обстирывают, — пояснил лейтенант, не забывая внимательно поглядывать по сторонам. — Среди операторов на двух молодых людей самое большее одна барышня приходится, вот и отбирают со всей страны выпускниц детских домов. Откуда, думаете, столько молоденьких официанток, цветочниц и продавщиц в городе?

Мы с Василем понимающе хмыкнули. Варя поджала губы.

— Всех барышень с гимназическим образованием в институт в обязательном порядке зачисляют вне зависимости от витка инициации, а помимо этого абитуриенткам без способностей к управлению сверхэнергией хорошие скидки на обучение делают, — поделился с нами инструктор, — но это капля в море, вот и нашли выход. Одна беда — драки тут давно делом обычным стали. Район на усиленном патрулировании, вас сюда частенько направлять будут.

И в самом деле — пока крутились по округе, навстречу не раз и не два попадались конные полицейские и мотоциклетные патрули комендатуры.

— Им, наверное, оператора захомутать за счастье, — предположил Василь.

— Ну ты чего?! — возмутилась Варя. — Нельзя же так!

— Да и хомутать никого не нужно, всё само собой происходит, — усмехнулся инструктор. — Малолетние оболтусы о способах предохранения лишь отдалённое представление имеют и благоразумием не отличаются. А там кто свадьбу играет, кто откупается.

— Институт отступные выплачивает, а студенты потом долги отрабатывают? — предположил я.

— Так и есть, — подтвердил лейтенант. — Ну а как иначе? Любишь кататься, люби и саночки возить.

— Алименты платить, — поправил его Василь и пошутил: — И вовсе не кататься.

— Василь! — прошипела пунцовая Варя. — Прекрати!

Инструктор улыбнулся уголком рта, но призывать эту парочку к порядку не стал; впрочем, и нужды не возникло — те угомонились сами.

Мы ещё немного покружили по округе, потом как-то очень уж резко стемнело, тогда вернулись в центр и остановились у кафе, под уличным навесом которого стояли длинные столы с лавками. На приступке у входной двери сидел баянист, по проходу разгуливал скрипач, буфетчик едва успевал черпать из подвешенного над огнём котла и разливать по кружкам подогретое со специями вино.

— «У Порося», — заявил лейтенант, указав на вывеску с тучным боровом, и пояснил: — Не самое паршивое место из тех, где студенты гуляют, но и не из лучших. Были жалобы.

— Поголовную проверку устроим? — оживился Василь.

— Видно будет, — неопределённо ответил инструктор и скомандовал: — Линь, твой выход! Проверь документы за столом слева от входа.

Я пригляделся к расположившейся в указанном месте компании и на всякий случай уточнил:

— Три молодых человека и две барышни?

— Они.

Я поправил ремень с дубинкой, кобурой и кожаным подсумком с наручниками, выбрался из машины и направился к навесу. Василь последовал за мной, но на пятки не наступал и держался в отдалении; страховал.

Расположившиеся за столом юноши показались года на три — четыре взрослей составивших им компанию барышень; красотки точно прошли инициацию самое раннее этим летом, а их спутников я с первого взгляда отнёс к старшекурсникам. Мелькнула мысль, что и сам при более удачном стечении обстоятельств мог бы сидеть вот так, а не патрулировать улицы, но сразу выкинул её из головы, заученно представился и попросил предъявить документы.

Сидевшая с краю барышня потянулась за сумочкой, но сосед остановил её, накрыв ладонь своей.

— Что-что? — переспросил он с глумливой улыбкой.

— Предъявите, пожалуйста, документы, — спокойно повторил я.

— Говорите громче! — выдал молодой человек. — Ничего не слышно!

Бродивший меж столов скрипач будто нарочно приблизился, встал у меня за плечом и принялся терзать смычком струны. Я оглянулся на него, но вовремя вспомнил наставление лейтенанта о вежливости и грубить не стал, вновь озвучил своё требование.

— Что он лопочет? — включился в игру рыжеволосый толстячок. — Кто-нибудь что-нибудь понимает? Лично я ни слова разобрать не могу!

— Аналогично, коллега! Мне кажется, он просто квакает! Ква-а-а! Ква-а-а!

— Дикарь-с!

— Может его покормить? Или их учат от чужих еду не принимать? — предложила одна из барышень и захихикала собственной шутке.

Засмеялись и за соседними столами, меня аж зло разобрало. Да ещё мешали сосредоточиться пронзительные звуки скрипки; захотелось ухватить кого-нибудь из шутников за ворот и впечатать лицом в стол или хотя бы хорошенько встряхнуть, но какой там! Нельзя!

Я огляделся, оценивая обстановку, и пришёл к выводу, что при поддержке Василя сумею удержать ситуацию под контролем, даже при самом паршивом развитии событий. Эта мимолётная заминка была воспринята проявлением слабости, отдыхавшая в кафе молодёжь окончательно развеселилась и принялась сыпать шутками-прибаутками пуще прежнего.

— Прикрывай! — бросил я напарнику, но только потянулся к зубоскалу, намереваясь взять того на болевой приём и заблокировать сверхспособности, как рядом возник лейтенант. Пришлось от задуманного отказаться, и помимо вполне понятного облегчения я ощутил ещё и досаду.

Поначалу никто кроме меня на появление нового действующего лица внимания не обратил, разве что скрипача вмиг будто ветром сдуло, умолкать смешки начали лишь после вопроса инструктора:

— Ну что у нас тут?

— Забирать надо, господин лейтенант! — заявил я в ответ.

— На основании?

— Пункт семнадцатый. Для выяснения личности.

— Ответ неверный! — объявил инструктор. — Для выяснения личности доставляются в комендатуру лица, не имеющие при себе документов, а здесь…

Он повернулся к Василю, и тот отчеканил:

— Пунт десять, часть вторая. Неповиновение законным требованиям. Арест до пятнадцати суток!

Тут уж все окончательно притихли, но заваривший всю эту кашу студент присутствия духа не потерял и протянул:

— Лейтенант… э-э-э…

Инструктор развернулся к нему и представился:

— Лейтенант Зимник, комендатура ОНКОР.

— Лейтенант, мы не отказывались предъявить документы, мы просто не могли понять, что от нас хочет этот… субъект.

Наш инструктор недобро улыбнулся.

— Позвольте поинтересоваться: вы сколько выпили, что потеряли способность воспринимать членораздельную речь?

И вновь молодой человек не стушевался.

— Здесь шумно! — беспечно махнул он рукой. — Музыка играла, а он лепетал что-то невразумительное!

Одного взгляда лейтенанта хватило, чтобы музыкант оставил в покое баян, тогда уже юноша перестал валять дурака и достал студенческое удостоверение; вслед за ним предъявили документы и остальные.

Лейтенант Зимник быстро просмотрел их и передал мне со словами:

— Перепиши.

— Зачем это? — возмутился заводила. — Мы ничего противоправного не совершали!

Инструктор повернулся к Василю и потребовал:

— Объясни.

Мой товарищ на миг замешкался, а потом выдал:

— На случай, если в будущем придётся устанавливать факт отцовства!

Одна из барышень подавилась вином, с лица второй враз сошла самодовольная улыбка, и она заозиралась по сторонам, но да — все в кафе глазели исключительно на этот стол. Девчонки, к слову, как я и предположил изначально, оказались первокурсницами, а вот их спутники поступили в институт на два года раньше.

— Отцовство? — задумчиво произнёс лейтенант Зимник. — И это тоже, да. Но сейчас речь не об этом, сейчас придётся сообщить по месту учёбы о спаивании несовершеннолетних.

Заводила вмиг на ноги вскочил.

— Да никто никого не спаивал, господин лейтенант! Мы просто пропустили стаканчик, чтобы согреться! Тут все отдыхают — мы чем хуже?

И вот это он ляпнул напрасно. Зимник огляделся по сторонам и развёл руками.

— Господа! А ведь гражданин совершенно прав! Будьте любезны приготовить для проверки удостоверения личности! Линь, записывай всех.

Болтун аж поёжился, столь красноречивыми взглядами наградили его присутствующие. Но протестовать никто не решился, проверка прошла быстро и без неожиданностей, а когда мы зашагали от кафе к автомобилю, лейтенант наставительно сказал:

— Линь, учись разговаривать с людьми! Ты представитель корпуса, нельзя позволять выставлять себя на посмешище и срываться на грубость тоже нельзя. Всякую шутку можно обернуть против шутника, это не так сложно, если только пошевелить мозгами. Бери пример с товарища: экспромт об установлении отцовства выше всяких похвал!

Василь подбоченился, а я лишь тяжко вздохнул. Легко сказать — учись разговаривать! Это не сверхэнергию тянуть, готовых рецептов нет, знание никто в голову не вложит. Тем более — мне.

— Меняемся ролями! — объявил Зимник и уселся за руль, а Варю пересадил на переднее пассажирское место. Мы с Василем расположились позади.

Так дальше и поехали по улицам вечернего города. Свет разгоняли фонари и витрины, но в переулках и проходах меж домами сгустилась предвещавшая скорый приход ночи темнота. Время от времени мы останавливались и проверяли документы, точнее — проверяла их Варя. Я выполнял роль стрелка и наружу не выбирался. Отогрелся в салоне и потому больше боролся с зевотой, нежели глядел по сторонам.

Расслабился. Ну, или перегорел после фиаско в кафе. Как бы то ни было, подозрительного типа, который, заметив людей в форме, резко развернулся и зашагал в противоположную сторону, я из виду упустил. А вот Василь не сплоховал и указал на него инструктору.

— Господин лейтенант…

Вообще, мы остановились проверить документы у двух ожесточённо споривших парней рабочей наружности, но тут лейтенант колебаться не стал и приказал:

— Идите за ним! Смотрите, чтобы ничего не скинул! — Он заскочил в автомобиль, уселся за руль и резко тронулся с места. — Линь, приготовься! И главное — за руками его следи!

Я заранее приоткрыл дверцу и выставил ногу на подножку, потом сдёрнул с головы опостылевшую пилотку и кинул на сиденье, сделал глубокий вдох и обратился к сверхэнергии, принялся тянуться её в себя, увеличивая постоянно удерживаемый потенциал. Из-за этого, да ещё из-за выплеснувшегося в кровь адреналина реальность сделалась предельно резкой и понятной, нематериальным давлением и призрачными шепотками проявилось близкое присутствие других операторов. И паренёк в пиджаке с поднятым воротником и надвинутой на глаза кепке, которого быстро нагонял ехавший вдоль тротуара автомобиль, тоже был одним из нас, — это понял совершенно точно.

— Это оператор! — сообщил я лейтенанту, когда машина обогнала Василя и Варю; те хоть и ускорили шаг, на бег пока не переходили.

— Уверен? — уточнил инструктор.

— Да, — уверенно сказал я. — Он обратился к сверхсиле!

Пусть в истинном ясновиденье я нисколько не продвинулся, но зато без всякого труда улавливал чужой потенциал, и сейчас образ паренька проявлялся в моей голове всё отчётливей и отчётливей.

— Не позволяй ему разорвать дистанцию, при малейшем сопротивлении блокируй способности. Справишься?

— Так точно, — подтвердил я и сглотнул, но во рту так пересохло, что чуть глотку не поцарапал.

Вот ведь ерунда какая: в каких только переделках не бывал, а волнуюсь, будто сроду драться не доводилось. Но тут полная неопределённость сказывается. Вот кто это? Почему комендантского патруля испугался? Какой-нибудь жулик в розыске? Нелегал? Или просто коллега по учебному взводу в самоволке? Там новых людей набрали, в лицо и половины теперь не знаю.

А лейтенант? Он же знает? Или нет?

Или это просто очередная проверка?

Наш автомобиль поравнялся с подозрительным типом, обогнал его и качнулся, перескочив через бордюр, затормозил. Я шагнул на мостовую и только открыл рот, чтобы представиться, как щуплый парнишка ужом извернулся на месте и ринулся наутёк.

Я метнулся следом и самую малость не дотянулся, пальцы вместо рукава пиджака ухватили воздух. Колыхнулся энергетический фон, и задействовавший сверхспособности паршивец вмиг оторвался и стремительной тенью сиганул в тёмный переулок. Я бросился в погоню, повернул за угол и прыгнул, придав себе ускорение направленным импульсом, а дальше — толчок в спину и подножка!

Беглец с матом повалился на землю, я моментально навалился сверху, левой рукой упёрся в позвоночник между поясницей и грудным отделом и легко передавил входящий энергетический поток — просто видел, куда именно оптимальней всего воздействовать, и знал, каким образом это воздействие осуществить. Натаскали на Кордоне, в том числе и Андрей Игоревич к обучению руку приложил, пусть взаимной симпатии к друг другу мы и не питали.

Но — не о том! Набранный потенциал никуда не делся, и следующим воздействием я окончательно подавил сверхспособности беглеца, а потом ухватил запястье вытянутой вперёд правой руки задержанного и заломил её за спину. Всё это — на автомате, всё это — прежде чем паренёк успел взбрыкнуть и попытаться высвободиться. Дальше я придавил его коленом, выкрутил вторую руку, защёлкнул на запястьях извлечённые из подсумка наручники.

— Патруль комендатуры! — заявил после этого, всецело довольный собой. — Вы задержаны за попытку скрыться…

— Охренел?! — взвизгнул паренёк. — Отпусти, урод!

И столько в этом вопле прозвучало раздражения и уверенности в собственной правоте, что я даже растерялся как-то и не поинтересовался, не причинил ли задержанному неудобства излишне затянутыми браслетами наручников. Да тут ещё в переулок ворвались лучи электрических фонарей, и лейтенант Зимник с разочарованием произнёс:

— Ну, Линь! Ну, что ж ты так? Говорил же — за руками его следить!

Сначала я ничего не понял, потом только, уже заставив выпрямиться поднятого с земли паренька, обратил внимание на витавшие в переулке сизые завитки дыма.

Вот ведь! Этот гад успел что-то спалить!

Задержанный орал как потерпевший. Требовал немедленно расковать ему руки, обещал жаловаться и отказывался отвечать на вопросы. Угомонить его не удалось даже лейтенанту, паренёк так и качал права до тех самых пор, пока его не увёз в комендатуру вызванный нами дежурный экипаж.

— И что теперь? — спросил я, когда мы вернулись в автомобиль.

— А ничего, — пожал плечами Зимник. — Поставят на учёт и отпустят.

Мы с Василем на него так и вытаращились.

— Как так?!

— А вот так. Скажет, что принял тебя в темноте за хулигана и побежал. И жечь он ничего не жёг, а в проулке просто кто-то покурил до этого. И что ему предъявить? Нечего ему предъявлять.

Я шумно выдохнул.

— А если ментально воздействовать?

Лейтенант рассмеялся.

— Ну ты, Линь, хватил! Это при зачислении в корпус на всё заранее согласие дают, с остальными операторами такую процедуру только по решению суда провести можно. А для ходатайства основания нужны, и санкцию дадут, только если дело серьёзней некуда. На моей памяти студентов ни разу подобным образом не допрашивали. У них же голова гипнокодами под завязку набита, чуть что не так пойдёт — идиотами останутся. А старшекурсники ментальному воздействию худо-бедно противодействовать способны, там только спецпрепарат колоть, а они всю учёбу на химии сидят, противопоказания у каждого второго, не считая первого. С обычными людьми иногда случается — неофициально работаем, с операторами — нет. Никто на себя такую ответственность брать не станет.

— О, как! — озадаченно протянул я, начиная понимать, в связи с чем запрещён въезд в Новинск гипнотизёрам.

А вот Варю заинтересовало совсем другое.

— Господин лейтенант, а что он сжёг? Не шифровку же? Ну не похож он на тайного агента!

— Да какая ещё шифровка! — махнул рукой Зимник, распахнул дверцу и уселся за руль. — Наверняка наркотики были. Гашиш, опиум или кокаин. Его на медосвидетельствование сейчас отправят, может, что и прояснится.

Василь горестно вздохнул и кинул на меня укоризненный взгляд, но от упрёков воздержался. Я отвернулся. У самого на душе кошки скребли. Это ж надо было так опростоволоситься! Самую малость ведь не успел поганца скрутить! Самую малость опоздал!

По возвращении в комендатуру мы сдали оружие, а на выходе из караулки наткнулись на Борю и Митю.

— Как съездили, неудачники? — глумливо улыбнулся Остроух. — Мы-то, между прочим, диверсанта взяли!

— Ври больше, — коротко бросил в ответ Василь.

Я и вовсе ничего говорить не стал, памятуя о своём обещании старшине не лезть на рожон первым.

В столовой за стол неожиданно подсели Антон и Михей, изрядно тем самым удивив, поскольку помимо выезда на автодром с этой парочкой раньше не общался, да и там разве что перекинулся парой слов и только.

Приятели переглянулись, потом Антон чуть подался вперёд и негромко спросил:

— И не надоело тебе Борины выходки терпеть?

Вопрос немало удивил, я даже ложку отложил.

— А что такое?

Михей округлил глаза.

— Да он же цепляется постоянно! Гадости всякие говорит, да и вообще обнаглел до крайности!

— Собака лает, караван идёт, — пожал я плечами, но курсанты так вовсе не считали.

— Мы ему тёмную устроить решили, — поведал мне Антон. — Ты как — с нами?

Намять бока Остроуху хотелось чрезвычайно, вот только нарушать устав «по предварительному сговору организованной группой лиц» было идеей не из лучших, особенно за три недели до выпуска.

— Он вас заложит, угодите на гауптвахту и пропустите сдачу зачётов. Распределят в какую-нибудь тьмутаракань. А если перестараетесь, ещё и в неблагонадёжные угодите. Боря кабан здоровый — его гасить жёстко придётся.

Антон вздохнул и сказал:

— Ты-то Казимира… И ничего, служишь.

Я криво ухмыльнулся.

— Что я — Казимира? Думаете меня в тот раз не проверяли? Все кишки вымотали, пока в невиновности не убедились.

И вновь приятели переглянулись, на этот раз с откровенно кислым видом, поскольку аргумент я привёл просто железный. Уверен, что и Федя с Борей, пусть даже и знали о намерении товарища меня подстеречь, разуверились в реалистичности такого развития событий ещё в августе. О нашем конфликте все кругом знали — ясно и понятно, что не отработать эту версию следствие попросту не могло. А раз так, то к убийству я никоим образом не причастен.

— Да задрал этот боров, сил нет никаких терпеть! — пожаловался Михей. — Надо ему рога обломать!

— Знает, что Барчук всегда прикроет, вот и наглеет, — подтвердил Антон.

— Да тут осталось-то, — пожал я плечами и посоветовал: — Вы горячку не порите, обдумайте всё хорошенько. Что Боря говорит, как себя ведёт. Он же ещё и деньги собирает, так? Вот обо всём этом официально в письменном виде и заявите перед выпуском. Поквитаться Боренька уже не успеет, а ему самому с распределением серьёзную свинью подложите.

На этом разговор увял сам собой, и я вернулся к еде.

Увы, Барчука так просто не достать. Да и не хотелось — «так просто», на самом деле. Морду ему набить руки так и чесались, но пока — никак.

Ещё мне нисколько не хотелось идти в спортивный зал, но тут уж вариантов не было: переоделся, предупредил Василя, что вернусь нескоро, и потопал в зал.

Утром едва встал. Пока валялся в медсанчасти, как-то расслабился, а тут всего крутило так, словно с непривычки надорвался. С чего, почему — непонятно. Вроде, не так уж и вымотался вечером. Разве что в самом конце чуток поплыл, когда перешли к постановке рефлекторного уклонения от сверхъестественного воздействия.

Помимо всего прочего ощутимо ломило грудину — это Матвей переборщил, когда пришёл мой черёд задействовать технику закрытой руки против ударов, наносимых с помощью техники руки открытой. А вот Макс и эту тренировку держался особняком и внимал советам Александра Малыша.

— Сегодня сдаём кинетическую энергию и гравитацию, — сообщил мне Василь, одеваясь.

Я только вздохнул, поскольку изменение вектора силы тяжести хоть и отработал на Кордоне, но отшлифовать эту технику банально не хватило времени. Как бы сейчас это боком не вышло.

— И Боря наврал вчера, — добавил сосед по комнате.

— Насчёт диверсанта? Кто бы сомневался.

— Ну да, — кивнул Василь с неожиданно кислым видом. — Они обычного нелегала-уголовника задержали с поддельным пропуском, а гонору столько, будто шпиона с поличным взяли.

Я раздражённо поморщился.

— Дуракам везёт.

— Именно! — согласился с этим утверждением Василь.

Тут у нас вышло полное взаимопонимание.

После столовой отправились в училище, там нас уже дожидалась экзаменационная комиссия, состав которой никаких изменений не претерпел: зачёт принимали Савелий Никитич, местный завуч и всё тот же представитель РИИФС. С кинетической энергией отстрелялись быстрей некуда; с этим сложностей ни у кого из курсантов не возникло. И пусть я заработал не высший балл, но в норматив уложился без проблем.

Другое дело — гравитация. Там требовалось, изменяя вектор силы тяжести, поднять в воздух килограммовый свинцовый шар, а затем провести его через систему подвешенных к потолку обручей. На Кордоне мы оперировали кирпичами и столь сложных манипуляций сроду не проводили, так что я немного даже растерялся. Ладно хоть ещё посмотрел, как другие перед зачётом упражнялись, разобрался с правилами и основными принципами.

— Не вздумай кинетическую энергию задействовать! — предупредил Савелий Никитич, первым вызвав именно меня.

Я встал из-за парты, взвесил в руке шар, вернул его на место и замер, концентрируясь.

— Ну чего ты телишься? — не выдержал инструктор. — Старшина сказал, у тебя какие-то дела в городе. Вот и пошевеливайся!

Так это мне Дыба удружил? Впрочем, здесь не школа, на задней парте не отсидишься и правильные ответы не спишешь. А в город мне и в самом деле нужно.

Я сосредоточился на свинцовом шаре, толчком сверхсилы опрокинул направление силы тяжести, и учебное пособие подскочило в воздух — едва успел снизить воздействие и удержать его на нужной высоте. Это удалось, а вот выровнять не получилось: снаряд явственно мотало из стороны в сторону, точнее даже крутило по какой-то совсем уж непредсказуемой траектории.

— Время идёт! — напомнил Савелий Никитич.

Послышались смешки, но я даже бровью не повёл. Очередным гравитационным воздействием откинул шар от себя, и тот разом отлетел метров на десять, по пути миновав «ворота» и зацепив их внутренний обруч. Тут я с силой воздействия откровенно переборщил, и к следующей контрольной точке учебное пособие пришлось направлять под неудобным углом, да ещё увеличилась амплитуда колебаний, и с заданием едва справился. Но справился, а это главное.

— Вытянул на троечку, — констатировал инструктор и указал на стену. — Давай, поднимайся!

Я мысленно выругался, поставил ногу на кирпичную кладку, пестревшую отпечатками подошв, напрягся и сделал шаг. Одновременно изменил вектор силы притяжения и превратил, пусть и лишь для себя одного, стену в пол. Меня тут же мотнуло назад и удержать равновесие не вышло, пришлось спрыгнуть обратно.

Аж испарина прошибла. Не справился! Завалил!

— Ну кто так поднимается? — закатил глаза Савелий Никитич. — Бондарь, покажи этому остолопу!

Максим мигом выбрался из-за парты, взял разбег и взлетел под самый верх, а там даже на потолок заступил и крутанул обратное сальто, приземлился на ноги, пусть и не слишком чисто.

Я с деланной беспечностью протянул:

— Ах, так! Это просто!

Ну да — примерно так же просто, как кататься на цирковом одноколёсном велосипеде. Тут весь вопрос в удержании равновесия, а для равновесия нужна скорость.

Усилием воли я раскрутил удерживаемую сверхэнергию волчком, затем перевернул его, превратив в подобие колеса, и сорвался с места. Скакнул на стену, толкнул себя вверх — уже не вверх, конечно же, а вперёд! — изменённой силой тяжести, немедленно споткнулся и едва не упал, но не замешкался и взлетел под самый потолок, чтобы крутануть сальто и полететь вниз. Разом накатили дурнота и головокружение, но это не помешало за миг до приземления погасить кинетическую энергию тела и встать на пол мягко и ровно, будто после банального прыжка.

— Сойдёт! — махнул рукой Савелий Никитич и пригласил следующего курсанта, а мне указал на дверь. — Старшина в буфете ждёт.

Я спешно покинул подвал, углядел за одним из столов Дыбу и подошёл. Командир отделения поднял на меня взгляд и протянул пропуск в город.

— Не забудь отметиться в регистратуре, — предупредил он напоследок.

— Слушаюсь! — отозвался я и побежал в расположение, поскольку ближайшая трамвайная остановка располагалась неподалёку оттуда, к тому же слишком велико оказалось искушение переодеться в гражданское. Верхнюю одежду оставил в шкафу: пусть ветерок так и пронизывал, прятать костюм под плащом не хотелось. Ну в самом деле — какой тогда вообще смысл переодеваться было?

Я заранее выяснил, что комплекс горбольницы, состоявший из нескольких многоэтажных зданий, примыкал к территории института и, по сути, был частью студгородка. Доехал туда на трамвае, предъявил на входе служебное удостоверение, после справился о регистратуре и лишь потому не потерялся в просторном вестибюле, где оказалось не протолкнуться от моих сверстников и юношей с барышнями чуть постарше.

К регистратуре выстроилось сразу несколько длинных очередей, и я решил схитрить — сунулся в окошко справочной. Там меня выслушали и отфутболили за талончиком, сказав лишь, что сегодня доктор Хорь ведёт приём с самого утра и до четырёх часов вечера. Я отыскал крайнего и совершенно бездарнейшим образом потратил следующие двадцать пять минут. Записи к Лизавете Наумовне не было, и раньше первого марта нельзя было не то что попасть к ней на приём, но даже определиться с датой посещения.

— А чего вы хотите, молодой человек? — удивилась тётенька. — Она сейчас зимнему потоку терапию проводит.

Я, несколько даже ошарашенный услышанным, протянул пропуск, и на него шлёпнули отметку о посещении лечебного заведения.

— Следующий!

Меня тут же оттеснили от окошка, и я отошёл, но вот так сразу на выход не отправился и пригляделся к вывешенной на стене таблице с номерами кабинетов и фамилиями ведущих приём специалистов. Отыскал строчку «429 кабинет, доктор Л.Н. Хорь» и купил в газетном киоске свежий номер «Февральского марша», а затем проигнорировал лифт и двинулся к широкой мраморной лестнице с вычурными балясинами и полированными перилами. Просто решил, что сумею в частном порядке договориться о приёме куда быстрее, нежели получится это сделать через канцелярию комендатуры. И это если вообще кто-нибудь там пожелает заниматься моим вопросом.

На четвёртый этаж взбежал легко, даже не запыхался, взмок уже после — когда пытался отыскать нужный кабинет. Планировка корпуса оказалась на редкость запутанной, коридоры беспрестанно поворачивали и заканчивались лестницами, переходами и тупиками. Вот в одном из таких тупиков и обнаружился кабинет за номером двадцать пять; на двадцать четвёртый я наткнулся чуть раньше, а дальше — как отрезало. Ни двадцать шестого, ни двадцать седьмого найти не сумел, не говоря уже о нужном мне двадцать девятом.

Пришлось бросить бесплодные блуждания и обратиться за помощью к встреченной в коридоре медсестре. Тогда-то и выяснилось, что часть помещений располагается в соседнем корпусе, ладно хоть ещё спускаться не пришлось, поскольку на этаже имелся переход.

Воспользовался им и досадливо поморщился: у четыреста двадцать девятого кабинета дожидались своей очереди полдюжины юношей и девушек. Изначально я планировал просто постучаться и заглянуть внутрь, а тут заколебался, не зная, как поступить; прорываться с возгласом «мне только спросить!» откровенно не хотелось. Воротило меня от такого варианта, чего уж там. К гадалке не ходи — дело сварой закончится, а я не ругаться сюда пришёл, а медицинское заключение получить. Опять же Лизавета Наумовна терпеть не могла, когда пациенты друг с другом собачиться начинали.

Я постоял немного, потом отошёл к нише, в которой читала газету дежурная медсестра, и выяснил, что приём в четыреста двадцать девятом кабинете идёт с обеденным перерывом с часу до двух.

Висевшие на стене часы показывали двадцать пять минут первого, и я решил пожертвовать собственным обедом, уселся на одну из выставленных вдоль стены лавочек. Сразу поднялся и прошёлся по этажу, после занял позицию на подоконнике непосредственно у выхода на лестницу и лифтовую комнату.

Мимо то и дело кто-то сновал, проходили и пациенты Лизаветы Наумовны; вид у них был донельзя замученный, словно вместо иглотерапии иголки под ногти загоняли. Некоторые и вовсе не спешили уходить и сначала долго сидели на скамейках, собираясь с силами.

Слабаки!

Я усмехнулся, развернул газету и углубился в чтение. Заголовок передовицы гласил «Центробежные силы!», а в самой статье говорилось о радикализации политической обстановки в республике. Центристы с каждыми выборами утрачивали свои позиции, теряя избирателей, которые отдавали предпочтение политическим организациям с более конструктивной повесткой или же переманивались популистскими лозунгами болтунов и демагогов. Под последними в первую очередь понимался «Правый легион». Впрочем, надо отдать должное журналисту, опасность усиления последних он оценивал предельно объективно. При кажущейся малочисленности ячейки легионеров отличались высокой активностью, сплочённостью и готовностью отстаивать свои интересы, хоть на выборах, хоть в уличных столкновениях с политическими оппонентами и полицией.

Организационная структура остальных партий представлялась обозревателю несравненно более рыхлой, и вот с этим я был согласен лишь отчасти. Февральский союз молодёжи если и уступал легионерам в организационном плане, то не слишком сильно, а подпольные кружки пролетарских советов и вовсе могли дать им сто очков вперёд. В плане конспирации — так уж точно.

Время тянулось мучительно медленно, успел и газету прочитать, и за окно поглазеть, а посетителей перед кабинетом меньше не становилось. Я забеспокоился на этот счёт, но напрасно: как видно, приём вело сразу несколько врачей — по крайней мере Лизавета Наумовна дверь за собой запирать не стала. Отправилась на обед она не одна, а в сопровождении молодого человека лет двадцати пяти на вид и барышни моих лет. Все в белых халатах — значит, не пациенты.

Позицию я выбрал верную, а замешкался намеренно — просто показалось неуместным задерживать Лизавету Наумовну разговорами в коридоре. Пропустил, уловив явственное воздействие набранного ей потенциала, поспешил следом и заскочил в кабину подъёмника, прежде чем лифтёр успел закрыть дверцу.

Молодому человеку пришлось потесниться к задней стенке, он даже собрался сделать замечание, но я его опередил — снял кепку и поздоровался:

— Добрый день, Лизавета Наумовна!

Та удивлённо глянула, сразу узнала и улыбнулась.

— Петя? Ты здесь какими судьбами?

Лифт дёрнулся и начал опускаться, поэтому я сразу перешёл к делу.

— К вам на приём попасть хотел, но свободного времени не оказалось.

Лизавета Наумовна смерила меня взглядом, куда более пристальным, и уточнила:

— Какие-то побочные эффекты проявились?

— Нет, мне для распределения заключение получить нужно, что всё в порядке.

Я достал направление, Лизавета Наумовна взглянула на него и вздохнула.

— Ой, Петя, даже не знаю! Тут полноценное обследование проводить надо, а у меня на два месяца вперёд каждая минута расписана. И не перепоручить тебя никому, не разберутся просто.

— А вдруг окно образуется? Мне не горит, до конца месяца время терпит.

Молодой человек насмешливо фыркнул.

— На окна очередь ещё в декабре занимать начали.

— Да со мной всё в порядке, может так…

— Нет, Петя! — отрезала Лизавета Наумовна, достала из кармана халата карандаш и написала на обратной стороне направления телефонный номер. — Звони каждый день после шести, если появится возможность, приму. А нет… — Она задумчиво закусила губу. — Ладно, не хмурься! В крайнем случае поговорю с заведующим отделением на твой счёт, что-нибудь придумаем.

Тут кабина дёрнулась и остановилась, лифтёр распахнул двери, и мы вышли в холл.

— Спасибо! — поблагодарил я Лизавету Наумовну.

— Звони! — сказала та на прощание и под стук каблучков поспешила по коридору.

Я полюбовался её точёными икрами, да и не только ими, потом немного поплутал и вышел на улицу. Мелькнула мысль перекусить в здешней столовой, раз уж остался сегодня без обеда, но решил вместо этого прогуляться и немного развеяться. Да и чего уж греха таить — подспудно рассчитывал повстречаться и объясниться с Ниной, поэтому и двинулся не куда-нибудь, а к главному корпусу института.

Округа была застроена зданиями преимущество в четыре, редко когда в пять этажей, и всё же вид на высотку открылся как-то вдруг. Даже остановился и полюбовался центральной башней в два десятка этажей. Боковые над левым и правым крыльями здания были существенно ниже и такого эффекта не производили, но, как говорится, всё относительно. Вот и дирижабль, висевший над студгородком, размерами вовсе не впечатлял, а ведь та ещё громадина, если разобраться!

Я постоял немного, затем миновал церковь Ильи Пророка и вместо Нины заметил стоявшую на углу Лию. Разумеется, помахал рукой.

— Лия, привет!

Та заметила меня и помахала в ответ, да и улыбнулась искренне; на покрасневших от лёгкого морозца щёчках даже ямочки проявились.

— Здравствуй, Петя! И не холодно тебе? Я в пальто продрогла, а ты в пиджаке! Простынешь же!

Лия и в самом деле показалась озябшей, несмотря даже на пальто и шляпку, которую она придерживала левой рукой, не позволяя сорвать с головы порывам ветра.

— Не, я закалённый! — усмехнулся я в ответ, подошёл и спросил: — Как у тебя дела?

Бывшая одноклассница закатила глаза.

— У нас сессия, зубрю-зубрю и ничего запомнить не могу, а экзамены уже на носу. И мёрзну постоянно, просто напасть какая-то!

— А чего тогда на ветру стоишь?

— Мы с Витей встретиться условились. Собрались в картинную галерею, да он что-то задерживается.

На этом вполне можно было бы и распрощаться, но девушка выглядела слегка потерянной, и я повертел головой по сторонам, углядел вывеску кафе и протянул Лии руку.

— Давай чаем тебя напою. Хоть согреешься.

— Нет, мы так с Витей разминёмся.

— Ничего вы не разминётесь. Внутрь проходить не станем, на веранде сядем. Она застеклена, всё не так дуть будет.

Лия немного поколебалась, а потом приняла мою руку.

— Ладно, идём.

На веранде оказалось заметно теплее, чем на углу, да ещё посетителей было раз, два и обчёлся, и нам удалось расположиться поблизости от чугунной жаровни. Лия мигом стянула перчатки и протянула к раскалённому металлу озябшие пальцы, а я заказал чайничек чаю и пару пирожных.

— Лия, ты же пирокинетик! — сказал я, когда официант отошёл от стола.

— Ой, не знаю! — передёрнула плечиками девушка. — Я такая мерзлячка стала, просто ужас! Как понервничаю, сразу знобить начинает.

— Удивительно.

Лия сняла шляпку, позволив рассыпаться по плечам каштановым кудряшкам и вдруг спросила:

— Говорят, ты с девушкой расстался?

Я надеялся, что окончательного разрыва всё же удастся избежать, но говорить об этом не стал и вместо этого беспечно хмыкнул.

— Наоборот.

— Уже познакомился с кем-то? — оживилась Лия. — Расскажи!

— Нет, в том смысле, что это она со мной рассталась.

Вернулся официант, выставил чайник, сахарницу и приборы, ушёл и сразу вернулся с двумя пирожными. Лия отломила от одной кусочек ложечкой и отправила его в рот, а вот налитый мной чай пробовать не стала и стиснула чашку, стремясь отогреть пальцы.

— У Льва давно был? — спросила она.

— Первого числа его проведывал. В это воскресенье не получилось выбраться, в следующее опять к нему поеду.

— Ой, здорово! — обрадовалась Лия и спросила: — А сможешь у меня материалы по самоподготовке для него забрать? Александр Петрович их к пятнице подберёт, а у нас экзамены начинаются, ни минутки свободной не будет.

— Конечно, заберу! — пообещал я, поскольку по уговору с профессором Палинским связь со Львом тот должен был поддерживать именно через меня. — Где и когда встречаемся?

Договорились, что в десять утра я подойду к проходной студенческого городка, и ещё немного поболтали о всяких пустяках, а только лицо девушки начало понемногу розоветь, и Лия соскочила со стула.

— Спасибо, Петя! Мне пора!

Она чмокнула меня в щёку, схватила шляпку и поспешила к выходу. Я обернулся и увидел, что извозчик высадил на углу трёх молодых людей. Два старшекурсника двинулись через дорогу к скверу перед центральным корпусом института, а Виктор — третьим оказался именно он, — начал озираться по сторонам, высматривая Лию. Тут она к нему и подбежала; парочка взялась за руки и зашагала прочь.

Я посмотрел на своё опустевшее блюдечко и другое с половинкой недоеденного пирожного, поменял их местами, расправился с лакомством, допил чай и расплатился с подошедшим осведомиться, не принести ли чего-нибудь ещё, официантом.

Так себе пообедал, но пора было возвращаться в расположение. Ещё не хватало опоздать на выезд, получить взыскание и лишиться увольнения — пусть угрозу старшины посадить на гауптвахту всерьёз воспринимать и не стоило, но вот зарубить выход в город он мог запросто. И — зарубит.

Волновался напрасно: подошёл к остановке одновременно с попутным трамваем и не только не опоздал, но ещё и успел заскочить в магазин готового платья, забрать подогнанную под новые размеры одежду и купить водолазку.

Ну а что — мне деньги солить, что ли? В кафе водить некого, а так хоть мёрзнуть не придётся. Не тельняшку же под сорочку поддевать, в самом деле. А вот вторую пару брюк не заказал, предпочёл на перчатки отложить. На всё сразу не хватало.

Переодевался в форму я в итоге совершенно напрасно. Уже застёгивал гимнастёрку, когда в комнату заскочил Василь и прямо с порога объявил:

— Сегодня патрулируем в штатском!

На меня новость никакого впечатления не произвела, только плечами пожал и принялся избавляться от гимнастёрки. Подумал, что так недолго перепачкать или даже порвать новенький костюм, и помрачнел. А вот моего соседа так и распирало от эмоций.

— Ты чего?! — округлил он глаза. — Не врубился?! В штатском только опера ходят! Нас к оперативной работе привлекают, получается!

— Большое дело! — фыркнул я.

— Большое! — подтвердил Василь. — Сам посуди: какие у нас варианты? Либо на курсы младшего начальствующего состава пытаться пробиться, либо следующие пять лет улицы патрулировать. А тут, если хорошо себя зарекомендуем, есть шансы в оперчасть устроиться!

Я кивнул.

— Ну да, неплохо так-то. — Но кивнул без всякого энтузиазма. Лично я рассчитывал поступить в институт, пусть даже для начала и вольным слушателем. А работой меня так и так обеспечат.

— Ничего ты не понимаешь! — махнул рукой Василь, облачаясь в свой тёмно-коричневый костюм в не слишком крупную клетку, слегка поношенный и с парой заплат на локтях, но смотревшийся не особо хуже моего. — Перспективы, Петя! Это открывает грандиозные перспективы!

Я спорить не стал, натянул брюки, надел новенькую водолазку и немного повозился с подтяжками, затем поколебался и решил сегодня обойтись без жилетки, сразу взял пиджак.

— Идём! — поторопил меня Василь.

Медлить резона не было, я поправил перед зеркалом кепку и поспешил вслед за соседом, а уже в коридоре к нам присоединилась Варя — тоже в штатском. Пальто смотрелось на ней слегка мешковато, пусть особо в глаза это и не бросалось.

— Всё отдать перешить забываю, — пожаловалась девушка, перехватив наши взгляды.

— Брось! — приободрил её Василь. — Ты прекрасно выглядишь. Скажи, Петя!

Я кивнул, мы вышли на улицу и поспешили к основному зданию комендатуры, перед которым уже стоял знакомый автомобиль. Долго ждать не пришлось, почти сразу появился лейтенант Зимник. Он взял установленную за лобовым стеклом табличку «ОНКОР» и кинул её в багажник. Мне управление сегодня не доверили, инструктор сел за руль сам.

На выезде с территории комендатуры наша машина миновала два патрульных вездехода и покатила дальше, сопровождаемая завистливыми взглядами сослуживцев; тем предстояло отправиться на выезд в форме. Мне бы позлорадствовать, а на деле — плевать.

— Сегодня походим по вчерашнему району, — пояснил нам лейтенант. — Задержанный тёртым малым оказался, от него ничего добиться не смогли. Но, я так полагаю, где-то в той округе распространитель кокаина дела обделывает. Сбывает мелкие партии студентам, а те в институт эту гадость тащат. Кто для вечеринок берёт, кто для перепродажи. Кокаин — страшная гадость, я вам доложу! Опиумные курильни мы быстро вычисляем и каналы морфинистов худо-бедно выявляем, а тут всё куда сложнее.

— Разве наркотиками не полиция заниматься должна? — спросил я и заработал возмущённый взгляд Василя.

Зимник же остался невозмутим.

— Должны и занимаются, — подтвердил он, — но на всё людей не хватает, да и сотрудники примелькались. Наши тоже. Вот и походите, посмотрите. На вас не подумают.

За этими словами последовал обстоятельный инструктаж, а потом автомобиль миновал вчерашнюю улочку, повернул на соседнюю и остановился перед аптекой. Дальше темнел небольшой сквер, фонари там не горели, лишь помаргивали огоньки сигарет.

Лейтенант развернул карту, посветил фонариком, очертил пальцем несколько кварталов.

— Сегодня походите здесь. Надолго не пропадайте, раз в четверть часа возвращайтесь и отчитывайтесь. На мелкие правонарушения не реагируйте, в остальном действуйте по обстоятельствам. Всё ясно?

— Так точно! — за всех ответил Василь и распахнул дверцу, выбрался из салона сам и помог сделать это Варе.

Я тоже задерживаться в автомобиле не стал. Присоединился к сослуживцам, и мы двинулись к скверу, но там ничего примечательного не обнаружили — просто выгуливали собак три господина в возрасте. Зато получилось сориентироваться на местности.

— Предлагаю разделиться, — заявил Василь. — Мы будем изображать влюблённую парочку…

— Только изображать? — пихнула его в бок девушка.

— Ну перестань! — улыбнулся мой сосед по комнате. — Варь, ну не время!

Предложение Василя показалось вполне разумным, и я зашагал в одну сторону, а сослуживцы в другую. На глаза попались висевшие на столбе часы, запомнил время, повернул за угол, прошёлся вдоль занимавших первые этажи домов магазинов.

Прохожих на улице было не так уж мало, но никто внешним видом не вызвал ни малейших подозрений; не привлекал к себе внимания и я сам. Постепенно морозец начал покусывать уши, стали мёрзнуть пальцы. Тогда поднял воротник и сунул руки в карманы, попутно заинтересовался витриной кожгалантереи. Постоял перед ней с минуту, не утерпел, зашёл внутрь и приценился к лайковым перчаткам.

Стоили те сорок рублей, пошиты были из тонкой эластичной кожи и прекрасно сели на руки, но выглядели слишком уж модными и утончёнными. В итоге после недолгого колебания подобрал другие — короткие и пошитые из чуть более жёсткой кожи, со слегка грубоватыми наружными швами, определённо — мужские. За них запросили на семь рублей меньше, так что я раскошелился без особых сомнений и колебаний. С учётом полученного январского довольствия в запасе оставалось почти сто рублей — протяну уж как-нибудь до конца месяца.

В магазинчике я проторчал все оговоренные пятнадцать минут, но никак угрызений совести по этому поводу не испытывал. Если уж на то пошло, шансы наткнуться на злоумышленников и распознать в них торговцев наркотиками представлялись мне попросту мизерными. Впрочем, задерживаться в любом случае не стоило, и я поспешил к месту встречи, а там застал лейтенанта за беседой с парой незнакомых типов. Те почти сразу утопали прочь, толком их не разглядел, но решил, что помимо нашей группы на охоту вышли и другие сотрудники комендатуры.

— Ну как? — спросил лейтенант.

— Всё спокойно, — отчитался я и был отправлен гулять дальше.

Дошёл до соседнего переулка, двинулся по нему, и тогда из тёмной арки окликнули:

— Огоньку не найдётся?

Сердце так и ёкнуло. Обычно за таким вопросом следовало предложение вывернуть карманы, вот и стал лихорадочно размышлять, как поступить: скрутить хулиганов самому, позвать на помощь или козырнуть удостоверением. Но вовремя опомнился, вытянул руку и на кончике указательного пальца с басовитым гулом заискрило плазменное жало.

Выступивший из темноты парнишка моих лет с невозмутимым видом прикурил от него папиросу и прикоснулся к кепке.

— Благодарю!

Он уже двинулся обратно, когда я попросил:

— Погодь!

— Да?

— Где тут рюмку — другую пропустить можно?

— На перекрёстке налево, там увидишь.

— Благодарю, — в тон пареньку ответил я и двинулся в указанном направлении.

Дошёл, повернул, увидел. Питейное заведение из разряда «для своих» оказалось безымянным, через окна была видна набившаяся внутрь публика. Не сказать, что за столиками и у стойки бара собрались совсем уж маргинальные личности, но ещё недавно мне и в голову не пришло бы к ним присоединиться. Инстинкт самосохранения всегда был у меня на высоте.

Ну а сейчас… Во-первых, я изрядно продрог, а во-вторых, где ещё искать торговцев наркотиками, как не в столь сомнительных заведениях?

Я решительно распахнул дверь и зашёл в прокуренное помещение. На меня поглядели с любопытством, но не смутился, прошествовал к стойке и, оценив небогатый выбор, попросил налить рюмку бренди.

Интерес ко мне со стороны завсегдатаев тут же поубавился, и пить алкогольный напиток залпом я не стал. Принюхался, поморщился и заказал ещё и стакан чаю. После высыпал перед собой мелочь, негнущимися пальцами передвинул буфетчику несколько монет, остальное убрал обратно.

С чаем возникла заминка, но я никуда не торопился, подождал. Потом ещё погрел пальцы о горячее стекло, сделал несколько осторожных глотков и опрокинул рюмку в стакан. Попробовал и остался результатом вполне доволен.

Пусть и не грог, о котором столько читал в приключенческих книжках, но тоже недурственно. Разом согрелся и перестал ёжиться. Тогда огляделся, приметил в углу телефонный аппарат и дверь уборной, отрицательно покачал головой на предложение буфетчика повторить и отправился на выход. Проверил, не увязался ли кто следом, обошёл квартал и вернулся к лейтенанту.

На этот раз отчитался куда более подробно, рассказал и о просьбе прикурить, и о рюмочной, но ни то, ни другое Зимника не заинтересовало.

— Продолжай, — только и сказал он.

И — продолжил, но лишь окончательно замёрз. Василь с Варей тоже вернулись ни с чем, поехали в расположение несолоно хлебавши.

После ужина Василь и Варя сели отмечать Новый год по старому стилю, а я без всякой охоты поплёлся в зал. Там сначала Александр Малыш проверял мою технику закрытой руки, затем пришёл черёд отработки ударов на грушах, ну а дальше мы с Матвеем валяли дурака, пытаясь выбросить друг друга за пределы круга. Я сделал выводы из предыдущих схваток и в близкий бой не лез, гасил рывки противника когда нейтрализацией кинетической энергии, а когда встречными импульсами, создавал на его пути преграды из уплотнённого воздуха и отбрасывал давлением, но преимущественно проигрывал.

Анатолий Аркадьевич этой забаве не препятствовал, разве что дополнительно заставил меня отрабатывать уклонение от выбросов сверхсилы, а уже в самом конце занятия Александр Малыш объявил:

— Настоящий боец должен уметь сражаться даже вниз головой! — Он указал на Максима, который прохаживался по стене, и скомандовал: — Линь, вперёд!

Я мысленно выругался, подошёл к сослуживцу и принял протянутую руку, скакнул к нему, одновременно изменил вектор действующей на меня силы тяжести и не без труда, но всё же на стене устоял.

— Начали!

Проклятье! Мне и двигаться так сложно было, а тут — драться! Один удар я блокировал, от второго попытался уклониться, потерял сосредоточенность и рухнул на маты. Беззвучно ругнулся, вернулся обратно и рухнул вновь, на этот раз уже совершенно самостоятельно: попытался приложить Макса импульсом и упустил контроль гравитации. Ну а когда меня сбросили на маты после пропущенного пинка под колено, Матвей не выдержал и вызвался занять моё место.

— Ну-ка, дай я!

Максим разобрался с ним почти столь же легко.

— Царь стены! — объявил он, и совершено напрасно: к борьбе за титул подключились бойцы из старшей группы, и его мигом сбили на пол; дальше они уже разбирались промеж собой.

— Хорошо придумал, — похвалил Анатолий Аркадьевич. — Будем практиковать.

Мы с Матвеем переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на расплывшегося в довольной улыбке Бондаря. Я промолчал, а вот громила не сумел сдержать раздражения и пробурчал:

— Выскочка!

Тут я кивнул, соглашаясь. Выскочка и есть.

На утреннем построении не досчитались Вари.

— Простыла, — поведал мне, отдуваясь после пробежки, Василь. — Ангина.

У меня и самого после вчерашних блужданий на холодном ветру першило в горле, но обошлось без температуры. Да и вообще не мог припомнить, чтобы за эти полгода болел хоть кто-то из сослуживцев. И вдруг — такое.

— Не повезло, — высказал я вслух свою мысль.

— И не говори, — вздохнул в ответ сосед по комнате. — Теперь придадут какую-нибудь дурищу для усиления…

Меня же куда больше обеспокоило заявленное старшиной изменение в распорядке дня: вместо оперирования давлением для допуска к соответствующему зачёту, нам предстояло продемонстрировать технику заземления, создать искровой разряд и попрактиковаться в подавлении сверхспособностей сослуживцев.

Все эти дисциплины проходили по разряду внутренних, поэтому ни от училища, ни от института представителей не позвали, в комендатуру явился один только Савелий Никитич, что заставило задуматься о его реальном статусе. А ещё своим присутствием нас почтил командир учебного взвода кандидат-лейтенант Вяз. У старшины аж лицо при появлении взводного закаменело — точно его прихода не ожидал.

— Демонстрацию технику заземления совместим с генерацией искровых разрядов! — объявил Савелий Никитич. — Один бьёт, второй защищается, потом меняются местами.

Дыба кивнул и скомандовал:

— На первый-второй рассчитайсь!

Выпало сдавать зачёт на пару с Василем, но не тут-то было. Старшина прошёлся вдоль строя и перетасовал курсантов в произвольном порядке.

— Приблизим условия к боевым! — заявил он и оглянулся на взводного. — Не возражаете, господин лейтенант?

— Ни в коем случае, — отозвался тот.

Мне в пару достался Боря Остроух, Василю предстояло сдавать зачёт с Матвеем, Жёлудю с Поповичем, а Маленскому в партнёры командир отделения назначил Максима Бондаря. Судя по всему, такой расклад не пришёлся по душе решительно никому, за исключением разве что Пахоты. Внешне тот никак своих эмоций не проявил, но очень уж многообещающе хрустнул костяшками пальцев. Точно неспроста.

Савелий Никитич натянул свои странные многосоставные очки, настроил их и вызвал первую пару курсантов. Миша Попович встал между двух вертикально вкопанных в землю рельс и ещё о готовности заявить не успел, как в него врезалась молния. Вспух и погас кокон искорок, инструктор сделал отметку в блокноте и распорядился:

— Меняйтесь! — А после крикнул направившемуся к стрелковой позиции Мише: — Предел сто килоджоулей!

— Это всех касается! — объявил старшина Дыба. — Только попробуйте самодеятельность проявить!

Митю в итоге тряхнуло будь здоров, даже волосы дыбом встали, но обошлось без ожогов и судорог. Да и остальных курсантов заметно дёргало электричеством, чисто прошёл испытание разве что каждый пятый. Я — справился.

Просто не поленился в своё время и довёл до ума стандартную схему, добавив в неё предохранители-буфера, о которых поведал Попович, а заодно последовал совету Лизаветы Наумовны и отработал создание множества исходящих каналов.

Ослепительный росчерк искрового разряда стремительно скакнул от Бори ко мне, сверкнуло и запахло озоном, но внешний контур заземления устоял, да и выбило лишь половину предохранителей. Нормально.

Откровенно разочарованный таким исходом Остроух поменялся со мной местами, а только я примерился и сзади прозвучал негромкий голос Дыбы:

— Сто килоджоулей, Линь. И ни джоулем больше.

— Так точно, — отозвался я и выдал разряд.

У остальных молнии получались либо прямыми будто луч, либо неровно ломаными, моя же ударила по вытянутой дуге. Со стороны могло показаться, будто промахнусь, но — попал. Борю тряхнуло, это порадовало. Правда, тряхнуло не слишком сильно, что порадовать уже не могло.

— Следующий! — распорядился Савелий Никитич, и место меж двух шпал занял Василь.

Матвей резко выбросил в его сторону руку, словно хлыстом махнул, и разряд будто волной пошёл, моего соседа по комнате аж с места сдвинуло, даже заземление не помогло.

— Ефрейтор Пахота! — рявкнул Дыба. — Ты что творишь?!

— Сотня тысяч, — спокойно заявил в ответ Матвей. — Тютелька в тютельку.

— Превышения не было! — подтвердил Савелий Никитич. — Смена позиций!

Василь хоть и показался слегка ошарашен случившимся, но «отстрелялся» нормально, а дальше нас вновь всех построили и устроили жеребьёвку. Подозреваю, Дыба предпочёл бы распределить курсантов по парам самостоятельно, но взводному возражать не решился, взял под козырёк.

Мне выпало соперничать с Прохором, и хоть тот наверняка нахватался всяких штучек от своего приятеля Поповича, в исходе поединка я нисколько не сомневался.

Продавлю.

— Ты как? — спросил я Василя, когда все разобрали жребии и разошлись на десятиминутный перерыв.

Тот выдохнул струю пара, вытащил из кармана ополовиненную плитку шоколада, отломил от неё дрожащими руками три дольки и протянул мне, ещё три сунул в рот.

— Дуболом, блин! — вполголоса выругался Василь после этого. — Не знаешь, чем это он?

— Хотел бы я знать! — заявил я совершенно искренне.

Всё так: такого способа задействования примитивного искрового разряда я не знал, но был отнюдь не прочь им овладеть.

— Начали! — скомандовал Савелий Никитич. — Клевец и Медник!

Ну да — на мальчиков и девочек в этот раз курсантов делить не стали, все тянули жребий на общих основаниях.

— Идём, посмотрим! — поторопил меня Василь, и мы присоединились к вставшим в круг сослуживцам.

Федя принялся криками поддерживать подругу, к нему присоединились закадычные дружочки Боря и Митя, да и барышни из женского отделения отмалчиваться не стали, не заткнулись, даже когда на них шикнул Савелий Никитич. Инструктор ругнулся вполголоса и дал отмашку:

— Приступайте!

Думал, «пёс» разделает длинноногую красотку на раз-два, но в итоге всё вышло с точностью до наоборот, и в поединке взяла верх Маша.

— На титьки засмотрелся, — пошутил кто-то, и кругом тут же принялись упражняться в остроумии.

Следом вызвали нас с Прохором. Для начала пришлось полностью стравить набранный потенциал, ну а дальше запитали лампочки, протянули друг другу руки. Противник резонно сделал ставку на превосходство в мощности и сходу до предела загрузил свой энергетический канал, чем, сам того не желая, предоставил мне прекрасную возможность атаковать. Из-за резкого набора интенсивности входящий поток курсанта не успел приобрести должной однородности, точечное воздействие сверхсилой заставило его на миг прерваться, а вновь дотянуться до энергии я уже не позволил, и мигавшая до того лампочка погасла окончательно.

В следующем поединке Василь неожиданно легко победил Раю — одну из сестёр-близняшек и подошёл ко мне, весь светясь от радости.

— Сам не ожидал, что дополнительные баллы обломятся! — признался он. — Ну ты же понимаешь: не нам с восьмым витком тягаться!

Я понимал — да, но всерьёз рассчитывал взять реванш за вылет в первом круге рукопашного боя и как минимум пробиться в финал. Именно поэтому успокоил дыхание и заранее погрузился в лёгкий транс, не переставая отслеживать ход поединков и подмечать образ действий курсантов.

Ну а потом закончился первый круг, и Савелий Никитич вызвал меня и Машу Медник. Вновь поднялся ор, группа поддержки принялась скандировать: «Ма-ша! Ма-ша!», а девушка мило улыбнулась.

— Ты же не станешь давить слишком сильно? — спросила она, протягивая руку.

Но нет, я на это представление не купился. И дело было даже не в дружбе Маши с Барчуком, просто она и с заземлением не оплошала, одна из немногих, и в первом поединке победила предельно чисто. Пусть для кого-нибудь другого из себя недалёкую простушку изображает.

Но виду я не подал, вместо этого растянул губы в глуповатой ответной улыбке, а попутно закрутил входящий поток жгутом и едва с этим приготовлением не опоздал. Маша ударила волей быстро и резко, словно острейшей бритвой полоснула. Рассекла бы стандартный энергетический канал — тут сомнений нет, а так воздействие соскользнуло и ушло в сторону, ну я и не стал миндальничать, от души врезал сам. Перестарался немного даже и не передавил поток, а попросту его разметал точным попаданием в узловую точку, как учил Андрей Игоревич поступать с операторами, не совладавшими с подстройкой к Эпицентру.

Маша ойкнула и упустила контроль над сверхсилой, её лампочка погасла и послышался разочарованный гул голосов. Я даже внимание на него не обратил и вернулся на место, а на смену мне выдвинулся Василь. Впрочем, ненадолго — Илья Полушка вышиб его едва ли не с издевательской лёгкостью; поквитался то ли за подругу, то ли за её сестрицу — не знаю, кто из близняшек с кем именно дружил.

— Давай, — проворчал разочарованный Василь, — задай ему!

Я пообещал и сделал — справился с Полушкой в следующем круге. Дальше Миша Попович, несмотря на вопли группы поддержки, переборол Барчука, а последним в тройку финалистов вошёл Максим Бондарь. Да было бы странно, если б он отсеялся, всё же единственный среди курсантов оператор седьмого витка.

— Вот, оболтусы! — со смешком указал на меня Савелий Никитич. — Смотрите, на что способны правильная техника и наработанная практика!

Хорошего отношения сослуживцев это заявление мне точно не прибавило, но я и не подумал смутиться. Набрал небольшой потенциал и принялся прогонять его по телу волнами, готовясь к очередному противостоянию, как если бы разминал пальцы перед игрой на пианино.

Вновь кинули жребий, первый поединок выпал мне и Максиму. Тот протянул руку с улыбкой, открытой и дружелюбной, но я-то прекрасно помнил итог нашего прошлого противостояния и не расслабился, лишь ещё больше напрягся. Шансов выстоять под натиском оператора седьмого витка не было ни малейших, это было прекрасно известно нам обоим. И потому Макс не собирался осторожничать и медлить, я же позволить себе промедление попросту не мог.

Бондарь первым обратился к сверхсиле и тем самым дал прекрасную возможность наметить перспективные точки воздействия на свой энергетический канал. Его проекция в моей голове стремительно обрела чёткость, и я остановил выбор на отрезке от входа до разветвления отлично проработанной внутренней сети, собрался.

И тут Савелий Никитич скомандовал:

— Начали!

Я тотчас ухватил Максима под руку и пережал его основной канал сразу в двух местах, надавив всей своей волей на пределе мощности. Соперник рванул с места в карьер, без всякого труда сломал мой первый заслон, взлетел на пик способностей и всей силой врезался во второй барьер, точнее — врезался бы, не сними я его за миг до того. А потом ещё и толкнулся следом, добавив малую толику интенсивности входящему потоку, вместо того чтобы пытаться его остановить, и поддержал покачнувшегося Макса, помог устоять на ногах.

— Что ещё такое? — потребовал объяснений Дыба, когда я отвёл нокаутированного соперника в сторонку и сдал с рук на руки инструктору. — Линь, ты что опять устроил?!

— Да ничего он не устроил! — проворчал Савелий Никитич. — Учишь этих бестолочей, объясняешь — так нет же, вечно норовят выше головы прыгнуть! Надсадился ваш курсант! Сейчас посидит и в норму придёт. У организма пределы сопротивляемости имеются, и на седьмом витке они не так уж и высоки.

— Я в порядке! — заявил Максим и предпринял попытку подняться с лавочки, но тут же уселся обратно.

— Неожиданно, — сухо прокомментировал исход поединка кандидат-лейтенант Вяз.

Савелий Никитич пожал плечами и махнул рукой Поповичу.

— Миша, давай, покажи класс!

И Миша показал. Я изначально ожидал от него какого-нибудь подвоха, поэтому особо не удивился даже, когда не сумел разглядеть энергетических каналов соперника вовсе: вместо чётких жгутов просматривалась лишь мутная мазня. Против кого другого — так себе защита, а вот мне пришлось забыть о точечном воздействии и действовать по стандартным методикам, давить буквально наощупь, а в таком противостоянии всё решала голая мощность. Неудивительно, что проиграл.

И Макс свой второй финальный поединок тоже проиграл; пусть и упирался минут пять, но всё же Поповичу уступил. Когда закончили подводить итоги, победитель подошёл ко мне и полюбопытствовал:

— И что ты с ним такое сотворил?

Я ответил усмешкой.

— А ты как от меня закрылся?

Миша немного подумал и предложил:

— Баш на баш?

— Идёт!

Мы скрепили сделку рукопожатием, условившись встретиться после ужина в библиотеке, и Попович ушёл, а вот я замешкался и — напрасно. Нет, никто не стал ко мне цепляться; мишенью для своих острот Барчук выбрал Максима.

— Ну, Макс?! Ну как так оплошать можно было? — осведомился он во всеуслышанье. — Ну ты что, в самом деле?

— А сам-то? — огрызнулся Бондарь.

— А что я? — невозмутимо уточнил Маленский. — Я только чемпиону проиграл, а ты ещё и этому слабосилку! Мне очков почти как тебе начислили, а по спортивным правилам и вовсе участие в поединке за третье место полагается!

Его вечные подпевалы Боря и Митя согласно закивали.

— Точно-точно! — заявил первый.

— Так и есть! — поддакнул второй.

Макса аж перекосило всего.

— Ну так за чем дело встало? — спросил он. — Вот он — Линь. Соревнуйся!

Тут уже Маленский обратил своё внимание на меня.

— Рискнёшь?

— Делать больше нечего, — фыркнул я.

— Боится! — заявил Боря.

— Ты ему здорово в тот раз навалял! — добавил Митя.

— Да! — веско обронил Маленский, перестал сутулиться и скрестил на груди руки. — Ему я уже навалял. Даже не вспотел.

Максим Бондарь ухмыльнулся.

— Так это у него способности были заблокированы. Иначе бы он тебя порвал. Он — практик!

Услышать такое было неожиданно, и не могу сказать, будто неожиданно приятно. Просто неожиданно.

Подпевалы Маленского расхохотались, а сам Барчук с нескрываемым презрением бросил:

— С дуба рухнул?

— Спорим, в свободном поединке он тебя порвёт? — заявил вдруг Максим. — Давай забьёмся на четвертной, а?

Я не выдержал и спросил:

— Ты как себе это представляешь, Макс?

Бондарь пожал плечами.

— Я со взводным договорюсь, вас без жеребьёвки в пару поставят. Идёт?

— Идёт! — тут же согласился Маленский. — Забьёмся! Только не на четвертной, а на полтинник!

Макс недовольно покрутил носом, но на попятную не пошёл, протянул руку. Ну а я развернулся и зашагал в столовую, поскольку тут от моего согласия или несогласия не зависело вообще ничего. И разом как-то радость от завоёванного второго места поутихла.

Нет, предстоящий поединок с Барчуком меня нисколько не беспокоил — в конце концов, сам с ним разобраться хотел; никак не получалось понять мотивы Максима. Зачем ему это, а? Действительно он полагает, будто мне по силам раскатать Маленского? Или дело исключительно в желании поквитаться за сегодняшний проигрыш, вот и решил стравить нас с Барчуком?

Наверное, я слишком плохо думал о людях, но куда более реальным представлялся именно второй вариант. Такие дела.

На патрулирование выехали в форме и при оружии. Никого взамен выбывшей по болезни Вари нашей команде не придали, на свободном месте разложили брюки, а пиджаки повесили, зацепив плечики за потолочную ручку.

Ещё в комнате я поинтересовался у Василя, к чему такая конспирация, и тот даже выглянул в коридор, прежде чем сообщить:

— Тут краем уха слышал, Зимник в немилости у начальства за какой-то прокол, вот его и поставили курсантов натаскивать. Остальных-то старшины наставляют. Но это строго между нами.

— Да понятно, что между нами! Вопрос в другом: почему сразу в штатском поехать не можем?

— Потому что действуем вроде как не совсем официально. Понял?

Я кивнул. Ну в самом деле — чего тут непонятного? Человек делом заниматься хочет, а не с новичками возиться.

Впрочем, лейтенант ни в коем случае своими обязанностями наставника не манкировал и всю дорогу объяснял, разъяснял и втолковывал принципы патрулирования, а потом ещё добрых полтора часа таскался с нами по центру города и рассказывал, на какие моменты в поведении прохожих следует обращать внимание, разбирал допущенные при проверке документов ошибки и давал дельные советы. И только после этого убрал от лобового стекла табличку «ОНКОР» и скомандовал:

— Переодевайтесь!

Озябшие после долгого блуждания по улицам пальцы почти не гнулись, но справился как-то, а когда принялся менять ботинки на свои полуброги, Василь не утерпел и спросил:

— А смысл?

— Для полноты образа, — сообщил я, подышал на ладони и начал возиться со шнурками.

Василь отговаривать меня не стал, вместо этого вытащил из кармана и приладил на лацкан невесть где раздобытый значок студента РИИФС. Тут уж заинтересовался лейтенант.

— Объясни, — попросил он.

— Если наркотики студентам сбывают, разумно выдать себя за них. Вдруг предложат?

— Если предложат, то жулики, чтобы облапошить простаков, — возразил я. — Студенты наверняка знают, куда идти.

— Не факт, — отмёл моё возражение Зимник. — Встречи не на квартире, а где-то в подворотнях проходят. Тут совсем в другом дело. Василь, ты в правильном направлении мыслишь. Давай, раскручивай идею.

Мой товарищ наморщил лоб и потёр крупный нос, пробормотал:

— Студенты, студенты. — Он вскинулся и широко улыбнулся. — В этом районе студенты гости нечастые, надо к ним приглядываться! Они же точно институтские значки снимать не станут!

— Верно, — подтвердил Зимник. — А что надо сделать, чтобы в глаза местным не бросаться?

Василь избавился от значка, и лейтенант в очередной раз его похвалил:

— Снова молодец!

— А оружие? — спросил я.

— Вы сами себе оружие, — заявил Зимник. — Идите, здесь вас ждать буду.

Сегодня лейтенант припарковал автомобиль в другом месте, и нашей целью стали кварталы по соседству со вчерашним районом.

— Разделяться не будем, — решил Василь.

— Разумно, — согласился с ним я, и мы потопали прочь от машины на пару.

Дошли до намеченной лейтенантом улочки, повернули, покрутились по тихому району, пригляделись к тёмным подворотням и глухим переулкам, несколько раз срезали путь через проходные дворы. Немного даже заплутали и вышли на бульвар с магазинчиками. Там я сориентировался на местности и повёл товарища уже знакомой дорогой.

Прохожих на боковых улочках было немного, кое-где светились окна полуподвальных помещений пивных и рюмочных, да в семейных закусочных накрывали на столы в ожидании вечернего наплыва постоянных посетителей. Изредка из окон доносились крики и шум свары или слышался детский плач. В основном же — тишина и спокойствие. Да ещё ветерок поднялся, принялся нести по земле лёгкую снежную порошу, и пальцы озябли, несмотря даже на купленные вчера перчатки.

В условленное время мы отчитались перед лейтенантом и отправились на второй круг, немного изменив маршрут, а на третьем я вконец продрог и потащил Василя в рюмочную.

— Здесь подожду, — наотрез отказался заходить тот внутрь, встав на углу.

— Идём, хоть чаю выпьешь!

— Ни к чему это.

Я пожал плечами, распахнул дверь и двинулся к стойке куда решительней прежнего, да и завсегдатаи, такое впечатление, сегодня на меня меньше пялились, а буфетчик с короткой бородкой и преходящими в плешь залысинами даже приветливо кивнул.

— Рюмку бренди и стакан чаю, — попросил я и заранее отсчитал мелочь, а после указал на телефон. — Позвоню?

Ответом стал ещё один кивок.

Медлить я не стал, подошёл к аппарату, скормил ему монетку и набрал записанный на обратной стороне медицинского направления номер, а после короткого разговора с телефонистской развернулся и облокотился на стену в ожидании ответа на другом конце провода. Долго ждать не пришлось.

— Слушаю, — неожиданно чисто прозвучал в трубке знакомый голос.

— Лизавета Наумовна, здравствуйте! Это Пётр! — поспешил я представиться. — Звоню, как договаривались.

— Ох, Петя… Пока порадовать нечем. На этой неделе точно принять тебя не смогу.

Я обречённо вздохнул и уточнил:

— Совсем всё плохо?

Ответом стал усталый смех.

— Ну, как тебе сказать, — устало произнесла Лизавета Наумовна. — С восьми до четырёх я привожу к норме перспективных студентов из декабрьского пополнения, а с четырёх и до ночи пытаюсь разобраться с самыми неотложными случаями у всех прочих.

— Вроде моего?

— Твой уникальный, а тут просто всё одинаково плохо.

Стоило бы попрощаться и повесть трубку, но вместо этого я сказал:

— Меня Трофим Фёдорович предупреждал: услышишь от врача «уникальный случай» — беги. Мол, уникальными вещами все мусорки завалены, а после визита старьёвщика там только они одни и остаются.

Лизавета Наумовна вновь рассмеялась, на этот раз совершенно искренне.

— Ох, Петя, насмешил! Ты позванивай, хорошо? Я обязательно что-нибудь придумаю.

— В понедельник или уже среди недели?

— Лучше каждый день звони. Всё очень быстро меняется. Да и рада буду тебя слышать.

— Спасибо! До свидания.

Я повесил трубку, вернулся к стойке и тяжело вздохнул.

— Свидание сорвалось? — предположил по моему кислому виду буфетчик.

— Если бы! На приём к лечащему врачу попасть не получается, — сообщил я, отпив чаю.

— Проблемы со здоровьем?

— Нет, но это надо справкой подтвердить.

— Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек!

— Именно.

Я перелил рюмку бренди в стакан с чаем, сделал длинный глоток и блаженно выдохнул, потом быстро допил остатки, попрощался с буфетчиком и вышел на улицу. Там огляделся и двинулся к переминавшемуся с ноги на ногу Василю.

— Ты чего так долго? — накинулся на меня товарищ.

— С буфетчиком поболтал, — сказал я, умолчав о телефонном звонке в больницу. — А чего? Мы ж под прикрытием, надо с местными отношения налаживать.

— Петь, ну ты чего? Меньше детективы читай! Мы не под прикрытием, просто в штатском улицы патрулируем! Понимаешь разницу? Нам подозрительных личностей высматривать надо, а не чаи распивать!

Василь порывисто зашагал по улице, я двинулся следом. Обижаться на товарища не стал: пять минут в тепле и горячий чай с бренди настроили меня на благодушный лад. Впрочем, как согрелся, так и озяб снова. Какое-то время я пытался совладать с дрожью, затем не утерпел и принялся тянуть в себя сверхэнергию, разжёг алхимическую печь. Тогда полегчало. Не могу сказать, будто совсем уж морозец беспокоить перестал, но и трястись в ознобе больше не трясся.

— Смотри! — встрепенулся вдруг Василь, когда мы в очередной раз возвращались к патрульному автомобилю.

Я пригляделся к двум шагавшим навстречу фигурам, которые как раз проходили мимо уличного фонаря. Молодые люди чем-то неуловимо отличались от здешних обитателей и совершенно точно были операторами: только сосредоточился и сразу уловил создаваемые ими энергетические искажения. Проходя мимо, приметили институтские значки, и Василь лихорадочно зашептал мне на ухо:

— Беги за лейтенантом, я за ними прослежу!

— А сам связаться не можешь?

Василь нервно дёрнул головой.

— Нет! Не умею пока! Только с дежурным научили.

Мы встали на углу и обернулись. Парочка студентов неспешно удалялась по улице; время от времени они замедляли шаг и присматривались к номерам домов.

— Точно не местные! — решил Василь. — Беги!

Я сосредоточился и постарался запомнить рисунок создаваемых товарищем энергетических помех, потом зашёл за угол и уже там сорвался на бег. До автомобиля домчался в пять минут, но в том никого не оказалось. Хорошо хоть Зимник почти сразу выглянул из соседней аптеки.

— Что-то случилось?

Мой рассказ заставил его хмыкнуть и усесться за руль.

— Поехали!

И мы поехали — да, вот только улица, где я расстался с Василем, оказалась пуста. Затормозили на следующем перекрёстке, повертели головами по сторонам — и тут никого. Лейтенант нервно побарабанил пальцами по баранке, и тогда я погрузился в лёгкий транс попытался уловить присутствие сверхэнергии. За последние месяцы мои возможности в этом отношении существенно подросли, но и так ощутил лишь несколько источников возмущения в соседних домах, а больше — ничего.

Автомобиль повернул, раз-другой, начал объезжать квартал, и я принялся выискивать рисунок помех, характерный для Василя, тоже — безуспешно. Ничего, ничего, ничего. После очередного поворота уловил некий смутный намёк на странное своей неоднородностью искажение, будто бы создаваемое сразу несколькими операторами, и указал в ту сторону.

— Налево, — сказал я, впрочем, без всякой уверенности в голосе.

Зимник послушался, мы проехали ещё метров сто, потом свернули и тогда из арки выскочил Василь, замаячил нам руками.

— Что у тебя? — спросил лейтенант.

— Зашли в дом, — сообщил курсант.

Зимник озадаченно хмыкнул и велел показать, а меня оставил караулить машину. Не было их никак не меньше четверти часа, я даже немного волноваться на этот счёт стал, пусть и не слишком сильно. И лейтенант, сразу видно, человек бывалый, и тихо — ни стрельбы, ни колыханий энергетического фона. В нескольких окнах электрические лампочки горят ровно-ровно, ни одна не моргнула.

Ну а потом из арки появился инструктор, и у меня от сердца отлегло. Следом вышел Василь, весь какой-то смурной, они забрались в машину, и мы сразу тронулись с места.

— Пустышка, — предвосхищая расспросы, буркнул Василь и насупился.

Уже по пути на ужин, он немного помялся и рассказал, что со слов дворника мансарду под крышей сняла пара весёлых девиц и кавалеры шастали к ним каждый вечер, преимущественно одни и те же; разве что эта парочка из новеньких была.

— Лейтенант тех девок ещё проверит, — вздохнул Василь, — но и так ясно: пустышка.

Тут-то к нам и подскочил Миша Попович.

— Наши под обстрел попали! — крикнул он и побежал к воротам.

Не ревели сирены, не катили на выезд броневики и вездеходы, и мы с Василем озадаченно переглянулись, но всё же последовали за сослуживцем к пропускному пункту. Там прямо на въезде стоял патрульный вездеход с оплавленной дырой в лобовом стекле с кулак величиной. Инструктор-старшина что-то пояснял сотрудникам оперчасти, а Михей с Антоном взахлёб рассказывали о своих приключениях набежавшим курсантам. Отряжённая в их патруль светловолосая барышня стояла тут же, белая словно мел.

— А он нас шаровой молнией — бац! — размахивая руками вещал Антон. — Я увернулся, она в лобовое! А Маринка-то внутри!

Как оказалось, сослуживцы попали под раздачу при попытке пресечь конфликт двух групп учащихся энергетического училища. Обошлось без ранений, барышня-стрелок отделалась лёгким испугом.

— И снова повезло не нам, — с горечью произнёс Василь.

— Пошли ужинать, — позвал я его. И мы пошли.

В воскресенье сразу после завтрака я отправился на встречу с Лией. Потеплело, небо затянули низкие тяжёлые облака, сыпавшие то мелкой моросью, то мокрым снежком, пришлось надеть плащ, а полуброги заменить обычными ботинками.

Обычными, ха! Да разве мог я ещё весной подумать, что к концу года получу в своё распоряжение такую прорву обуви? Ботинки, полуботинки, кеды, босоножки и кожаные сапоги! И всё — новое. И всё — качественное.

Ну да ладно, сейчас не об этом. Долго ждать Лию не пришлось, она припозднилась минут на пять, не больше. Выскочила на крыльцо, запыхаясь от бега, и протянула плотный конверт формата листа писчей бумаги.

— Привет, Петя! Это от профессора для Льва.

— Привет, — улыбнулся я в ответ и предложил: — Выпьем чаю?

— Ой, нет, — расстроилась Лия. — Мне готовиться надо, завтра экзамен, а ещё с Витей в кино собирались.

— Ну ладно, — пожал я плечами. — Слушай, а спроси у Палинского, когда с ним увидеться могу? Просто был разговор на этот счёт в прошлом году.

— Хорошо, — пообещала Лия и зябко поёжилась в своей вязаной кофточке. — А как с тобой связаться?

Связаться со мной было проблематично, я предложил позвонить сам. Как оказалось, в студенческом общежитии телефонный аппарат имелся у дежурных по этажу, Лия по памяти продиктовала номер, и я принялся мысленно повторять его, пытаясь зазубрить, поскольку карандаша с собой не было.

Вот тоже — надо будет сунуть в карман. И записную книжку купить, лишним совсем не будет.

— Пока! — на прощание помахала мне рукой Лия и поспешила к проходной.

— Пока-пока! — вздохнул я, с сомнением поглядел на витрину студенческого кафе, но заходить в него не стал, вместо этого отправился на сдвоенный киносеанс в «Зарю».

Но только двинулся к трамвайному кольцу, как меня окликнули:

— Пьер!

Я обернулся и увидел Карла и Машу, спускавшихся с крыльца проходной. Студентка фыркнула и прошла мимо, не здороваясь, а здоровяк задержался протянуть руку.

— Не обращай внимания, — кивнул он в сторону подруги. — Женская солидарность.

— Мои акции так сильно упали? — через силу улыбнулся я.

— Сильней, чем в заокеанский чёрный четверг, — подтвердил Карл на полном серьёзе. — Нинет в депрессии. Ну, ты сам понимаешь…

Я немного поколебался, потом спросил:

— Может, мне с ней поговорить?

— Подожди до конца сессии, хоть успокоится немного, — посоветовал Карл и прищёлкнул пальцами. — Да! У нас в три собрание — приходи в бар, где Новый год встречали. Хоть поговорим.

Особых планов на день не было, так что я кивнул.

— Приду.

Карл хлопнул меня по плечу и заметил:

— Отличный плащ! — После поспешил вслед за Машей. — Увидимся!

Разговор разбередил душу, я вздохнул и потопал к трамвайной остановке. Просмотрел две музыкальные комедии подряд и немного развеялся, а из кинотеатра поехал в психиатрическую клинику, где и проторчал до половины третьего. Передал Льву пакет от профессора, после немало удивил его, замаскировав свои энергетические каналы. Подсказанная Мишей Поповичем техника была не слишком сложна, но требовала предельной концентрации и надолго меня не хватило, и даже так получилось выиграть четыре поединка подряд.

Под конец мы сели пить чай, и я растолковал товарищу основные принципы применённой защиты. Тот понимающе кивал, а что-то даже записывал.

— Очень интересно, — признал Лев, а потом без всякого перехода вдруг спросил: — Ингу видел?

— С прошлого раза? Нет, не видел. Лию только. Может, сегодня встретимся, — сказал я и предложил: — А давай со мной? Или тебя пока не выпускают?

Лев досадливо поморщился.

— Пока нет, только по территории гуляю. А то бы, в четырёх стенах сидючи, точно свихнулся.

— Но всё по плану идёт?

— Да, конечно! Во втором семестре на очное обучение перейду.

Судя по стопкам учебников и пособий на самые разные темы, заочно Лев изучал отнюдь не только профильные дисциплины, и я ему немного даже позавидовал. Сам-то всё больше на практике премудрости оперирования сверхэнергией осваивал. Не сказать — на собственной шкуре.

Покинув клинику, я уподобился витязю на распутье. Так рано возвращаться в расположение не хотелось, заняться в городе было нечем, да и предложение Карла меня, честно говоря, особо не воодушевило. Но помялся-помялся и всё же решил его принять, поехал в бар. Так там до вечера и проторчал. Сначала сидел у окна и попивал приготовленный буфетчиком грог — с корицей и настоящим ромом, не с дрянным бренди и даже не с коньяком! — потом сам не заметил, как втянулся в дискуссию. Просто с переездом и зачётами упустил последние политические события, а тут как-то даже растерялся от обилия новостей.

— Оксон объявил о возвращении государственности и суверенитета! — оповестил собравшихся Вениамин Мельник. — Чиновники Лиги Наций должны в сорок восемь часов покинуть территорию Третьего Рейха!

Я мигом присоединился к компании Карла, Яна и Николая, спросил:

— Что ещё за Третий Рейх?

— Это как Третья Лютиерианская республика. Оксон собрал в единое государство все исторические земли, вот и выпендриваются, — пояснил Карл. — У них там ревизионистские настроения в моде. Хотят итоги Великой войны пересмотреть.

Николай возмущённо фыркнул.

— Если б только исторические земли! Они Остерих присоединили!

— И Сленскую республику на пару со Срединским воеводством оккупировали! — напомнил Ян. — А мировому сообществу — плевать! Вот Лига Наций и допрыгалась, попросили бюрократов с вещами на выход. Под их контролем теперь только наши бывшие провинции и остались.

— Это ненадолго, — с хмурым видом ответил Карл. — Средин на те земли давно зуб точит. Петя, а ты что же это — чай пьёшь?

— Грог, — с важным видом объявил я и заказал ещё один стакан, им и ограничился. Ещё не хватало на вечернее построение подшофе заявиться.

В понедельник сдавали зачёт по управлению давлением. Перед тем Савелий Никитич собрал выпускников в подвале и принялся прохаживаться от стены к стене с заложенными за спину руками.

— Основы усвоили, принципы знаете. А вот практику не наработали! Самое главное в работе с давлением — умение создать фронт перпендикулярный вектору приложения силы. — Он резко остановился. — Слово всем знакомо, балбесы? Ужо я вам!

Инструктор погрозил пальцем и продолжил:

— Зарубите себе на носу: с этим послаблений не будет! Любое отклонение в будущем разрушит вашу защиту, поэтому хотите или нет — осваивать правильную технику будете до посинения. Кто не справится — пересдача через две недели!

Я несколько даже напрягся, ибо раньше подобных предупреждений Савелий Никитич не озвучивал и курсантов пересдачами не стращал. Да и сослуживцы как-то очень уж притихли. Может, я просто чего-то не знаю?

Но справиться у Василя на этот счёт не успел, инструктор вызвал его и Матвея для демонстрации навыков.

— Создаёте плоскости и пытаетесь оттолкнуть друг друга! — объяснил он задание. — На подготовку минута!

Я воспользовался возможностью и перебрался к Варе.

— Ты как, выздоровела?

— Ага, голос только сел, — полушёпотом ответила та. — На зачёт отпустили, а так ещё долечиваться буду.

В этот момент Василь и Матвей обратились к сверхсиле и создали два фронта давления, начали смещать их по направлению друг к другу, и сразу засквозило, словно соперники сближались с огромными фанерными листами в руках. Я сосредоточился и обнаружил, что различаю области воздействия сверхсилы на пространство, и у моего соседа её площадь оказалась чуть меньше, чем у Матвея; примерно три на четыре метра.

Нацепивший свои странные очки Савелий Никитич оценил эти приготовления и резко бросил:

— Короста! Не халтурь!

Василь поспешно увеличил площадь воздействия, а в следующий миг фронты соприкоснулись, и операторы принялись давить, пытаясь перебороть соперника и заставить его отступить. Верх взял Матвей. Сначала он продвинулся на шаг вперёд, затем ещё на две, и тогда инструктор скомандовал:

— Короста, свободен! Следующая Клин, готовится Линь.

— Клинь-клинь! — немедленно пошутил кто-то за спиной.

Хотя, что значит — кто-то? Всё Боре, дурачку, неймётся.

Варя сменила разочарованного проигрышем Василя, и ко всеобщему удивлению без особого труда припёрла Матвея к стенке. Я немного напрягся даже, до того легко она это проделала.

— Следующий Линь! Готовится Жёлудь.

Я вышел, потянулся к сверхсиле, сотворил область давления и мысленным усилием двинул его навстречу примерно аналогичной по площади аномалии, созданной Варей. Сразу ощутил сопротивление воздуха и мой экран слегка повело, такое впечатление — лист фанеры против ветра нести пытаюсь. Пришлось остановиться и выровнять его, ещё и погасить нестабильность входящего потока, закрутив энергию на противоход.

Савелий Никитич погрозил пальцем и жестом велел сближаться. Области воздействия соприкоснулись, и вот тогда я ощутил реальное сопротивление. Экран качнулся назад и отодвинул меня на шаг, ничего не оставалось, кроме как начать работать в полную силу. Варя какое-то время сопротивлялась, ну а потом я её продавил, шумно выдохнул и потряс занемевшими невесть с чего руками.

Но Мите Жёлудю уступил вовсе не из-за усталости. Просто не мне с операторами восьмого витка тягаться в упражнениях, где результат напрямую на мощность завязан. Нет, посопротивлялся, конечно, да только плоскости воздействия очень скоро сместились в мою сторону, пришлось даже упереться ладонями в слившиеся воедино экраны. Те начали продавливаться и загуляли, вперёд выступал то один край, то другой в зависимости от прилагаемых мной усилий, а ещё, такое впечатление, я мог раскрутить их волчком, передав нестабильность собственного энергетического потока. Задумался об этом, замешкался и проиграл. Впрочем, особо по этому поводу не расстроился даже — тренировка вышла что надо. Познавательная.

Победителем по итогам прогона всех курсантов оказался Максим Бондарь. Я нисколько этому обстоятельству не удивился. Да вообще никто этому не удивился, зашушукались даже, осуждая единственного в нашей компании оператора седьмого витка, участие которого заведомо лишало всяких шансов на победу остальных.

Ну а дальше в подвал спустились завуч и представитель института, и курсанты начали сдавать зачёты на тех же самых тренажёрах, которые использовались для отработки оперирования кинетической энергией. Просто сейчас требовалось задействовать давление и оценивалась не только сила и стабильность, но и правильное позиционирование экрана в пространстве. Завалил один край, не додавил кнопки на другом — добро пожаловать на пересдачу. Отсеялось сразу семь человек, я и сам получил зачёт едва ли не чудом.

На втором этапе оценивался коэффициент полезного действия — требовалось перевести десять тысяч сверхджоулей в давление, и там впервые курсантов контролировал не Савелий Никитич, а консультант кафедры кадровых ресурсов. Я результатом не блеснул, но в норматив уложился, что меня всецело устроило.

Последнее испытание проходило уже на задворках училища, где по соседству с футбольным полем был обустроен полигон — совсем небольшой, не чета нашему. Реквизит оказался предельно прост — деревянный куб из основания, четырёх боковин и крышки, скреплённых между собой лишь пазами.

— Недостаточно просто создать область повышенного или пониженного давления! — заявил там Савелий Никитич. — Чаще всего требуется сделать это быстро и точно. Ваша задача повысить давление в коробе так, чтобы он развалился. Лимит сверхсилы — десять килоджоулей. Первый Пахота! Готовится Короста!

У Матвея с приглушённым хлопком подпрыгнула крышка, а когда привлечённые для ассистирования инструктору местные учащиеся вернули её обратно, Василь полностью развалил короб — стенки просто раскрылись в разные стороны.

— Линь! — вызвал меня Савелий Никитич. — Пошёл!

Я набрал десять килоджоулей и пережёг их в паскали, даже не попытавшись придать выплеску силы хоть какое-то подобие упорядоченности. И — хлопнуло!

Крышку подкинуло метров на пять, задняя стенка откатилась колесом к футбольному полю, остальные устояли.

Инструктор озадаченно крякнул и повернулся к нам.

— Десять килоджоулей?

— Десять, — подтвердил консультант РИИФС. — Погрешность в допустимых пределах.

В итоге мой результат так никто и не превзошёл. У остальных давление распределялось куда как более равномерно, а это не только снижало скорость выплеска, но и усредняло воздействие по разным векторам. Особо мне гордиться было нечем, но за неимением других поводов сгодился и этот.

Настроение испортил Митя Жёлудь.

— Да я вполсилы надавил, он и поплыл! — эту его фразу я расслышал со всей отчётливостью, ибо с таким расчётом её и произнесли.

Вот же гадёныш мелкий…

На патрулирование снова выехали без Вари. Как и в прошлые дни сначала под присмотром лейтенанта прошлись по центру Новинска, изредка заворачивая в прилегающие к нему районы с развлекательными заведениями, пользовавшимися популярностью в среде студентов, затем погрузились в автомобиль и перебрались на старую точку. Там я переоделся в штатское и на пару с Василем отправился в свободное плаванье. Минут сорок терпеливо вышагивал по тёмным улочкам и петлял по переулкам и проходным дворам, а потом плюнул на всё, заскочил в рюмочную и сразу двинулся к телефонному аппарату, на ходу небрежно кивнув буфетчику.

— Как обычно? — уточнил он.

— Как обычно, — подтвердил я, снял трубку и по памяти набрал продиктованный Лией номер.

Обошлось без ошибок, и позвать Лию к телефону дежурная по этажу тоже не отказалась, а уж когда бывшая одноклассница сказала, что профессор Палинский готов встретиться, сердце у меня так и забилось.

— Воскресенье. Полдень. «Жар-птица», — повторил я. — Спасибо, Лия! Ты просто чудо!

Девушка рассмеялась и пожелала мне доброго вечера. Связь оборвалась, я утопил рычажок и набрал номер горбольницы. На успех особо не рассчитывал, но так уж сегодня звёзды встали, что везло мне решительно во всём.

— Здравствуй, Петя! А я как раз твоего звонка дожидаюсь! — заявила Лизавета Наумовна, услышав мой голос. — Завтра вечером у нас будут ремонтировать диагностический аппарат, смогу принять тебя в половине шестого.

— А как же аппарат? — удивился я.

— В ручном режиме диагностику проведу. Так ты придёшь?

— Да, конечно! Спасибо!

И, лишь повесив трубку, я сообразил, что это время у меня занято патрулированием и Дыба в лучшем случае пошлёт куда подальше, а если будет не в духе, то даже думать о визите в больницу в рабочее время запретит. Проблема…

— А чего твой товарищ никогда не заходит? — спросил вдруг буфетчик, когда я отпил чаю и вылил в стакан рюмку бренди.

Вопрос застал врасплох, и я сделал длинный глоток, только после этого усмехнулся.

— Честь учебного заведения блюдёт. Даже нагрудный знак снимает, когда к барышням по предварительной договорённости заглядываем.

Что откуда взялось — даже не знаю, просто сболтнул первое, что в голову пришло. Перехватил выразительный взгляд собеседника на собственный лацкан, рассмеялся и махнул рукой.

— Не, сам-то в энергетическом училище обучение прохожу. Это ж не институт, было бы чего ради лацкан дырявить!

В несколько длинных глотков я допил чай и покрылся испариной, то ли из-за неудобных расспросов, то ли из-за выпитого грога, а скорее в силу обоих этих причин. Засиживаться не стал, попрощался с буфетчиком и вышел на улицу.

Василь немедленно оказался рядом и спросил:

— Ну ты чего так долго?!

— Знакомства завожу, — сообщил я. — Мы тут примелькались уже, вот прикрытие нам и обеспечил: короче, мы к девкам ходим. Ты институтский, я из училища.

— Да брось! — отмахнулся Василь. — Сдались мы этим забулдыгам!

Я даже обиделся немного.

— Можно подумать, не впустую на улицах мёрзнем! Неделю уже тут круги наматываем и что? Есть результат? Фигу с маслом! Несколько человек за всё время проверили и то сплошь случайные люди!

Василь раздражённо засопел, но в спор ввязываться не пожелал, лишь нервно мотнул головой.

— Идём!

Перегибать палку смысла не было, и я зашагал с ним по улице. Повернули на перекрёстках раз, другой и наткнулись на трёх хулиганистого вида молодчиков. Старшего из этой компании я частенько наблюдал в рюмочной, поэтому беспечно кивнул, а на традиционную просьбу угостить сигареткой покачал головой, мол, не курим.

— Красивые у тебя ботиночки! — заметил один.

— И пиджачок шикарный!

— Сам не нарадуюсь, — усмехнулся я и потянулся к сверхсиле, но завсегдатай безымянной рюмочной ухватил приятелей под руки и повёл за собой.

Мы проводили их взглядами, потом Василь спросил:

— Чего это они? Думал, в драку полезут.

— Говорю же — не просто так чаи распиваю, ещё и связи завожу! — заявил я с апломбом, хоть всё и вышло само собой, исключительно по воле случая.

— Чаи? Ну да, ну да… — проворчал Василь, но тему развивать не стал.

Постояли чуток, да и двинулись дальше. Ещё один вечер псу под хвост, только зазря мёрзли.

Всю первую половину следующего дня отрабатывали приёмы противоборства различного рода энергетическим воздействиям. Я на общем фоне отнюдь не блистал; инструктор глядел-глядел, а потом не выдержал и отозвал в сторонку.

— Трофим Фёдорович звонил, предупреждал на твой счёт. Ты же можешь лучше, так чего комедию ломаешь?

— Савелий Никитич! — Я даже руками развёл. — Мы же стандартные ситуации отрабатываем. Вот я и практикуюсь наравне со всеми.

— Ну-ну, — поджал губы инструктор и больше с расспросами не приставал.

После обеда снова поехали на патрулирование. Сегодня захватили ещё и окраинные районы, оттуда перебрались в горсад. Василь в новой обстановке чувствовал себя как рыба в воде, да и я мало-помалу втянулся и больше не смущался, не выдавливал через силу просьбу предъявить документы, а на возмущение и раздражение граждан реагировал куда спокойней прежнего. Впрочем, до успехов сослуживца мне в любом случае было далеко, тот как-то очень легко находил общий язык решительно со всеми и легко уходил от конфликтов, переводя всё в шутку. Я так не умел и сомневался, что когда-нибудь научусь.

Ещё и голова была другим занята. Планировал вообще с с дежурства отпроситься, но Варя снова не вышла, вот и ломал голову, как разговор на эту тему завести. Незадолго до пяти, когда мы вернулись к автомобилю, я набрался решимости и сообщил Зимнику о необходимости посетить врача.

Тот нахмурился.

— Ну и что ты предлагаешь?

Я немного помялся, но всё же сказал:

— Мне всего полчаса надо, господин лейтенант, не больше.

— Направление покажи, — потребовал Зимник, а, изучив листок, немного поколебался, но всё же сказал: — Ладно, курсант… Поехали!

У меня аж от сердца отлегло.

— Благодарю, господин лейтенант!

Перерыв на эти полчаса инструктор устраивать не пожелал и отправился присматривать за общественным порядком на пару с Василем. Ну а я побежал в больницу. Предъявил удостоверение вахтёру и пулей взлетел на четвёртый этаж. Дверь нужного кабинета оказалась распахнута настежь, изнутри несло запахом горелой резины и перекалённого железа, витал лёгкий дымок. Кто-то даже устроил сквозняк, открыв окно в конце коридора.

— Можно? — спросил я с порога.

— Петя, проходи! — позвала Лизавета Наумовна. — Иди к нам!

В кабинете оказалось две внутренних двери; в одной комнатушке суетились техники в синих рабочих комбинезонах, там то и дело вспыхивали яркие всполохи сварочного аппарата. Второе помещение было процедурной — в той, помимо Лизаветы Наумовны, меня дожидался молодой человек, с которым в прошлый раз ехал в лифте.

— Закрывай дверь, раздевайся! — скомандовала врач и попросила ассистента: — Владимир, отмерь унцию контрастного порошка.

Тот даже не пошевелился.

— При всём уважении, Лизавета Наумовна, не понимаю, почему мы должны принимать пациентов в обход очереди и в нерабочее время.

Я справился с последней пуговицей кожаного плаща, но снимать его повременил, не понимая, есть ли теперь в этом смысл.

Лизавета Наумовна выразительно изогнула бровь.

— Вы ознакомились с анамнезом пациента?

— Ознакомился. Случай чрезвычайно интересный, но и только. Неофициальный приём в нерабочее время это оправдать не может.

— Для интерна, Владимир, вы крайне невнимательны. — Голосом дамочки вполне можно было поцарапать стекло, до того неприятно он прозвучал; передёрнуло не только интерна, но и меня. — В противном случае не упустили бы того немаловажного факта, что это пациент доцента Звонаря!

Владимир судорожно сглотнул и попытался оправдаться:

— Но придётся отчитываться за расход диагностического порошка!

— Предоставьте это мне. Петя, не спи!

Я убрал плащ на вешалку, спешно стянул гимнастёрку и положил её на стул, сверху кинул тельняшку.

— Разувайся и брюки снимай.

Лизавета Наумовна указала на ширму, я ушёл за неё, избавился от трусов и обернул вокруг пояса простынку.

— Какие-то изменения в состоянии? Что-то беспокоит?

Я пожал плечами.

— Да нет. Вроде, нет.

— Владимир, приступай!

Интерн, который уже отмерил должное количество бурого порошка, взял чашечку с ним и потребовал:

— Избавьтесь от внутреннего потенциала и поднимите руки.

Я заколебался, поскольку стравливать в пространство четыреста тысяч сверхджоулей представлялось идеей не из лучших, а на розжиг алхимической печи попросту не было времени. Пришлось обратится к сверхсиле и начать усиленно тянуть её в себя, нейтрализуя внутренний потенциал, набранный после резонанса в противофазе. Ощущения это действо сопровождали до нельзя премерзкие.

Стоило только завершить приготовления, Владимир задействовал сверхспособности, и порошок невесомым облачком окутал мой торс.

— Повернитесь вокруг оси! Теперь войдите в резонанс. Быстрее!

Деваться было некуда, привычно уже дёрнул головой, и лампочки закружились в голове, зависли в режиме стробоскопа. Дальше тот прожёг брешь, через которую в меня сначала потекла, а затем и хлынула ледяным потоком энергия. Кожу начало припекать, словно обмотали горчичниками, я опустил взгляд и от удивления едва не вывалился из транса: порошок светился, и эти отблески свивались в яркий жгут проекции моего входящего канала.

— Не отвлекайся! — прикрикнула Лизавета Наумовна.

Я сосредоточился и вскоре уподобился Атланту, на плечи которого давил сам небосвод. Очень уж тяжко было удерживать в себе настоящую прорву сверхэнергии, так и распирало всего, на глаза слёзы навернулись, ногти до боли впились в ладони, ещё и зубами заскрипел. Отвлекусь — и сверхсила кругом расплескается, так по операторам шибанёт, что никому мало не покажется.

Не отвлёкся, не расплескалась. А затем резонанс подошёл к концу, жжение стихло, и Лизавета Наумовна холодно сказала:

— Благодарю, Владимир. На сегодня вы свободны. — Ко мне она обратилась лишь чуть более тепло: — Пётр, приводи себя в порядок и выходи.

— Сейчас, — хрипло выдохнул я, едва сдерживаясь, чтобы немедленно не сбросить излишки энергии. Удержался, сохранил самообладание.

Долго контролировать такую прорву пусть даже и разогнанной по организму сверхсилы не мог, поэтому лихорадочным усилием разжёг алхимическую печь и начал перегонять энергию в противофазе в обычную. Попутно шло взаимное погашение, и потенциал пошёл на убыль, но ломало меня при этом далеко не так сильно, как если бы тянул сверхсилу извне.

Вскоре окончательно полегчало, тогда кинул простынку на медицинскую кушетку и встал под душ. В отличие от грязи, порошок легко смылся водой, избавился от него без всякого труда. Потом вытерся, оделся и покинул процедурную. Интерна в кабинете уже не было, и я сказал расположившейся за столом Лизавете Наумовне:

— Жёстко вы.

Дамочка оторвалась от медицинских записей и недобро улыбнулась.

— Ещё мне всякие сопляки не указывали, кого и когда принимать! — Она улыбнулась и вдруг подмигнула. — Пусть уж лучше карьеристкой считает, чем о молоденьком любовнике слухи распускает.

Вроде бы я не покраснел, но не уверен — очень уж заразительно рассмеялась Лизавета Наумовна, даже не такой усталой выглядеть стала.

— Заключение сейчас дадите или позже подойти? — спросил я, кинув взгляд на настенные часы; в запасе от запрошенного получаса оставалось лишь десять минут.

— А вот с этим, Петенька, есть одна небольшая проблема, — огорошила меня Лизавета Наумовна. — Заключение будет отрицательным.

— Как так?! — опешил я. — Со мной же всё в порядке!

— Годен к службе и способен выйти на пик румба — всё верно. Но ты ведь в институт поступать собрался, так? А там выводят на пик витка, что создаст куда большую нагрузку на энергетические каналы. — Лизавета Наумовна сжалилась и пояснила: — Да получишь ты своё заключение, просто два узла усилить придётся. За сеанс иглотерапии вполне реально управиться.

— Но у вас нет свободного времени, — понимающе кивнул я.

— Позвони на неделе, что-нибудь придумаем.

На этом и распрощались. И меня время поджимало, и бригада ремонтников на выход потянулась, да ещё барышня в белом халате принесла Лизавете Наумовне два судочка с ужином. Не стал гостеприимством злоупотреблять, попрощался и ушёл.

Я спустился на первый этаж и чуть ли не бегом рванул на выход, но мог бы и не торопиться: так и так ещё минут десять дожидался, пока лейтенант закончит втолковывать Василю неофициальные, но при этом общепринятые особенности проверки документов у медицинского персонала. Ну а дальше — как обычно покатили на прежнее место, совершать обход улиц в штатском.

— Надеюсь, ты сегодня без этого дела? — спросил Василь, щёлкнув себя по кадыку.

— Да ты чего начинаешь? — возмутился я. — Двадцать грамм бренди на стакан чая — что там пить-то?!

— Всё равно! — упрямо продолжил стоять на своём сослуживец. — Сначала двадцать, потом сорок, а дальше с утра шары заливать начнёшь.

Я шумно выдохнул, подавил раздражение и сказал:

— Буду просто чай пить. Устроит?

— Меня устроит, если делом займёмся, — отрезал Василь.

Это заявление я проигнорировал, так и бродили минут двадцать по тёмным улочкам молча, пока мой товарищ немного не остыл. Он остыл, а я так и вовсе продрог, аж зубы постукивать начали. Очень уж пронзительный ветерок гулял меж домов, вроде и теплей обычного сегодня, а до костей так и пробирает.

— Слушай, Петь, ты серьёзно с Барчуком драться собрался? — спросил вдруг Василь.

— Болтают уже, что ли? — удивился я.

— А ты думал! Даже ставки делают! — усмехнулся сослуживец.

— Серьёзно? И какие шансы?

— Один к десяти в пользу Феди. Но не только на вас ставки принимают — Жёлудь целый тотализатор организовал.

— Вот жучара! — беззлобно ругнулся я.

— Так ты будешь драться?

— А какие варианты? Макс со взводным так и так договорится.

— Можешь отказаться.

— Да вот ещё!

— В прошлый раз мало досталось?

— В прошлый раз способности заблокированы были. В свободном поединке Феде землю есть придётся.

— У него мощность в два раза выше.

— Да и плевать!

Товарищ пожал плечами и оставил попытки призвать меня к благоразумию, а я задумался о ставках. Один к десяти. Даёшь червонец, получаешь сотню. Плохо разве? Мелькнула мысль поставить на себя самого, но подумал-подумал и сразу выкинул её из головы. Жёлудь точно найдёт повод выигрыш не выплачивать, а Барчук его прикроет, так не жаловаться же на них тогда? И Василь тоже не самый подходящий вариант. Если кого-то и просить, так это Матвея. Ему точно деньги не зажмут.

Тут Василь толкнул меня в бок.

— Петя, глянь!

Через перекрёсток наперерез нам прошла парочка прилично одетых молодых людей, они скрылись на соседней улочке, и Василь оживился.

— Дуй за лейтенантом!

— Да вот ещё! Где тебя потом искать?

— Ладно, идём!

Напарник первым двинулся к углу, я без всякой охоты — очередная ведь ложная тревога! — зашагал следом. Повернули, а там — никого. Освещённая редкими фонарями улица просматривалась на пару кварталов, и — ни единой живой души.

— Твою мать! Упустили! — вполголоса ругнулся Василь и сорвался с места, побежал вдоль дома, вертя головой по сторонам. — Сюда! — позвал он и первым юркнул в подворотню; пришлось не отставать.

Мы проскочили тёмную арку, огляделись и рванули к следующей, а только ворвались через ту во дворик-колодец и едва не налетели на привлёкшую наше внимание парочку. Точнее — троицу: к двум прохожим присоединился коротышка в надвинутой на глаза кепке. Все разом обернулись, и я выдал первое, что только в голову пришло:

— Закурить есть?

Вопрос прозвучал к месту, но среагировали на него как-то слишком уж нервно. Собеседники вмиг отпрянули друг от друга, по земле разлетелись купюры, а в руке коротышки возник тупорылый револьвер. Василь направленным импульсом выбил оружие, и хлюпик даже не подумал ввязываться в драку, развернулся и припустил прочь почище зайца от гончей. Василь ринулся вдогонку, один из парней шагнул было наперерез, и я не оплошал, вовремя сбил его подножкой.

Второй тотчас бросил собирать с земли деньги и приложил меня безыскусным выплеском сверхсилы, я машинально отвёл его в сторону, создав на пути зону турбулентности. Ослабленная волна опрокинула скамейку и ударила в стену, да так что сбитая штукатурка посыпалась.

— Сверх! — крикнул промахнувшийся парень.

«Операторы!» — синхронно мелькнуло у меня в голове, и я ударил в лицо вскочившего с земли противника. Ударил — и не попал.

Кулак завяз в сгустившемся воздухе, словно бы зажатый тисками; я выплеском сверхсилы высвободил руку и едва успел погасить кинетическую энергию запущенного телекинезом в голову булыжника. И сразу — без всякой паузы! — с пугающим шорохом ударил и бессильно осыпался ворохом вспышек искровой разряд.

Шварк!

Вложенной в молнию энергии хватило, чтобы разом перегорело удерживаемое мной до того заземление, стало ясно: дальше — прожарят!

И это «дальше» последовало незамедлительно. Парни одновременно, будто работали в паре не раз, метнули в меня по разряду, и я скорее угадал, нежели отреагировал на угрозу осмысленно. Стёр цепочки ионизированных молекул воздуха и скакнул в сторону, придав себе ускорение импульсом. Молнии двумя ослепительными росчерками прошли мимо, во мраке арки беззвучно мигнуло и погасло электрическое сияние, а в следующий миг всё то же наитие заставило разом потратить весь удерживаемый потенциал на создание плазменного щита. И сразу — вспыхнуло!

Линза ионизированного и уплотнённого воздуха приняла на себя выброс тепловой излучения и нарушила его фокус, но и так в лицо повеяло жаром, а меня самого отдачей оттащило на несколько шагов назад и придавило к стене, так что ни вдохнуть, ни пошевелиться. Дальше — белое сияние и удаляющий топот. Миг спустя в глазах прояснилось, и я помотал головой, пытаясь избавиться от плававших перед глазами пятен, потом глянул на арку, в которой скрылись операторы и преследовать их не стал, бросился вглубь двора, куда убежал Василь.

За каретным сараем обнаружился проход в соседний двор, в том — тихо и пусто, сбоку — арка с приоткрытой дверью. Вот в неё-то я и выскочил, чтобы почти сразу наткнуться на сослуживца, который завалил беглеца на землю и крутил ему руки. Коротышка заголосил было, получил ребром ладони чуть ниже уха; вмиг обмяк и заткнулся.

— А твои где? — спросил обернувшийся на звук шагов Василь.

— Ушли.

— Ну, Петя! Ну как так?!

— Оба операторы были! Еле отбился!

Василь выругался и уточнил:

— А револьвер?

— Вот чёрт!

Я выругался и метнулся к месту схватки, там подсветил себе, сотворив небольшой язычок пламени, отыскал оружие коротышки, заодно собрал и разбросанные по земле деньги. Когда вернулся к напарнику, тот велел помочь ему с задержанным, и мы подхватили его под руки, поволокли по улице.

— Приятель перебрал, ведём домой, — зашептал мне Василь, когда вывернули из арки на тихую улочку. — Глядишь, подельники его не хватятся, вот всех и накроем!

— Уверен, что он наркотики продать собирался?

— Так и есть! — уверил меня напарник.

Мы повернули, заметили курившую на следующем перекрёстке под фонарём компанию, нестройно запели:

— Ой, мороз-мороз… — Так и прошли мимо, а вскоре и до припаркованного на краю сквера автомобиля добрались.

Лейтенант Зимник при нашем появлении выскочил из машины и потребовал объяснений:

— Что у вас?

Василь тут же вытянул из кармана пакетик аптекарской бумаги и заявил:

— На ощупь внутри порошок!

Как видно, за время моего отсутствия он успел обыскать задержанного, но по дороге сюда не обмолвился об этом и словом.

— И револьвер! — добавил я.

— Покупатели сбежали, — заявил тогда Василь. — Двое.

И вновь я внёс уточнение:

— Оба операторы.

Лейтенант распахнул дверцу автомобиля и велел грузить задержанного на заднее сиденье, ещё и наручники на него нацепил.

— Докладывайте! — потребовал Зимник после этого.

Роль рассказчика взял на себя Василь, я не перебивал и с дополнениями не лез, только передал лейтенанту револьвер и подобранные с земли купюры — преимущественно десятки и пятёрки. Тот отложил их и раскрыл бумажный пакет, в свете фонаря его содержимое показалось желтовато-белым.

— Похоже, нам улыбнулась удача, — с удовлетворением произнёс Зимник и очень аккуратно завернул клапан пакета.

— Опиум или кокаин? — спросил Василь с нескрываемым воодушевлением.

— Кокаин, — ответил лейтенант и самым тщательным образом обыскал задержанного, но ничего примечательного в его карманах не обнаружил, прощупывание подкладки пиджака тоже результата не принесло. — Пропуск поддельный, — заявил Зимник, посветив на бумажку. — Гляди, печать смазана и цвет подписи неправильный. Точно липа!

Предложение было адресовано Василю, но я тоже изучил документ, присмотрелся к указанным приметам. Лейтенант тем временем раскрыл аптечку, но отламывать кончик ампулы с нашатырём не возникло нужды: как оказалось, задержанный уже пришёл в себя какое-то время назад и лишь имитировал беспамятство.

— Врёте вы всё! — заявил коротышка. — Нормальный пропуск!

— И револьвер ты впервые видишь, а в пакете микстура от кашля? — улыбнулся Зимник. — Свежо предание, да верится с трудом!

— Пакет тоже не мой, — осклабился задержанный. — Давайте, везите меня в отделение, а то адвокат спать ляжет, придётся у вас до утра куковать!

— Бывалый, да?

— А то!

— Твои отпечатки и на оружии, и на пакете. И покупателей мы найдём, не сомневайся. Так хочется под трибунал отправиться?

— Не стращай меня, легавый! — ощерился коротышка. — Не на того напал!

У меня руки так и чесались отвесить наглецу леща, да и Василь раздражённо засопел, а вот лейтенант никак не выказал раздражения и спокойно продолжил:

— Партия крупная, в зоне ответственности ОНКОР тебе светит вышка. Луну с неба сулить не стану, но, если сдашь поставщика, позволю прийти с явкой с повинной в полицию. Тогда отправят с подельниками под суд, а иначе трибунала не избежать. Доказательства железные, никакой адвокат не вытащит. Месяц посидишь в камере и — к стенке. И я тебя не пугаю, всё как есть говорю. Единственный шанс спасти шкуру — рассказать обо всём прямо сейчас. Когда привезём в комендатуру и официально оформим, будет уже поздно. При всём желании ничего не сможем изменить. Да и подельники о твоём аресте прознают и в бега ударятся. И тогда для торга ничегошеньки не останется, придётся одному за всех отдуваться. Месяц по допросам походишь, потом трибунал и пуля в затылок. Вот тебе зачем это? Я реальный выход предлагаю. Договоримся на месте, получишь свои пять лет каторжных работ. На лесоповале жизнь не сахар, но хоть жив останешься…

Лейтенант вещал размеренно, очень спокойно и негромко, и сообразил я, что именно он задумал, лишь когда клюнул носом и принялся растерянно трясти головой Василь. А задержанный и вовсе в ступор впал, дышать стал редко и очень неглубоко, не моргал вовсе, уставившись точно перед собой в одну точку, будто заворожённый.

Точнее — загипнотизированный. При этом воздействие сверхэнергией было просто ювелирным; несмотря на всю свою чувствительность, я не уловил ни намёка на оное.

— Ты просто скажи, где взял товар, — продолжил свои увещевания Зимник. — Это ведь где-то неподалёку отсюда, так? Просто назови адрес. Улица, дом. Какой там номер дома?

— Д-дом с-сор-р-рок… — заикаясь, выдавил из себя коротышка, и у него задергалось веко. — Ул-ли… Ул-ли…

Тут-то я и понял, что дело нечисто. Вспомнил, как примерно так же корёжило во время допроса Хмурого, и шепнул:

— Ментальный блок!

— Да ты что?! — округлил глаза Василь. — Какой ещё блок?

А вот Зимник глупых вопросов задавать не стал.

— Держите его! — рявкнул он, выхватив из раскрытой аптечки шприц.

Коротышка захрипел и дёрнулся, принялся биться в судорогах. Василь навалился на него, а мне к задержанному было не подобраться, да помощь сослуживцу и не требовалась; он всем своим немалым весом придавил хлюпика к сиденью и обхватил руками, не позволяя вывернуться.

Лейтенант, насадил на шприц стальную иглу и проткнул ею резиновую крышку прозрачного пузырька, до упора оттянул поршень, а после сделал инъекцию в шею коротышки, впрыснув всё содержимое шприца разом. Увы, за миг до того тот как-то странно дёрнул головой, изо рта его потекла кровь, а хриплое дыхание перешло сначала в бульканье, а потом и сип.

— Отойди!

Зимник оттолкнул Василя и попытался разжать судорожно стиснутые челюсти задержанного. Провозился так какое-то время, затем выбрался из машины и принялся вытирать окровавленные пальцы носовым платком.

— Откусил язык и подавился. Или захлебнулся. Точную причину смерти установят при вскрытии, — невозмутимо оповестил нас лейтенант и столь же спокойно продолжил: — Ничего хорошего это происшествие нам не сулит. Мне — в первую очередь, но и вас по головке не погладят. Если только не преподнесём всю банду начальству на блюдечке.

Меня так холодком и пробрало аж до самых потрохов.

После столь вопиющего нарушения протокола запросто могу вместо института на пресловутую Восточную заставу угодить. Пусть даже вина за гибель задержанного и лежит целиком и полностью на инструкторе, но будущего покойника в машину именно мы с Василем запихнули. Расклад паршивей некуда.

Василь понимал это не хуже моего, он хекнул, прочищая горло, и хрипло спросил:

— С чего начнём?

Начали мы с изучения карты. Лейтенант взялся выискивать в округе дома за номером сорок, и тут нам улыбнулась удача: планировка округи была на редкость запутанной, а улочки — короткими, самое большее на два-три десятка зданий. Достаточно протяжённой оказалась одна лишь Сиреневая. Она брала начало на привокзальной площади и упиралась в переулок Третьего марта, крайним её строениям как раз и были присвоены номера тридцать девять и — ура! ура! — сорок.

— Всего в трёх кварталах отсюда, — пробормотал Зимник, свернул разложенную на капоте автомобиля карту и объявил: — Выдвигаемся!

Василь опередил меня и забрался на переднее сиденье; пришлось лезть назад к покойнику. Ладно хоть ещё мертвец привалился к противоположной дверце, кровь пятнала сиденье лишь с той стороны, а с этой было чисто.

Машина тронулась с места и вывернула из переулка, тогда Василь спросил:

— Леонид Варламович, а это действительно ментальный блок сработал?

Лейтенант ответил не сразу, помолчал, собираясь с мыслями, затем сказал:

— Не обязательно. Наркоманы на гипноз не всегда адекватно реагируют. Тут я дал маху, скрывать не стану.

Я крепко сомневался, что наркотический дурман может заставить человека откусить собственный язык, но промолчал.

— Просто откуда ментальный блок у курьера обычных наркоторговцев? — развил свою мысль Василь.

— Всё зависит от масштаба их деятельности и связей в студенческой среде, — возразил Зимник. — Допустим, хотели, чтобы в случае ареста курьер о поставщике забыл, вот и подрядили в мозгоправы третьекурсника-недоучку. Он или сам напортачил, или возможность гипнотического воздействия не предусмотрел. Запросто одно на другое наложиться могло.

Я только вздохнул, подумав о том, что отнюдь не на пустом месте возник запрет применять ментальное воздействие к подследственным без полного медицинского обследования и решения суда. Лейтенант не только нарушил протокол, он самым откровенным образом превысил свои полномочия. С учётом гибели задержанного выкрутиться будет непросто, а пойдёт на дно Зимник, и нам мало не покажется: такие отметки в личные дела заполучим, что на патрулирование улиц за счастье будет направление получить. Какой уж тут институт?

Меня так и перекорёжило всего, захотелось долбануть кулаком по стеклу и во всю глотку проорать: «нет! нет! нет!», но толку-то с того? Да, Петенька. Да! Ты снова влип!

Автомобиль выехал на пересечение с улочкой, где мы прихватили наркоторговца, там у арки толпились зеваки, прибыл уже и околоточный: стоял, слушал встревоженных жителей, кивал.

Лейтенант ни поворачивать, ни останавливаться не стал, только вздохнул.

— Нашумели.

Я тоже вздохнул. Слухи о нахулиганивших операторах по округе мигом разойдутся, могут и подельники коротышки всполошиться. Времени оставалось в обрез.

Служебный автомобиль притормозил за три дома до нужного, Зимник сдал задом в узенький проход и приказал:

— Осмотритесь там и возвращайтесь.

Мы с Василем выбрались из салона, тихонько прикрыли за собой дверцы и зашагали по пустынному переулку, настороженно поглядывая по сторонам. Дошли до пересечения с бульваром, на том — ни единой живой души. Предполагаемое логово наркоторговца оказалось в три этажа высотой, его то ли сложили из серого песчаника, то ли этим неброским камнем облицевали. Крыльцо и загороженная воротами арка выходили на бульвар, в переулок можно было попасть через калитку в добротном кирпичном заборе. Некоторые окна в доме светились, некоторые — нет.

— Спокойно всё, — решил Василь. — Идём!

И мы поспешили обратно к патрульному автомобилю. Там Зимник велел брать пистолеты, а сам закинул на плечо ремень ППС. Я заранее дослал патрон и сунул ТТ в боковой карман пиджака, в другой положил запасной магазин. Василь последовал моему примеру, и тогда мы оставили в переулке запертый автомобиль с трупом и винтовкой на заднем сиденье, и выдвинулись к дому номер сорок по Сиреневой улице.

Мне очень-очень хотелось верить, что не тянем пустышку. Так сильно, что воздуха стало не хватать, хотя казалось бы — дыши не хочу. И ведь хотел, но как-то в районе сердца давило.

Встали у калитки; лейтенант и Василь подсадили меня, и я приподнялся над забором без задействования сверхспособностей. Окинул быстрым взглядом тёмный двор, упёрся ладонями в верх ограды и перекинул себя на другую сторону. Приземлился уверенно, нисколько при этом не нашумев, быстро сдвинул щеколду и запустил сослуживцев.

Дворницкая располагалась в подвале, её едва поднимавшееся над уровнем земли окошко светилось, туда мы и направились. Спустились по лестнице, и Зимник оставил меня контролировать двор, а сам тихонько приоткрыл незапертую дверь и позвал Василя:

— За мной!

Они скрылись внутри, тогда я вытер носовым платком покрывшееся испариной лицо, затем не утерпел и вытянул из кармана пистолет. Тяжесть оружия придала уверенности, будто не оператор сверхэнергии, а сопливый юнец, неспособный постоять за себя.

Ерунда, конечно. Стрелять ведь не обязательно, достаточно просто на мушку взять. Даже матёрый уголовник пулю словить побоится. Да и оператору на выстрел среагировать непросто.

Размышляя так, я не забывал прислушиваться, но и во дворе, и в дворницкой было тихо. До меня доносился разве что гул ветра под крышей, да скрип уличного фонаря. В остальном — тишина и спокойствие.

Но то — снаружи. А внутри всего просто-таки раздирало от противоречивых эмоций. Это Василю сейчас хорошо, он занят, не ждёт у моря погоды и неизвестностью не терзается. Вот чего терпеть не могу — так это ждать. Такое впечатление, снова в том злополучном лесу оказался…

Но накручивал себя напрасно. Минут через пять скрипнула дверь и появился Зимник.

— Дворник по словесному описанию убитого опознал, он последнее время сюда зачастил. Иди внутрь, я вызову подкрепление и вернусь.

Вручив мне ППС и подсумок с запасными магазинами, лейтенант взбежал по лестнице и юркнул к калитке, а я шагнул через порог и тихонько притворил за собой дверь. В комнату проходить не стал, привалился плечом к косяку. От входа был виден стол с початой четвертинкой водки и тарелкой немудрёной закуски, за ним сидел хмурый бородатый мужик в рубахе с заплатами. Вид у него был какой-то совсем уж безрадостный.

— Петя? — послышался голос Василя.

— Тут я, — отозвался я и сунул пистолет в карман, не желая нервировать хозяина сверх необходимого.

Тот вздохнул и уточнил:

— Так я продолжу?

— Вы в своём праве, — официально ответил Василь.

Мужик плеснул себе водки, выпил, хрустнул солёным огурцом. Вид у него стал чуть менее несчастным.

Зимник вернулся минут через пять. Притащил винтовку, принёс форму.

— Переодевайтесь! — приказал он и вновь ушёл, а появился только четверть часа спустя уже в сопровождении бойцов штурмового взвода, в числе которых оказался и Матвей Пахота. Здоровяк приволок с собой ростовой щит, совершенно неподъёмный на вид. Судя по характерным рукоятям, он был снабжён универсальным фокусирующим устройством для формирования ионного поля.

Полдюжины штурмовиков во главе со столь же плечистым старшим лейтенантом набились в дворницкую, и внутри сразу стало тесно, но нас с Василем на выход не попросили. Самолично прибывший на вызов командир взвода разложил на освобождённом от стаканов и тарелок столе подробную карту района и ткнул в неё пальцем.

— Броневик подгонять не станем, придержим в резерве. В случае осложнений выдвинется на позицию и встанет на углу, будет контролировать и крыльцо, и калитку.

При этих словах дворник испуганно икнул, и взводный обратил своё внимание на него.

— Сколько квартир на третьем этаже?

— На третьем-то? — озадачился дворник. — На третьем две, но одна пустует. А во второй четыре комнаты, кухня и уборная.

— Планировку знаешь? Бывал там?

— Дальше кухни не проходил, — помотал головой дядька. — Кухня там большая, из неё три двери ведут, а как там дальше — не скажу. На втором-то этаже всё не так, он на четыре квартиры разделён. Про первый уж и не говорю…

Старший лейтенант кивнул и спросил:

— Что о жильцах на третьем сказать можешь?

Дворник захлопал глазами и указал на Зимника.

— Так я же вот ему…

— Повторить язык отсохнет?

Мужик насупился, но качать права побоялся и сказал:

— Торговцы снимают, солидные господа, при деньгах. Помощники при них и слуги, всего человек семь наберётся. Вежливые, всегда «здрасте — до свидания», дебошей пьяных не учиняют. Ума не приложу, чего вы на них взъелись. Приличные же люди!

Зимник усмехнулся.

— Приличные, говоришь? Чего же тогда уголовник к ним этот шастал?

— Дам он им водил, — пояснил дворник. — Мне наказали ему препятствий не чинить, я в чужие дела и не лез.

Командир штурмового взвода задумчиво кивнул.

— Семь человек. Операторы есть среди них?

— Сверхи-то? — озадачился дворник. — Не-е! На спецучёт в комендатуре точно никто не становился. Не приезжали ваши, я бы знал. Домовую книгу я веду, с реестром полный порядок! Комар носа не подточит!

Тут я не стал отмалчиваться и предложил:

— Могу наверняка сказать, есть там операторы или нет, господин старший лейтенант.

— Думать забудь, курсант! — отрезал командир штурмовиков. — Не приведи господь, всполошатся!

Такой ответ ничуть не удивил, поскольку стандартные техники обнаружения операторов предполагали активное воздействие на энергетическое поле, и я счёл нужным уточнить:

— Никто ничего не заметит. У меня ограниченные способности к ясновиденью.

Взводный глянул в ответ с нескрываемым сомнением.

— В самом деле?

— Так точно! — подтвердил я, поколебался немного и добавил: — Демонстрировал капитану Городцу в полевых условиях. Только надо ближе подойти, отсюда не дотянусь.

Миг старший лейтенант сомневался, затем приказал:

— Лука, сопроводи! И прикрытие возьми, одни не лезьте.

На пару с плечистым старшиной я покинул дворницкую и обнаружил, что на моём прежнем посту расположился боец штурмового взвода с автоматической винтовкой вроде тех, которые состояли на вооружение особого дивизиона. Такие же оказались и у двух сержантов, контролировавших чёрный ход. С учётом того, что парадную лестницу без присмотра тоже оставить не могли, на задержание банды наркоторговцев выехало никак не меньше полутора десятка человек.

Только есть ли тут банда?

Подумал и тут же выкинул эту мысль из головы. Есть или нет — никакого значения уже не имело, главное было не всполошить жильцов.

— Да не топай ты как слон! — укорил меня Лука, когда мы начали подниматься. — Скрипишь ступенями на весь дом!

Я припомнил советы из приключенческих романов и принялся ставить ноги вплотную к стене. Совсем уж не скрипеть не получалось и так, но старшина от замечаний воздержался, остановился, немного не дойдя до площадки верхнего этажа, и поводил рукой между двумя дверьми чёрного хода: мол, выбирай.

Кивком я дал понять, что его понял, и очень осторожно подобрался к лестничной клетке, там сел на верхнюю ступеньку и погрузился в лёгкий транс, примерно как в больничном изоляторе на Кордоне. Войти в требуемое состояние оказалось легче лёгкого: и практиковался с тех пор неоднократно, и потенциал был набран в противофазе, а это всё предельно упрощало.

Вот только стоило лишь расслабиться, и внутренний компас приняло крутить и мотать во все стороны одновременно. Слишком много оказалось в доме операторов, и минут десять я целенаправленно отсекал тех, которые находились ниже меня. Продираться через помехи и разбираться в воздействиях пришлось буквально наощупь, попутно краем сознания контролировал окружающую обстановку и прислушивался, не скрипнут ли половицы, чтобы в случае опасности успеть убраться на второй этаж.

Немудрено, что когда в итоге отсортировал четыре аномалии, то своим выводам не поверил и перепроверил их на второй раз. Но нет же — в горизонтальной плоскости векторов притяжения оказалось ровно четыре.

Ситуация!

Весь взмокший, я перевёл дух и вернулся в дворницкую, где полным ходом шло планирование грядущего штурма, при этом взводный лишь направлял ход беседы, позволяя подчинённым самостоятельно выдвигать идеи и вносить предложения.

Лейтенант Зимник в обсуждении участия не принимал, отошёл в угол и вполголоса переругивался с важной наружности дядечкой в штатском.

— Оперативная информация! — твердил он, а собеседник упирал на то, что для штурма жилого помещения одних только голословных утверждений сомнительного уголовного элемента недостаточно.

И это он ещё, так понимаю, не был поставлен в известность, что показания дал уголовный элемент, не только сомнительный, но уже даже мёртвый.

— Ведите сюда задержанного! — требовал дядечка. — Сам его выслушаю. И мнение околоточного касательно квартиросъёмщиков стоит выслушать. Почему его не вызвали?

В этот момент сопровождавший меня старшина привлёк внимание командира, и тот спросил:

— Ну что?

— Четверо, — ответил я.

— Что — четверо? — не понял взводный.

— На верхнем этаже четыре оператора. Один неподалёку от чёрного хода, а насчёт остальных уверенности нет — они где-то дальше. Двое, скорее всего, в одной комнате. Точнее не скажу.

— О, как! — озадачился старший лейтенант. — Ничего не путаешь?

— Никак нет!

— Лука! Вызывай подкрепление! И капитана Городца пусть оповестят, четыре оператора — это серьёзно!

Распоряжение старшего лейтенанта привлекло внимание Зимника и его непонятного собеседника, они приблизились.

— Неприкосновенность частной собственности… — начал было дядечка, но взводный и слушать ничего не стал.

— Поступившая информация вкупе с нарушением операторами сверхэнергии порядка регистрации по месту жительства требуют безотлагательного проведения проверки.

— Пока у нас есть лишь голословные утверждения!

— Мы в любом случае не можем проигнорировать оперативные данные! — расплылся в улыбке командир штурмовиков. — Есть сигнал, мы обязаны принять меры!

— И в самом деле! — расслабился дядечка, снял шляпу и промокнул тщательно зачёсанную волосами проплешину на макушке платочком. — Чего это я? Оперативная необходимость — это святое!

И тут лейтенант Зимник помрачнел окончательно. Ну, тут всё ясно — в случае ошибки крайним выставят именно его. Ну и меня заодно.

Вернулся старшина и отрапортовал:

— В течение получаса подъедет звено негативов. Капитан Городец приказал без них не начинать, слова курсанта принять к сведению.

Старлей задумчиво потёр нос.

— Четверо их там, значит? — пробормотал он и вдруг обратился к Василю, тихонько сидевшему с карабином в уголке. — Курсант, стреляешь как?

— Нормативы сдал! — отрапортовал мой сослуживец.

— Жора, бери бойца и дуй на чердак соседнего дома. На вас окна со стороны двора. Мы выдвинемся на позиции через десять минут. Заходить будем через парадный и чёрный входы одновременно, но инициативу не проявляем, ждём подкрепления. Леонид, на тебе эвакуация жильцов. Ты — со мной!

«Леонид» — это Зимнику, а вот «ты» было адресовано мне, и стало ясно, что отсидеться в оцеплении не получится. Ну и ладно, не впервой.

Бойцы принялись проверять снаряжение и оружие, я тоже взвёл пистолет-пулемёт. Командир штурмовиков отвлёкся от инструктажа подчинённых и предупредил:

— Твоя задача — отслеживать перемещения операторов. О любой непонятной активности сообщай незамедлительно.

— Так точно!

— Лука, курсант на тебе. Поднимайтесь и контролируйте обстановку.

Старшину приказ не порадовал, но на свой счёт я его недовольство относить не стал. Ситуация такая, что вообще радоваться нечему. Тут либо всё совсем плохо будет, либо плохо просто. И даже не знаю, что лучше лично для меня.

Мы с Лукой первыми поднялись по лестнице чёрного хода и расположились на верхних ступеньках непосредственно перед площадкой третьего этажа.

— С давлением работать обучен? — шепнул вдруг старшина, помешав сосредоточиться.

— Так точно!

— Тогда перед штурмом хлопнешь внутри. Только не перестарайся, нам контуженные нужны, а не по стенам размазанные.

Я кивнул и прикрыл глаза, в несколько медленных вдохов успокоил дыхание, и с облегчением убедился, что ситуация за прошедшее время не претерпела ровным счётом никаких изменений: насколько сумел разобрать, все операторы находились на своих прежних позициях.

Старший лейтенант с четвёркой бойцов поднялся к нам чуть раньше оговорённого времени, шепнул:

— Как обстановка?

— Без изменений, — почти беззвучно выдохнул я в ответ.

Близость операторов сбивала настройку, и путала ложными сигналами, отвлечься не получалось ни на миг, даже окружающую обстановку бросил контролировать, оставив это на откуп штурмовикам. В остальном же не волновался ничуть. Шесть бойцов у чёрного хода, пять у парадного, да ещё по человеку во дворе и на улице, плюс снайпер, плюс броневик. С такими силами можно небольшую войну на Чёрном континенте выиграть, что уж об аресте банды наркоторговцев говорить!

А потом что-то неуловимо изменилось, картинка в моей голове поплыла и начала рассыпаться, и это вовсе не было последствием переутомления или потери сосредоточенности. Просто векторы силы, отмечавшие направления на операторов, начали разом смещаться и становиться без малого коллинеарными, сходиться в одной точке. Более того — энергетические помехи резко усилились, как если бы…

— Набирают потенциалы! — шумно выдохнул я, мотнув головой.

— Матвей, на позицию! — скомандовал старший лейтенант. — Марат, вторая группа заходит сразу после нас! Передай! Готовность двадцать секунд!

— Вперёд, боец! Хлопнешь по команде! — подтолкнул меня вперёд старшина.

Я протиснулся мимо выбравшегося на лестничную клетку со своим монструозным щитом Матвея и подступил к двери, но встал не строго напротив неё, а, как учили десантники, укрылся за простенком — благо тот был не дощатым, а сложенным из кирпича. Попытался определить область воздействия и сообразить, не слишком ли сильной получится ударная волна. Увы, для точных расчётов категорически не хватало вводных, и когда миг спустя прозвучала команда:

— Давай! — Решил положиться на волю случая и бросил на повышение давления в соседнем помещении всю удерживаемую сверхсилу разом.

Там — хлопнуло! Простенок дрогнул, дверь не распахнулась даже, а с хрустом вывалилась наружу. Упругой волной выплеснулся на лестничную клетку сгустившийся воздух и тут же потянул нас обратно, когда сверхъестественное воздействие сошло на нет.

Матвей обеими руками приподнял щит, пробежал по выломанной двери и заскочил в квартиру. Бойцы штурмового взвода устремились следом — кто с автоматическими винтовками наизготовку, кто заранее войдя в транс и формируя заготовки энергетических конструкций. И сразу донёсся грохот от парадного входа: это внутрь вломилась вторая группа захвата.

— ОНКОР! — рявкнул взводный штурмовиков, забегая в квартиру последним.

Я лихорадочным усилием воли втянул в себя сверхсилу, закрутил её стремительным волчком и принялся набирать потенциал, а вот дальше растерялся, не зная нужно ли следовать за бойцами или только буду путаться под ногами. Прежде чем решился заскочить в дверь, Лука за ногу выволок на лестничную клетку заходившегося в кашле мужика, из ушей и носа которого текла кровь.

— Пакуй! — коротко бросил старшина и метнулся обратно.

Миндальничать не было времени, я рывком перевернул задержанного на живот, заломил ему руки за спину и защёлкнул на жилистых запястьях выдернутые из подсумка наручники. Этот не оператор, видно сразу.

И тут же из дальней комнаты в кухню ворвался поток плазмы. Матвей принял шквал раскалённого ионизированного воздуха на щит и даже откатился назад по паркету, но остался невредим сам и прикрыл сослуживцев.

Температура в комнате разом подскочила градусов на сорок, защёлкали разряды статического электричества, но стоило лишь взводному рявкнуть:

— Гаси! — и жар сгинул, словно не бывало.

Влетела в прихожую энергетическая конструкция и свечкой ушла вверх, подкинутая встречным выплеском сверхсилы. Сверкнуло, посыпалась белой пылью побелка, скакнула и нормализовалась гравитация, а следом сразу из двух дверей ударили пистолеты-пулемёты. Кучно застучали по паркету пули, перехваченные кинетическими экранами, но один из бойцов всё же вскрикнул и упал на пол. Штурмовики принялись длинными очередями палить из автоматических винтовок, а их взводный метнул в дальнюю комнату сгусток ослепительного сияния — и громыхнуло так, что пол под ногами дрогнул!

Следом загрохотали выстрелы где-то у парадного входа, и тут же меня перетряхнула судорога энергетического фона. В соседней комнате кто-то определённо вошёл в резонанс, и поскольку штурмовики там оказаться не могли, медлить я не стал. Выпрямился, шагнул вперёд и хлопнул ладонями по стене. Одновременно задействовал технику открытой руки и выплеснул весь набранный потенциал разом. Рвануло!

Мой мегаджоуль не дотягивал в тротиловом эквиваленте и до четверти килограмма, но выброс разметал кладку почище направленного взрыва, дыра осталась — будь здоров! Обломки кирпича разлетелись по комнате не хуже шрапнели, и у двери забился в агонии выронивший пистолет-пулемёт стрелок, а вот оператор — нет, оператора прикрыла странная комбинация кинетического экрана и щита сгустившегося воздуха.

Зараза!

Я отпрянул от пролома в стене, и едва не снёсший мне голову незримый снаряд угодил в противоположную стену; от пола до потолка там пробежала длинная вертикальная трещина.

Больше заглядывать в отверстие я не рискнул, сунул туда ствол ППС и прочертил комнату одной длинной очередью, не столько рассчитывая поразить противника, сколько просто его отвлечь. Не удалось. Резкий треск заглушил даже грохот выстрелов, а потом громыхнуло этажом ниже.

Что за напасть?

Комнату заполняли клубы пыли, да и через дыру в стене обзор открывался не из лучших, но и так, чтобы разобраться в случившемся, хватило одного мимолётного взгляда. Оператор проломил перекрытие пола и сиганул вниз. Удрал, подлец!

Я метнулся к лестнице и буквально скатился на площадку между этажами, опустился на одно колено и вскинул ППС, ожидая, что беглец воспользуется приоткрытой дверью чёрного хода. Время до предела замедлилось, секунды тянулись мучительно медленно, сверхэнергия сочилась в меня жалкими джоулями, тянул её и никак не мог наполнить внутренний потенциал.

Где-то неподалёку зазвенело битое стекло, во дворе что-то гулко хлопнуло и сразу застучали выстрелы. Потом смолкли.

Перехватили моего беглеца? Похоже на то.

Стрельба на третьем этаже уже смолкла, теперь оттуда доносились обрывки команд, крики и мат, отзвуки тяжёлых шагов и скрип половиц. Штурм закончился и шла зачистка, но это — там. А что на втором этаже? Сколько человек воспользовалось проломом в перекрытии? Не затаился ли кто-нибудь за дверью, выгадывая подходящий момент для бегства?

Щель! Не наблюдают ли за мной в щель?

Сделалось не по себе, и я медленно поднялся с колена, аккуратно отступил на шаг назад, но и так под ногой скрипнула рассохшаяся половица. А ещё эхом отозвался едва уловимый скрип где-то над головой.

Что за…

Я вскинулся и увидел, что оставленный мной без присмотра задержанный больше не валяется кулем на полу. Каким-то невероятным образом он умудрился вывести из-за спины скованные руки и сейчас, неловко скособочась, шарил в боковом кармане пиджака. Кармане, содержимое которого я проверить не успел!

Выстрелил бандит прямо вот так — через одежду. Пуля прошла выше и правее, угодила в стену, отлетела в сторону комочком мятого свинца. Задымилась опалённая ткань кармана, и утопив спусковой крючок ПСС, я выпустил короткую, в остаток магазина очередь. Стрелял навскидку, и деревянные балясины, к которым привалился бандит, прыснули щепками, но досталось и ему самому: он завалился навзничь и засучил ногами. Потом затих.

Тут бы порадоваться удаче, но, пока перезаряжал оружие, думал исключительно о том, что застрелил задержанного, скованного собственными наручниками. Впрочем, и после того, как поменял опустевший магазин на запасной, думать об этом не перестал.

Вот ведь угораздило вляпаться в очередной раз!

Всё закончилось хорошо. В том плане, что при штурме никто из бойцов комендатуры не погиб, а преступников, напротив, положили всех до одного. Впрочем, последнее обстоятельство лично мне ничего хорошего не сулило. Одного бандита живым взяли — и того пристрелил!

Раненого штурмовика с парой пуль в животе и его сослуживца со сквозным ранением бедра увезли на карете скорой помощи. Помимо этого, хватало контузий и ожогов, но в госпитализации не возникло нужды, и дело ограничилось оказанием неотложной помощи на месте.

В расположение мы вернулись уже к ужину, но на ужин как раз и не попали. Не знаю, как Василь, а я сначала отвечал на бесконечные вопросы агента контрольно-ревизионного дивизиона с единственным лейтенантским угольником на шевроне, а затем до ночи писал сочинение на тему «Как я дошёл до такой жизни» и ещё полночи переделывал его, дабы опус можно было озаглавить: «Как я дошёл до такой жизни в полном соответствии с уставом».

Когда вернулся, сосед по комнате уже дрых, и хоть меня всего так и распирало от вопросов, беспокоить его не стал, завалился спать сам. Думал, с утра продолжится круговерть допросов, но про нас словно забыли, старшина велел топать на практическое занятие в училище. И, разумеется, ни в столовой, ни по дороге переговорить с Василем толком не вышло.

Участием во вчерашнем штурме мы легко переплюнули и задержание уголовника-нелегала, и разгон драки учащихся среднего специального энергетического училища. Вопросы сыпались со всех сторон, и если я разыграл контузию и сослался на потерю слуха, то Василь делился подробностями перестрелки с превеликой охотой, благо наравне с отрядным снайпером и оставленным приглядывать за двором штурмовиком поучаствовал в расстреле сиганувшего в окно оператора.

После обеда жизнь снова вошла в привычную и понятную колею. Нет, нас не отправили патрулировать улицы, вместо этого прямо из столовой меня выдернули в контрольно-ревизионный отдел комендатуры. Поначалу это не удивило и не напугало, поскольку на отписки и объяснения по поводу вчерашнего инцидента должен был уйти не один день, но вот уже на месте насторожился из-за того, что допрашивать меня взялся не давешний агент и даже не капитан Городец, а дяденька в штатском — тот самый, который присутствовал вчера при планировании штурма.

— Илларион Валерианович Спас, — официально представился он. — Старший советник надзорного дивизиона.

Прежде о таковом дивизионе слышать ещё не доводилось, поэтому молча сел на стул для посетителей, настороженно пригляделся к дядечке. На вид тому было лет сорок, под глазами после бессонной ночи набухли тёмные мешки, лицо выглядело осунувшимся и усталым.

Я заранее настроился собеседнику не доверять, и оказался в своём предубеждении абсолютно прав.

— Ну, давайте разбираться, любезный, — деловито начал беседу Спас, раскрыл дорогую кожаную папку и принялся раскладывать по столу бумаги. — Тут у меня рапорты лейтенанта Зимника, командира штурмового взвода Ельни и курсанта-ефрейтора Коросты, — обозначил он каждую из стопочек листов. — А ещё выводы следственной группы в части, относящейся к ходу штурма, баллистическая экспертиза и результаты вскрытия неизвестного, именуемого в протоколах «Неизвестный-3». Начнём с того, что отметины на вынутых из тела последнего пулях соответствуют нарезам ствола табельного оружия, в момент штурма находившегося у вас.

Я не выдержал и заявил:

— Не отрицаю, что стрелял, но…

— Вот и замечательно, что не отрицаете! — заткнул меня старший советник. — С этим разобрались, теперь переходим к разговору по существу. Некоторое время назад во время задержания студент Черныш при вашем попустительстве уничтожил вещественные доказательства, уличавшие его в приобретении, хранении и транспортировке наркотиков. Всё верно?

По спине пробежал холодок, и я едва сдержался, чтобы не вскочить и не выкрикнуть опровержение этого возмутительного заявления. Но пересилил себя, не стал напоминать о том, что содержимое карманов пустившегося наутёк студента нам доподлинно неизвестно, и почти спокойно заявил:

— Не при попустительстве, а в силу недостаточного профессионализма. Я ещё только прохожу обучение.

Смотреть на собеседника и уж тем более встречаться с ним взглядом нисколько не хотелось, и я уставился на республиканского орла на стене — единственную деталь, которая выделялась на фоне однообразного убранства кабинета.

— Мы ещё вернёмся к этому, — уверил меня представитель надзорного дивизиона и взял следующий листок. — Согласно характеристике, данной лейтенантом Зимником, вы не проявляли никакой инициативы при самостоятельном патрулировании улиц и при первой же возможности заглядывали в рюмочную.

И вновь сдержался, не рубанул правду-матку о самом лейтенанте, в нарушение программы обучения отправлявшему нас на обход улиц в штатском.

— Стажёрам не полагается проявлять инициативу, — заявил я вместо этого, — а в рюмочную я посещал во время технических перерывов и пил там чай.

— Интереса к службе вы также не проявляли!

Тут я даже бровью не повёл, ответил без малейшей заминки:

— Это оценочное суждение, и оно не соответствует действительности.

При патрулировании трассы случалось всякое, и Фоме приходилось писать объяснительные и отвечать на неудобные вопросы начальства не раз и не два — в этом он был мастак. Я успел от него кое-чему нахвататься и чувствовал себя достаточно уверенно, но к следующему вопросы оказался откровенно не готов.

— Каждый раз заходя в рюмочную, вы совершали телефонный звонок, не так ли?

Вновь сделалось не по себе, нахлынули дурные предчувствия.

— Так точно, звонил.

Думал, старший советник поинтересуется личностью собеседника, и не угадал, спросил он о другом:

— А вчера не звонили?

— Нет, вчера греться не заходил.

— И сразу такая удача при обходе? — многозначительно улыбнулся представитель надзорного дивизиона и, не дав вставить и слова, перескочил на другую тему: — Когда курсант Короста стал преследовать «Неизвестного-один», вам полагалось задержать лиц, намеревавшихся приобрести наркотическое вещество. Вы этого не сделали. Почему?

— Они были операторами и оказали сопротивление!

— С ваших слов, — бросил в ответ старший советник. — Движемся дальше! Согласно показаниям лейтенанта Зимника, решение об инъекции транквилизатора он принял на основании вашего голословного утверждения о наличии у задержанного ментального блока. В результате «Неизвестный-одни» погиб.

— Не в результате, а несмотря на предпринятые усилия! — возразил я, лишь с превеликим трудом сохранив самообладание и не сорвавшись на крик.

Не могу сказать, будто ощутил себя в кошмаре наяву, но чем дальше, тем отчётливей понимал, что меня загоняют в угол и выставляют крайним решительно во всём. Мог бы и запаниковать, не попадай в схожие ситуации прежде. А так — сохранил самообладание. Всё же угроза дисциплинарной ответственности — это далеко не то же самое, что и риск угодить под трибунал по обвинению в убийстве сослуживца.

Увы, полагать так было в высшей степени наивно.

— Как утверждает старший лейтенант Ельня, решение отложить штурм до подхода подкрепления он принял на основании предоставленных вами данных о наличии среди подозреваемых операторов. Эта задержка позволила преступникам подготовиться, что существенно осложнило штурм и привело к ранениям среди бойцов комендатуры.

Вот тут-то мне небо с овчинку и показалось. Но дальше — больше.

— При каких обстоятельствах вами был убит «Неизвестный-три»? — требовательно спросил вдруг старший советник.

— Он выстрелил в меня, я выстрелил в ответ. Это была необходимая оборона.

— Разве нельзя было обезвредить его с помощью сверхспособностей?

— Не было времени.

— Почему вы не обыскали задержанного и не изъяли оружие?

— Не успел. Началась перестрелка, мне пришлось действовать.

Что именно я предпринял, представителя надзорного дивизиона не заинтересовало, и он продолжил гнуть свою линию.

— Почему руки задержанного были скованы спереди, а не за спиной?

Я начал закипать, но не позволил взять эмоциям верх, проговорил медленно и размеренно:

— Я сковал его руки за спиной.

— Это вы так утверждаете!

— Да, я так утверждаю.

— И затем вы оставили задержанного без присмотра?

— Мне пришлось.

— А потом убили?

— В силу необходимой обороны.

Илларион Валерианович Спас только головой покачал.

— А мне всё представляется совсем иначе. На основании рапортов и заключений, я берусь утверждать, что вы вступили в сговор с бандой наркоторговцев и намеренно саботировали розыскную деятельность, помогая избавляться от улик преступникам и расхолаживая сослуживцев.

Я вскочил на ноги и от праведного гнева даже дар речи потерял, а только приготовился дать отповедь, как старший советник хлопнул ладонью по столу.

— Сядьте и помолчите! Вам ещё будет предоставлена возможность высказаться.

Я немного поколебался, но всё же опустился на стул.

— Ежедневно вы предупреждали сообщников о времени и месте патрулирования улиц, а когда вопреки всем вашим усилиям их логово всё же оказалось обнаружено, дали знать о грозящей опасности и обеспечили время на подготовку. Но сбежать им не удалось, и тогда вы хладнокровно застрелили единственного человека, который мог вас разоблачить, а после сымитировали выстрел из лежавшего у него в кармане пистолета!

— Бред! — рявкнул я, больше не в силах сдерживаться. — Да это же просто бред!

— У меня остался только один вопрос: на какую разведку работаете?

В первый миг я решил, будто ослышался, до того нелепо прозвучало брошенное в лицо обвинение.

— Чушь собачья!

— Вы что-то можете противопоставить собранным мной доказательствам?

Никаких доказательств у старшего советника не было вовсе, но и я не располагал возможностью себя обелить, поскольку все эти официальные рапорты тянули на дно почище камня на шее.

— Я дам согласие на допрос с применением медикаментозных средств! — выложил я свой единственный козырь.

Илларион Валерианович закатил глаза.

— Нет, ну это просто несерьёзно! — Он поднялся из-за стола и закрыл папку, даже не подумав собрать извлечённые из неё в самом начале допроса бумаги. — Георгий Иванович, дорогой, зайди!

Я оторопело обернулся и наткнулся взглядом на физиономию капитана Городца — скуластую, усатую и предельно довольную.

— Объясни молодому человеку, что, если станет давать согласие на медикаментозный допрос при каждой служебной проверке, к концу контракта его мозги превратятся в квашню! — заявил старший советник, пожал на прощание капитану руку, надел шляпу и покинул кабинет, так больше и не взглянув в мою сторону.

К горлу подкатил комок, и я судорожно сглотнул, не зная радоваться мне или злиться. Или же — начинать бояться всерьёз.

— Выдыхай, курсант!

Городец хлопнул меня по плечу, обошёл рабочий стол и опустился в кресло. Тогда только я отмер и спросил:

— И что это было?

— Не было, Петя, а есть. Это служебная проверка.

— Бред! Это же всё бред!

Георгий Иванович строго стукнул пальцем по краю столешницы.

— Ну-ка, цыц! Тебя ещё даже толком в оборот не взяли, а ты уже белый флаг выкинул. Заруби себе на носу — у тебя медотвод! Никому копаться в мозгах не позволяй! Никому! — Капитан принялся сортировать лежавшие перед ним бумаги и продолжил: — И ведь господин старший советник даже дело ещё толком шить не начал, просто на живую нитку сметал. На логические нестыковки внимания не обращай, это не дыры, это задел на будущее. И чем больше ты людей впутал бы, пытаясь невиновность доказать, тем выше шансы, что кто-нибудь из них перепугался бы и дал показания против тебя самого.

— Да никого я впутывать не собирался!

— И того, с кем по телефону разговаривал? — легко срезал меня Городец и указал на стул. — Сядь и слушай. Никто тебя целенаправленно не топил, просто из рапортов выбрали те моменты, которые укладывались в линию обвинения, а о противоречащих им фактах умолчали. Вот так дела и делаются.

Я вздохнул и неуютно поёжился.

— И что теперь?

— Просто прими эту демонстрацию к сведению, — посоветовал Городец, выдвинул верхний ящик и выложил на стол толстенный альбом. — Глянь, вдруг сбежавших покупателей опознаешь.

Пришлось передвигать стул и вглядываться во вставленные в альбом фотографии. Там — лица анфас и в профиль, преимущественно молодые и в целом и общем не тронутые печатью порока. Никакого сравнения с физиономиями уголовников, которые нам демонстрировали летом. Тогда люди приятной наружности и попадались лишь в качестве исключения. Сто к одному — эта подборка из студентов составлена.

— А при чём тут иностранные разведки? — спросил я, перевернув очередной лист.

Георгий Иванович вздохнул.

— Откуда бы ещё четырём операторам-нелегалам взяться? Плюс похищенное с армейских складов оружие, плюс ментальная блокировка у исполнителей. Точно ниточки за границу тянутся.

— Как-то слишком круто для простой торговли наркотиками, не находите?

— Не отвлекайся! — потребовал капитан, вытащил из портсигара папиросу, отошёл к окну, приоткрыл форточку и закурил. — Внимательней смотри.

Но я никого так и не узнал.

— Точно нет? — спросил капитан, выдув струю сизого дыма на улицу.

— Там темно было, Георгий Иванович, — заявил я в собственное оправдание. — Не разглядел.

— А вот сослуживец твой разглядел, — проворчал капитан Городец. — И одного из подозреваемых уверенно опознал.

— Курсант Короста наблюдательный, — отдал я должное способностям товарища.

— Тебе бы тоже не мешало по сторонам смотреть! А то будто не боец комендатуры, а разиня какой-то! — Георгий Иванович покачал головой и сказал: — Страница семнадцать. Узнаёшь кого-нибудь?

Я открыл альбом в указанном месте и какое-то время разглядывал двенадцать фотографий полудюжины молодых людей. Никто из них знакомым не показался, но объявлять об этом не стал, попытался восстановить в памяти скоротечную схватку в тёмном дворе. И — вспомнил!

Возглас «Сверх!», вспышку электрического разряда, искривлённые в крике губы.

Взгляд зацепился за нижнюю часть лица одного из представленных на странице молодых людей, и я постучал пальцем по фотографии.

— Этот!

Капитан Городец затушил папиросу, подошёл, посмотрел.

— Не безнадёжен, — заявил он, глянув мне через плечо и отпустил: — Свободен!

— Разве не нужно официальное опознание провести? — удивился я.

Георгий Иванович только отмахнулся.

— Толку с твоего опознания? Предъявить ему нечего — отбрешется. В оперативную разработку возьмём. Нет, постой!

Я развернулся в дверях.

— Да, Георгий Иванович?

— Зачёты ты сдал весьма посредственно, постарайся на выездах в город дров не наломать. И ещё у тебя долг по медицинскому заключению. Разберись с этим. С текущим анамнезом тебя разве что в вахтёры распределят ну или в мотоциклистах застрянешь.

— Сделаю, — сказал я и покинул кабинет в очень даже неплохом расположении духа.

Мало того что лёгким испугом отделался, так ещё и с зачётами полный порядок. А медзаключение — не проблема. Добуду!

Остаток недели прошёл так, будто никакого штурма и не было вовсе. Утром сразу после зарядки и завтрака отправлялись в училище для отработки приёмов энергетических противоборств, после обеда выезжали на патрулирование улиц, а вечером я оставлял комнату в полное распоряжение соседа, сам сначала звонил Лизавете Наумовне из клуба, потом, нисколько не воодушевлённый услышанным, тащился в библиотеку или на тренировку по рукопашному бою.

Единственное — в город теперь наша троица выезжала подобно остальным на служебном вездеходе, да и роль наставника выполнял не лейтенант Зимник, а хмурый старшина Ревень. Василь из-за переживаний по этому поводу даже с лица спал.

— Леонида Варламовича включили в опергруппу по наркоторговцам, — со вздохом поведал он как-то. — Ему теперь не до нас.

Я только плечами пожал. Мне на хорошую характеристику со стороны лейтенанта рассчитывать в любом случае не приходилось, ну а Василь — наоборот, успел себя проявить, о нём в любом случае не забудут. Другое дело, что положительную оценку у нового наставника заработать будет ничуть не проще. Мне — так уж точно.

В воскресенье пришлось обойтись без посещения кинотеатра, вместо этого прямо с утра я поехал в клинику для душевнобольных, где и проторчал в гостях у Льва до полудня. Оттуда покатил на трамвае в центр города, сошёл на кольце у главного здания РИИФС. Сегодня потеплело и распогодилось, по случаю выходного дня развешенные на столбах репродукторы транслировали танцевальную музыку, спешили по своим делам студенты — кто замученный экзаменами, кто вызывающе беспечный. Прогуливались и барышни, зачастую очень даже прехорошенькие.

Я приехал к «Жар-Птице» за пятнадцать минут до назначенного времени и постоял у крыльца ресторана, поглядел по сторонам. Рассчитывал на появление Нины и одновременно опасался неприятного разговора — эмоции всего так и раздирали, ёжился вовсе не из-за прохладного ветерка.

Проявить инициативу самому?

Некоторое время я обдумывал эту мысль, потом вспомнил, каким взглядом наградила меня в прошлую встречу Маша, и решил положиться на волю случая. Пусть всё идёт, как идёт. Проявил малодушие? Наверное, да.

Или, быть может, не так уж Нина мне и дорога? Просто за неимением лучших вариантов в неё вцепился?

Мысль эта успокоения не принесла, наоборот — стало противно. Да ещё из припаркованного напротив ресторана чёрного седана с плавными линиями выпуклых крыльев и сверкавшими хромом подфарниками выбрался водитель, закурил и принялся сверлить меня столь пристальным взглядом, будто подозревал во всех смертных грехах.

Я вздохнул, поднялся на крыльцо, и на этот раз вахтёр распахнул передо мной дверь без малейшей заминки. И уверенное поведение сказалось, и одет в отличие от прошлого раза был куда солидней. Пусть костюм и не из самых дорогих, но по фигуре его подогнали на удивление неплохо; основной массе студентов ничем не уступаю.

Внутри, стоило только снять с головы кепку, рядом оказался метрдотель.

— Меня ожидает профессор Палинский, — заявил я, предвосхитив вопрос, чем мне могут помочь.

Уж не знаю, ожидал ли меня профессор или просто обедал, но в ресторане он находился совершено точно. Подросшая за последнее время чувствительность позволила уловить создаваемые им энергетические возмущения ещё с улицы.

Метрдотель с невозмутимым видом сказал:

— Следуйте, пожалуйста, за мной. — И направился в дальний конец зала.

Я и последовал, жалея, что не удосужился вычистить перед посещением ресторана обувь. Ладно хоть с глажкой брюк проблемы отпали сами собой — теперь для этого не приходилось даже утюг раскочегаривать, сам давлением оперировал.

Как и прежде, профессор Палинский занял стол у окна. Да и сам он нисколько не изменился, был всё такой же подтянутый и сухопарый. Волевое лицо отличалось излишней худобой, резко выпирали скулы, слегка запали глаза. И — энергетический фон. Не знаю, какую прорву мегаджоулей удерживал профессор в своём внутреннем потенциале, но я откровенно порадовался тому, что в моём собственном обычная сверхсила; будь та в противофазе — точно было коротнуло. И так мурашки по коже побежали.

Палинский уже пообедал, сидел, закинув ногу на ногу, и пил кофе. Он небрежным жестом указал на стул и сухо произнёс:

— Слушаю вас, молодой человек.

Угощать обедом меня сегодня определённо не собирались, и перчаток я снимать не стал. Сел, положил кепку на колени и сказал, аккуратно подбирая слова:

— Я хотел бы воспользоваться возможностью стать вольным слушателем, о которой мы говорили ранее.

Профессор глянул в ответ без всякой приязни и даже сурово.

— По нашей договорённости вы должны были поддерживать связь с товарищем, а в итоге этим пришлось заниматься моей студентке!

У меня от услышанного кровь к лицу прилила и скрючило пальцы, до того захотелось стиснуть их в кулаки. До инициации я бы и не подумал сдерживаться, бросил бы в лицо собеседнику обвинение в обмане и неумении держать слово им и всеми остальными дворянами. Сразу после инициации уже не решился бы оскорблять человека, способного одним жестом стереть в порошок, ограничился бы угрозой рассказать о столь недостойном поведении Льву. Неделю назад, пожалуй, опустился бы до торга, ведь на первоначальном этапе бывшему однокласснику будет непросто влиться в коллектив, и моё содействие точно окажется не лишним.

Ну а теперь я не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Недавняя беседа с господином старшим советником не прошла даром, и в голове сам собой возник вопрос: зачем тогда вообще понадобилась эта встреча? Отказать мне лично? Даже не смешно.

Я поднялся со стула и пожал плечами.

— В таком случае не смею вас больше задерживать.

— Сядьте, молодой человек!

Палинский не повысил голоса, даже интонации остались прежними, но мои ноги враз стали ватными, не опустился обратно — плюхнулся. Профессор выставил на край стола локти и сцепил пальцы, а сложенные указательные упёр в переносицу и глянул, будто через прицел; блеснули золотом запонки с чёрными числами «33».

— Ваше содействие понадобится для адаптации товарища в студенческой среде, — вымолвил Александр Петрович некоторое время спустя. — Могу я рассчитывать, что у вас найдётся на это время?

— Всенепременно, — сказал я. — Помогать Льву я собираюсь вне зависимости от исхода нашей беседы.

— Но в статусе вольного слушателя возможностей для этого у вас будет несравненно больше, — отметил Палинский, буквально сняв это высказывание у меня с языка.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный надвое листок и выложил его на стол. Затем поднялся на ноги и сухо произнёс:

— Всего доброго.

Гардеробщик помог профессору надеть пальто и протянул шляпу, а когда Палинский вышел на улицу, водитель предупредительно распахнул перед ним заднюю дверцу автомобиля. Лишь тогда я развернул листок. Это оказался бланк разрешения на посещение лекций, семинаров и практикумов в качестве вольного слушателя. Подписи, печати, пустое место для фамилии-имени-отчества.

Да! Выгорело!

Теперь оставалось лишь уповать на то, что у начальства нет никаких определённых планов на мой счёт, и комиссар Хлоб согласует обучение в институте, а не сошлёт после окончания курсов обратно на Кордон.

На пик румба по мощности я вышел шестнадцатого января, в понедельник. Случилось это во время занятий на тренажёрах в училище как-то совсем уж буднично, даже не заметил никаких особенных изменений. Как работал, так и работал. Ну выдал чуть больше обычного — сорок четыре и четыре киловатта, так что тут такого? Невелико достижение.

Но Савелий Никитич полагал иначе.

— Всё курсант, сворачивайся! — освободил он меня от работы на силовой установке за полчаса до окончания занятия. — Свободен!

— Как так? — удивился я.

— А чего впустую время тратить? Выше головы не прыгнешь — всё, упёрся в полоток.

— О-о-о! — озадаченно протянул я. — Так теперь можно будет без подстроек обойтись?

Савелий Никитич насмешливо фыркнул.

— Года два, пожалуй, продержишься, потом деградация способностей начнётся. Не забывай — до пика румба тебе ещё далеко, надо продолжительность резонанса тянуть, а это ой как непросто! Сейчас даже время тратить не будем, иди к выпускному поединку готовься.

Я невольно поморщился.

— Да чего там готовиться? Формальность же.

— Чего кривишься, балда? — напустился на меня инструктор. — Это у студентов всё в экзамены и оценки упирается, а вы — практики! Вам в боевых условиях нужно уметь знания и способности применять! Зачёты ты сдал паршиво, если ещё и вылетишь в первом круге, никто такую бестолочь к себе брать не захочет!

У меня под матрацем было припрятано разрешение на посещение института вольным слушателем, так что я не принял эти слова близко к сердцу, собрался и поднялся в буфет. В первый месяц обучения здешний контингент то и дело цеплял учащихся сторонних курсов и нередко доходило до драк, но к концу года ситуация изменилась самым решительным образом. Не знаю как остальных, а курсантов от комендатуры задевать теперь откровенно опасались. Даже книгочея Поповича.

— Привет, Миш, — поздоровался я, подсев за стол к сослуживцу.

Тот оторвался от пухлого пособия и растерянно заморгал.

— Всё уже?

— Нет, это меня только отпустили. В потолок по мощности упёрся.

— Поздравляю!

— Так себе достижение, — скривился я и спросил: — Тебе сколько секунд осталось набрать, чтобы на пик румба выйти?

Миша задумался.

— У меня сейчас минута двадцать — значит, шестнадцать секунд ещё.

— Круто! — вздохнул я. — А у меня предел — сорок шесть секунд. Из них уже тридцать две освоил.

— На девятом витке можно спокойно секунд десять в месяц прибавлять, — уверил меня Попович. — Сопротивляемость высокая, а прибавка потенциала не такая уж и значительная. Это на шестом витке нормой считается три года на пик выходить. У них иначе никак — просто организм не успевает к насыщенности энергией привыкнуть.

— Мне бы их проблемы! — фыркнул я, и тут задребезжал звонок.

Пришлось идти на практическое занятие по отработке удушающих приёмов. Душили мы не руками и не спарринг-партнёров, а задействовали сверхспособности и упражнялись на каучуковых болванках, и Савелий Никитич костерил всех почём зря и в особенности меня. Ну да — окольцевать цилиндр давлением со всех сторон и не передавить его посередине никак не получалось, вместо этого раз за разом проваливал задание из-за неравномерного приложения сил.

— Опять хребет сломал! — ворчал инструктор. — Ну что за бестолочь!

— Криворукий, он криворукий во всём, — привычно и от этого вдвойне несмешно пошутил Боря Остроух.

Я на него даже не взглянул, а вот утомлённый обществом курсантов Савелий Никитич дал выход раздражению и охарактеризовал достижения Бореньки в столь резких выражениях, что потом даже попросил прощения у барышень за несдержанность.

Дальше разбились на пары: один курсант сдавливал болванку, другой освобождал её, а при следующем подходе менялись ролями. Василь работал с Варей, моим напарником традиционно уже стал Матвей, который при штурме злосчастной квартиры отделался лёгкой контузией.

И вот уже в противоборствах я чувствовал себя куда уверенней, особенно когда приходилось защищаться. Свои способности к нейтрализации энергии я до поры до времени на занятиях не афишировал, но и так легко скидывал удушающие захваты, поскольку точно видел не только область воздействия, но и слабые места в обвивавшем болванку кольце сверхсилы. С нападением всё было не так здорово, поскольку условная смерть «жертвы» засчитывалась как поражение, и даже так Матвею удавалось перебарывать меня далеко не всегда.

— Скользкий ты какой-то, — заявил он под конец занятия. — Неравномерно давишь. В одном месте всё само расползается, а в другом — будто стальной пруток.

Я руками развёл.

— С фокусировкой беда.

— Работай над собой! — посоветовал громила, столь отчётливо скопировав при этом интонации Анатолия Аркадьевича, что не удержался от ухмылки и сам.

Мы одними из первых поднялись из подвала и в буфет заворачивать не стали, сразу вышли на улицу.

— Всерьёз собираешься у Феди реванш взять? — уже там спросил меня Матвей.

Я кивнул.

— Ага. — И надел пилотку.

— Думаешь, хорошая идея? Шансы не в твою пользу.

— Идея отличная просто, — усмехнулся я и прищёлкнул пальцами. — К слову, о шансах! Поставишь на меня пятёрку?

Матвей озадаченно посмотрел на протянутую банкноту, затем взял её и спросил:

— А чего Василя не попросишь?

— Деньги на ветер. Ставку у него возьмут, выигрыш не заплатят, этим всё и закончится. Он на хорошее назначение рассчитывает — не станет скандалить, чтобы репутацию не подмочить.

Матвей расплылся в широченной улыбке и сунул синенькую банкноту в карман.

— У меня не зажмут! Не сомневайся даже!

— Потому и попросил.

Тут на крыльцо вышел Федя Маленский, оглядел разбившихся на кучки курсантов, вновь распахнул дверь и рявкнул во всю глотку:

— Пошевеливайтесь там!

Я озадаченно оглянулся и уточнил:

— Чего-то Барчук нервный стал. Не находишь?

— У приятеля своего на этот счёт поинтересуйся, мне эта крысиная возня до одного места, — заявил Матвей, не став вдаваться в детали.

Возможность переговорить с Василем выпала уже только после обеда. С отправкой на патрулирование случилась какая-то накладка, в ожидании транспорта мы стояли под мокрым снегом у пропускного пункта, тогда-то я и справился у соседа по комнате насчёт дурного настроения Маленского.

Василь вздохнул.

— Баллы, Петя. Всё дело в баллах, — заявил он и пояснил: — По зачётам максимальное количество баллов сразу семеро набрали, а направлений на курсы младшего начальствующего состава выделено только три. Насколько знаю, Нигилиста на факультет теоретических изысканий зачислят, но всё равно два человека на место — это до фига.

Варя немедленно чмокнула Василя в щёку и заявила:

— Ты у меня самый лучший. Я верю, у тебя всё получится!

Но того моральная поддержка подруги особо не воодушевила.

— Дополнительные баллы за рукопашный бой и подавление сверхспособностей у всех примерно равны, разве что я с «псами» в отстающих пока, но это не критично. В общем, вариантов два: либо на итоговом поединке отличиться, либо на протекцию рассчитывать. За Барчука старшина просить будет, за «псов» тоже найдётся кому словечко замолвить. Бондарь у взводного на хорошем счету, о Машке ты в курсе. Один я не пришей кобыле хвост. Такие дела.

Я хлопнул товарища по плечу и напомнил:

— Зато ты при задержании наркоторговца отличился!

— Кто ж теперь об этом вспомнит! — горестно вздохнул Василь.

И на этот раз Варя его утешать не стала и ревниво спросила:

— А что там с этой фифой Медник?

Объясняться с подругой Василю не пришлось — подъехали патрульные вездеходы, и закреплённый за нами старшина Ревень объявил:

— Сегодня будете отрабатывать пешее патрулирование!

Таскаться по улицам под мокрым снегом представлялось мне идеей не из лучших, да ещё когда началось распределение, Дарья принялась, невнятно лепеча что-то маловразумительное о личных причинах, упрашивать старшину не ставить её со мной в пару. Была она дивчиной, на мой взгляд, слишком уж коренастой и крепко сбитой, но такое вот отношение изрядно покоробило.

— Не принимай на свой счёт, — шепнул Василь, знавший всё и обо всех, — она с Борей шашни крутит.

— Ну и дура, — коротко выдал я, как-то очень уж сильно задетый подобной реакцией за живое. Вроде бы плюнуть и растереть, ан нет — обидно.

Старшина начал было настаивать на своём, потом махнул рукой и отрядил ко мне вторым номером Марину Дичок. Та выкобениваться не стала и сразу сделала ручкой Антону и Михею, в компании которых выезжала в город до того.

— Всё что ни делается, делается к лучшему, — шепнул Василь и, посмеиваясь, отошёл к Варе.

Ну да — стройная и длинноногая Марина смотрелась чуть упрощённой копией Маши Медник. Та была красоткой, каких поискать, эта — просто симпатичная девчонка, но тоже ничего. Уж всяко привлекательней Дашки.

— Привет! — улыбнулась мне она.

Я распахнул перед девушкой заднюю дверцу нашего вездехода, ну и поехали.

Будний вечер, сумерки, мокрый снег — на улице почти никого, все разбрелись по кафе, кинотеатрам и танцевальным клубам, а то и вовсе не пожелали выходить в столь мерзкую погоду из дома. Редко-редко попадался на глаза автотранспорт да тянули коляски с нахохлившимися извозчиками понурые лошадки, а немногочисленные прохожие отнюдь не были расположены к нарушению общественного порядка. Но — ходим, изображаем бдительность.

Мне-то в кожаном плаще ещё нормально, да и алхимическая печь окончательно продрогнуть не давала, а вот у Маринки зуб на зуб не попадал, носом она шмыгала уже просто беспрестанно, а шинель с пилоткой просто заледенели. Впрочем, моя пилотка — тоже.

Изредка из темноты выныривал старшина Ревень, проводил стремительный блиц-опрос, что-то подсказывал и вновь уходил. Судя по состоянию его шинели, Василю и Варе он уделял примерно столько же внимания, а всё остальное время либо сидел в машине, либо грелся в одном из окрестных кафе.

Сегодня нам выпало патрулировать бульвар Февраля, но не престижную его часть вблизи привокзальной площади, а далеко не столь фешенебельный противоположный конец. Мы вышагивали там от перекрёстка до перекрёстка, а затем обратно и с напарницей почти не разговаривали: не о чем было, да и продрогли оба.

На фасаде одного из домов были смонтированы часы, проходя мимо, я всякий раз поглядывал на них, а в начале седьмого потянул Марину в давно уже примеченное кафе, благо старшина должен был появиться ещё не скоро.

— Идём, погреемся!

— А не влетит?

— Мы быстро.

— Ну не знаю… — засомневалась Марина, тогда я взял её под локоток и подвёл к витрине.

— Погляди, вон та парочка не кажется тебе подозрительной?

На стекло налип мокрый снег и стекали капли, что именно происходит внутри было толком не разглядеть, но барышня уверенно кивнула.

— Кажется! — А когда мы зашли внутрь, она огляделась и хихикнула: — Нет, показалось.

Марина повесила шинель на вешалку поближе к батарее, а когда я принёс два стакана чая, расстроенно протянула:

— А пироженку?

Я указал на витрину с десертами.

— Выбирай!

— А ты?

Я бы с превеликим удовольствием взял рюмку коньяка или бренди, но побоялся нарваться на неприятности и покачал головой.

— Не хочу торопиться.

За трубочку с заварным кремом, как и за чай заплатил сам, что было воспринято Мариной как должное, а потом я предупредил:

— Минуту.

Дошёл до висевшего у дверей уборной телефонного аппарата, опустил в прорезь монету, набрал по памяти номер горбольницы и облокотился на стену так, чтобы контролировать всё помещение, а заодно и входную дверь.

— Здравствуй, Петя! — отозвалась на том конце провода Лизавета Наумовна. — Будешь свободен завтра в восемь?

— Буду! — радостно отозвался я. — Спасибо!

— Пока не за что. Только не опаздывай.

Распахнулась входная дверь, вошли два молодых человека, синхронно стряхнули со шляп редкие снежинки, огляделись. Я сделал вид, будто полностью увлечён разговором, хотя в трубке уже шли гудки отбоя. Просто сразу приметил сухую одежду, что в столь паскудную погоду однозначно свидетельствовало о наличии транспорта. А если эта парочка сюда на извозчике прикатила — зачем бы им это? Не похожи они на завсегдатаев заштатного кафе. Слишком лощёные. И оба — операторы.

Молодые люди огляделись и целеустремлённо двинулись к нашему столику — точнее, к столику, за которым уплетала пирожное Марина. Один без спроса плюхнулся напротив, другой упёрся руками в столешницу, навис над девушкой и заявил:

— Негоже такой красотке одной скучать! Поедемте кататься!

— Ах! — деланно вздохнула Марина. — Мне маменька наказывала с незнакомцами не общаться. Предъявите для начала документики, господа хорошие!

В мою сторону она даже не взглянула, а когда нахал наклонился ещё сильнее, намереваясь положить руку ей на плечо, небрежно ухватила его за галстук и потянула на себя. Ухватила — небрежно, потянула так, что парень едва равновесия не потерял и враз позабыл о приставаниях.

Его выглядевший на пару лет старше приятель начал приподниматься, но я вмиг оказался рядом, надавил ладонью на плечо и усадил обратно, попутно вжав палец в болевую точку у основания шеи и волевым усилием заблокировав энергетический канал. Со вторым проделал ровно то же самое, только его ухватил за руку. Дёрнется — точно не удержу, но не так-то просто дёрнуться, когда галстук в удавку превратился и уже физиономия багроветь начинает.

— Отпусти! — глухо попросил молодой человек, ещё сильнее подавшись вперёд. — Отпусти, люди смотрят!

Крепкий малый на стуле явственно напрягся, и пришлось усилить хватку. Мелькнула мысль, что вместо блокировки способностей стоило достать пистолет, но драки не случилось.

— А как же знакомиться? — захлопала ресницами Марина, а потом ловко запустила свободную руку за пазуху раскорячившегося молодого человека, выудила из внутреннего кармана пиджака и кинула на стол бумажник, потом достала знакомую красную книжицу с тиснённой схемой атома и надписью: «ОНКОР». — Петь, глянь! Как думаешь, фальшивое?

— Галстук отпусти! — потребовал обладатель служебного удостоверения отдельного научного корпуса. — Да не тяни ты! Помнёшь, дура!

Марина упрямиться не стала, а вот я говорливому коллеге высвободиться не позволил и усадил его на стул рядом с молчаливым крепышом.

— Идиотизм! — проворчал молодой человек и принялся возиться с перетянутым узлом галстука, не предпринимая никаких попыток освободиться.

— И что теперь делать? — спросила Марина, раскрыв удостоверение и показав его мне.

В том значилось звание «кандидат» и место службы «контрольно-ревизионный дивизион», поэтому я и решил:

— Старшину вызывай.

Тут крепыш как-то небрежно повёл плечом и не сбросил даже мою хватку, а избавился от неё походя, будто бы не приложив для этого ровным счётом никаких усилий, после чего развернулся на стуле и поднял руку, как если бы подзывал официанта. Но пожаловал не официант, коих тут сроду не было, с улицы зашёл старшина Ревень.

— Отбой! — коротко скомандовал он и уселся за последний свободный стул. — Что, Линь, опять чаи распиваешь?

— Грабли убери!

Кандидат нервным движением скинул мою руку и забрал со стола удостоверение с бумажником, после чего поднялся со стула. Крепыш тоже задерживаться не стал, а когда наши коллеги покинули кафе, старшина повторил свой вопрос, обратившись на этот раз ещё и к Марине:

— Чай пьёте, значит?

Девушка спокойно выдержала тяжёлый взгляд и заявила:

— Я в уборную зашла. Или нужно было в подворотне нужду справлять?

— Сходила?

— Сходила и ещё пойду.

Марина допила чай и отправилась в дамскую комнату, а старшина уставился на меня.

— Опять за старое? — Он принюхался к чаю, не уловил запаха алкоголя и передвинул стакан мне. — У вас две минуты.

Тон не сулил ничего хорошего, и я решил, что надеяться на нормальную характеристику теперь точно не приходится, но всё же спросил:

— А что это за проверка была?

— Проверка и проверка, — проворчал старшина Ревень и покинул кафе.

Мы тоже задерживаться не стали: пока Марина одевалась, я в несколько глотков допил только-только начавший остывать чай и повёл напарницу на выход. Немногочисленные посетители глазели нам вслед с нескрываемым любопытством.

Вечером только и разговоров было, что об устроенной контрольно-ревизионным дивизионом проверке.

— Умение реагировать на внештатные ситуации оценивали, — авторитетно заявил Василь на ужине. — Провоцировали и смотрели, как действовать станем.

— Меня этот гад по заднице хлопнул! — пожаловалась Варя. — Если б Василь вмешаться не успел, точно бы его дубинкой шмякнула!

Мой товарищ самодовольно ухмыльнулся.

— Мы их чисто скрутили, а слышал, что Боренька учинил?

— Что он опять?

— Который помладше ещё и Дашку облапил, так Боря ему нос сломал. Хотел даже дубинкой добавить, но второй его самого уложил.

Я только головой покачал.

— Идиот!

— Его можно понять! — возразила Варя. — Он за девушку вступился!

— Понять — можно, оправдать — нет, — с отстранённым безразличием произнёс Василь. — Скорее всего, его вообще в комендатуре не оставят. С людьми работать — не его.

— А что — его? — спросила раскрасневшаяся от возмущения Варя, которую шлепок по заднице, такое впечатление, задел куда сильнее, нежели она старалась показать.

Василь пожал плечами.

— Отправят туда, где всё общение к выкрику «Стой! Стрелять буду!» сводится, — заявил он и сменил тему разговора: — А Маринка удивила. Помнишь, как она дрожала, когда в машину шаровая молния прилетела? А тут — на тебе!

Ну вот, наверное, не надо было ему на этом внимание акцентировать. Варя окончательно разобиделась, даже с ужина одна ушла.

Ох уж мне эти отношения…

Во вторник отрабатывали гравитационное воздействие в поединках и методы противодействия оному. С первым я справлялся куда лучше, нежели с оперированием давлением, поскольку тут огрехи в направлении приложения сил не играли такой существенной роли и не приводили к условной гибели жертвы. А вот с гашением такого рода аномалий неплохо обстояли дела разве что у Бондаря и Поповича: первый мог передавить любого из курсантов за счёт превосходства в мощности, второй использовал какие-то хитрые техники, которыми наотрез отказался поделиться со мной даже за двойное вознаграждение.

— Только после поединка! — заявил он, так и стоял на своём.

Небо с утра прояснилось и заметно подморозило, на улице был гололёд. Ещё и ветер задувал нещадно. Все скользили как коровы на льду, за время патрулирования приходилось оказывать первую помощь пострадавшим при падении куда чаще, нежели проверять документы.

— Хоть какая-то польза от нас! — со смехом заявила Марина, в пару с которой меня поставили и на этот раз.

Я кивнул и купил нам два пирожка с картошкой и два с капустой и яйцом — горячих и аппетитных. Смолотили их в два счёта, а после я принялся оттирать жирные пальцы газетным листом, в которое завернули угощение, и обратил внимание на объявление о найме на работу. И вновь требовались вахтёры, и вновь оклад предлагали более чем просто хороший. Имейся у меня в своё время возможность выбирать — мог бы и ухватиться за такую возможность. Почему нет?

Сегодня старшина в машине не отсиживался, ходил то с нами, то с Василем и Варей, критиковал и давал советы, контролировал. Хотелось бы мне сказать, что дежурство завершилось без происшествий — на самом деле, так оно и было, — но вот уже в самом конце я углядел Нину, шагавшую по бульвару с незнакомым молодым человеком. Они держались за руки и весело смеялись, у меня от этого зрелища внутри так всё и перевернулось.

Накатила иррациональная злость, захотелось остановит парочку для проверки документов и спровоцировать драку, ладно хоть ещё мимолётное наваждение отпустило прежде, чем успел натворить глупостей.

Вот что мне этот незнакомый тип сделал? Девушку отбил? Так нет, не отбил. Я сам всё испортил. А даже если б и отбил — один чёрт, после драки кулаками не машут.

Глупо! Как же это всё глупо!

— Ты чего напрягся? — удивилась Марина.

— Устал, — отбрехался я, хоть внутри всё так и кипело.

Когда пришло время возвращаться в расположение, я предъявил старшине медицинское направление и отправился в больницу. Приехал заранее, ещё и поужинать в столовой успел, благо пускали туда не только персонал. Не могу сказать, будто так уж проголодался, просто требовалось себя чем-то занять. Как-то очень уж нервничал, а с чего, почему — так сразу и не сообразить. Да и не стал самокопанием заниматься. Пустое это.

В итоге на этаж поднялся без пяти минут восемь и к своему немалому удивлению и откровенному разочарованию обнаружил перед кабинетом очередь из двух юношей и девушки, выглядевших бледно — не сказать замученно. Ладно хоть ещё приём вело сразу несколько специалистов, и эта троица явилась не на консультацию к врачу, а на аппаратное лечение.

Ровно в восемь Лизавета Наумовна выглянула в коридор и велела проходить в процедурную.

— Готовься, я сейчас, — предупредила она.

Я разделся, поёжился из-за очень уж свежего воздуха и улёгся на кушетку, прикрывшись простынкой. Почти сразу подошла Лизавета Наумовна, раскрыла чемоданчик с набором игл, отмерила порцию бурого порошка, добавила воды и начала размешивать комковатую кашицу. Дальше она велела сесть и нанесла получившуюся однородную субстанцию мне на правую ключицу и верхнюю часть лопатки. По консистенции эта гадость напомнила грязь из ванны в процедурной и оказалась столь же липкой, только ещё и ощутимо разогрела кожу, будто в неё добавили горчичный порошок.

По щелчку секундомера я начал тянуть в себя сверхсилу, после следующего — стравливать, и так три подхода подряд. Под конец кожа просто горела огнём, на ней даже появились весьма походившие на ожоги линии и пятна. И хоть понемногу жжение пошло на убыль, окончательно оно не утихло, ещё и плечо начало дёргать тиком.

— Вы же и без того энергетические потоки видите, — сказал я после того, как вновь улёгся на кушетку. — Зачем такие сложности?

— Я их не вижу, Петя. И ты их не видишь. Это лишь иллюзия в наших головах. А подобные средства дают возможность визуализировать картинку и привязать одно к другому. Происходит совмещение систем координат иллюзорных с реальными. Понимаешь?

— Ага, — коротко выдохнул я и стиснул зубы, когда в кожу воткнулась первая игла; в кожу — и куда-то много дальше, прямиком в энергетический узел.

Следующий укол оказался ничуть не менее болезненным, на третьем меня и вовсе скрючило. Такого даже на самых ранних сеансах иглотерапии не было, тут не мычать и зубами скрипеть, а в голосину орать впору!

От Лизаветы Наумовны это обстоятельство не укрылось, она повременила с очередной иголкой и потребовала объяснений:

— Да что с тобой такое сегодня, Петя? Один сплошной комок нервов!

Я вовсе не думал, будто дело именно во мне, но неожиданно для себя самого заявил:

— Меня девушка бросила.

— Тоже мне проблема! — фыркнула Лизавета Наумовна. — Помиритесь!

— Она меня тридцать первого декабря бросила.

— Ну, это всё меняет!

Насмешливый тон ужалил почище иглы, после этого укола последней я особо даже не почувствовал. Так и продолжил пальцами край кушетки стискивать, но уже больше по привычке.

— Сегодня её с другим видел.

— И?

Я пояснил, и как-то незаметно Лизавета Наумовна вытянула из меня все подробности случившегося, а потом вздохнула:

— Балбес ты, Петя. Как есть балбес.

— Потому что о службе в корпусе не рассказал?

— Потому что за эти три недели помириться не попытался. Так сложно поговорить с ней было?

Я только вздохнул.

— Или она тебе не так уж и нравилась, просто на безрыбье и рак рыба? — спросила вдруг Лизавета Наумовна, ни на мгновенье не переставая орудовать иглами, которые служили ей не столько инструментами воздействия, сколько направляющими для точечных уколов сверхсилой.

С ответом я торопиться не стал. Инга мне тоже нравилось, а как вышло? Две недели её не видел и всё — перегорел. Насчёт же чувств к Нине уверенности было и того меньше. Там я просто с ума сходил, а тут… Всё просто само собой сложилось, наверное. Сначала сложилось, потом развалилось.

Может, так и надо? Может, отпустить ситуацию и перестать страдать ерундой?

— Не знаю, — сказал я в итоге.

— Мужчины! — фыркнула Лизавета Наумовна, как-то на редкость неудачно повернула иглу и сразу сдвинула следующую; внутри будто узлом стянуло что-то. Краски померкли, в глазах засверкало, звуки смолкли и мир заполонила ватная тишина, а потом…

Потом я очнулся из-за поднесённой к носу ватки, смоченной в нашатыре.

— Уф…

— Полежи, полежи, — придержала меня Лизавета Наумовна, осторожно извлекла одну за другой все иглы и убрала их на поднос из нержавеющей стали, затем вытянула перед собой правую руку, полюбовалась на дрожащие пальцы и вздохнула. — Пожалуй, Петя, дело всё же не только в тебе…

После обморока я толком не соображал, мотнул головой и заявил:

— Да вообще не во мне дело! Я даже прощения попросил!

Лизавета Наумовна рассмеялась.

— Я не об этом! Вымоталась за день, сил никаких нет. Руки ходуном ходят. На сегодня закончим, пожалуй.

Я испытал разочарование, и одновременно мне стало совестно.

— Уже девять, а вы со мной возитесь.

— Должен будешь, — отмахнулась Лизавета Наумовна, поднялась и отошла к двери. — Я бы продолжила, пожалуй, но в таком состоянии ничего не стоит ошибиться. Приходи-ка ты в воскресенье часикам к двенадцати. У меня будет утренний приём, после с тобой закончу.

— Как скажете, — ответил я не слишком уверенно, и собеседница причину замечания расценила совершенно правильно.

— Будет тебе заключение, — пообещала она. — Только приходи обязательно.

— Конечно-конечно! — обрадовался я, а оставшись в процедурной один, кое-как оттёр с плеча остатки подсохшей грязи, оделся и вышел в кабинет. Помещение с аппаратами уже пустовало, а в замочную скважину входной двери изнутри был вставлен ключ. Кроме нас — никого.

Лизавета Наумовна разлила по стаканам чай, и я не сдержал удивления:

— Вы домой не идёте ещё?

Та похлопала рукой по стопке медицинских карт, на обложке верхней из которых был нарисован жёлтый кружок.

— Посмотрю, что там у золотых румбов неотложного и пойду. А ты садись чай пить. А то ещё в обморок хлопнешься! Сразу и заключение заберёшь.

Я и в самом деле чувствовал себя не лучшим образом, подташнивало и кружилась голова, поэтому осторожно опустился на стул и сделал глоток горячего сладкого напитка.

— Золотые румбы! И что с ними носятся все только? Нет, они изначально самые мощные — это понятно. Но ведь на пик шестого витка можно вывести любого оператора, который на нём инициацию прошёл!

— Не всё так просто, Петя, — возразила Лизавета Наумовна, не отрываясь от заполнения изготовленного типографским способом бланка. — Вспомни формулу расчёта мощности. Что там в знаменателе?

Я напряг память, потом сказал:

— Модуль разности между номером витка и расстоянием от эпицентра до середины витка.

— И чему равен этот показатель для шестого витка?

Странный вопрос в тупик не поставил, необходимые расчёты провёл в уме.

— Ноль целых пять десятых.

— Правильно, — улыбнулась Лизавета Наумовна, — но в таблицах мощности данное значение устанавливается равным единице. По факту идёт двухкратное занижение входящего потока. Знаешь почему? Я тебе скажу — человек не приспособлен к оперированию такими потоками сверхсилы без весьма и весьма серьёзной подготовки. У тех, кого выводят на пик витка искусственно, банально истощаются ресурсы организма. Но если оператор прошёл инициацию в золотом румбе, его потолок ровно в два раза выше.

— Ого! — охнул я. — Завидую! И не сказать, что белой завистью!

— Все им завидуют, хоть это и глупо.

Я допил чай и спросил:

— А вы на второй разряд сдали уже?

Лизавета Наумовна качнула головой.

— Предзащита в понедельник. Думала, получится хотя бы в воскресенье выспаться, но покой нам только снится. — Она закончила писать и потребовала: — Ну-ка, набери потенциал!

Врач выглядела вымотанной, а под глазами залегли глубокие тени, но я это обстоятельство благоразумно комментировать не стал, втянул в себя четыре сотни килоджоулей и на вопрос о жжении ответил отрицательно. Никого дискомфорта больше не было и в помине.

— Ну и отлично! — успокоилась Лизавета Наумовна и передвинула мне заполненный бланк. — Только не подклеивай в учётную книжку. Предъяви в комендатуре, а после отнеси в институт, я заодно индивидуальную программу выхода на пик витка расписала, без неё с тобой никто работать не возьмётся. И помни — жду в воскресенье!

— Может, вас проводить? — предложил я, убирая его во внутренний карман. — Поздно уже!

— Топай отсюда, провожальщик!

Ну, я и пошёл.

Всю первую половину следующего дня впустую проторчал в училище. Курсанты сдавали технику активного поиска операторов, а мне по этой дисциплине заранее поставили зачёт, вот и скучал в уголочке, да ёжился из-за то и дело долетавших судорог энергетических помех. Даже голова под конец разболелась.

После возвращения из училища улучил момент и заскочил к Георгию Ивановичу. Тот оказался на месте, я постучал по косяку приоткрытой двери, получил разрешение войти и выложил на стол допуск на посещение института в качестве вольного слушателя. Капитан Городец озадаченно хмыкнул и заявил:

— Палинский просто так палец о палец не ударит. Чем ты его заинтересовал?

Я подтянул к себе стул для посетителей, уселся на него и рассказал о Льве и моём обещании за ним приглядеть. Георгий Иванович недовольно поморщился.

— Смотри — заиграешься, смежники голову оторвут. Но раз они согласовали, бог с тобой… — Капитан пригладил жёсткие усы, раскрутил перьевую ручку и поставил внизу листа затейливую подпись. — Всё, теперь падай в ноги комиссару. Разрешит — пойдёшь учиться. Нет — значит, нет. Только сначала медицинское заключение получи.

— Уже.

— Так чего тогда сидишь? Комиссар любит всё хорошенько обдумать. Двигай!

Я поднялся со стула, отошёл к двери и спросил:

— А что за смежники?

Капитан Городец вздохнул.

— Товарища твоего, как понимаю, аналитический дивизион опекает. Такие уникумы по их профилю.

— Аналитический дивизион — это…

— Как контрольно-ревизионный, только наоборот. Понятно?

— Понятно, что ничего непонятно.

— На будущее, Петя, не сочти за труд — изучи структуру корпуса. Лишним точно не будет, — распорядился Георгий Иванович, тут же встрепенулся и хитро прищурился. — Да, кстати! Тебе не кажется, что ставки против тебя принимают с оскорбительно низким коэффициентом?

— Знаете уже, да?

— Работа такая. Ну так что — прикрыть лавочку?

— Вообще, я подзаработать собирался. Если можно.

Капитан Городец хохотнул и указал на дверь.

— Иди.

Испытывать терпение хозяина кабинета я не стал и поднялся на третий этаж, а там заколебался, не решаясь заглянуть в приёмную комиссара. Просто помнил, как он глядел в нашу последнюю встречу — пристально и холодно, словно через прицел, вот и медлил, вот и собирался с духом. Как бы мне эта инициатива боком не вышла.

Но деваться было некуда, постучал, приоткрыл дверь.

— Здравствуйте! — натянуто улыбнулся секретарше в строгом шерстяном платье. — Мне бы к господину комиссару…

Та посмотрела, будто мерку сняла, и уточнила:

— По какому вопросу?

Я подошёл к столу и выложил разрешение на посещение института.

— Вот.

Тётенька быстро проглядела лист и уточнила:

— Вас Георгий Иванович курирует?

— Можно и так сказать, — без всякой уверенности ответил я.

— Ждите, — сказала секретарша и скрылась в кабинете, а минуту спустя вернулась в приёмную и пригласила меня пройти внутрь.

Я сдёрнул с головы пилотку и попытался пригладить волосы ладонью, но сразу плюнул на это и переступил через порог. Комиссар Хлоб, всё такой же лысый, сухопарый и загорелый, сидел за рабочим столом и внимательно изучал переданный секретаршей документ.

— Ну, Линь! — усмехнулся он. — Вот удивил, так удивил. Значит, учиться хочешь?

— Так точно, господин комиссар!

— А работать, получается, не хочешь?

Я сглотнул и отрицательно помотал головой.

— Никак нет! Мне бы на пик витка выйти и теорию оперирования сверхэнергией подтянуть.

Хозяин кабинета прищурился и спросил:

— Какой румб?

— Тридцать второй, господин комиссар.

— О, как! Организм-то выдюжит?

— На этот счёт заключение имеется, — сообщил я и передал собеседнику заполненный Лизаветой Наумовной бланк.

Тот изучил его и хмыкнул.

— Предусмотрительный какой! — Затем кинул бумаги на стол и прихлопнул их ладонью. — Ладно, курсант, рассмотрю твоё обращение. Свободен.

Я развернулся и едва ли не строевым шагом, которому нас никто толком и не учил, вышел в приёмную. Там на прощание улыбнулся секретарше, а уже в коридоре с шумом перевёл дух и вытер со лба испарину. За этот трёхминутный разговор натуральным образом взмок. Надеюсь, все эти треволнения не напрасны и дело выгорит. Очень-очень надеюсь.

Увы, вызова к комиссару не последовало ни на следующий день, ни в пятницу. Всё шло своим чередом, разве что из-за медотвода не пришлось сдавать зачёты по ментальному противодействию и прямой связи. Ну а после обеда мы традиционно уже выезжали на патрулирование. Раз скатались на окраину, где пришлось вязать подвыпившую компанию бузотёров из энергетического училища — едва справились вчетвером, даже старшине вмешаться пришлось. В другой день слонялись по центру города. Там обошлось без приключений, а все конфликтные ситуации легко и непринуждённо разрешала Маринка. Кому-то строила глазки, кого-то стыдила, а некоторых и вовсе забалтывала до состояния близкого к полуобморочному. И вроде не писанная красавица, а получала приглашение сходить в кино или на танцы с завидной регулярностью.

— Ну ты вообще, — только и покачал я головой. — Любого переспоришь!

— О, брось! — легкомысленно отмахнулась напарница. — Просто несу всякую околесицу. Главное, ты в случае чего меня поддержишь.

— Само собой! — заявил я, но не пришлось: дежурство прошло на удивление спокойно.

Варя с моей напарницей тоже поладила и даже пригласила её на вечерние посиделки по случаю полученной из дома посылки с соленьями, вареньем и прочими заготовками. Жаль, почти сразу пришлось бежать на тренировку по рукопашному бою, а когда вернулся, девчонки уже разошлись. Оно и понятно: на завтра был намечен выпускной поединок.

Быть может, комиссар ждёт именно его?

С этой мыслью я и уснул.

Встали, умылись, побрились, почистили зубы, побежали на построение, оттуда на зарядку и в столовую. Думал, приступим к делу прямо с утра, но нет — в который уже раз начали под присмотром Савелия Никитича отрабатывать приёмы энергетического противостояния. В перерывах Митя Жёлудь шнырял среди курсантов и собирал последние ставки. Получил он деньги и от Матвея Пахоты.

— На Линя? — присвистнул живчик. — Серьёзно? Ну дела!

Боря Остроух, который напоказ обнимал Дашу, скривил в ухмылке толстые губы и заявил во всеуслышанье:

— А сам-то он на себя, смотрю не ставит!

Момент был самый подходящим, я подошёл к Мите и достал пятёрку.

— Один к десяти, значит?

Тот ответил щербатой улыбкой.

— Ага! — подтвердил, выдернул у меня из пальцев банкноту и потряс ей в воздухе. — Лёгкие деньги!

Я похлопал его по плечу и тихонько пообещал:

— Попробуешь выигрыш зажать, шею сверну.

Уверен — попробует и так, ничего предупреждение не изменит, но не смог отказать себе в удовольствии испортить гадёнышу настроение. Пустое! Тому мои слова что слону дробина.

— Выиграй сначала! — отмахнулся Митя и отправился агитировать курсантов активней делать ставки.

К обеду площадку для поединка засыпали свежим песком, привезли полевую кухню, поставили палатку с выпечкой и пирожками, начали греть над костерками котлы с чаем.

— Это чего ещё? — удивился я. — Для нас, что ли?

— Сам ничего не понимаю, — развёл руками Василь. — Ерунда какая-то.

Ситуация разъяснилась, когда начали собираться зрители. Помимо старослужащих наблюдать за ходом поединков прибыли солидные господа в дорогих пальто и каракулевых шапках — для них установили наскоро сбитые трибуны. Там же разместились офицеры пограничного и жандармского корпусов.

— Я всё узнал! — шепнул мне Василь. — Типы в штатском — преподаватели с военной кафедры, а с погранцами и транспортниками корпус давно сотрудничает. Туда если переводиться, автоматом чин выше присваивают.

Немного позже прикатили две кареты скорой помощи, и начала собираться публика попроще: аспиранты и студенты РИИФС. Подозреваю, всё с той же военной кафедры — на глаза попалось немало знакомых из числа тех, с кем встречал Новый год и позднее пересекался в клубе. Пришёл и Карл; меня он не заметил, а я привлекать к себе внимание повременил.

Как-то даже не по себе сделалось, поединок враз перестал пустой формальностью казаться. Даже в своих силах усомнился. Накатила неуверенность, и дабы её обуздать, принялся прокручивать в голове связку, заготовленную на бой с Федей. Ему в финал пробиться надо, не станет силы попусту растрачивать — на этом и подловлю.

За всё разом поквитаюсь. Вообще за всё!

Когда в сопровождении старших офицеров корпуса подошли комиссар Хлоб и командовавший комендатурой майор Омуль, нас построили для инструктажа.

— Условия поединка максимально приближены к боевым! — заявил Савелий Никитич. — Действуйте в полную силу и покажите всё, на что способны! О ранениях не беспокойтесь, от дистанционного энергетического воздействия вас будут прикрывать операторы, которые погасят весь проникающий урон. За критические повреждения будут начисляться очки. Общий лимит на человека установлен в десять мегаджоулей. По исчерпании оного автоматически засчитывается поражение. Также поражением будет считаться выход за пределы площадки.

— Жеребьёвка состоится через пять минут! — объявил взводный. — Маленский, Линь, подойдите. Остальным — разойтись!

Ну, подошли. Оба в синих комбинезонах и с непокрытыми головами. Маленский был выше, но это почти не бросалось в глаза из-за его сутулости.

— Насколько мне известно, курсант Линь изъявил желание взять реванш, — сказал Вяз и уточнил: — Было дело, курсант?

Я немало поразился тому, под каким соусом Максим Бондарь преподнёс ситуацию командиру, но в отказ не пошёл, подтвердил:

— Так точно, господин лейтенант!

— Не передумал?

— Никак нет, господин лейтенант!

Тогда взводный обратил своё внимание на Маленского.

— Согласен или предпочтёшь выбрать соперника с помощью жребия?

Барчук тоже колебаться не стал.

— Согласен, господин лейтенант.

— Свободны!

Федя Маленский на меня даже не взглянул, развернулся и ушёл. Я глянул ему вслед и едва удержался, чтобы не сплюнуть. Подошёл хмурый Василь, спросил:

— Договорились?

Я кивнул. Думал, товарищ посетует на мою глупость, но тот лишь махнул рукой.

— Да без разницы! — заявил он. — Десять мегаджоулей, Петя! Запас прочности — десять мегаджоулей! Мы столько даже в резонансе не выдадим, а они — запросто!

Мы — это операторы девятого витка, они — восьмого. Всё так, всё верно.

Но я только хмыкнул.

— А чего ты хотел? Это как в жизни, почти все сильнее нас. И сам посмотри — вон какая публика собралась. Надо зрелищность обеспечить.

Василь лишь матерно выругался в ответ, перехватил укоризненный взгляд Вари и похлопал себя по губам.

— Молчу-молчу!

Подошла Марина, пожаловалась:

— Всю трясёт, хоть бы уже скорее начинали.

— Да ты что? — удивился я. — Ты же того хлыща чуть галстуком не придушила, а тут — поединок какой-то!

— Так я со страху его! — протянула барышня.

— Вот и действуй в том же духе, — с улыбкой посоветовал Василь и пихнул меня в бок. — Ты только глянь! Во Митя даёт, совсем страх потерял!

Я оглянулся и увидел, что наш пронырливый сослуживец уже вовсю агитирует делать ставки студентов.

Прозвучала команда строиться и начали проводить жеребьёвку, на этот раз уже не делая различий между мальчиками и девочками, — все участвовали на общих основаниях. И тут Василю улыбнулась удача: ему в противники досталась Дарья. А та, пусть и прошла подобно большинству наших сослуживцев инициацию на восьмом витке, в учебных поединках отнюдь не блистала.

Боря Остроух не преминул подойти и угрожающе произнести:

— Ты, Короста, давай на Дашу не дави! — Он поднял кулак. — Чуешь, чем пахнет?

Василь подступил к нему вплотную и выдал:

— Катись-ка ты к чёртовой бабушке, толстозадый!

Прежде мой сосед столь откровенно на конфликт никогда не нарывался, и агрессивный ответ оказался для Бори полной неожиданностью. Он отшатнулся, затем побагровел и пообещал:

— Я тебе это ещё припомню! — Но на всеобщем обозрении свару затевать не стал и ушёл.

— Дурачок, — хохотнул ему вслед Василь.

— Ты чего это развоевался? — взяла его за руку Варя.

— Мандраж.

— А я и не волнуюсь даже, — сказала девушка. — Толку-то?

Ну да — жребий свёл её с Максимом Бондарем, и шансов совладать с оператором седьмого витка у девчонки не было вовсе. Пожалуй, как и у меня. С Максом даже на эффект неожиданности уповать не приходилось.

Я ещё успел перекинуться парой слов с Матвеем, которому в соперники достался Илья Полушка, а там нас с Барчуком вызвали на площадку для поединков. Потенциал я стравил заранее, Федя — тоже, поэтому подготовка долго не продлилась. Почудилось лишь непонятное давление, словно со всех сторон облепил мокрый шёлк, да моё ущербное ясновиденье позволило различить намёк на протянувшиеся от ассистентов жгуты сверхсилы.

Дальше нас вызвали на площадку и объявили:

— Курсант Маленский, восьмой виток. Курсант Линь, девятый виток.

Немедленно заголосила группа поддержки Барчука, но почти сразу её перекрыло слаженно скандирование студентов:

— Петя! Петя! Петя!

Стало приятно, чуть заземление накинуть на себя не забыл.

А дальше Савелий Никитич махнул рукой.

— Начали!

Звякнул гонг, и тут же Федя попытался простейшим выплеском сверхсилы выкинуть меня за пределы площадки, едва успел податься в сторону. За этот краткий миг заминки противник сотворил фронт давления и двинул его ко мне, попутно продолжая накачивать аномалию энергией.

Маленский действовал ровно как на тренировке, зная наверняка, что я не сумею перебороть его, просто не обладаю достаточной мощностью, чтобы свести противостояние хотя бы к ничьей. Он это знал, и я знал это тоже. Потому не стал и пытаться.

Вместо этого потратил большую часть собранной сверхсилы на нейтрализацию энергии в центральной части прямоугольного экрана, в эту прореху и сиганул.

Толчок, прыжок, импульс!

Разом словно крылья за спиной выросли, и я рванул вперёд почище выпущенной из лука стрелы. Перемахнул разделявшую нас дистанцию в один миг, Федя даже моргнуть не успел, как я с лёту толкнул его в грудь раскрытыми ладонями, легко пробил заземление и щедро поделился с противником кинетической энергией.

Ка-а-атись!

И Федя покатился. Отлетел на пару метров, рухнул, кувыркнулся и — вывалился за пределы площадки. Чистая победа!

Маленский вскочил с земли, тут же упал на колени и схватился за грудь, закашлялся. Что интересно — Маша к нему подбежать и не подумала, подскочили только Боря и Митя, но их мигом оттеснила в сторону пара дюжих санитаров.

Впрочем, в оказании медицинской помощи не возникло нужды. Ударил я хоть и сильно, но это был лишь тычок, в полёт Барчука отправил импульс кинетической энергии. Легко отделался.

— Подойдите! — потребовал Савелий Никитич, и его тон мне категорически не понравился. Ещё и взводный прибежал, и старшина Дыба вмиг рядом оказался.

Стоило только приблизить, как инструктор зло прошипел:

— Линь, ты что творишь?!

— А что такое?

— У вас здесь не рукопашный бой!

Я совсем запутался.

— Свободный же поединок!

— Который исключает физический контакт, — процедил старшина Дыба. — Это дисквалификация!

Обидней всего стало даже не за украденную победу, а за бездарно потерянную десятку. Дисквалификация — это проигрыш, плакали мои ставки! Если б не это, даже спорить бы не стал, а так закусил удила.

— А кто-то об этом предупредил? Сказали, условия приближены к боевым, так и действовал!

Савелий Никитич тяжко вздохнул и снизошёл до объяснений:

— При непосредственном физическом контакте ассистенты просто не успеют погасить воздействие на организм. Травм в этом случае не избежать.

— Прискорбно. Но мне откуда это было знать?

— На занятиях об этом говорилось неоднократно.

— Ещё бы об этом помнить!

— А голова тебе на что дана, курсант?

— Довольно! — прервал нас взводный. — Савелий Никитич, ваш недочёт! Проведите дополнительный инструктаж и заострите внимание курсантов на этом моменте. С учётом всех обстоятельств результат поединка аннулируется. Назначается повторный бой. На площадку бегом марш!

Маленский, который потирал ушибленную грудь и смотрел на меня волком, кинул быстрый взгляд на старшину, но Дыба оспаривать решение взводного не решился.

Стоило нам вернуться на площадку, студенты вновь засвистели, а дальше — гонг!

Звон ещё тянулся, а я уже вбил себя в резонанс, закрутил волчком сверхсилу и резким выбросом ионизировал воздух, отгородился его пеленой от противника. Вовремя! В следующий миг сверкнули искровые разряды — дабы гарантированно упредить любой мой маневр, Федя выпустил их сразу шесть, но все молнии впустую ушли в землю.

Приток энергии ускорялся с каждым ударом лихорадочно бившегося сердца, и я зашёл с козырей: опрокинул гравитацию. Из-за слишком уж обширной области воздействия вверх удалось направить лишь четверть от стандартной силы тяжести, но и этого хватило, чтобы Федя замешкался и потратил драгоценное мгновенье на противодействие аномалии и обретение равновесия. К тому моменту, когда он врезал по мне лучом плазмы, в воздух уже поднялась целая куча песка, и оранжевое жало завязло в пыльном облаке, сплавило песчинки на своём пути, а затем — погасло, не достав до меня сантиметров тридцати.

От испуга бросило в жар, но не запаниковал и не растерялся. Уменьшил расход энергии, сведя гравитацию на участке между собой и Маленским к нулю, а следом выдал рассеянный импульс кинетической энергии. Фокусировкой пренебрёг совершенно осознанно, поскольку сейчас она могла лишь помешать. Выплеск закрутил висевшие в воздухе песчинки тугим смерчем, тот качнулся, вытянулся и пополз к Барчуку.

Я вливал, вливал и вливал в него энергию, ускоряя вращение и сдвигая в нужном направлении, не позволяя рассеяться, а когда Маленский попытался разметать воронку встречным выбросом, скрипнул зубами, но не дал ей разлететься на отдельные песчинки. Воздействие противника лишь наэлектризовало воздух, смерч начал сыпать длинными искрами, и Федя попятился от него к краю площадки.

Сейчас, на пятнадцатой секунде резонанса, по мощности я заведомо превосходил любого оператора восьмого витка и спешил сполна воспользоваться мимолётным преимуществом. Маленский прекрасно понимал, что продержаться остаётся всего ничего, и поскольку он точно рассчитывал приберечь транс для поединка с действительно серьёзным противником, то отказался от попыток разрушить смерч и ушёл в глухую оборону: отгородился прямоугольным фронтом давления, упёрся ногами в землю, перестал отступать.

Я не стал ни перебарывать выставленную соперником преграду, ни тратить энергию на её гашение. Вместо этого разделил входящий поток на две части: одну бросил на увеличение внутреннего потенциала, другую задействовал для поддержания смерча и смещения его вправо. Напор на край вытянутой преграды начал разворачивать Федю против часовой стрелки, и тогда я метнулся вперёд, прыгнул и всем своим весом обрушился на удерживаемый им фронт давления, ещё и сверхэнергией его толкнул. И не по центру — сбоку!

Прямоугольник аномалии закрутило, будто вращающуюся дверь, это разом придало дополнительную силу смерчу, он попросту вобрал её в себя, накатил на Маленского, сыпанул искрами и вмиг спалил удерживаемое тем заземление. От разогнанных до бешеной скорости песчинок ассистенты защитить не могли, и Федя закрыл руками лицо, его потянуло к краю площадки для поединка. К самому, самому краю!

Потянуло и — недотянуло.

Барчук осознал, что находится в шаге от поражения и вошёл в резонанс. Донеслась резкая судорога энергетического фона, я поднажал ещё, да так что в глазах посерело, но заставил отступить Федю лишь на полшажочка назад. Тогда ослабил нажим и стал ускоренными темпами набирать потенциал.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Крутившийся внутри энергетический волчок стремительно втягивал в меня сверхсилу, стремительно — и всё же недостаточно быстро. Вихрь задрожал и рассыпался, резкий перепад давления снёс пыль в сторону, а там и меня вышибло из резонанса. Приток энергии упал до смешных сорока четырёх килоджоулей в секунду, ещё и от перенапряжения в глазах потемнело, едва устоял на ногах.

Федя уставился на меня ошалелыми глазами и начал вскидывать руку, тогда-то я и сжёг почти весь набранный потенциал, вытолкнул его из себя раскалённым потоком плазмы.

Думал — выгорит, и просчитался, недооценил противника.

Маленский вмиг сотворил воздушную линзу, и та приняла выхлоп на себя, полностью его не погасила и всё же серьёзно ослабила. В итоге Федю не выбросило за пределы площадки, лишь оттащило к самому её краю, да ещё опалило. Точнее — должно было опалить, но постарались ассистенты, уберегли от ожогов, лишь задымился комбинезон.

Только это уже неважно, между мной и победой — полметра.

Зараза!

Федя ударил импульсом, способным выбить человека из ботинок, но за последние дни меня здорово натаскали уворачиваться от выбросов сверхсилы, перекатом ушёл в сторону и даже успел погасить несколько цепочек ионизированных молекул воздуха, по которым ко мне устремились всполохи молнии. Ещё три или четыре угодили в цель, заземление перегорело, и электричеством дёрнуло так, словно никто и не прикрывал вовсе.

Тело выгнуло судорогой, и сразу бетонной плитой навалилась разом возросшая сила тяжести, но хоть и скрипнул зубами, всё же резко махнул рукой, как если б в той был зажат невидимый хлыст. Хлыста не было, вместо него сверкнул разряд и не простой, а скрученный с кинетическим импульсом — таким Матвей приласкал на зачёте Василя.

Заземление Феди давно приказало долго жить, и — щёлкнуло! Выпущенный Барчуком плазменный луч унёсся в небо, а сам он вывалился за пределы площадки. Устоял на ногах и не упал, но уже там — за чертой. И сразу ударил гонг.

Победа? Да неужто? Как-то мне в это не поверилось. Обычно ж как — если победа, то противник не на ногах стоит живёхонек, а от боли корчится или вовсе остывает. Сейчас же всё не так, сейчас всё неправильно как-то.

Наверное, иррациональное ощущение неправильности и позволило среагировать на следующий выпад Барчука. Маленский ещё не вывалился из резонанса, и его просто распирало от притока сверхсилы, в мою сторону ударил выброс плазмы, способный прожечь в танковой броне дыру размером с блюдце. Гравитационная ловушка за секунду до того развеялась, и я уже поднимался с земли, но взгляда от соперника при этом не оторвал, вот и успел кувырком уйти в сторону, только горячим воздухом обдало.

В следующий миг Федя ударил вновь, но второй луч расплескался огненной вспышкой в метре от него. Маленский даже отшатнулся и руками прикрылся, вроде — опомнился.

Вот тогда-то я и прочувствовал победу по-настоящему. Заставить Барчука потерять лицо в присутствии комиссара Хлоба и кучи важных господ — это ли не истинный успех? Да я на такое и не надеялся даже! А что плечо как-то очень уж сильно припекает — ерунда, можно и потерпеть. Бывало и хуже.

К слову, а с чего меня вообще обожгло? Почему ассистент не прикрыл?

Ещё и санитары с носилками прямиком ко мне бегут.

Во дела!

Носилки не понадобились, с площадки ушёл сам, благо даже голова не кружилась и не шатался. Медбратья переглянулись, покрыли матом паникёра-ассистента и уже без всякой спешки поплелись обратно к санитарным автомобилям.

— Победил курсант Линь! — громогласно объявил в рупор Савелий Никитич. — На ринг вызываются курсанты Клевец и Медник!

Студенты принялись горланить моё имя, но подойти и поздороваться со знакомыми не вышло, усатый фельдшер усадил на подножку кареты скорой помощи и принялся хирургическими ножницами срезать прожжённый рукав тельняшки. Кожа в месте поражения электрическим разрядом покраснела, но обошлось без сильного ожога, и я запротестовал:

— Да ерунда!

Фельдшер и слушать ничего не стал, начал накладывать повязку. Второй бой никак не начинался, причина заминки прояснилась, когда подошли Савелий Никитич и бледный словно мел ассистент. Его аж трясло всего.

— С ума сошли?! — напустился он на инструктора. — Это ж негатив! Вы почему не предупредили? Вы понимаете, что я физически не мог его прикрыть?!

Мне как-то резко поплохело, а вот Савелий Никитич остался невозмутим.

— Зачем физически? Энергетически прикрывать нужно!

Молодой человек шутки не оценил, его физиономию окончательно перекосило.

— Я буду жаловаться руководству! — выпалил он и убежал.

Инструктор поглядел на меня сверху вниз и покачал головой.

— Это мы с тобой дали маху! — вздохнул он. — Ты ж ни то ни сё — тебя ещё и негатив прикрывать должен был. А кто б его нам на потешные бои выделил? А вообще, курсант, ты в рубашке родился: кабы не высокая сопротивляемость организма и отличная техника заземления, поджарили бы тебя. Как пить дать поджарили.

Я не без труда поборол тошноту, представив, что мог сотворить со мной выброс плазмы. Но возмущаться не стал, постарался придать лицу невозмутимое выражение и сказал:

— Ну, теперь-то в негативе нет нужды. В резонанс часов через шесть смогу войти только.

— Забудь! — отмахнулся Савелий Никитич. — Снимем с соревнований по состоянию здоровья. Никто на себя такую ответственность не возьмёт, даже не спорь.

Я спорить и не стал. Как-то разом отпало всякое желание снова на площадку выходить. Да и Барчуку дополнительных баллов за мои победы не обломится.

Впрочем, о чём я? Какие победы?

Раскатали бы меня во втором круге. Без резонанса там ловить нечего.

Начался второй поединок, я ещё посидел немного, собираясь с духом, потом поднялся с подножки автомобиля и поискал глазами Матвея. Тот вынырнул откуда-то сбоку и стиснул в своей лапище мою ладонь.

— Поздравляю! Красавчик!

— Да брось! — усмехнулся я. — Пошли лучше Митю растрясём.

Начинающий букмекер обнаружился среди студентов, Матвей зашёл справа, я придвинулся слева. Митя Жёлудь, отсчитывая нам купюры, чуть не плакал; при этом здоровяку он выдал не пятьдесят рублей, а полную сотню.

— Ну, я тоже на тебя поставил. Рыжий я, что ли? — хохотнул Матвей, вручив мне половину выигрыша.

Митя расстроенно шмыгнул носом и спросил:

— Ставки делать будете?

— Хорошего помаленьку, — отказался Матвей и потопал готовиться к поединку.

Я тоже покачал головой и спрятал сложенные надвое банкноты в карман.

— Что, и на себя не поставишь даже? — подколол меня Митя.

— Поставил бы, но меня с соревнований сняли, — пояснил я и повернулся к площадке, от которой доносилось слаженное скандирование: «Маша! Маша! Маша!»

Честно говоря, победе Маши Медник я как-то даже особо не удивился. Она и при блокировке способностей очень уверенно действовала, и на тренировочных боях не тушевалась. Чем дольше я за ней наблюдал, тем сильнее крепло убеждение, что красотку кто-то натаскивает в частном порядке. Вполне возможно, тот самый покровитель, о наличии которого подозревал Василь.

Тут через толпу ко мне протолкался Карл, и я спешно выставил перед собой руки.

— Тише-тише-тише!

Уже собиравшийся облапить меня Карл ограничился рукопожатием, подошли Ян с Колей, ещё какие-то полузнакомые люди из компании.

— Ну ты дал! Это было что-то! — заявил Карл, заметил повязку на плече и спросил: — Сильно зацепило?

— Ерунда, — отмахнулся я.

— А я на тебе двадцатку выиграл! — похвастался Николай.

— Да, Петя! — закивал Ян. — Давай рассказывай, на кого ставить нужно!

— Угомонитесь вы! — оборвал приятелей Карл. — Пьер, объясни лучше, почему ваш бой до двух побед был, а следующий — только до одной. И что за фокус с последним искровым разрядом?

Так я со студентами до самого конца соревнований и общался. В перерывах между боями мы обсуждали задействованные приёмы и техники, и хоть не все мои советы по ставкам сыграли, по итогам первого круга компания Карла осталась в плюсе, а этим могли похвастаться далеко не все поддавшиеся азарту зрители. От доли за подсказки я отказался наотрез, и студенты поделились пирожками и напоили горячим чаем. Последнее было особенно кстати — пусть и сходил за плащом, всё равно ощутимо знобило.

Ещё засвидетельствовали своё почтение знакомые аспиранты с военной кафедры, да под ручку с Вениамином Мельником подошла Инга. Она поздравила с победой и поинтересовалась:

— Так ты всё же в комендатуре служишь?

— Я тут курсы заканчиваю, а дальше — куда распределят. Но вообще — мотоциклист.

— Понятно.

— А Лия не пришла? — поспешил я перевести разговор на другую тему.

— Нет, у них экзамен сегодня.

Тут Карл потянул меня обратно к площадке.

— Идём! Начинается!

Я махнул на прощание Инге и отправился болеть за Василя, который в первом поединке пусть и не без труда, но свою противницу всё же одолел. Увы, вышел он на Мишу Поповича, и тот разобрался с моим соседом по комнате предельно технично, будто в шахматы играл, а не сверхэнергией оперировал. Если другие курсанты преимущественно били друг друга молниями, плазменными выбросами и мощными энергетическими выбросами, то Нигилист задействовал продвинутые техники и зачастую комбинировал сразу несколько видов воздействия.

Матвей в первом круге формально победил, но был дисквалифицирован, поскольку, наплевав на озвученный инструктором запрет, на первых же секундах боя перевёл схватку в рукопашную и вывихнул Илье Полушке руку. В итоге выбыли из турнира оба.

Из барышень, помимо Маши, во второй круг прошли близняшки Фая и Рая, но дальше их не пропустили, а вот Медник уверенно одолела Прохора, чем сорвала настоящий шквал аплодисментов. Более того — вышла она и в финал, но вот уже там уступила и Бондарю, и Поповичу, заняв по итогам соревнований третье место. А победителем стал Макс.

— Это всё здорово, конечно, — задумчиво протянул Коля уже в самом конце, — но это же как палицами друг друга по головам молотить. У кого мощность выше, тот и победил. Вас энергетические конструкции составлять не учили, что ли?

— Не-а, — покачал я головой. — Говорят, не наше это.

— Брось, Николя! — махнул рукой Карл. — Пока ты эту конструкцию подготовишь, тебя десять раз гравитационным ударом сплющат!

— Зато если составлю, сам всех разом расплющу!

Разгорелись дебаты, и я незаметно улизнул, а там и награждение началось. Что интересно — Маленского нигде видно не было; даже позлорадствовал по этому поводу. Хотел поделиться своим наблюдением с Василем, но тот впал в задумчивость и беззвучно шевелил губами — наверняка подсчитывал баллы. С учётом того, что три основных конкурента вылетели в первом круге, его шансы получить заветное направление на курсы младшего начальствующего состава теперь были определённо не столь уж и малы.

После обеда я сходил в медсанчасть и получил на складе новую тельняшку, а по возвращении в комнату застал Василя в немалой ажитации: сосед лихорадочно приводил в порядок форму, и без того, на мой взгляд, пребывавшую в идеальном порядке.

— Ты куда собрался?

— К комиссару вызвали! — заявил Василь. — И тебя тоже! Давай живее!

Сердце так и ёкнуло, а в горле разом пересохло, но совладал с эмоциями, взял себя в руки и спешно избавился от тренировочного комбинезона. Собрался ещё быстрее соседа по комнате — тот замешкался перед зеркалом, решая, стоит ли бриться или и так сойдёт.

В приёмной комиссара выяснилось, что, помимо нас, на беседу вызвали всех финалистов сегодняшнего турнира, а ещё Фаю, Раю и неожиданно — Борю Остроуха, который даром что дошёл до третьего круга, особыми достижениями в учёбе похвастаться не мог.

Дожидались приглашения в кабинет молча, поглядывали друг на друга настороженно. Наверное, только мы с Мишей остальных конкурентами не полагали, да близняшки толком не понимали, с какой стати их сюда пригласили. Ну и Боря был мрачнее тучи, стоял в сторонке и сопел. Не иначе именно поэтому секретарша и велела заходить первым именно ему.

Пробыл в кабинете комиссара Остроух от силы минут пять, выскочил оттуда красный как рак, пулей проскочил приёмную и со всего маху хлопнул дверью. Точнее, намеревался хлопнуть, но ту придержал телекинезом Попович.

Дальше вызвали Фаю и Раю. Близняшки принялись подталкивать друг друга к двери, а потом шагнули в неё разом и едва не застряли. Но вот обратно вышли скорее озадаченными, нежели расстроенными.

— Бондарь, Короста и Медник! — объявила секретарша. — Проходите!

Названная троица медлить не стала, а Миша не утерпел и придержал одну из близняшек.

— Ну и куда вас? — поинтересовался он.

— В фельдъегеря, — сообщила вроде бы Фая.

— В дивизион связи, — подтвердила, так понимаю, Рая.

— А! — протянул Миша и покрутил указательным пальцем в воздухе. — Вы же из этих…

Развить мысль помешала секретарша.

— Молодые люди! — строго произнесла она, и барышень будто ветром сдуло.

Миша умолк, но я и так понял, что именно он имел ввиду. И сам на зачёте по техникам связи обратил внимание, как легко и непринуждённо справились с заданиями сёстры. Для операторов восьмого витка диапазон возможностей в этом плане у них, по словам Савелия Никитича, был едва ли не уникальный.

Василь из кабинета комиссара появился, сияя, будто надраенный до блеска пятак. Маша с Максимом ещё как-то сдерживались, а он даже украдкой большой палец показал.

— Попович, заходи, — разрешила секретарша, ну а мне вновь пришлось ждать у моря погоды.

Судя по реакции Бори, разговор мог повернуться так и эдак, поэтому буквально места себе не находил, не знал, что и думать.

То, что меня оставили напоследок, — это хороший знак или вовсе даже наоборот? Вот уж действительно вопрос из вопросов!

Миша Попович появился минут через десять — довольный, но и только, как если бы получил именно то, на что и рассчитывал. Тогда уж в кабинет комиссара пригласили и меня. Зашёл и сразу углядел на столе собственное личное дело — весьма пухлое, словно и не полгода прослужил, а пятилетний контракт отмотал.

— Присаживайся, — распорядился Хлоб и принялся шелестеть страницами. — Так, говоришь, курсанта Мышека не убивал? — выстрелил он вдруг вопросом, не поднимая головы.

— Не виновен, господин комиссар, — ответил я прежней весьма обтекаемой формулировкой.

— Да? — удивился хозяин кабинета и оторвался от бумаг. — А вот курсант Маленский сегодня вдруг вспомнил, что убитый поделился с ним своим планом подстеречь тебя за территорией комендатуры, дабы поговорить по душам.

Заявление это неприятно удивило, но не растерялся, легко нашёлся с ответом.

— Удивляюсь, как курсант Маленский ещё не заявил, будто всё собственными глазами видел.

Комиссар улыбнулся, покивал и постучал пальцем по бумаге.

— Вскрытие показало, что органы убитого тобой в конце августа диверсанта и внутренности курсанта Мышека повреждены аналогичным образом.

На миг прошиб холодный пот, собраться с мыслями помогло осознание того простого факта, что игра в кошки-мышки затеяна комиссаром явно неспроста. Он легко мог отдать меня под трибунал, но не отдал. А значит, есть все шансы выкрутиться и сейчас.

Я на миг задумался, потом сказал:

— Столкновение с диверсантами произошло в конце августа, а Друза ознакомил меня с материалами дела в самом начале месяца. Естественно, я заинтересовался упомянутой там возможностью применения техники открытой руки для поражения противника и начал практиковаться.

— Правильно! — скривил уголок рта Хлоб. — Вали всё на покойника, вали! — Он немного помолчал потом пробормотал: — Сослать тебя на пару с Остроухом к жандармам, что ли, от греха подальше?

Вариант был не самым плохим, но и не из лучших, и я рискнул заметить:

— И всё же настаиваю на том, что в умышленном убийстве курсанта Мышека я не повинен.

Хозяин кабинета покачал головой.

— Молодо-зелено! — заявил он, полистал моё дело и хлопнул ладонью по папке. — Ты вот лучше скажи, как получилось, что характеристика из мотовзвода у тебя положительная, а лейтенант Зимник непригодным к оперативной работе счёл? Пишет: «не проявляет инициативу, не заинтересован в результате, отсутствует коммуникабельность».

Я аж покраснел от стыда.

— Ну? И что молчишь?

— На зачёты упор делал, — выдавил я из себя через силу.

— На зачёты он упор делал! — возмутился комиссар. — А практику завалил! Только взводный штурмовиков и похвалил в итоге. Что — оживился? Думаешь, в том деле хорошо себя показал? Хрена лысого ты там показал! Володе Ельне ты бы и даром не сдался без умения незаметно перемещения операторов отслеживать! Тоже мне, ясновидец выискался!

Тут уж я счёл за благо промолчать. И поступил верно: комиссар Хлоб выпустил пар и махнул рукой.

— Бог с тобой, учись! — Он захлопнул моё личное дело и объявил: — Даю добро на второй семестр. У тебя четыре месяца. Будут успехи — отработаешь лето на Кордоне и вернёшься к обучению в сентябре. Нет — останешься в мотовзводе. Всё ясно?

— Так точно, господин комиссар! — выпалил я и вскочил со стула, но с этим поторопился.

— Занятия станешь посещать в первой половине дня, — оповестил меня Хлоб. — С трёх до семи будешь заступать на дежурство. Георгий Иванович расскажет, что и как. Зайди к нему прямо сейчас.

— Слушаюсь! — отрапортовал я и спешно покинул кабинет.

Повезло? Да ещё как!

Ни на третьем, ни на втором этажах никого из сослуживцев не увидел, заглянул в кабинет Городца, спросил:

— Разрешите, Георгий Иванович?

— Заходи! — сказал тот, поднялся навстречу и протянул руку. — Хорошо сегодня выступил. Хвалю!

Поединок с Барчуком уже казался чем-то далёким и неважным, и я поблагодарил капитана, после чего сразу выложил причину своего визита:

— Комиссар мне обучение в институте согласовал!

— В курсе, — подтвердил Георгий Иванович, вернулся за стол и передвинул стопку каких-то бумаг. — Ставь автографы!

Я опустился на стул, откинул крышку медной чернильницы и макнул в неё перьевую ручку, попутно изучил содержимое верхнего листа. Это оказался приказ о нашем выпуске — расписался за ознакомление с ним, а потом и с направлением на очное обучение в РИИФС. Заминка вышла с учебным планом, в котором оказалось множество совершенно ненужных мне дисциплин.

— Риторика? Логика? Экономическая теория? Понимаю ещё — введение в право и криминалистика, но остальное зачем? А философия и психология? Вы серьёзно?

Капитан Городец откинулся на спинку кресла и нахмурился.

— Встань и глянь на себя в зеркало. Встань и глянь, сказал! Знаешь, что ты видишь? Видишь ты безусого юнца и мямлю, который совершенно не умеет общаться с людьми! Убивать уже научился, а где отношения наладить нужно — там плывёшь. И с логическим мышлением у тебя тоже огромные проблемы!

Я отвернулся от зеркала и раздражённо засопел, вспомнив данную лейтенантом Зимником характеристику, но спорить не стал, только сказал:

— Тут из спецпредметов только Общая теория сверхэнергии. О составлении энергетических конструкций вообще ничего нет!

— Окстись, Петя! Кто же на первом курсе энергетические конструкции изучает? — осадил меня Георгий Иванович. — А спецпредметами тебя обеспечим, не сомневайся даже.

— Это как? — насторожился я.

— Следующий лист глянь, — распорядился капитан.

Я так и поступил и не поверил собственным глазам, поскольку в приказе говорилось о моём зачислении слушателем на курсы младшего начальствующего состава от контрольно-ревизионного дивизиона.

— А чему ты удивляешься? Обещали тебя к делу пристроить, если зачёты сдашь? Обещали. Мы слов на ветер не бросаем. Получи и распишись!

Но всё же ставить подпись я повременил.

— А как с институтом совмещать?

— Заниматься будешь по вторникам, четвергам и субботам с трёх до семи вместо стажировки в комендатуре, — заявил Георгий Иванович. — Подписывай! Всё решено уже!

Пришлось поставить автограф.

— А «кандидат» — это как? — справился я о новом звании, приказ о присвоении которого лежал ниже.

— Соответствует младшему сержанту, — пояснил Городец, раскрыл удостоверение и позволил им полюбоваться, но в руки не дал. — Полежит пока в сейфе, для всех ты — ефрейтор из автобронетанкового дивизиона, на время обучения в институте прикомандированный к комендатуре. По бумагам официально всё так и проведём. Усёк?

— Так точно, — подтвердил я, не видя, впрочем, в такой секретности никакого смысла.

Но — начальству видней. Тем более что распоряжение о назначении денежного довольствия в сто пятьдесят рублей без учёта доплат, с которым также ознакомился под роспись, отбило всякое желание спорить и задавать неудобные вопросы. Без малого две сотни в месяц выходить станет — плохо разве?

— Отучишься, получишь сержанта, — пообещал Георгий Иванович. — По твоему профилю это либо ассистент ревизора, либо помощник контролёра.

Тут я заинтересовался.

— А какая разница между ревизорами и контролёрами?

— Первые в кабинетах штаны просиживают, вторые в поле работают.

— Альберт Павлович из первых, вы из вторых? — решил прояснить я давно интересовавший меня вопрос.

Скуластое лицо капитана скривилось в ухмылке, он повёл рукой и спросил:

— Кабинет наблюдаешь? — Потом вздохнул. — К нашему дорогому Альберту Павловичу мы ещё вернёмся, а пока продолжим по твоему расписанию. По понедельникам, средам и пятницам будешь отрабатывать полсмены, тоже с трёх до семи. Два дня в патруле, день на институтской проходной. Нам поручено вахтёров своими людьми усилить, а тебе надо больше с людьми общаться. Идеальная работа.

Меня так и перекосило всего, и капитан не сдержался, хохотнул.

— Дальше! С половины девятого до десяти — тренировки. Спецпропуск на перемещение по городу получишь в канцелярии. Учёба у тебя начинается с первого февраля, до конца месяца потрудись пройти все инструктажи. Если решишь снимать жильё в городе, новый адрес сообщи мне и в комендатуру.

Я захлопал глазами.

— То есть я теперь не на казарменном положении?

— С завтрашнего дня — нет. Никаких построений и перекличек, главное — на дежурства и занятия не опаздывай.

— Здорово, — обрадовался я. — А что с курсами?

Капитан Городец протянул листок.

— Вот адрес, телефон и контактное лицо. Созвонись заранее и договорись о встрече.

— Сделаю.

— На этом с официальной частью покончено и переходим к части неофициальной, — объявил Георгий Иванович, поднялся из-за стола и подошёл к двери, распахнул её, выглянул в коридор и закрывать не стал, так и оставил. После принялся отпирать сейф. — Чтоб ты знал — за тебя замолвил словечко наш общий знакомый, только поэтому Хлоб и согласовал направление на учёбу в институт.

— Альберт Павлович? — догадался я.

— Он самый, — подтвердил капитан, вынул из сейфа серую папку на завязках и вновь зазвенел ключами. — В институте будешь выполнять его поручения. Комиссар дал на это добро. Всё настолько официально, насколько может быть официальным неофициальное сотрудничество. По понедельникам жду отчёт обо всей проделанной для Альберта Павловича работе за предыдущую неделю. Если что-то покажется важным, сообщай немедленно. Вот мои рабочий и домашний телефоны, звони в любое время.

Я кивнул, но не сказать, чтобы очень уверенно.

Георгий Иванович опустился на стул, выложил перед собой тоненькую папку и с какой-то невесёлой улыбкой похлопал по ней ладонью.

— Допускаю, это может показаться неэтичным, но Альберт Павлович — человек непростой, свои действия планирует на полсотни ходов вперёд. И запасных вариантов продумывает не один и не два. Никогда не знаешь, в какую степь его занесёт. А знать надо. В первую очередь, тебе. Глянь вот.

Капитан развернул папку и передвинул её мне. Я немного повозился с ветхими завязками, кое-как распустил узел и открыл обложку, единственная надпись на которой гласила: «Личное дело 33/7490». С внутренней стороны оказались приклеены фотографии анфас и в профиль, а ещё — карточка с отпечатками пальцев.

Лицо барышни лет восемнадцати на вид невесть с чего показалось знакомым, кинул взгляд на имя, но то ничего не сказало. Некая Ольга Май. Первый раз слышу.

— И что? — поднял я взгляд на хозяина кабинета. — Кто это?

Вместо ответа Георгий Иванович вновь указал на фотоснимки. Я нахмурился и присмотрелся к ним внимательней. Снимок точно был старый, поэтому попытался отрешиться от причёски, сосредоточился на овале лица, форме носа, линии бровей и форме губ, а только в голове мелькнуло узнавание, Георгий Иванович это каким-то образом угадал и сказал:

— Ольга Май пятнадцатого года рождения, известная тебе под именем Ольга Мороз. Воспитанница специализированного детского дома, инициацию прошла в тридцать третьем году, после окончила фельдшерские курсы и поступила на медицинский факультет РИИФС. В тридцать пятом её отчислили за прогулы, дальше — ничего. Можешь убедиться сам.

Я полистал жёлтые ломкие страницы, спросил:

— И о чём это говорит?

— О том, что она работала на нашего дорогого друга как минимум три последних года. Это предполагает соответствующую подготовку и опыт. Согласен?

Вспомнилось, как уверенно действовала Ольга в больнице, и я кивнул.

— Согласен.

Капитан Городец слегка подался вперёд и спросил:

— Как же вышло, что опытный оперативник и оператор позволил себя зарезать? И не в пьяной драке, а на задании. Когда априори должен был пребывать настороже?

Я в изумлении уставился на собеседника, потом тряхнул головой и заявил:

— Друза мог загнать заточку телекинезом.

— Мог, — согласился с моим предположением Георгий Иванович. — Но это ясно даёт понять, что для Ольги он был лишь одним из обитателей Кордона, а никак не главным подозреваемым. Бьюсь об заклад, Альберт Павлович поручил распутать клубок, дав лишь одну-единственную ниточку — медсестру Валю. Об остальном умолчал. Не хотел, чтобы предвзятость исполнителя повлияла на вердикт суда. Предпочёл рискнуть чужой жизнью.

Слова капитана неприятно царапнули, а он после краткой паузы продолжил:

— Нам так и не удалось выяснить, кто и когда предупредил Друзу о неофициальном расследовании. И нельзя наверняка сказать, не знал ли уже об этом Альберт Павлович, когда просил комиссара откомандировать тебя на Кордон. Что им двигало: желание уберечь тебя от конфликта с сослуживцами или отвести подозрение от своего человека?

Я понятия не имел, что обязан переводом консультанту, и надолго задумался. Потом нехотя сказал:

— Вас послушать, так Альберт Павлович сам поспособствовал тому, чтобы о его планах Друза узнал. Рассчитывал подтолкнуть того к активным действиям.

Капитан Городец покачал головой.

— Так далеко в своих предположениях я зайти не готов. Альберт Павлович отнюдь не бессердечный монстр, просто прагматичный и целеустремлённый человек. Но исполнители для него зачастую не люди, а всего лишь фигуры на шахматной доске.

Я закрыл папку и отодвинул её от себя.

— Георгий Иванович, и к чему это всё?

— Просто не теряй бдительности и сообщай обо всех поручениях. И даже не делай из этого секрета, мы этот момент с Альбертом Павловичем оговорили отдельно. Никаких секретов, понял?

— Так точно! — подтвердил я.

Тогда капитан Городец поднялся из-за стола и широко улыбнулся.

— А Маленского ты хорошо размотал, молодец! Даже жаль, что наобум действовал, а не по заданию, а то объявил бы тебе благодарность с занесением в личное дело.

Георгий Иванович пожал мне руку, и я спросил:

— А что с ним не так?

— Было бы что не так — давно бы с ним разобрался, — хмуро выдал Городец. — И вот ещё что: ставки на исход поединков Дмитрий Жёлудь принимал, так?

Я кивнул.

— Выяснишь у него кто, на кого и сколько ставил. И намекни заодно, что сегодня на его художества посмотрели сквозь пальцы в силу исключительности обстоятельств. В дальнейшем азартные игры будут пресекаться, а их организаторы ответят по всей строгости закона и даже строже.

Спрашивать, каким образом мне выполнить приказ, не раскрыв факта службы в контрольно-ревизионном дивизионе, я не стал. И без того прекрасно знал, что именно услышу в ответ. Поэтому подавил тяжёлый вздох и сказал:

— Будет исполнено.

— Срок тебе до конца недели, — предупредил Георгий Иванович и взял со стола лист. — Запомнил?

— Запомнил.

Хозяин кабинета скомкал бумагу и кинул её в пепельницу.

— Свободен!

Я попрощался и покинул кабинет в полнейшем смятении чувств, голова так и вовсе кругом шла. Слишком уж много всего за день приключилось. И слишком — это ещё мягко сказано. Очень-очень мягко.

С Барчуком поквитался, в институт поступил, повышение получил, на курсы непонятные зачислен, денег заработал, ещё и Борю из комендатуры куда подальше сошлют. И всё это — в один день. Праздник, да и только!

Нинка вот только, коза…

Я махнул рукой и потопал в казарму.

В комнате Василь пришивал на шеврон третью лычку.

— Ого! — присвистнул я. — Тебя с младшим сержантом поздравить можно?

— Петя, дружище! — Мой сосед по комнате соскочил с кровати и принялся трясти руку. — Ну ты вообще выручил! Спас!

— Это как?

— Да ты Барчука в первом круге вышиб, и я его по баллам обошёл! Как ты его красиво сделал! Это было нечто, Петя! Первый класс! Фигу с маслом ему теперь, а не курсы младшего начальствующего состава! Меня направили! Ты только глянь! — И он сунул под нос левое запястье, на котором красовался новенький хронометр на кожаном ремешке. — Во! С именной гравировкой вручили!

Циферблат часов украшала символика ОНКОР, и я даже позавидовал товарищу, но сразу взял себя в руки и уточнил:

— Ещё Макса и Машку на курсы направили?

— Ага, — подтвердил Василь с совершенно счастливой улыбкой. — Мы теперь кандидаты, а Федя в пролёте: наше отделение расформировали, Дыбу назначили заместителем взводного, а Маленского коленом под зад в патрульные!

— Ну и здорово, — позлорадствовал я. — Награда нашла героя. А я Митю на девяносто рублей нагрел. Десятку поставил, сотню получил.

— Эх, жаль, я не сообразил на тебя поставить! — признался сосед по комнате и встрепенулся. — Да бог с ними, с деньгами! Ты сам-то как? Куда определили?

Язык так и чесался рассказать о присвоении звания кандидата, но поборол этот необдуманный порыв, с важным видом сообщил:

— До лета в институте учиться буду, потом обратно на Кордон.

— Ну ничего себе! — удивился Василь. — Растёшь, Петя!

— А ты думал! — рассмеялся я, потёр нывшее и чесавшееся плечо и сказал: — Ладно, идём в столовую, а то обед пропустим.

— Какая столовая? У нас сейчас принесение присяги будет! — огорошил меня сосед и указал на газетные свёртки на столе. — И я, вон, ещё кое-чего прикупить успел, а Варька домашних гостинцев принесёт, праздновать будем!

Присяга? Был уверен, что в той кипе документов, которую подписал за последние полгода, было что-то и на этот счёт, но надо — значит, надо. Усомнился только:

— Мы ж текст не учили вроде? Или это я пропустил?

— Наизусть? Скажешь тоже! — фыркнул Василь. — Идём!

И точно — повторяли текст присяги вслед за комиссаром Хлобом все разом. Не сказать, будто такое уж торжественное мероприятие получилось, но оттарабанили что-то там о защите интересов республики, и ладно. Когда в февральский союз молодёжи поступал, и то больше волновался. А тут ничего в груди не ворохнулось и глаза не защипало. Наверное, просто привык уже не словом, а делом, вот на полном серьёзе и не получается такие формальности воспринимать.

Борю Остроуха и сестриц-близняшек, к слову, к присяге приводить и вовсе не стали. Наверняка уже по новому месту службы оформят.

В столовую вместе со всеми мы не пошли, вернулись в комнату и переоделись в домашнее.

— Слушай! А Варю куда-то определили? — поинтересовался я, плюхнувшись на кровать. — Или при комендатуре оставили?

Василь как-то не слишком уверенно пожал плечами.

— Да непонятно пока. Вообще её на курсы снайперов записали. Пока на Кордон отправят, потом в штурмовом дивизионе стажироваться станет. — Он почесал затылок и спросил: — А тебя на дежурство совсем ставить не будут?

— Как не будут? День на объекте, два в патруле.

Распахнулась дверь, и к нам присоединилась Варя; в руках у неё была фанерная почтовая коробка с обрывками шпагата и остатками коричневого сургуча на боках.

— А вот и я, мальчики! — объявила девушка. — Празднуем?

— Празднуем!

В халатике постройневшая Варя смотрелась весьма эффектно, ладно хоть сразу опомнился, принял коробку и выставил её на столик.

— А чего Маринку не позвала? — спросил подругу Василь и указал на меня глазами. — Была бы Пете компания.

— Ой, да они после обеда Машкин успех отмечать собираются, — пояснила Варя. — А слышали, что Борю в железнодорожный корпус откомандировали?

Для меня это известие новостью не стало, а вот Василь наморщил лоб.

— А чего он распсиховался тогда? Там ему сразу ефрейтора дадут, плохо разве?

— Да он уже успокоился! — заявила девушка, начав доставать из коробки присланные из дома заготовки. — А психовал из-за Дашки, у них же любовь — не знали разве?

Мы знали. Если б Боря из-за подружки в драку не полез, его бы к жандармам и не сослали, наверное.

— Успокоился уже, говоришь? — хмыкнул Василь. — Быстро он остыл.

Варя отрезала кусочек сыровяленой домашней колбасы, сунула её в рот и пояснила:

— Да просто Дашку на медицинские курсы записали. Им вместе так и так не получилось бы служить.

— Понятно, — протянул я. — А ещё кого куда отправили? Нигилист в институт учиться пойдёт, близняшек в дивизион связи, а остальные как?

Василь принялся помогать Варе накрывать на стол и сказал:

— Прохора в пожарную охрану откомандировали. Пока только на стажировку вроде. — Он вытащил из-под подушки бутылку красного вина и скомандовал: — Петя, кружки!

Штопор не понадобился — выдавили пробку давлением. Хорошо в итоге посидели, душевно.

Утром встал ни свет ни заря. Первым делом сбегал в уборную, там аккуратно размотал повязку и оглядел красную и по-прежнему заметно припухшую кожу, на которой проявились серые линии, вздохнул и вернул бинты обратно. Умылся, почистил зубы, выглянул в окно. На улице с неба сыпалось нечто невразумительное — то ли мокрый снег, то ли снег с дождём, — поэтому по возвращении в комнату надел поверх костюма кожаный плащ.

О вчерашнем нашем разговоре с капитаном старался не думать, отложил это на будущее. Но для себя решил, что распоряжение касательно Альберта Павловича игнорировать не стану — как ни крути, это не доносительство, а информирование непосредственного руководства. Вот о старых делах — нет, о старых делах умолчу.

От комендатуры напрямую к психиатрической лечебнице трамваи не ходили, пришлось добираться с пересадками. Мог бы и напрямую пройтись, но было слякотно, и не хотелось заляпать грязью штанины. Полуботинки — ерунда, их почистить легче лёгкого, а с тканью такой номер не пройдёт. Но вообще на весну нужно галоши купить.

Когда пришёл ко Льву, тот ещё только завтракал.

— Рано ты сегодня, — удивился он.

— В двенадцать приём у врача, — пояснил я и выдал главную новость: — Ну всё, Лёва, мне официально поступление в институт согласовали! Вместе пойдём учиться!

— Здорово! — обрадовался Лев и уточнил: — Палинский устроил?

— Не совсем, — покачал я головой, потом решил не болтать лишнего о служебных делах и вздохнул. — Но вообще — да, в основном благодаря ему всё так удачно сложилось.

— Ну и замечательно! Садись чай пить!

В гостях у Льва проторчал в итоге до половины двенадцатого, от него поехал в центр города. А только вышел из трамвая на кольце, как сзади послышалось:

— Молодой человек! Минуточку!

Обернулся — а ко мне топают два патрульных в форменных дождевиках и фетровых шлемах.

— Вы это мне? — уточнил я на всякий случай.

— А кому же ещё? — вопросом на вопрос ответил плечистый унтер-офицер лет двадцати пяти. — Документики предъявите!

Обычно в таких ситуациях я показывал карточку учащегося среднего специального энергетического училища, на этом проверка и заканчивалась, но вчера ту пришлось сдать, а студенческий билет ещё не получил, поэтому запустил руку под плащ и вытянул из внутреннего кармана удостоверение бойца ОНКОР. Раскрыл, предъявил, отвёл чуть назад, не позволив ефрейтору вынуть его из моих пальцев.

— Увольнительная имеется? — спросил тогда унтер.

— Допустим, — уклончиво ответил я, и не подумав достать спецпропуск.

— Предъявляем!

— С какой стати? — возмутился я. — Коллеги, вы ничего не перепутали?

Нет, в будний день я качать права, пожалуй бы, не стал, но воскресенье — это святое.

Ефрейтор пробурчал себе под нос присказку о коллегах и волках, унтер-офицер глянул на меня с раздражением и заявил:

— Если не предъявишь увольнительную, вызовем комендантский патруль.

Время уже поджимало, но я и не подумал поддаваться на столь неприкрытый шантаж, поэтому убрал удостоверение обратно в карман и заявил:

— Валяйте! А пока мы будем его дожидаться, подумайте, как так получилось, что вы не представились и не предъявили служебных жетонов. И почему вообще решили, будто имеете право требовать от сотрудников отдельного научного корпуса внутренние документы, коей является увольнительная.

Полицейские переглянулись, и унтер сплюнул под ноги.

— Грамотный, да? Ну-ну…

Дальше цепляться ко мне они не стали, развернулись и потопали прочь. Я едва удержался, чтобы тоже не плюнуть, поднял воротник и поспешил к городской больнице в обход огороженной территории студгородка. Немного не рассчитал по времени и опоздал на десять минут, но оправдываться и краснеть не пришлось — ещё даже ждал, пока покинут кабинет последние пациенты.

Два юноши моих лет и симпатичная барышня — все с блестящими значками «6/17» глянули с плохо скрываемым превосходством и прошествовали к лифту. И вроде давно привык к высокомерию операторов шестого витка, но столь откровенный снобизм заставил напрячься. Я недобро глянул вслед этой троице, а когда повернулся к двери, из кабинета уже вышли ассистенты Лизаветы Наумовны, следом появилась и она сама — в плаще и шляпке.

— Петя, ты уже здесь? Хорошо! Идём!

Мы двинулись к лифту, и Лизавета Наумовна на ходу пояснила:

— У меня предзащиту перенесли — сегодня с тобой поработать не смогу. Собираюсь взять на среду отгул, сможешь подойти к восьми часам?

— Конечно, с утра свободен.

— К восьми вечера, Петя. Вечера. Я отгул беру не для отдыха, а чтобы все долги перед защитой закрыть.

— А-а-а! — протянул я озадаченно. — Договорюсь, не проблема.

— Буду ждать.

На этом наше общение и завершилось. Лизавета Наумовна вышла этажом ниже, и я продолжил спуск в несколько пришибленном состоянии. С одной стороны — медицинское заключение уже на руках, с другой — хотелось бы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Уже начали эти отсрочки нервировать.

Впрочем, мне ли жаловаться? И без того на привилегированном положении.

На улице немного постоял, размышляя, как провести остаток дня. Возникла идея заглянуть в студенческий клуб, но после недолгих колебаний от этой идеи отказался. Как оформлю документы, так и пойду хвастаться. Но вот домой…

Пусть и старался писать о своей службе в ОНКОР предельно обтекаемо и без ненужных подробностей, о самом факте заключения контракта не упомянуть не получилось, и мама по этому поводу откровенно расстроилась, да и папа в восторг не пришёл. А тут — в институт поступил! И родных успокою, и правильность собственного выбора докажу. Пусть способности пока и невелики, но в случае отказа от них о высшем образовании мог бы даже не мечтать. Пошёл бы работать счетоводом.

Я двинулся к бульвару Февраля и попутно стал поглядывать не только на симпатичных барышень, попадавшихся навстречу, но и на вывески и уже очень скоро стоял перед зеркалом в просторном помещении фотоателье и приводил в порядок причёску. Тут хватало ширм с фоновыми изображениями на любой вкус: от тропических островов и глухой тайги до столичных разводных мостов и дворцов; я предпочёл сфотографироваться на фоне главного корпуса РИИФС, благо отыскался и таковой.

Ещё сделал несколько обычных снимков в полный рост и заказал набор карточек на документы и пропуска, не поскупившись приплатить за срочность. Пока проявляли плёнку, печатали и ретушировали фотографии, прошёлся по кварталу и отыскал семейное кафе, где и пообедал. Ну а потом отправился на главпочтамт. Отбил телеграмму, послал письмом снимки, и на душе как-то сразу потеплело. Расчувствовался даже. Домой захотелось. И раньше время от времени накатывало, а тут как-то совсем припекло, даже слёзы на глаза навернулись. Обругал себя дураком, поехал в расположение.

Всё! Ставки сделаны, ничего теперь уже не переиграть. Да и не хочу. У меня — приоритеты!

В понедельник сам себе я оказался предоставлен лишь до обеда — даже толком привыкнуть к этому давно забытому ощущению праздности не успел. Да и к чему там привыкать-то? Вот ничегошеньки ровным счётом не изменилось! Сначала повстречавшийся по пути в библиотеку Анатолий Аркадьевич устроил разнос из-за пропущенной тренировки, о которой я и знать не знал, потом и вовсе вызвали в канцелярию, где ознакомили с приказом о прохождении практики по несению патрульно-постовой службы в составе мотокоманды.

Утром Василь только и говорил, что о предстоящем обучении на курсах младшего начальствующего состава, а вот на обед явился в откровенно подавленном расположении духа. Вопреки обыкновению, за столом сидел молча, будто бы невесть с чего стал руководствоваться принципом «когда я ем, я глух и нем». Собираться на выезд и вовсе отправился мрачнее тучи.

— Ну ты чего? — не выдержал я и спросил в лоб: — Из-за Вари, что ли?

Но, как оказалось, беспокоила Василя вовсе не двухнедельная командировка подруги, а нечто совсем иное.

— Да это всё Ревень! — заявил он и выдал в адрес старшины затейливое ругательство. — У остальных задержания каждый день идут, а ты же сам видел — этот чудак всем предупреждения выносит. Зарежет нам показатели, сволочь, и будем по итогам практики в отстающих!

— Скажешь тоже!

— А вот и скажу! Тебе хорошо, ты в институт уйдёшь, а мне после курсов назначение получать. И ни достижений, ни перспектив. Здорово просто! — выдал Василь и передразнил инструктора: — Наша главная задача — предотвращение правонарушений, а не задержание преступников! Как же, как же!

— Ну не вечно же он с нами нянчиться будет!

— Так о том и речь, Петя! О том и речь! Это сейчас я вроде как командир мотокоманды, а не обеспечу показателей, отдадут кому-нибудь в подчинение, и все дела.

Тут я только руками развёл. Пусть карьерные устремления товарища и были мне чужды, свою позицию он аргументировал вполне достойно. Спорить было не о чем, вот и решил этот разговор не продолжать, сослался на необходимость проверить перед выездом мотоцикл. А там только начал замерять уровень топлива в баке, и к гаражу подкатил Михей, с шевронов которого, как и с моих, уже исчезла буква «К». Он снял краги и протянул руку.

— Привет, Петя! А тебя на Кордон ещё не услали, разве?

— Не так сразу, — сказал я, ответив на рукопожатие. — Пока тут к делу пристроили.

— И у кого ты?

— Да ни у кого, сам по себе. Сейчас вот с Василем на патрулирование поедем.

— Дела!

Я усмехнулся, уселся на мотоцикл, толкнул ногой педаль пускового устройства, и движок моментально затарахтел — выходит, отладили стартер. Василя подхватил у казармы, старшину забрал у ворот. Ну и поехали по городу, присматривать за порядком, а заодно перенимать опыт и учиться уму-разуму. До наступления темноты покрутились по окраинам, а как сумерки сменились откровенными потёмками, старшина велел ехать к энергетическому училищу.

— Сегодня там дежурим, — предупредил он. — Погоняем хулиганьё.

Василь обречённо вздохнул, да и меня заявление наставника тоже в восторг отнюдь не привело. Центр — это центр, там всякого люда хватало, в том числе и откровенно уголовного, но вот окрестности энергетического училища были именно что хулиганскими. В частном секторе безобразничать себе дороже, там никому спуску не давали, вот и выбирались начинающие операторы к близлежащим фабричным общежитиям — людей посмотреть, себя показать. Драки там случались ежедневно, но никто ничего не видел и не слышал, а поскольку дело обычно ограничивалось сломанными носами и выбитыми зубами, то и заявлений околоточному не поступало.

Ну и самое главное — о визите комендантских или полицейских патрулей всей округе становилось известно совершенно сверхъестественным образом, так что от нас требовалось просто раскатывать по тёмным улочкам, нарезая круг за кругом, один за другим.

Что именно меня насторожило уже ближе к концу дежурства — даже не скажу. Просто сбросил газ, приглушив тарахтение движка, и завертел головой по сторонам, вот тогда-то Василь и указал на боковую улочку:

— Фонарь мигает!

И точно — у соседнего дома вечернюю темень рассеивала закреплённая на углу электрическая лампа, и горела она очень уж неровно и беспрестанно помаргивала, словно случились перебои с напряжением.

— Так-так-так! — пробормотал старшина Ревень. — Короста, за мной! Проверим!

Я сосредоточился на ясновиденье и сообразил, что подсознательное беспокойство было вызвано колебаниями энергетического фона. Кто-то поблизости оперировал сверхэнергией и, скорее, неумело, нежели очень уж большими объёмами, отсюда и столько помех.

— Там оператор! — подсказал я, и старшина расстегнул кобуру.

— Жди! — потребовал он и двинулся по тротуару; Василь последовал его примеру.

И тут фонарь прекратил мерцать, а следом почти сразу по улице разнеслась пронзительная трель полицейского свистка. Из переулка выскочили и бросились наутёк тёмные фигуры, и Василь рванул вслед за ними, я тоже медлить не стал. Мотоцикл сорвался с места, а только начал притормаживать, и старшина махнул рукой.

— Гони!

Я прибавил газу, оставил позади Василя и настиг беглецов, прежде чем те успели юркнуть в какую-нибудь подворотню.

— Стоять!

Команду я продублировал лёгким выплеском сверхсилы, и двое парней покатились по дороге, сбитые с ног, а вот прилично опередивший их товарищ подпрыгнул, ухватился за верх кирпичного забора и рывком перевалился на другую сторону, скрылся из виду.

Плевать! Не до него!

Из-за резкого торможения мотоцикл едва не пошёл юзом, пришлось даже частично погасить его кинетическую энергию. В следующий миг я соскочил с сиденья и загородил дорогу вознамерившемуся проскочить между мной и стеной дома пареньку. Тот замахнулся, собираясь ударить с оттягом, и я успел врезать первым. Погасил рывок сверхсилой, ткнул левой в солнечное сплетение, добавил правой в ухо и сместился, чтобы потерявший равновесие хулиган не дотянулся в падении и не повалил меня на землю.

Сверкнул электрический разряд — это Василь приласкал дубинкой второго беглеца, и я не стал бросаться на подмогу напарнику, заломил руки за спину своему задержанному, защёлкнул на них стальные браслеты наручников.

Порядок! Вот только никто из этой троицы сверхспособностями не обладал; это я знал наверняка. Вопрос: где оператор?

Я огляделся и обнаружил старшину Ревеня под фонарём, где он спокойно беседовал с человеком в полицейской форме. Энергетический фон пришёл в норму, помехи пропали, и присутствие второго оператора ощущалось едва-едва. Но — ощущалось. И совсем неподалёку отсюда.

Потянув за ворот, я заставил своего задержанного подняться с земли. Тот брыкнулся, но больше для проформы — со скованными за спиной руками особо не подёргаешься.

— Пригляди за моим! — попросил я Василя и возвращаться к мотоциклу не стал, побежал к старшине.

Впрочем, для спешки не было никаких причин: нашего оператора взяли полицейские. Насколько удалось разглядеть, на первом этаже жилого дома располагалась винная лавка, вот её прутья этот балбес и срезал, дабы отворить себе с подельниками дорогу в царство зелёного змия. Сейчас незадачливого взломщика держали под руки два молодчика в форме, ещё и приставили к боку ствол револьвера, и вид у парнишки был несчастней некуда.

«Взлом и проникновение группой лиц в составе оператора по предварительному сговору и с целью хищения частной собственности», — само собой промелькнуло в голове. Удивился даже, что не все правовые премудрости после зачёта позабыться успели.

— Взяли? — спросил старшина, отвернувшись от полицейского унтера.

— Двоих только, третий ушёл, — сознался я.

— Балда! — пожурил меня инструктор, ничуть не смущаясь присутствию посторонних. — Почему преследование не организовал?

— Напарника страховал.

— Ни оружия, ни сверхспособностей. Сам бы справился! — отчитал меня старшина и скомандовал: — Давайте этих сюда.

Я поспешил к Василю и озвучил распоряжение наставника, тот велел задержанным шевелить конечностями, а я завёл мотоцикл и перегнал его к углу дома.

— Ты, друг мой, — ткнул пальцем старшина Ревень в грудь Василю, — на дубинку не налегай. Усёк?

— Так точно!

— По ситуации что скажешь?

Василь огляделся по сторонам и заявил:

— Преступления, совершённые группой лиц в составе одного или нескольких операторов, подпадают под исключительную юрисдикцию корпуса. Задержанный должен быть незамедлительно передан нам для последующего оформления и возбуждения уголовного дела.

Полицейский в чине унтер-офицера сплюнул под ноги и зло процедил:

— Хрена тебе лысого, а не задержанного, щегол!

Василь уже набрал воздуха для отповеди, но Ревень вновь нацелил на него указательный палец.

— Помолчи! — После обратился к полицейскому: — А ты извинись. Не стоило на личности переходить!

Унтер пробурчал нечто, весьма отдалённо напоминавшее извинения, и они отошли в сторонку. Пошушукались немного и даже поспорили, но вроде бы о чём-то договорились, поскольку, вернувшись, старшина первым делом спросил у оператора:

— В курсе, что за преступления, совершённые группой лиц, срок больше дают?

Парнишка-оператор глянул исподлобья и нехотя сказал:

— Догадываюсь.

Говорил он не слишком разборчиво из-за опухших губ — как видно, его крепенько приложили при задержании.

Старшина кивнул и развернулся к нашей парочке незадачливых взломщиков.

— Хотите под трибунал вместе с оператором угодить?

— Не, — замотал головой парень, получивший от Василя дубинкой. — Он сам по себе, мы сами по себе.

Второй тоже сообразил, куда дует ветер, и заявил прямо:

— Мы просто мимо проходили!

Но не тут-то было. Унтер подошёл, охлопал его и выудил из внутреннего кармана плоскую бутылку с четвертинкой водки.

— Проходили они! — фыркнул полицейский. — Не заливайте, что вас в лавки не было! Ты! — толкнул он паренька в грудь. — Внутри шарил. — А ты! — Теперь досталось и второму. — На шухере стоял!

— Мы просто мимо проходили, — упрямо повторил задержанный. — Смотрим — дыра в решётке, ну и решили проверить, что и как. Мало ли…

— Уже лучше, — похвалил его унтер и развернулся к оператору. — А ты что скажешь?

Тот колебался недолго.

— Один я был, не знаю этих.

Старшина кивнул и скомандовал:

— Линь, доставай бумагу, протокол на месте оформим.

И — оформили. Полицейские передали нам оператора, мы отдали им парочку его подельников, так что расстались вполне довольные друг другом.

Вчетвером на мотоцикле было не уехать, и старшина самолично связался с дежурным и вызвал машину, а когда задержанного увезли, обратился к Василю:

— Мотай на ус, как дела делаются! Полицейским от задержания операторов ни холодно, ни жарко — они их в любом случае комендатуре передают. А нам наоборот — только сверхи в зачёт идут. Ты бы тут полночи с унтером собачился, и чего ради, скажи? Он бы назло заявил, что того прохвоста не на месте преступления схватили, а где-то неподалёку для проверки документов остановили. Замучились бы доказывать, что это он решётку прожёг. Ещё бы и от следователей по шапке прилетело!

Василь скривился так, словно хватанул стакан лимонного сока, да у меня и самого на душе кошки скребли, только совсем по другой причине.

Пусть никогда хулиганом не был, но и пиетета перед стражами порядка отродясь не испытывал. Одно дело — диверсантов и нелегалов выявлять или хотя бы даже студентам внушение из-за неподобающего поведения делать, и совсем другое — людей за решётку из-за пары бутылок водки отправлять. Пусть даже они на этом бы и не остановились, но всё равно — тошно. Не по мне такая работа. Совсем не по мне. Не вписывалась она в мои приоритеты. Категорически.

Дурные мысли покинули аккурат после ужина. Пришлось идти на тренировку, толком даже не отдохнув, а там от меня сразу потребовали продемонстрировать приём, благодаря которому преодолел созданный Маленским фронт давления. Только не первый из финтов — ему никого научить в любом случае не мог, а второй, с ударом в край щита.

Потом уже просто колотил по грушам и провёл несколько спаррингов с Матвеем и Максом — обычных и на стене. Как того и следовало ожидать, всухую проиграл обоим, но ничуть по этому поводу не расстроился. Порадовался уже тому, что с каждым днём всё уверенней по вертикальной поверхности передвигаться получалось.

А под самый конец тренировки Анатолий Аркадьевич устроил игру в вышибалы.

— Линь! — окликнул он меня и неуловимым движением толкнул перед собой волну сгустившегося воздуха.

Я попытался уклониться и почти даже успел, но меня всё же зацепило, крутануло и швырнуло на пол.

— Так-так! — строго произнёс тренер и похлопал в ладоши. — Перерыв десять минут!

Но перерыв назначили всем, кроме меня. Вставшие кругом бойцы принялись в случайном порядке швырять сгустки уплотнённого воздуха, первые два я развеял, третий отбил, а вот следующий весьма болезненно угодил в поясницу. С ног не сшиб, но заставил пропустить ещё несколько ударов, ладно хоть успел задействовать технику закрытой руки, и обошлось без синяков.

— Стоп! — скомандовал Анатолий Аркадьевич. — Линь, ты что устроил? Молнии тоже отбивать будешь?

— Можно и отбить, — проворчал я, потирая поясницу.

— Уклоняйся! — приказал тренер. — И не просто уклоняйся, а нарабатывай связку «движение — кинетический импульс»!

Я попытался расслабиться и сразу повернул корпус, уйдя от брошенного в спину сгустка, пригнулся и сиганул в сторону, в прыжке изменив направление движения боковым импульсом кинетической энергии. Приземлился, скакнул в сторону и… согнулся от удара в живот. Тогда решил отказаться от прыжков и стал перемещаться короткими резкими рывками. Зачаточное ясновиденье оповещало об атаках заблаговременно, но частенько по мне били одновременно с нескольких направлений, и вовремя среагировать получалось далеко не всегда.

Вот так с переменным успехом следующие десять минут я и развлекал честной народ.

— Неплохо, неплохо, — похлопал меня в итоге по плечу Анатолий Аркадьевич. — Продолжай в том же духе. И…

— Надо больше тренироваться, — со вздохом закончил я фразу тренера. — Знаю. Буду.

После такого вот напутствия пытаться отпроситься с утренней тренировки точно не стоило, ну я и не стал. В результате на следующий день освободился только ближе к десяти часам, да ещё минут сорок проторчал в комендатуре, пока наконец не собрал пакет документов, необходимый для зачисления вольным слушателем.

В институте всё оказалось тоже не слава богу. Нет, на проходной проблем не возникло, но вот в главном корпусе я откровенно растерялся.

Операторы! Вестибюль и коридоры заполоняли операторы, и не три — четыре десятка, к чему худо-бедно привык, тут счёт шёл на сотни. И все — разнокалиберные, с разных витков, по-своему воздействующие на энергетический фон, прокалывающие его или продавливающие, рвущие помехами или скользящие с минимальным воздействием.

У меня даже голова кругом пошла, ощутил себя шариком в пинбольном аппарате, очень уж живо реагировала удерживаемая мной сверхэнергия на присутствие такого множества операторов. Набрал-то я её в ходе резонанса, в противофазе!

Стравливать потенциал не рискнул, сел на лавочку в уголке, стиснул пальцами виски, попытался отрешиться от своего зачаточного ясновиденья, а после сконцентрировался на заземлении и постарался отгородиться от фонового излучения. Понемногу-потихоньку отлегло, вернулась ясность сознания.

Ну а дальше и вовсе не задалось. Сначала выстоял немаленькую очередь в кабинет сотрудника, ответственного за допуск к занятиям, и в итоге выяснил, что на этом мои блуждания по этажам главного корпуса лишь начинаются.

Молодой человек с красными словно у кролика глазами наскоро проглядел бумаги, достал стандартный бланк и вооружился перьевой ручкой.

— Фотокарточки для пропуска, согласие работодателя, ходатайство заведующего кафедрой, характеристика, автобиография, выписка из учётной книжки, табель успеваемости, медицинское заключение, — бормотал он, ставя галочки напротив соответствующих позиций. — Отлично! Всего ничего осталось!

«Всего ничего» — набралось больше десяти пунктов, ладно хоть ещё рядом с ними карандашом приписали номера кабинетов, а то заплутал бы, блуждая по этажам. Впрочем, не удалось пройти все согласования и так. Начать с того, что в учебном отделе, занимавшемся оформлением абитуриентов, мне сразу дали от ворот поворот.

— Ну нет, молодой человек! — покачал головой дядечка лет сорока после ознакомления с табелем. — Нашим стандартам вы не удовлетворяете даже близко!

— Что значит — не удовлетворяю? — не понял я. — Вы операторов девятого витка вольными слушателями не берёте?

— Операторов девятого витка — берём. А вот с такими способностями к фокусировке энергии — нет.

Накатило смущение, следом пришло раздражение. Усилием воли переборол первое и подавил второе, сказал очень-очень спокойно:

— Мою кандидатуру согласовал профессор Палинский.

Пустое! Дядечка при упоминании заведующего кафедрой феномена резонанса только плечами пожал.

— Вот к нему и обращайтесь. Я вам помочь ничем не могу.

— Речь не идёт о поступлении в институт! Лишь о допуске к занятиям!

Тут уж начал злиться мой собеседник.

— Послушайте, молодой человек! — повысил он голос. — С вашими способностями вообще оперирование сверхэнергией противопоказано! Нахватаетесь у нас знаний и либо сами убьётесь, пытаясь их на практике применить, либо убьёте кого-нибудь ненароком!

— Но я получил зачёты!

— Действительно не видите разницы между институтом и училищем? Серьёзно?

Я сделал глубокий вдох, медленно выпустил из лёгких воздух и спросил:

— Можете выписать направление на пересдачу или для этого придётся побеспокоить профессора?

Дядечка насупился.

— Молодой человек, не тратьте понапрасну своё и чужое время. Выше головы не прыгнуть!

— И всё же я настаиваю.

— Настаивает он! — пробурчал вредный дядька, вытащил из лотка экзаменационный бланк, заполнил шапку и принялся, сверяясь с моим табелем, выписывать те показатели, которые удовлетворяли институтским стандартам.

В результате оказалось, что пересдать мне придётся фокусировку, оперирование тепловой и кинетической энергиями, а ещё гравитацией и давлением. Я вздохнул и попросил:

— А можно ещё один бланк? Сдам по месту работы.

— Да на здоровье!

Мне выдали пустой бланк и перьевую ручку с чернильницей, а когда я вписал свои данные, дядечка указал на дверь.

— Идите во вторую лабораторию. Это на нулевом этаже.

— Нулевой этаж — это подвал? — уточнил я.

— Нулевой этаж — это нулевой этаж. И учтите: приёмное время у меня до двух часов пополудни!

Я кивнул и отправился на поиски лаборатории. Учебный отдел располагался на третьем этаже, так что лифтом пользоваться не стал, сбежал по лестнице в фойе и огляделся, но никаких указателей не увидел и спустился ещё на пару пролётов. То ли в подвал, то ли на тот самый нулевой этаж.

Там оказалось пустынно и тихо, тянулся коридор с тусклыми электрическими лампочками под потолком и закрытыми дверьми. Я немного поколебался и двинулся направо. Шёл и приглядывался к табличкам, но никакого упоминания лабораторий не увидел. Дальше попалась развилка, там заколебался и задумался, не стоит ли повернуть назад и спросить дорогу у вахтёров.

Тут из бокового ответвления послышались голоса, решил заглянуть туда и метров через пятнадцать наткнулся на троицу студентов. Они стояли в нише под вентиляционным колодцем и курили.

— Понтовый плащ! — заявил один при моём появлении; его приятели неведомо чему захихикали.

— Неплохой, — кивнул я и спросил: — Во вторую лабораторию как пройти?

Парень молча махнул рукой вдаль по коридору, туда я и направился. Дверей здесь не было, лишь попадались ниши с вентиляционными колодцами, и возникло ощущение, будто нахожусь в подземном переходе между корпусами. И вновь захотелось повернуть назад, и вновь продолжил идти вперёд.

Дальше наткнулся на целующуюся парочку. Барышня в белом халате мигом высвободилась из объятий кавалера и убежала, тот зло глянул на меня, но промолчал. У него интересоваться расположением второй лаборатории показалось не слишком уместным, прошёл ещё чуть дальше и распахнул одну дверь, другую, там ощутил дуновение холодного воздуха и странный химический запах. Табличка на боковом проходе гласила: «Морг» и дальше блуждать в подземельях я не решился, поднялся наверх по первой же попавшейся лестнице.

— Подскажи, где тут вторая лаборатория? — спросил спешившего по коридору молодого человека в белом халате.

— В лабораторном корпусе! — указал тот за окно.

Я вышел на улицу и обнаружил, что из главного здания попал в трёхэтажное строение метрах в ста от него. Обернулся и увидел над крышами верхние этажи горбольницы. Студенческий городок оказался настоящим городом в городе: там размещалось с три десятка учебных корпусов, каждый — в четыре этажа высотой, дальше шла территория, застроенная двухэтажными общежитиями кампуса. Всё это разглядел между делом, пока блуждал от одного столба с указателями до другого. А вот непосредственно саму вторую лабораторию отыскать не составило никакого труда, обошёлся даже без подсказки вахтёра. Чего там искать-то? Только спустился в подвал и сразу углядел двери, отмеченные двойкой и тройкой.

Хотя насчёт подвала я всё же погорячился. Внутри оказалось светло и просторно, была организована зона то ли ожидания, то ли отдыха со столами и мягкими пуфиками. Разве что окна отсутствовали, но оно и понятно — какие тут могут быть окна?

В приёмной за нужной дверью не было ни души, пришлось даже откашляться, привлекая внимание здешних обитателей. Тогда выглянул лаборант с бутербродом и стаканом молока.

— Переэкзаменовка после двух, — сообщил он, прожевав, и примерился сделать новый укус, но мне удалось его опередить.

— У меня от учебного отдела направление.

Молодой человек озадаченно глянул на бутерброд в одной руке и стакан в другой, вздохнул и скрылся в соседнем помещении, минуту спустя вышел откуда, на ходу вытирая пальцы носовым платком.

— Ну-ка, дай! — Он изучил бланк, стребовал табель и указал на вешалку. — Готовься пока, сейчас позову.

Ожидание долго не продлилось, и очень скоро меня пригласили в лабораторию, которая планировкой напомнила подвал в госпитале на Кордоне: просторное помещение со множеством дверей, за одной из которых обнаружился длинный коридор со знакомой системой подвешенных обручей. Единственное — те слегка отличались от наших: то ли были чуть меньше, то ли висели чуть дальше.

Мои документы разложил на столе перед собой пухлощёкий юноша, белый лабораторный халат которого едва сходился на пышных телесах, а лаборант, продолжавший на ходу жевать бутерброд, встал рядом и спросил:

— Готов? Поехали!

Тянуть сверхсилу я не стал, в этом не было ровным счётом никакой нужды, поскольку удерживал потенциал в четыреста килоджоулей. Энергия в противофазе поддавалась фокусировке несравненно легче обычной, поэтому без всякого труда удалось точечным выплеском поразить мишень, не задев при этом ни один из обручей.

В яблочко!

— Десятка, — озвучил мой результат лаборант упитанному коллеге.

Тот вписал его в экзаменационный лист, после глянул в табель и забеспокоился.

— Ерунда какая-то! У него девять баллов было!

— И что с того? — пожал я плечами. — Было девять, стало десять.

— Так не бывает! — отрезал толстяк. — У нас диаметр обручей на треть меньше! Тебе восьмёрку выбить за счастье!

Я начал закипать, но взял эмоции под контроль, буркнул только:

— Но вот выбил же!

Лаборант обменялся взглядом с товарищем и спросил:

— Документы есть при себе?

— Есть, — подтвердил я, не спеша доставать служебное удостоверение.

Но молодой человек сунул остатки бутерброда в рот, вытер пальцы о полу халата и требовательно протянул руку.

— Надо личность подтвердить, — пояснил его упитанный коллега. — А то вдруг ты за друга сдавать пришёл.

Резон в этом заявлении был, и я не стал упрямиться, отдал раскрытое удостоверение лаборанту.

— Пётр Сергеевич Линь? — уточнил у него толстяк.

Ответом стал кивок.

— Фотография не переклеена?

Лаборант проглотил и сказал:

— Да вроде нет. Печать, все дела.

— Дай серию и номер перепишу.

После мне вернули удостоверение и велели облачаться в защитное снаряжение, но я попросил отложить тепловую энергию напоследок, поскольку не был уверен, что набранного потенциала хватит на всю переэкзаменовку, а это упражнение было идеальным для входа в резонанс — в остальных случаях могла пострадать фокусировка. Мне пошли навстречу, а по прохождении испытаний не отказали в любезности проставить результаты во второй бланк и заверить его печатью.

Вахтёр на выходе из корпуса подсказал, что уже без четверти два, и пытаться застать на рабочем месте вредного дядечку я не стал, отправился восвояси. Точнее — поспешил к трамвайному кольцу, намереваясь перед выездом на патрулирование заскочить в столовую и пообедать.

Ну и успел, хоть с этим повезло, ибо выезд тоже не задался. Во второй половине дня задул пронизывающий северо-западный ветер, от его порывов не спасали ни плащ, ни тельняшка, щёки и вовсе горели огнём. Резко похолодало, полетели крупинки жёсткого снега, и улицы опустели, но мы нарезали круги по тёмным кварталам весь положенный срок.

Немного согреться получилось, только когда заметили бродившего от закусочной к закусочной попрошайку. Нас он тоже приметил, пришлось гоняться за ним по дворам, если б не сверхспособности — точно б на гололёде расшибся. Что самое обидное — оформлять бродягу не стали и сдали его случайному полицейскому патрулю.

— Положено! — пресёк старшина возражения Василя. — Всех несовершеннолетних сначала полицейский департамент пробивает. Вдруг их папка с мамкой ищут?

Дальше последовала нудная лекция на предмет выявления среди прохожих беспризорников и воспитанников детских домов, а также отличия первых от вторых, и всё это — на холодном ветру. В итоге по окончании дежурства хотелось лишь напиться горячего чаю и залезть под одеяло, но поужинал и поплёлся на тренировку. А там бил, уклонялся и ставил блоки — семь потов за полтора часа сошло; честно говоря, предпочёл бы менее утомительный способ согреться.

Под конец мастер поставил меня против Матвея, разрешив тому работать в полный контакт, и зачастую я просто не успевал задействовать технику закрытой руки и сконцентрировать в нужной точке сверхсилу — для своего сложения громила двигался поразительно проворно.

— Давайте последний раз! — скомандовал Анатолий Аркадьевич, который Бондаря, в отличие от нас, особо не загружал, предоставив того заботам помощника.

Я пробил правой в голову, не попал, уклонился от крюка, отмахнулся левой, пнул по голени и попал, но, в свою очередь, пропустил тычок под рёбра. Дыхание вмиг сбилось, вот только уход в глухую оборону означал поражение, и я разорвал дистанцию, точнее — дистанцию разорвать попытался. Матвей вмиг оказался рядом и принялся теснить, намереваясь зажать в угол, тогда я подпрыгнул, оттолкнулся от стены и перескочил с неё на соседнюю, рванул прочь, изменив вектор действующей на меня силы тяжести.

Громила дотянулся и рывком за руку попытался сдёрнуть на пол, но я перехватил его запястье и дёрнул к себе. И не одним только мускульным усилием, ещё задействовал искажение силы тяжести. Бросок вышел едва ли не идеальным, Матвей распластался на стене, а когда я соскочил на пол, рухнул следом и сгруппироваться перед падением не успел, загремел костьми так, что любо-дорого.

— Вот к чему излишняя самоуверенность приводит! — наставительно произнёс Анатолий Аркадьевич и отпустил меня, а своему опростоволосившемуся ученику велел задержаться.

Я подмигнул Матвею напоследок, заскочил в душ и отправился в казарму. Василь невесть где запропал, и одному пить чай не хотелось, завалился на койку. Ворочался с боку на бок, вздыхал. Потом уснул.

Наутро я трезво оценил ситуацию и набрался наглости отпроситься с первой тренировки. Правильно сделал — побегать по студенческому городку пришлось преизрядно, и времени на обход всех кабинетов хватило впритык.

Военная кафедра занимала отдельное строение, в которое можно было попасть по крытому переходу непосредственно из главного корпуса; им я и воспользовался, поскольку самоуверенно счёл себя достаточно подготовленным для коротких путей. В итоге минут пять бегал по этажам, пытаясь отыскать вход, ладно хоть при этом ещё окончательно не заплутал.

В центре отдельно стоящего здания располагался круглый вестибюль, опоясанный на уровне второго и третьего этажа галереями. Под стеклянным куполом возвышался вырубленный из гранита монумент матроса, но я интересоваться надписью на медной табличке не стал, подошёл к молодому человеку с красной повязкой на рукаве — по виду старшекурснику и объяснил свою ситуацию.

— Двадцать третий кабинет, — лаконично ответил тот и указал на лестницу. — Второй этаж.

В означенном кабинете я, к немалому своему удивлению, наткнулся на знакомых аспирантов: там работали Касатон Стройнович и Тарас Пникота. Точнее — работал только первый, а второй курил у приоткрытого окна.

— О, Петя! — удивился он. — Ты тут какими судьбами?

— На учёт становиться пришёл, — пояснил я.

Касатон показал большой палец.

— К нам переводишься? Это дело! Давай обходной. — Он сразу шлёпнул мне нужный штамп и расписался, после выспросил военно-учётные специальности, внёс данные в одну из амбарных книг и передвинул её мне. — Распишись.

— За что это? — поинтересовался я.

— За включение в мобилизационный резерв.

— А не по месту службы разве?

— Не, — мотнул головой Тарас. — В случае тревоги во время учёбы к нам двигай. После занятий — уже по обстоятельствам решай.

— Ну, ладно.

Я макнул в чернильницу стальное перо ручки и поставил подпись, тогда Касатон спросил:

— В воскресенье в клуб придёшь?

— Да, собираюсь, — подтвердил и уточнил: — А служба охраны у вас где располагается?

Тарас подозвал и указал в окно.

— Видишь, крыша торчит? Единственный тут пятиэтажный корпус, не промахнёшься.

В глаза бросился зависший над территорией студгородка дирижабль, и я указал на него.

— Постоянно он тут прописался, что ли?

— Усиление же, — подсказал от стола Касатон Стройнович. — Не в курсе разве?

— Да что-то такое говорили, — неопределённо сказал я и поспешил распрощаться, заявив на прощание: — Увидимся!

На доске объявлений рядом со входом в пятиэтажный корпус я заметил объявление, уже виденное до того в училище, только здесь плакат с уведомлением о наборе операторов-вахтёров с одного угла надорвали, а с другого попытались поджечь.

— Студенты! — фыркнул я и распахнул дверь.

Вахтёр на входе справился, по какому я вопросу, и направил в полуподвальное помещение, где и размещалась служба охраны. Рядом с лестницей там находилась караулка, из распахнутой двери которой вперемешку с крепким матерком вылетали сизые клубы табачного дыма. Как видно, загодя подошедшие к началу смены вахтёры трепались с дежурной группой быстрого реагирования.

Я отыскал кабинет заместителя коменданта, отвечавшего за согласование пропусков, объяснил ситуацию и выложил на стол пакет документов.

Роберт Маркович — пожилой господин с военной выправкой и морщинистым лицом вдавил папиросу в переполненную окурками пепельницу и с видимой неохотой взялся просматривать мои бумаги.

— Оставляй! — заявил он. — Проверка две недели займёт.

— В смысле? — опешил я. — У меня с первого числа занятия начинаются!

— А раньше приходить надо было. Сроки стандартные, единые для всех.

Раньше я отправился бы восвояси несолоно хлебавши, чтобы нажаловаться Альберту Павловичу или Георгию Ивановичу, сейчас же покрутил головой, собираясь с мыслями и заодно успокаиваясь, потом спросил:

— Правильно понимаю, что для допуска к занятиям меня надо проверять, а для дежурства на вахте всё нормально? И где логика?

— Дежурства? — встрепенулся заместитель коменданта. — Какого дежурства?

— От комендатуры к вам направили в рамках усиления. Тоже с первого числа.

— Это другое! — отрезал Роберт Маркович, потёр висок и признал: — Хотя — да, ерунда какая-то получается. — Он снял трубку с телефонного аппарата, покрутил диск, набирая внутренний номер, и спросил: — Семён, глянь в списках от комендатуры, значится там такой Линь Пэ Эс двадцатого года рождения? По средам на полсмены выходит? Добро. Отбой.

Заместитель коменданта шлёпнул штамп «Согласовано» и расписался, после вернул обходной лист с остальными документами и велел в первый день явиться на полчаса раньше для прохождения инструктажа. Я пообещал быть вовремя и поднялся в вестибюль. Поглядел на стенд и обнаружил, что кафедра Альберта Павловича располагается в этом же корпусе, на третьем этаже. Здесь вообще, насколько понял, не было учебных аудиторий, исключительно одни только технические службы и малопонятные подразделения.

Кафедра кадровых ресурсов, к моему немалому удивлению, отнюдь не ютилась в паре комнатушек, а занимала на своём этаже всё левое крыло. На входе дежурила строгая тётенька-секретарь.

— Вы к кому, молодой человек? — спросила она.

Я понятия не имел, кто именно занимается здесь постановкой студентов на учёт для их последующего трудоустройства, но на всякий случай заявил:

— К Альберту Павловичу.

Этого оказалось достаточно, секретарша сказала:

— Триста десятый кабинет. — И продолжила быстро-быстро стучать по клавишам печатной машинки, враз обо мне позабыв.

На студента я нисколько не походил и заподозрил, что визиты всякой сомнительной публики к моему куратору — дело обычное и привычное.

А тот встретил, будто родного. Велел раздеваться, усадил за стол, налил чаю. Ещё и руку пожал, даже потряс её с несвойственной экспрессией.

— Не в моих принципах расхваливать людей только за то, что они соответствуют ожиданиям, — объявил он после этого, — но ты, Петя, большой молодец. Зачёты — что? Зачёты — ерунда. Теоретиков у нас пруд пруди. Практиков не хватает. И вот на поединках ты себя показал с наилучшей стороны. Техника, конечно, дрянь, порадовал настрой на победу.

Я отпил чая и хмыкнул.

— Говорите так, будто сами всё видели.

— Воочию лицезрел, не сомневайся, — подтвердил Альберт Павлович.

Вот тут уж я не на шутку удивился, поскольку консультанта среди зрителей не заметил.

Альберт Павлович передвинул мне вазочку с печеньем, а сам принялся заполнять бумаги. Потом оторвался от журналов учёта и спросил:

— Городец инструктаж провёл?

— Так точно.

Мягкое округлое лицо собеседника не изменило своего выражения, лишь глаза сделались чуть жёстче.

— Хорошо, — сказал консультант и продолжил оформлять документы.

Я же оглядел кабинет, но обстановка в том была в своей утилитарности предельно безликой. Рабочий стол с письменными принадлежностями и отодвинутыми на край печатной машинкой и телефонным аппаратом, два стула для посетителей, шкафы. Всё. Ничего личного — ни фотографий, ни картин. Если б не табличка на двери, гласившая: «Кучер А.П., консультант» заподозрил бы даже, что кабинет и вовсе не его.

— Полагаю, Георгий Иванович, в силу своей предельной лаконичности, не стал вдаваться в детали, — произнёс мой новый куратор, закрутив колпачок перьевой ручки, — и поскольку не в моих принципах требовать от людей пойти туда — не знаю куда и принести то — не знаю что, начну с азов. Уж не сочти это занудством.

Я отставил пустую кружку и приготовился внимать.

— Первое и самое главное: никакой инициативы. Тебе не нужно никуда внедряться и вести агентурную работу. Просто смотри, наблюдай и запоминай. Это ясно?

— Вполне, — подтвердил я, испытав определённое облегчение.

— Если понадобится выяснить что-то конкретное, я дам столь же конкретное задание. Звонить мне будешь после третьей пары и в семь вечера. Есть при себе блокнот записать номер?

— Я запомню.

— Купи записную книжку — всё в голове не удержишь, — распорядился Альберт Павлович, оторвал краешек газетного листа и записал на нём пять цифр. — Добавочный номер «триста десять», — предупредил он, протянув мне обрывок.

— Понял.

— Собирай информацию о любой противоправной деятельности, особенно связанной с употреблением и распространением наркотиков и азартными играми. Ещё — все способы незаконного проникновения на территорию студгородка. Понятно, что операторам перемахнуть через стену раз плюнуть, но это забота службы охраны. Мне интересны постоянные законспирированные каналы сообщения с внешним миром.

Я не удержался от смешка.

— Кто ж о них расскажет сотруднику комендатуры?

— Заводи знакомства, обрастай связями, — потребовал Альберт Павлович. — Держи глаза открытыми. С недавнего времени в Новинске и Зимске участились случаи использования в преступных целях сверхспособностей. Это всей республики касается, но нас в особенности. И речь идёт не о банальном хулиганстве или причинении вреда по неосторожности, в первую очередь тревожит увеличение краж со взломом. Судя по почерку, действует сразу несколько банд, и, допускаю, некоторые из них имеют участников из студенческой среды. Это не карьерные преступники, рано или поздно кто-нибудь проболтается или начнёт сорить деньгами.

— Буду иметь в виду, — пообещал я.

— И вот ещё что, — вздохнул консультант, — в первом семестре забеременели сразу несколько перспективных студенток, ещё не достигших пика румба. Мало того что они потеряли свои способности к оперированию сверхэнергией, так ещё и отсутствие информации об отцах серьёзно обесценивает новые наследственные линии. — Альберт Павлович помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил: — Обычно всё случается на вечеринках и массовых гуляниях, что не позволяет ограничить круг подозреваемых лишь присутствовавшими, но действует точно кто-то свой.

Вспомнился случайно подслушанный в клубе разговор студенток, и я кивнул.

— Во всех известных нам случаях использовалось снотворное в сочетании с препаратом, подавляющим сверхспособности, — просветил меня консультант. — Соответственно, пассивные практики, направленные на предотвращение нежелательной беременности, прекращали своё действие, и происходило зачатие.

— Что-то подобное нам в распределительном центре давали! — встрепенулся я при этих не самых добрых воспоминаниях. — Все и засыпали моментально, и способности использовать не могли!

— А ещё этими пилюлями снабжают гауптвахты корпуса, институтский отстойник, лагеря для содержания неблагонадёжных операторов, лечебницу для душевнобольных, некоторые отделения горбольницы и ещё добрый десяток мест. Мы пытаемся отследить возможные каналы утечки медикаментов, но пока безуспешно, — со вздохом произнёс Альберт Павлович. — К тому же нет уверенности, что насильник использовал фабричные таблетки, а не подсыпал жертвам самодельную смесь снотворного и препарата для подавления сверхспособностей. Хоть я и склонен расценивать предположение о целенаправленной диверсии приоритетным, не в моих принципах отказываться от рассмотрения иных версий на основании одних только непроверенных догадок. Вполне возможно, имеет место банальное изнасилование подпоенных барышень. Обычное снотворное на операторов почти не влияет даже в сочетании с алкоголем, без блокировки сверхспособностей нужного эффекта в пределах ограниченного времени попросту не достичь.

Консультант замолчал, и я воспользовался взятой им паузой, чтобы спросить:

— А что за новая мода — в вахтёры операторов набирать?

Лицо куратора просветлело.

— О, это наших законотворцев наконец-то клюнул в задницу жареный петух! — улыбнулся он.

— Как так?

— Осенью в столице и нескольких курортных городах случилось несколько инцидентов с операторами, в том числе иностранными. Не слишком серьёзных, но газетчики, как обычно, раздули из мухи слона. Затевалась кампания по закручиванию гаек, а вместо этого власти предержащие всполошились и озаботились собственной безопасностью. Теперь от нас в срочном порядке требуют организовать целевое обучение операторов для охраны стратегических объектов, путей сообщения и присутственных мест. Мы самых бестолковых уже трудоустроили: там единственное требование к выпускникам — знание практик активного поиска и выявления операторов, но это капля в море. Поэтому на следующий год план по инициациям соискателей подняли в два раза. Обещают и финансирование пропорционально увеличить, но пока только обещают.

Я не удержался и присвистнул от осознания грядущего фронта работ. Ох, чую, июнь выдастся весёлым!

Альберт Павлович откинулся на спинку стула и расплылся в недоброй улыбке.

— Но что самое замечательное, удалось прищемить хвост институтским пацифистам с профессором Чеканом во главе! Все декабрьские соискатели, прошедшие инициацию на восьмом и девятом витках, были в обязательном порядке зачислены на государственную службу.

— И как вам такое удалось?

— Не нам, — покачал головой консультант. — Риковцы жалование отрабатывать взялись.

Республиканский идеологический комиссариат был создан в конце прошлого года, но, насколько я знал из газетных статей, его главной задачей являлось противодействие коммунистам, анархистам и реваншистам. Альберт Павлович заметил моё удивление и подсказал:

— Дело пахнет войной, и у кого-то там наверху проснулся инстинкт самосохранения. Пацифистские настроения стали расцениваться как признак неблагонадёжности. Правда, боюсь, всё только начинается и список внутренних врагов будет расти не по дням, а по часам.

Без стука распахнулась дверь и в кабинет вошёл молодой человек в плаще и шляпе. Среднего роста, подтянутый, с незапоминающимся, но определённо знакомым лицом.

Только подумал об этом, и опознал в нём представителя института, входившего в экзаменационную комиссию наравне с Савелием Никитичем и завучем.

Точно! Он!

— Альберт Павлович, моё почтение! — обратился молодой человек к хозяину кабинета, сняв головной убор, потом небрежно кивнул и мне. — Привет, Петя.

— Здравствуй, Иван, — откликнулся консультант. — И как тебе наш юный коллега?

«Коллега?!» — едва не вырвалось у меня; лишь в самый последний момент успел задавить этот нелепый возглас.

А вот Ивана такое определение ничуть не удивило, он стряхнул со шляпы на пол капли и ухмыльнулся.

— Слышали бы вы, как он о своей службе на Кордоне вещал. Это было нечто! Ничего ведь толком вытянуть не смогли. Ездил он туда — сюда, и только!

Последнюю фразу Иван сопроводил соответствующим движением руки — просто поводил из стороны в сторону не рюмкой, а шляпой. Я узнал собственный жест и сразу вспомнил празднование Нового года, а ещё — третьего аспиранта, чьё лицо осталось скрытым в тени. Тут-то и сообразил, почему представитель института в экзаменационной комиссии показался знаком, когда впервые встретил его в училище.

— Вспомнил? — подмигнул мне Иван.

— Вспомнил, — подтвердил я.

— Ну вот и замечательно, — улыбнулся Алберт Павлович и уточнил: — Иван, столик в «Гранд-отеле» уже забронировал?

Молодой человек тяжко вздохнул.

— Ещё нет, Альберт Павлович. А никто не подменит?

— Кто, например?

Иван указал взглядом в мою сторону. Альберт Павлович нахмурился.

— Это что ещё за новости?

— Вы же мою супругу знаете! Если до неё дойдут сплетни, что я постороннюю барышню по ресторанам вожу, она и молнией шарахнуть может. И это в лучшем случае! А если всерьёз разобидится, то пиши пропало! Развод и девичья фамилия! Не объяснишь же, что это всё по работе! А Пётр — человек свободный, узами брака по рукам и ногам не связанный. Заодно и развеется.

Мой куратор недовольно поджал губы.

— Ну сам посуди — откуда у него деньги на «Гранд-отель»? Хотя… — Альберт Павлович крепко задумался и забарабанил пальцами по столешнице. — Давай так — я твоё предложение обмозгую. Возможно, и в самом деле имеет смысл к делу Петра привлечь. Обожди пока с бронью, не торопись.

Иван расплылся в улыбке, расстегнул кожаную папку и предал хозяину кабинета несколько листов, а после поспешил откланяться, словно опасался, как бы Альберт Павлович касательно своего обещания не передумал. Когда за молодым человеком закрылась дверь, консультант указал ему вслед пальцем.

— Иван — один из немногих посвящённых, но он знает лишь то, что ему знать положено. Равно как и ты. Поэтому ваше слишком тесное общение на пользу делу не пойдёт. Вращаетесь в одной компании — и вращайтесь, пусть всё шапочным знакомством и ограничится.

— Как скажете, — кивнул я. — А что с «Гранд-отелем»?

— Пока ничего, — не стал вдаваться в детали Альберт Павлович, открыл средний ящик стола и выложил перед собой обтянутый бархатом футляр. — Прими небольшой презент от нас с Георгием Ивановичем.

Я озадаченно подался вперёд и едва не присвистнул, обнаружив в коробочке серебряные карманные часы с цепочкой. Закрывавшая циферблат крышка была украшена эмблемой республиканского института исследования феномена сверхэнергии, изнутри на ней выгравировали посвящение: «Петру от старших товарищей на поступление в РИИФС, I/39». Аж слёзы на глаза навернулись.

— Спасибо! — сказал я, расчувствовавшись.

Пусть не наградные и не наручные, а старомодные карманные, но это неважно. Главное — ценят.

— Не забывай подводить, — посоветовал Альберт Павлович и добродушно улыбнулся. — И звони вовремя. Для этого и подарили.

Я только фыркнул. Взвесил в руке солидный серебряный корпус и спрятал часы в жилетный кармашек, карабин цепочки зацепил за пуговичную петлю и ещё раз сказал:

— Спасибо!

— Пользуйся, — усмехнулся Альберт Павлович и предложил: — Ещё чаю?

Но нет — до двух оставалось не так много времени, и я распрощался с куратором, поспешил в учебный отдел. Заправлявший там вредный дядечка, как видно, меня запомнил и документы принял с нескрываемым скептицизмом, но только взглянул на результаты пересдачи и даже крякнул от удивления.

— Не понимаю, — признался он, изучив подпись лаборанта и чёткий оттиск печати. — Такой прогресс невозможен в принципе!

— Просто не видел смысла напрягаться на зачётах, — с показной беспечностью пожал я плечами.

— Плохо сделанную работу приходится переделывать, — проворчал мой собеседник и спросил: — С учебными дисциплинами определились?

Я протянул ему список, подготовленный капитаном Городцом, и дядечка углубился в чтение, время от времени отрываясь и озадаченно сверяясь с огромной таблицей учебного расписания.

— Это не вы сами составили! — заявил он после с некоторой даже обидой в голосе.

— А так заметно? — поинтересовался я, и не подумав идти в отказ.

— Не то слово! Мало того что набрано предельное количество часов, так ещё и дисциплины не пересекаются между собой и все до одной доступны на первом курсе. А то каждый второй требует его на теорию энергетических конструкций записать!

Я даже не попытался подавить обречённый вздох. И сам бы потребовал, не обрежь Георгий Иванович крылья, — факт.

Дальше дядечка мурыжить не стал, заверил набор дисциплин, завизировал заявление и отправил в секретариат, с которого и начались мои блуждание по территории института. Двухдневный марафон наконец-то подошёл к концу.

Ура!

По возвращении в комендатуру я в который уже раз вытянул из жилетного кармашка часы, откинул крышку и полюбовался дарственной надписью, тогда-то и вспомнил сначала о Георгии Ивановиче, а потом и о его поручении касательно ставок на подпольном тотализаторе. Время было обеденное, и я заглянул в столовую, не углядел там Митю и вышел обратно на крыльцо. Постоял, подождал и — дождался. Бывший сослуживец притопал на обед в одиночестве, и я отозвал его в сторонку:

— На два слова!

Митя Жёлудь глянул затравленно, но ерепениться не стал и подошёл. Оно и неудивительно: его дружочка Остроуха сослали к жандармам, а Маленский больше не мог прикрыть авторитетом заместителя командира отделения. И, судя по фингалу под глазом, этим обстоятельством кто-то из наших бывших сослуживцев уже воспользовался.

— Чего тебе? — пробурчал Жёлудь, глядя с решимостью загнанной в угол крысы.

— Это кто тебя так отрихтовал? — спросил я, просто чтобы начать разговор.

Как ни странно, Митя отмалчиваться не стал, сплюнул под ноги и зло процедил:

— Федя, сука…

— О как! — удивился я. — И что не поделили?

— Тебе какое дело?

— До тебя — никакого. А если Барчуку есть шанс подгадить — так я всегда за.

Митя покачал головой.

— Не, заявлять на него не буду! — отрезал он и спросил: — Так ты чего хотел? А то пойду.

Я глянул на паренька сверху вниз и потребовал:

— Рассказывай! — Потом добавил: — Давай, не тяни кота за хвост. А то гляди — доложу куда следует, что ты у нас подпольный букмекер.

Тут-то Митя наживку и заглотил.

— Обалдел? Ты же сам ставку делал!

— А чем докажешь?

Жёлудь похлопал себя по нагрудному карману.

— А у меня все ходы записаны. Понял, да?

— Так чего Федя тебе врезал? — вернулся я к первоначальной теме разговора.

Митя кисло глянул в ответ и махнул рукой.

— Да урод потому что! Мы договорились прибыль от ставок пополам поделить, но из-за тебя я тридцатку с трудом наскрёб. А Федя только Максу полтинник проспорил. Вот и взбеленился.

— И все деньги, поди, забрал?

Сослуживец ничего не ответил, двинулся к крыльцу.

— Пойду я.

Я придержал его за руку и предложил:

— Пятёрку хочешь заработать?

— Ну?

— Плачу пять рублей за твои записи.

— Ты серьёзно?

— Ага. Хочу узнать, кто на кого ставил.

Митя немного поколебался, потом заявил:

— С тебя червонец, и записи не отдам. При мне смотри.

— Если так — то дам трёшку. Или пятёрку, если дашь переписать.

Ну и сторговались в итоге. Пришлось раскошелиться, но семи рублей ради такого дела было совершенно не жалко. Да и как иначе? Не силой же записи забирать! Опять же, в этих каракулях без пояснений Мити точно бы не разобрался. Так что — нормально.

С вечерней тренировки пришлось отпроситься, сразу после выезда в город переоделся в штатское и поехал в больницу. И — о, чудо! — впервые перед четыреста двадцать девятым кабинетом не дожидались своей очереди пациенты, последний покинул его прямо передо мной.

— Петя, заходи! — пригласила Лизавета Наумовна, велела убрать плащ на вешалку и разуться здесь же, дабы не тащить грязь в процедурную, а сама провернула ключ, запирая входную дверь. — Уф! Неужели на сегодня всё?

Я виновато улыбнулся и напомнил:

— Ещё со мной возиться.

Лизавета Наумовна махнула рукой.

— Да брось! Не чужой человек.

Не чужой? Ну, отчасти так и было. И не только в просьбе доцента Звонаря дело, всё же на пару от диверсантов отбивались.

Медлить я не стал, зашёл в процедурную, разделся и улёгся на медицинскую кушетку, прикрывшись простынкой. Руки оставил открытыми, и Лизавета Наумовна сразу углядела повязку.

— Так! — протянул она. — Это ещё что такое?

Пришлось рассказать. Лизавета Наумовна избавила меня от бинтов, а только приложила ладонь, и мигом пропали жжение и зуд. Но вот покраснение и частичное онемение так никуда и не делись.

— Лучше?

— Гораздо! — подтвердил я и спросил: — А мне что-то Звонарю надо будет отправлять?

— С тебя теперь только результаты зачётов. Ты курсы когда окончишь?

— Уже.

— Тогда заверь копию в канцелярии, — попросил Лизавета Наумовна, начав замешивать диагностический порошок. — Можешь мне занести, передам Макару Демидовичу с результатами осмотра при личной встрече.

Я заранее поморщился в ожидании неприятных ощущений, но волноваться стоило отнюдь не только о жжении. Когда Лизавета Наумовна до предела сдвинула простынку к моему паху и начала втирать в кожу разведённый до состояния жидкой кашицы порошок, отрешиться от касания женских пальцев не получилось при всём старании.

— С подружкой так и не помирился? — спросила вдруг Лизавета Наумовна.

— Нет, — ответил я с тяжёлым вздохом.

— Оно и видно.

Многозначительное замечание заставило покраснеть, даже захотелось подтянуть повыше простынку. Ещё и Лизавета Наумовна подлила масла в огонь, не удержавшись от какого-то совсем уж несерьёзного хихиканья. Хорошо хоть почти сразу прекратила втирать порошок и потребовала:

— Начинай работать со сверхсилой, как в прошлый раз.

Жжение, резь и даже боль помогли взять себя в руки, а потом в ход пошли иголки и стало не до всяких глупостей. Пусть сегодня болезненные ощущения и были не столь острыми, как в прошлый раз, но и так зубами поскрипеть пришлось. Опять же место на редкость неудачное…

— Что нового? — спросила Лизавета Наумовна явно с целью отвлечь меня от этих неприятных ощущений.

— Курсы окончил, — повторил я и набрал в грудь побольше воздуха. — Ещё посещение института вольным слушателем согласовали. Второй семестр точно проучусь, может, и дальше останусь, но не факт.

— Молодец! Моё заключение обязательно к пакету документов приложи. Не потерял его?

— Нет! Как можно?

Захотелось похвастаться, что теперь тоже кандидат, пусть и простой, а не кандидат-лейтенант, но совладал с искушением, промолчал. Лизавета Наумовна перешла к наиболее болезненному заключительному этапу воздействия и спросила:

— А с личной жизнью, получается, не складывается?

— Увы…

— Не переживай, всё у тебя будет хорошо, — приободрила меня Лизавета Наумовна и принялась выдёргивать иглы. — Ну, пробуй!

Я вытер с лица испарину и подниматься повременил, так и продолжил лежать на спине, пытаясь прийти в себя. Потом сделал осторожный вдох, потянулся к сверхсиле и — не ощутил ни жжения, ни простого дискомфорта. Показалось даже, будто входящий поток самую малость стабильней сделался. Вроде бы его проще удерживать под контролем стало, не так сильно куда-то в сторону тянуло теперь.

— Петя, окажешь одну небольшую услугу?

Неожиданный вопрос заставил потерять концентрацию, и я бросил втягивать в себя сверхсилу, заявил в ответ:

— Ещё спрашиваете! Конечно, окажу! — И лишь после этого уточнил: — А что нужно сделать?

— Ничего. Просто полежи спокойно пять минут… — Лизавета Наумовна смерила меня оценивающим взглядом, вздохнула и поправилась: — Или хотя бы три…

Она сунула руку под халат, и я глазам не поверил, увидев, что именно соскользнуло на пол по её ногам мгновение спустя. Ну а потом Лизавета откинула с меня простынку и ловко забралась на кушетку, немного повозилась, устраиваясь сверху, и… какое-то время я только и мог, что лежать и смотреть. Затем опомнился и обхватил пальцами подрагивавшие под халатом груди, но эту мою инициативу не оценили.

— Подружек своих тискать будешь! — заявила Лизавета и отбросила руки, ни на миг не прекращая своих размеренных движений.

И я послушался, принял правила игры, но финишировал в итоге всё же сверху. Определённо сказались наработанные навыки борьбы в партере — никак иначе объяснить тот факт, что мы при той судорожной рокировке не сверзились с кушетки на пол, лично у меня впоследствии не получилось.

В четверг проснулся в чужой кровати. Прежде со мной такое случалось лишь один-единственный раз, а чтоб проснуться не одному — не случалось вовсе.

Лизавета уже не спала; с вставленной в мундштук сигаретой она сидела в пеньюаре, откинувшись на спинку стула, а ноги вытянула и уложила на край кровати. Окно мы вчера задёрнуть не удосужились, в комнате было достаточно светло, полупрозрачная ткань позволяла разглядеть очертания стройной фигуры и отнюдь не маленькой груди, тёмные ореолы сосков и кудрявые завитки в самом низу живота. Я залюбовался открывшимся зрелищем, потом перехватил насмешливый взгляд и спросил:

— Вы же… не курили?

Вышло неловко, да и заминка незамеченной точно не осталась, Лизавета рассмеялась.

— После того, что ты со мной проделывал весь вечер и половину ночи, глупо обращаться на «вы», не находишь?

На самом деле не столько проделывал я, сколько проделывалось при моём посильном участии, но заострять на этом внимание показалось как минимум неуместным. Поправился:

— Ты же не курила?

— Иногда находит, — пожала плечами Лизавета, вытащила из мундштука окурок и вдавила его в пепельницу. — Ещё что-то хочешь узнать?

— Ну…

Я в нерешительности замялся, и, как видно, столь красноречиво, что поняли меня и без слов.

— Нет, Петя, встречаться мы не станем, — заявила Лизавета, изрядно таким ответом разочаровав. — И дело не в том, кто что подумает и кто что скажет. Просто у таких отношений нет будущего. Мы проведём весело год или два, а потом ты найдёшь кого-нибудь помоложе, а я останусь у разбитого корыта. Ты станешь появляться время от времени и плакаться в жилетку из-за расставания с очередной подружкой, я буду тебя жалеть и утешать. Потом ты женишься, а я упущу время и всякую возможность завести семью. Останусь одна. Не хочу.

Стоило бы сказать, что я не такой, но… семья?

Очевидно, для Лизаветы моё лицо было сродни открытой книге, и она вновь рассмеялась, ничуть, впрочем, не обидно.

— Ты просто чудо, Петя! И очень мне помог. — Пальцы её вытянутой руки нисколько не дрожали. — Теперь точно сдам на разряд. Видишь ли, в моём возрасте отсутствие регулярной интимной жизни, если не брать в расчёт не столь уж многочисленные случаи фригидности, превращает женщин либо в истеричек, либо в святых. Последнее точно не про меня.

Я немного поколебался и спросил:

— Так дело не только в неотантрических практиках?

— О! — с лёгким оттенком уважения протянула Лизавета. — Навёл справки?

— Случайно узнал, — сказал я, не став вдаваться в детали, потянулся и погладил кончиками пальцев стройную женскую голень.

Лизавета улыбнулась, убрала ноги с кровати и вздохнула.

— Если для тебя это важно, профессиональные навыки я задействовала лишь в самый первый раз. Дальше мы банально совокуплялись. — Она покачала головой. — Ну вот, я снова вогнала тебя в краску. Брось, Петя! В совокуплении по обоюдному согласию двух взрослых людей нет ничего постыдного.

— Мне не понравилось слово «банально», — заявил я в ответ.

— Да… Пожалуй, ты прав. Не самое подходящее слово. Если только в отношении чисто физиологического аспекта… — Лизавета осеклась и приложила к губам пальцы. — Молчу-молчу. Извини, Петя, это профессиональное.

Я немного поколебался, потом спросил:

— И всё же: почему я?

Вовсе не напрашивался на комплимент, было и в самом деле интересно.

— О, ты подошёл просто идеально. Романы с коллегами — зло. Было дело — обжигалась. Теперь при одной мысли об этом превращаюсь в самку-богомола, только желание откусить голову возможному партнёру возникает не после, а вместо тяги к спариванию. Подцепить на ночь незнакомца в баре — как минимум вульгарно, интрижки с пациентами — моветон, ну а серьёзные отношения у меня как-то не складываются.

— Я тоже пациент.

— Уже нет. Кроме того, ты мне симпатичен, а ещё свободен и не из болтливых. И я знаю тебя не первый день. — Лизавета улыбнулась. — Сказать по правде, у нас вполне могло что-нибудь получиться, будь ты лет на десять старше.

— А почему не вы младше? — вырвалось у меня, прежде чем успел прикусить язык.

Но упоминание о возрасте Лизавету ничуть не расстроило.

— Ну нет, Петя! Поверь, мы бы друг на друга в то время даже не взглянули! — чуть хрипловато рассмеялась она. — Тогда у меня были совсем-совсем другие интересы. Я грезила карьерой и великими свершениями.

Я промолчал, и Лизавета вставила в мундштук слоновой кости новую сигарету и раскурила её не взглядом, а золотой зажигалкой с затейливой монограммой — вещицей, скорее, статусной, нежели практичной.

— Ох уж этот юношеский максимализм! — сказала она, выдохнула дым и вернула ноги на кровать, закинула одну на другую. — Мне было плевать на общественное мнение, и я собиралась изменить мир вне зависимости от того, нравится это ему или нет. И когда подвернулся такой шанс, уж поверь, я его не упустила. Знаешь, какая причина убыли операторов была основной восемь лет назад?

Ломать над этой загадкой голову я не стал и продолжил пялиться на грудь собеседницы, ответив предельно лаконично:

— Не-а.

Лизавета перехватил мой взгляд и запахнула пеньюар, потом сказала:

— Залёты первокурсниц. Аборты проблему решить не могли, оперирование сверхэнергией нарушалось из-за изменений в организме уже на первом месяце беременности. Дошло до того, что всерьёз обсуждался вопрос о введении раздельного обучения.

— И помогли эти ваши неотантрические практики?

— Да никакие они не мои. Я просто собрала воедино, систематизировала и доработала то, о чём барышни делились только с самыми-самыми близкими подругами. Хотя нет — не просто собрала, но ещё и вынесла на суд учёного сообщества. О, какой разразился скандал! Как меня только не поносили! Впрочем, мне до мнения истеричек и кликуш не было никакого дела, а прагматики из руководства института монографию оценили. В части практик, направленных на предотвращение нежелательной беременности и других женских проблем, учёный совет и вовсе постановил доносить её до всех студенток в обязательном порядке. Преподавателям-мужчинам вести подобные занятия было совершенно невозможно, а дамы хлопались в обморок от одного лишь такого предложения, и, как понимаешь, читать курс доверили мне. До сих пор веду его время от времени, хоть после выпуска и сменила специализацию. И всё бы ничего, но репутация, Петя… Скандальная репутация прилипла крепко-накрепко, теперь не отмыться. Я сделала карьеру и сложилась как профессионал, а вот с личной жизнью, увы, не сложилось. — Лизавета махнула рукой. — Ладно! Совсем я тебя заболтала! Беги приводи себя в порядок!

Большую часть спальни занимали кровать, платяной шкаф и туалетный столик с креслом, а вот вторую комнатку хозяйка переделала из кухни в ванную; туда-то мне и надлежало отправиться.

Стесняться Лизаветы было бы попросту глупо, так что я откинул одеяло и вышел в коридор в чём мать родила.

— Бесстыдник! — догнал уже на пороге короткий смешок.

Мелькнула мысль вернуться, но принять душ показалось не такой уж плохой идеей. На выходе из крохотной прихожей стоял задвинутый в угол буфет, наверняка перенесённый сюда из бывшей кухни; я протиснулся мимо него и зашлёпал босыми ступнями по кафельному полу. Воздух оказался тёплым и влажным, по облицованным плиткой стенам сбегали капельки конденсата, а медная ванна на фигурных лапах, достаточно объёмная, чтобы в ней поместились сразу двое, — это я знал наверняка, — была заполнена ещё не успевшей остыть водой. Как видно, с утра вымылась вставшая раньше меня Лизавета.

Я её примеру не последовал, открыл вентиль душа и шумно выдохнул, когда на голову полилась ледяная вода. Сонливость как рукой сняло, тогда уже сконцентрировал на металлической лейке тепловое излучение и струйки вмиг нагрелись, стали немного даже обжигать плечи и спину.

Уф… Хорошо!

И это касалось отнюдь не только одного лишь контрастного душа. Скорее уж, совсем не его.

Завернув кран, я насухо вытерся и вернулся в спальню. Лизавета стояла перед распахнутым шкафом, на дверце которого с внутренней стороны оказалось закреплено ростовое зеркало, и застёгивала пояс для чулок. Упустить такую возможность никак не смог, подступил сзади, обнял, стиснул в ладонях груди.

— Петя, не балуйся! — попросила Лизавета.

Я уткнулся носом в её каштановые волосы, слегка пахшие шампунем и ещё чуть влажные, и привёл железный, как мне представлялось, аргумент:

— А на прощание?

— Вот ты хитрец! — рассмеялась Лизавета. — Ну что ж, давай, Петя, прощаться!

Попрощались на славу. Когда три четверти часа спустя я выскользнул на крыльцо чёрного хода и сделал глубокий вдох морозного воздуха, в голове было пусто-пусто. Но в одном был уверен: с сегодняшнего дня у меня началась новая жизнь.

Новая взрослая жизнь!

И не у кого-то другого — у меня!

Здорово!