На шестнадцатом году он потерял отца. В следующее консульство его назначили жрецом Юпитера. Тогда он отказался от руки Коссуции, происходившей, правда, всего лишь из всаднической, но очень богатой фамилии и помолвленной за него, когда он был еще мальчиком, и женился затем на Корнелии, дочери Цинны, четыре раза занимавшего должность консула. Вскоре она родила ему дочь. Диктатор Сулла никак не мог заставить его развестись с женою. В наказание его лишили жреческого звания, приданого жены и родового наследства и объявили врагом правительства. Все это заставляло его скрываться и почти каждую ночь менять место убежища, хотя он жестоко страдал от перемежающейся лихорадки. От сыщиков он откупался деньгами. Наконец, благодаря ходатайству весталок и своих ближайших родственников, Мамерка Эмилия и Аврелия Котты, ему удалось получить прощение. Сулла, как достаточно известно, некоторое время отказывал в этой просьбе своим ближайшим друзьям, людям вполне достойным; но они упорно стояли на своем. В конце концов он сдался и, по внушению ли свыше или же вследствие каких-либо оснований, громко заявил, что уступает, исполняя их желание, только советует им помнить, что человек, которого они так горячо стараются спасти, рано или поздно погубит партию оптиматов, которую вместе с ними защищает теперь он, Сулла. Цезарь, по его словам, один стоит многих Мариев.

На военной службе в первый раз он оказался в Азии, под командой претора Марка Терма. Последний отправил его в Вифинию, с требованием кораблей. Он слишком замешкался у Никомеда и дал этим повод к слухам о своем безнравственном отношении к царю. Через несколько дней он вторично уехал в Вифинию, под предлогом взыскания денег, принадлежавших будто бы одному его клиенту-вольноотпущеннику. Это дало новую пищу слухам о нем. Дальнейшая его военная служба принесла ему больше чести. При взятии Митилены Терм наградил его «гражданским» венком[42]. С отличием служил он и в Киликии, под началом Сервилия Исаврского, но недолго: узнав о смерти Суллы и надеясь на успех новых смут, которые затеял Марк Лепид, он благополучно вернулся в Рим.

Его приглашали присоединиться к партии Лепида на выгодных условиях, но он отказался: он не считал Лепида умным и, сверх ожидания, нашел дела менее блестящими. Когда, однако, волнения в республике прекратились, он привлек к суду бывшего консула и триумфатора, Корнелия Долабеллу, обвиняя во взяточничестве. Последнего оправдали, и Цезарь решил уехать на Родос, чтобы избежать ненависти и заодно, пользуясь полным досугом, брать уроки у тогдашней знаменитости, учителя красноречия Аполлония Молона. Он отправился туда морем, зимой, и возле острова Фармакуссы попал в плен к пиратам. Он пробыл у них около сорока дней. С ним был врач и два комнатных слуги, причем обращались с ним крайне грубо. Остальных своих товарищей и рабов он немедленно разослал в разные стороны, собирать деньги для выкупа. Как только после выплаты пятидесяти талантов его высадили на берег, он немедленно погнался с флотом по пятам за убегавшими пиратами. Взяв в плен, он казнил их, чем не раз грозил им шутя.

В это время Митридат опустошал ближайшие римские владения. Тогда Цезарь, не желая оставаться равнодушным к несчастиям римских союзников, покинул Родос, цель своей поездки, приехал в Азию, собрал войско и выгнал из провинции царского начальника, чем удержал в повиновении колебавшихся и не знавших, что делать, союзников.

По возвращении в Рим он, после голосования в народном собрании, первым получил должность военного трибуна и стал горячо помогать лицам, старавшимся восстановить уменьшенную Суллой власть военных трибунов. Он даже выхлопотал, в силу Плоциева закона, шурину своему, Л. Цинне, и всем сторонникам Лепида во время политических смут, бежавшим после его смерти к Серторию, право возвращения в столицу. Относительно этого он лично произнес речь в народном собрании.

В бытность квестором он, согласно обычаю, произносил с кафедры похвальные речи при похоронах тетки своей Юлии и жены Корнелии. В своей похвальной речи в честь тетки он, между прочим, говорит следующее о происхождении ее и своего отца: «По матери моя тетка Юлия происходила от царей, по отцу — была потомком бессмертных богов: Марции Рексы, из фамилии которых происходила ее мать, считаются потомками Анка Марция, а Юлии, основатели нашей фамилии, происходят от Венеры. Таким образом, в нашей фамилии есть и святость имени царей, пользующихся среди людей высшею властью, и религиозное благоговение перед богами, от которых зависят сами цари».

После смерти Корнелии он женился на дочери Квинта Помпея, Помпее, внучке Луция Суллы, но потом развелся с ней, подозревая ее в связи с Публием Клодием. Рассказывали, будто последний, во время торжественной религиозной церемонии, пробрался к Помпее в женском платье, и рассказывали так уверенно, что сенат приказал произвести следствие об осквернении религиозной церемонии.

Затем Цезарь отправился квестором в Дальнюю Испанию. Приехав в Гадес для судопроизводства на основании указа претора, он увидел в храме Геркулеса статую Александра Великого. Он вздохнул, словно устыдившись своей лености, мешавшей ему сделать что-либо замечательное в такие годы, когда Александр успел покорить свет, и немедленно стал просить уволить его от должности, решив воспользоваться первым случаем, чтобы заявить о себе в столице более крупными делами. Сон, приснившийся ему в следующую ночь, также привел его в смущение: ему снилось, будто он спал со своей матерью. Толкователи внушили ему самые обширные надежды. По их словам, ему предназначено владычество над миром: мать, с которой он имел сношение, не могла быть ничем иным, как землею, общею матерью. Вследствие этого он уехал раньше срока и побывал в латинских колониях, требовавших себе гражданских прав. Быть может, он уговорил бы их решиться на какой-либо смелый шаг, если бы консулы преднамеренно не приостановили на некоторое время отправку легионов, назначенных в Киликию.

Несмотря на это, Цезарь продемонстрировал в столице еще большую деятельность. Так, за несколько дней до вступления своего в должность эдила он навлек на себя подозрение в том, что принял участие в заговоре вместе с бывшим консулом Марком Крассом, Публием Суллой и Луцием Автронием. Последние были выбраны консулами, но затем обвинены в подкупах избирателей. План их состоял в том, чтобы в Новый год напасть на сенаторов и, убив намеченных ими лиц, провозгласить затем Красса диктатором, а Цезаря сделать начальником конницы. Произведя в государственном устройстве преобразования по своему желанию, они хотели восстановить Суллу и Автрония в их консульском звании.

Об этом заговоре Танузий Гемин[43] говорит в своей «Истории», Марк Бибул — в своих эдиктах и Р. Курион Старший — в своих речах. На это же намекает, по-видимому, и Цицерон в одном из своих писем к Аксию[44]. По его словам, Цезарь, сделавшись консулом, упрочил свою царскую власть, о которой мечтал еще эдилом. Танузий добавляет, что Красс, быть может, раскаиваясь, а быть может, и боясь, не явился в день, назначенный для резни, вследствие чего и Цезарь не подал условного знака. Знак этот, по словам Куриона, состоял в том, что Цезарь должен был спустить тогу с плеча. Тот же Курион и, кроме того, Марк Акторий Назон[45] говорят, что Цезарь вступил в заговор и с молодым Гнеем Пизоном. Пизона подозревали в том, что он затевает заговор в столице, поэтому ему дали, без его просьбы и вне очереди, в управление провинцию Дальнюю Испанию. По условию, Пизон должен был поднять знамя восстания вне столицы, Цезарь одновременно с ним в самом Риме, с помощью амбронов и транспаданцев. Оба замысла были оставлены из-за смерти Пизона.

Будучи эдилом, Цезарь украсил, кроме комиция, форума и базилик, также и Капитолий, приказав выстроить временные портики, где можно было бы выставлять напоказ часть из всех драгоценных вещей. Травли же зверей и публичные игры он устраивал или один, или с товарищем. Но выходило так, что даже в таких случаях, когда расходы падали на двоих, честь приписывали одному Цезарю. Товарищ его, Марк Бибул, откровенно говорил, что с ним произошло то же, что с Поллуксом: выстроенный на форуме храм посвящен обоим братьям, но зовется исключительно храмом Кастора — так и щедрость его и Цезаря называют щедростью одного Цезаря. Цезарь устроил также гладиаторские игры, хотя количество пар бойцов было несколько меньше предположенного им. Он отовсюду набрал множество пар гладиаторов, но этим испугал своих недоброжелателей, вследствие чего было определено точное число гладиаторов, больше которого в Риме никому не позволялось иметь.

Снискав себе любовь народа, Цезарь попытался через народных трибунов добиться, путем народного голосования, чтобы ему дали в управление египетскую провинцию. У него был удобный случай завладеть этой чрезвычайной военной властью — александрийцы выгнали своего царя, получившего от сената титул «союзника и друга», что вызвало общее негодование. Однако Цезарь не получил того, что хотел, вследствие противодействия партии оптиматов. В свою очередь, и он старался, по возможности, уменьшить их влияние. Так, он приказал восстановить памятники побед Гая Мария над Югуртой, кимбрами и тевтонами, памятники, некогда сброшенные с пьедесталов Суллой, а при производстве следствия над убийцами включил в число убийц и тех, кто во время проскрипций получал за каждую голову римского гражданина вознаграждение из Государственного казначейства, — хотя Корнелиевыми законами[46] эти лица объявлялись свободными от наказания. Затем, по его наущению, привлекли к суду Гая Рабирия, по обвинению в государственном преступлении[47]. Главным образом благодаря Рабирию сенат за несколько лет до этого добился падения мятежного трибуна Луция Сатурнина. Цезарю досталось, по жребию, быть в данном случае судьей, и он с такой силой напал на обвиняемого, что строгость судьи преимущественно и помогла последнему, когда он обратился с апелляцией к народу.

Отчаявшись получить провинцию, Цезарь стал добиваться звания верховного жреца, причем неумеренно сыпал деньгами. Отправляясь утром на комиции, он вспомнил, сколько у него долгов, и, в то время как мать целовала его, говорят, пророчески сказал ей, что вернется домой только верховным жрецом. Действительно, ему удалось одержать победу над двумя чрезвычайно сильными противниками, много старше его и игравшими большую роль, — в одних только их трибах он собрал больше избирательных голосов, чем оба они во всех, вместе взятых.

Его выбрали в преторы, когда был раскрыт заговор Катилины. Все сенаторы высказались за смертную казнь заговорщикам, один только Цезарь подал голос в пользу того, чтобы конфисковать их имущество, а самих их поселить в муниципиях и держать под надзором. Мало того, он сильно запугал сторонников крутых мер, не переставая напоминать им, что впоследствии они навлекут на себя страшную ненависть со стороны римского народа. Благодаря этому избранный в консулы Децим Силан позволил себе если не переменить свое мнение — что было бы позорно, — то, по крайней мере, смягчить его своим толкованием. По словам Силана, его предложение сочли более строгим, чем он сам считал.

Цезарю уже удалось привлечь на свою сторону очень многих, в том числе Цицерона, брата консула, и он добился бы своего, если б Катон своею речью не поддержал колебавшихся сенаторов. Цезарь, однако, не переставал бороться до тех пор, пока вооруженный отряд римских всадников, окружавший, в целях охраны, здание сената, не стал грозить Цезарю смертью, видя его упорство. Они в самом деле кинулись на него с обнаженными мечами, так что сидевшие вместе с ним его ближайшие соседи вскочили с мест, и лишь немногие решились защитить Цезаря, прикрыв своими тогами. Тогда страшно испуганный Цезарь не только уступил, но и не ходил в сенат до конца года.

В первый же день своего преторства он привлек к ответу в народном собрании Квинта Катула по делу о восстановлении им Капитолия[48], причем внес предложение о том, чтобы это дело поручили другому. Но он не мог бороться с тесно сплоченной партией оптиматов. Он видел, как они, отказавшись от намерения немедленно принести свое поздравление новым консулам, стали собираться в большом числе, с твердым намерением дать ему отпор. Тогда Цезарь отказался от своего предложения, но, когда народный трибун Цецилий Метелл внес один из возмутительнейших законопроектов против права интерцессии[49] со стороны его товарищей, Цезарь чрезвычайно упорно поддерживал его, пока сенат своим декретом не отрешил их обоих от занимаемых должностей. Тем не менее Цезарь продолжал служить и даже отваживался разбирать судебные дела, пока не узнал, что против него готовы применить вооруженную силу. Он распустил своих ликторов, снял тогу и тайком бежал домой, решившись до поры до времени не предпринимать ничего. Спустя два дня ему удалось успокоить народ, который собрался к нему добровольно, без всякого принуждения, и несколько шумно обещал свою помощь в восстановлении его в прежнем звании. Вследствие этой неожиданности и большого стечения народа, сенат должен был собраться на экстренное заседание, поблагодарить Цезаря через первых из своих членов, пригласить его в курию, выразить ему полное одобрение и, отменив свой прежний декрет, восстановить в должности.

Положение Цезаря снова стало опасным, когда Луций Веттий выступил с показаниями против него пред квестором Новием Нигром, а Квинт Курий — в сенате. Его обвиняли в участии в заговоре Катилины. Курию, первым донесшему о планах заговорщиков, определено было выдать награду от правительства. Курий уверял, что об участии Цезаря он узнал от самого Катилины, а Веттий обещал даже показать собственноручное письмо Цезаря Катилине.

Цезарь решил не оставлять этого без внимания, призвать Цицерона в свидетели в том, что добровольно доносил ему о некоторых подробностях заговора, и добился того, что Курию отказали в награде. Веттия строго наказали — описали его имущество и продали за бесценок. На сходке перед ораторской кафедрой его едва не разорвали на части и затем бросили в тюрьму. Так же поступили и с квестором Новием за то, что он принял жалобу против лица, стоявшего выше его по положению.

Когда Цезарь сложил с себя звание претора, он получил по жребию Дальнюю Испанию. Кредиторы хотели было задержать его; но он избавился от них с помощью поручителей вопреки обычаю и праву, уехал, прежде чем его снабдили всем необходимым для отправления в провинцию. Неизвестно, боялся ли он суда, который грозил ему, как частному человеку, или же хотел как можно скорее оказать содействие союзникам, просившим помощи. Провинция была усмирена, — и он так же поспешно, не дожидаясь своего преемника, уехал оттуда ради триумфа и, вместе с тем, получения консульства. Но комиции уже были назначены. О нем могла идти речь лишь в том случае, если б он пошел в столицу как частное лицо, — и Цезарь стал изыскивать средства обойти закон, но встретил сильное противодействие и должен был отказаться от триумфа, чтобы не брать назад своей кандидатуры на консульство.

Из двух искателей консульского звания, Луция Лукцея и Марка Бибула, Цезарь соединился с Лукцеем. Последний не пользовался таким влиянием, как Цезарь, но был очень богат, поэтому Цезарь условился с ним, что обещает наградить центурии деньгами от имени их обоих. Об этом узнали оптиматы и из страха, что Цезарь, получив высшую должность и имея в своем товарище полного единомышленника, не остановится ни пред какою мерой, выставили своим кандидатом Бибула. Бибул должен был обещать раздать такую же сумму. Многие даже сделали от себя денежные взносы, причем сам Катон видел в этом подкупе одну только пользу государству.

Таким образом, Цезаря выбрали в консулы вместе с Бибулом, вследствие чего оптиматы стали прилагать старания к тому, чтобы новым консулам назначались такие провинции, где им приходилось бы смотреть только за лесами да пастбищами. Цезарь, страшно этим обиженный, старался привлечь к себе Гнея Помпея, оказывая ему всевозможные услуги. Помпей был недоволен сенатом из-за промедления с выражением одобрения его действиям после победы его над царем Митридатом. Цезарь примирил Помпея и с Марком Крассом, его старым врагом по консульству. Эту должность они отправляли вместе, но крайне недружно. Цезарь вошел в соглашение с обоими. По условию, все в республике должно было делаться по желанию их троих.

Вступив в должность, Цезарь первым ввел правило, чтобы ежедневно составляли и публиковали отчеты заседаний сената и решения народного собрания[50]. Затем он восстановил древний обычай, состоявший в том, что в те месяцы, когда он не отправлял общественной должности, перед ним шел служитель, а сзади следовали ликторы. Когда был объявлен проект аграрного закона, товарищ Цезаря выступил его противником, но его вооруженной силой заставили удалиться с форума. На следующий день Бибул вздумал жаловаться в сенат; но не нашел никого, кто решился бы войти с докладом о таких правонарушениях или выступить со своим мнением, хотя подобное делалось много раз и при менее опасных беспорядках. Цезарь поверг Бибула в такое отчаяние, что последний заперся у себя в доме и издавал запретительные эдикты, пока не отказался от должности.

С тех пор Цезарь один правил всем государством, по своему желанию, так что несколько остряков, прикладывая к чему-либо свои печати для засвидетельствования, подписывали в шутку, что тот или иной акт совершен не в консульство Цезаря и Бибула, а в консульство Юлия и Цезаря. Одно и то же лицо они называли два раза, по имени и по фамилии. Кроме того, вскоре получили широкое распространение следующие стихи:

Посвященное предкам Стеллатское поле и земли в Кампании, отданные в оброк для увеличения государственных доходов, Цезарь разделил без жребия между двадцатью тысячами граждан, которые должны были иметь троих или больше детей. Откупщики просили сбавить сумму платимых ими денег, и он уменьшил их на треть, но при этом публично не советовал быть слишком неумеренными при передаче им новых откупов. Вообще же, он щедрою рукой давал все, о чем бы его ни просили. Ему никто не высказывал возражений, а если кто и пытался, в ход пускались угрозы. Марк Катон вздумал прекословить. Цезарь приказал ликтору вытащить его из заседания сената и отвести в тюрьму. Луций Лукулл, слишком резко выступивший его противником, так испугался обвинения, которое хотели возвести на него, что сам упал к его ногам. Цицерон, в одной из своих речей в суде, жаловался на положение дел в государстве. В тот же самый день, в девятом часу, Цезарь приказал приписать к плебеям врага Цицерона, Публия Клодия, давно уже, но безуспешно старавшегося перейти из сословия патрициев в сословие плебеев. Наконец, он обещал награду одному человеку, если тот объявит, что все члены враждебной Цезарю политической партии подговаривали убить Помпея. По условию, доносчик должен был перед кафедрой назвать нескольких заговорщиков по именам. Но при этом были напрасно и заведомо ложно названы два лица, и Цезарь, отчаявшийся в успехе своего столь смелого плана, велел, говорят, отравить доносчика.

Около этого времени он женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, своего преемника по консульству, а дочь свою Юлию выдал замуж за Гнея Помпея. Первому жениху, Сервилию Цепиону, было отказано, хотя едва ли не он главным образом помогал Цезарю незадолго перед этим в его борьбе с Бибулом. Породнившись с Помпеем, Цезарь стал спрашивать мнения прежде всего у Помпея, тогда как прежде всегда начинал с Красса. Между тем, по обычаю, консул должен был отбирать голоса в том порядке, какой устанавливал в январские календы, и придерживаться этого правила круглый год.

При поддержке тестя и зятя он хотел выбрать себе из общего числа провинций преимущественно Галлию, так как, благодаря своим счастливым условиям и выгодному положению дел, она сулила ему ряд триумфов. На основании закона Ватиния ему дали сначала Цизальпийскую Галлию с Иллирией, но затем он получил от сената и Галлию Коматскую[51], — сенат боялся, что в случае отказа народ даст Цезарю и ее.

Сильно обрадованный Цезарь не удержался от того, чтобы не заявить хвастливо, спустя несколько дней при полном собрании сената, что его желание исполнено, несмотря на неудовольствие и горе его противников, и что с этих пор он будет всем им наступать на ногу. Кто-то, желая оскорбить его, возразил, что это не так-то легко сделать женщине[52]. Он отвечал насмешливо, что в Ассирии царствовала Семирамида, а большею частью Азии когда-то владели амазонки.

Срок его консульства кончился, и преторы Гай Меммий и Луций Домиций внесли заявление о необходимости провести расследование о том, что было сделано в прошедшем году. Цезарь поручил исследовать это сенату, но там не приступили к делу, а целые три дня без толку провели в спорах. Тогда Цезарь уехал в провинцию. Вслед за этим немедленно привлекли к предварительному следствию его квестора, обвиняя в нескольких преступлениях. Вскоре народный трибун Луций Антистий привлек к суду самого Цезаря; но последнему удалось получить, чрез обращение к коллегии трибунов, право не являться в суд в качестве обвиняемого, пока он отсутствует по делам государства. Но ему хотелось быть спокойным и в будущем, вследствие чего он считал очень важным раз и навсегда сделать обязанными себе годовых магистратов, а из кандидатов на общественные должности помогать или содействовать в достижении почетных званий только тем, кто примет на себя обязанности защищать его заочно. Он решил взять с некоторых присягу в исполнении заключенного между ними договора и даже потребовать собственноручной подписи.

Когда назначенный консулом Луций Домиций стал открыто грозить, что сделает консулом то, чего не мог сделать претором, то есть отнимет у Цезаря войска, Цезарь пригласил Красса и Помпея приехать в Луку, один из городов своей провинции, и предложил им вторично просить консульства для падения Домиция. При поддержке обоих ему удалось добиться командования над войсками еще на пять лет. Он увеличил число легионов, данных ему республикой, еще несколькими, которых содержал на свой счет. Один был даже набран в Галлии Трансальпийской. Его называли, по-галльски, Алавдой[53], но обучен он был и вооружен по-римски. Впоследствии всем его солдатам Цезарь дал права римских граждан.

Теперь он не упускал ни одного повода к войне, будь даже она несправедливой и опасной. Он первым нападал как на союзные племена, так и не отличавшиеся свирепостью враждебные, так что сенат решил однажды послать комиссию для расследования состояния дел в Галлии, а некоторые предлагали даже выдать Цезаря неприятелям. Но дела его шли успешно, и он добился того, что в его честь стали назначать благодарственные празднества, чаще и продолжительнее, чем ради кого-либо раньше.

В течение тех девяти лет, в которые командовал войсками в Галлии, он сделал следующее.

Вся Галлия, заключающаяся между Пиренейским хребтом, Альпами, горой Гебенной и реками Рейном и Роной и имеющая около трех миллионов двухсот тысяч шагов, стала при нем римской провинцией, за исключением союзных городов или оказавших услуги республике. Он обложил ее ежегодной данью. Он первым из римлян вторгся, перейдя по сделанному им мосту, во владения германцев, живущих за Рейном, и нанес им несколько тяжелых поражений. Он напал и на неизвестных раньше британцев, разбил их и потребовал от них дани и заложников.

При стольких своих успехах он лишь три раза потерпел неудачу: в Британии флот его был почти весь уничтожен бурей, в Галлии один из его легионов потерпел поражение при Герговии, в Германии были предательски убиты легаты Титурий и Аврункулей[54].

В это же время он потерял мать, затем дочь, а немного спустя и внучку.

Между тем смерть Публия Клодия привела к волнениям в республике, и сенат решил вручить власть одному только консулу, именно Гнею Помпею; но народные трибуны назначили Цезаря в товарищи Гнею Помпею. Цезарь, однако, условился с ними, чтобы они предложили народу позволить ему вторично просить консульства, заочно, когда начнет приходить к концу срок его команды, — лишь бы ему не уезжать преждевременно, раньше окончания войны. Добившись своего, он стал задаваться более обширными целями и, полный надежд, не упускал ни одного случая, чтобы показать свою щедрость или готовность быть полезным, чем только мог, и как государственный деятель, и как частное лицо. На деньги, вырученные от продажи неприятельской добычи, он выстроил форум; одно место под ним стоило более ста миллионов сестерциев. Он объявил, что в память своей дочери намерен дать гладиаторские игры и обед, чего не делал раньше никто. Дабы довести ожидания до последней степени напряжения, Цезарь приказывал готовить кушанья и в чужих домах, хотя подрядил для этого мясников. Всех известных гладиаторов, сражавшихся по требованию публики на жизнь или на смерть, он поручал отбирать силой и беречь для себя. Молодых бойцов он старался обучать не в школах или у ланист[55], а дома, под руководством римских всадников и даже умевших хорошо владеть оружием сенаторов. Из его писем видно, что он усердно просил заниматься с каждым из них в отдельности и самим делать указания при упражнениях. Он удвоил жалованье легионам, впредь без изменения. Точно так же он без меры и определенного количества раздавал легионерам хлеб, когда его было вдоволь, а иногда дарил каждому по рабу из числа добычи.

Не желая лишиться дружбы и расположения Помпея, он предложил ему руку Октавии, жены Гая Метелла, внучки своей сестры, а сам просил отдать ему в жены дочь Помпея, помолвленную с Фавстом Суллой. Всех своих приближенных и даже большинство сенаторов он делал себе обязанными, ссужая их деньгами без процентов или за небольшие проценты. Но и представителей остальных сословий, которых он приглашал к себе или которые сами являлись к нему, он одаривал чрезвычайно щедро, так же как и отпущенников, и молодых рабов каждого, в зависимости от того, насколько тот пользовался расположением своего господина или патрона. Также он один оказывал с величайшею готовностью поддержку находившимся под судом, задолжавшим или молодым мотам, исключая тех, чьи преступления были слишком тяжки или чьи бедность и расточительность оказывались выше средств помощи, находившихся в распоряжении Цезаря. Таким людям он откровенно, прямо в глаза говорил, что спасти их может единственно гражданская война.

Не меньше старался он привлечь на свою сторону царей и провинции по всему свету. Одним он дарил пленных тысячами, другим отправлял вспомогательные войска, лишь только о них просили и в каком количестве ни требовали их, причем не обращал внимания ни на сенат, ни на волю народа. Он украшал превосходными постройками главные города не только в Италии, обеих Галлиях и Испаниях, но и в Азии и Греции. Все начинали приходить в изумление, рассуждая о том, к чему клонились эти распоряжения, пока консул Марк Клавдий Марцелл не заявил в эдикте о своем намерении коснуться в высшей степени важного государственного вопроса и не сделал затем доклада в сенате, предлагая назначить Цезарю преемника до истечения срока. Ввиду окончания войны нужно было распустить победоносное войско, на комициях не следовало заводить никаких речей о Цезаре, как об отсутствовавшем, так как и Помпей не сделал никаких исключений для него в изданном позже законе. Внося закон о нравах должностных лиц, Помпей по забывчивости не исключил имени Цезаря из того параграфа, который лишал отсутствующих права просить себе должностей. Когда затем закон был уже вырезан на медной доске и внесен в Государственное казначейство, он исправил свою ошибку. Марцеллу было мало лишить Цезаря провинций и его исключительных преимуществ, — он внес еще предложение о том, чтобы отнять гражданские права у колонистов, поселенных Цезарем, на основании плебисцита Ватиния, в Новом Коме[56]: по словам Марцелла, права гражданства были даны им из корыстных целей и противозаконно.

Это обстоятельство смутило Цезаря. Говорят, от него не раз слышали, что труднее для него, главы государства, упасть с первой ступени на вторую, нежели со второй — на последнюю, поэтому он решил дать решительный отпор, частью с помощью вмешательства трибунов, частью при содействии второго консула — Сервия Сульпиция.

На следующий год Гай Марцелл, сделавшийся консулом после своего двоюродного брата Марка, хотел внести такое же предложение относительно Цезаря; но последний нашел себе защитников в лице товарища Марцелла, Эмилия Павла, и одного из самых беспокойных трибунов, Гая Куриона. Он подкупил их огромной суммой. Но он видел, что все делается не по его желанию и что даже новые консулы принадлежат к его политическим противникам, вследствие чего обратился к сенату с письмом, где просил не лишать его милости, которую ему оказал народ, в противном же случае лишить и остальных полководцев команды над войсками. Бытует мнение, будто он надеялся, если б его желание исполнили, что ему будет легче набрать ветеранов, нежели Помпею — новобранцев. Своим политическим противникам он выражал готовность отпустить восемь легионов и отказаться от управления Трансальпийскою Галлией. Или же, просил он, пусть ему оставят два легиона с цизальпийскою провинцией или даже один легион с Иллирией, пока он не будет консулом.

Но сенат не пошел ему навстречу, его противники не желали принимать никаких условий, касавшихся государственных дел, и Цезарь перешел в ближайшую Галлию. По окончании сессии суда он остановился в Равенне, решив отомстить оружием, если сенат постановит слишком строгое определение относительно народных трибунов, державших его сторону.

Конечно, для него это было только предлогом к началу междоусобной войны: настоящие причины были, говорят, другие. Гней Помпей повторял, что, так как Цезарь не мог ни докончить на свои средства начатых им построек, ни оправдать ожидания, которые возбудил в народе своим приходом, он решил перевернуть все вверх дном. По словам других, Цезарь боялся, что его заставят дать отчет во всем, что он сделал в свое первое консульство против религии, законов и протеста других, тем более что Марк Катон часто повторял с клятвой о своем намерении привлечь Цезаря к суду, лишь только тот распустит свои войска, а в народе ходил слух, что если он вернется частным человеком, то станет отвечать в суде окруженным вооруженными людьми, подобно второму Милону. Это тем вероятнее, что Азиний Поллион рассказывает, как, глядя на своих убитых или же обратившихся в бегство противников, он произнес во время фарсальского сражения: «Вот чего добивались они! Если б я не обратился за помощью к войскам, мне, Гаю Цезарю, вынесли бы обвинительный приговор, после того как я совершил блестящие подвиги!»

Некоторые думают, что им овладела жажда власти, благодаря привычке к ней. Взвешивая силы свои и противников, он воспользовался случаем похитить власть, которой страстно добивался еще смолоду. Такого же, по-видимому, мнения держался и Цицерон. В третьей книге своего сочинения «О должностях» он пишет, что Цезарь всегда цитировал стихи из «Финикиянок» Еврипида:

Сам он перевел их следующим образом:

Итак, получив известие, что вмешательство трибунов не привело ни к чему и что сами они должны были удалиться из столицы, Цезарь тайно немедленно отправил вперед несколько когорт, а сам, не желая возбуждать подозрений, лицемерно присутствовал на публичном представлении, рассмотрел план здания будущей школы гладиаторов и, по обыкновению, был на многолюдном обеде, а затем, после захода солнца, приказал запрячь в телегу мулов, взятых с ближайшей мельницы, и отправился в дорогу с небольшою свитой, в строжайшей тайне. Факелы погасли. Цезарь сбился с пути и долго плутал, пока на рассвете не нашел проводника, который вывел его запутанными узкими тропинками.

У реки Рубикон, границы его провинции, он догнал свои когорты и на некоторое время остановился, раздумывая, на какой огромный шаг решается, и наконец сказал, обращаясь к окружающим: «Теперь еще мы можем вернуться, но, если перейдем этот мостик, придется все решать оружием!..»

Пока Цезарь колебался, ему было видение следующего рода. Неожиданно он заметил неподалеку человека чрезвычайно высокого роста и красивого, который сидел и играл на дудке. Послушать его сбежались не только пастухи, но и множество солдат из казарм, в том числе трубачей. Вдруг неизвестный вырвал у одного из них трубу, прыгнул в реку, изо всей силы заиграл сигнал к выступлению и поплыл к другому берегу. Тогда Цезарь сказал: «Пойдемте туда, куда нас зовет воля свыше и несправедливость наших врагов!..» и: «Жребий брошен!». Переправив затем войска, он взял с собой народных выгнанных из города трибунов, которые приехали к нему, и произнес речь, причем разорвал одежду на груди и со слезами заклинал солдат не изменять ему. Говорят даже, он обещал всем ценз всадников; но это ложь. Обращаясь к ним в своей речи, он несколько раз указывал им на перстень на своей левой руке, желая показать, что для всех тех, кто поможет ему отстоять его честь, он спокойно пожертвует своим перстнем. Стоявшие позади солдаты, которым легче было видеть, нежели слышать оратора, приняли его жесты за слова. Разнесся слух, будто он обещал дать каждому право носить перстень и четыреста тысяч сестерциев в награду.

Его дальнейшие успехи заключались в следующем. Он занял Пицен, Умбрию и Этрурию. Луций Домиций, назначенный во время этих волнений преемником ему, защищал с войсками Корфиний. Цезарь заставил его сдаться и отпустил, а затем двинулся по берегу Адриатического моря к Брундузию, куда бежал Помпей с консулами, намереваясь при первом случае выйти в море. Цезарь всячески старался помешать их отъезду, но напрасно, и двинулся на Рим. Потребовав от сенаторов помощи для блага государства, он напал на чрезвычайно сильную армию Помпея, находившуюся в Испании, под командой трех легатов, Марка Петрея, Луция Афрания и Марка Варрона, сказав раньше своим приверженцам, что идет теперь против войска, не имеющего начальника, а потом пойдет против начальника, не имеющего войска. Правда, осада Массилии, которая заперла пред ним ворота во время его марша, и крайний недостаток хлеба задержали его, вскоре, однако, все подчинилось ему.

Затем он вернулся в столицу и, переправившись в Македонию, окружил войска Помпея огромными сооружениями, почти четыре месяца держал в осаде и наконец разбил в сражении при Фарсале. Преследуя бежавшего Помпея, он прибыл в Александрию, но нашел только его труп. Замечая, что царь Птоломей старается и в отношении его действовать предательски, он начал с ним крайне опасную войну. У него не было ни удобного для нее театра, ни благоприятного времени: война началась зимой, в стенах столицы врага чрезвычайно богатого и замечательно хитрого, между тем Цезарь нуждался во всем и не был готов. Однако ж ему удалось подчинить себе Египетское царство, которое он отдал Клеопатре и ее младшему брату.

Превратить его в провинцию он не решился, опасаясь, что рано или поздно оно может послужить источником новых смут, если ему дадут слишком беспокойного наместника.

Из Александрии он отправился в Сирию, а оттуда в Понт, вследствие полученных им известий о Фарнаке. Последний был сыном Митридата Великого. Пользуясь тогдашними обстоятельствами, он успел одержать целый ряд военных успехов, сделавших его чрезвычайно самонадеянным. Прошло всего четыре дня, как Цезарь прибыл туда, и всего четыре часа, как увидел неприятеля, а уже одно сражение заставило последнего обратиться в бегство. Цезарь часто вспоминал о счастье Помпея, который приобрел военную славу главным образом своими победами над неприятелем, крайне невоинственным. Потом Цезарь разбил в Африке Сципиона и Юбу, старавшихся спасти остатки войск противной партии, и в Испании — сыновей Помпея.

В продолжение всей междоусобной войны он терпел поражения только через своих легатов. Из них Гай Курион[58] погиб в Африке, Гай Антоний попал в руки неприятеля в Иллирии, Публий Долабелла потерял в той же Иллирии флот, а Гней Домиций Кальвин на Понте — сухопутное войско. Сам же Цезарь неизменно пользовался удачей в сражениях. Его успехи нельзя даже было назвать неуверенными, за исключением двух случаев, в первый раз при Диррахии, — причем он, разбитый, но не преследуемый Помпеем, заявил, что последний не умеет пользоваться победой, второй же в последнем сражении в Испании, где он, в отчаянии, думал даже о самоубийстве.

По окончании войны он пять раз отмечал триумф — четыре раза после победы над Сципионом, в одном и том же месяце, но через несколько дней один после другого, и еще раз — после поражения сыновей Помпея. Первым и самым великолепным образом праздновал он галльский триумф, далее — александрийский, затем — понтийский, следующим — африканский и последним — испанский, причем каждый отличался украшениями и частностями. В день галльского триумфа Цезарь ехал мимо Велабра и чуть было не упал с колесницы, у которой сломалось колесо. Он въехал на Капитолий при огне, причем сорок слонов везли по обеим сторонам лампадарии[59]. В понтийском триумфе в процессии между всем прочим несли впереди носилок доску с надписью из трех слов: veni, vidi, vici. Это, в противоположность остальному, указывало не на военные подвиги, но на то, как быстро их совершили.

Каждому из своих старых легионеров-пехотинцев Цезарь из добычи дал по двадцать четыре тысячи нуммов, сверх двух тысяч сестерциев, ассигнованных им в начале гражданской войны. Он назначил им и земельные участки, но не в полную собственность, чтобы не выгонять их настоящих владельцев. Народу, кроме десяти модиев хлеба и стольких же фунтов масла, он раздал каждому по триста обещанных им раньше нуммов и, в прибавку, сто, за медленную выдачу первых. Жившие в Риме получили от него годовую плату за квартиру, если она доходила до двух тысяч нуммов, жившие в Италии — на сумму, не превосходившую пятисот сестерциев. Затем он устроил угощение и раздачу мяса, а после побед в Испании — два обеда. Дело в том, что первый из них показался ему бедным и не соответствовавшим присущей ему щедрости, и через четыре дня он задал новый, чрезвычайно богатый.

Цезарь устраивал разнообразные увеселения: бои гладиаторов, игры во всех кварталах столицы, причем театральные представления шли на всех языках, наконец, скачки, состязания атлетов, морские сражения. В одной из битв гладиаторов на форуме дрались потомок претора Фурий Лептин и бывший сенатор и адвокат Квинт Кальнен. Военный танец исполняли дети азиатских и вифинских вельмож. Во время игр римский всадник Децим Лаберий участвовал в миме собственного сочинения[60]. Получив в подарок пятьсот тысяч сестерциев и золотое кольцо, он пошел со сцены чрез орхестру к всадническим местам.

Во время цирковых состязаний площадь цирка увеличивали с обеих сторон и обводили широкой канавой с водой. Здесь колесницами в четверку и пару правили, как настоящие вольтижеры, молодые люди самых аристократических семей. Так называемую «Трою»[61] представляли две группы, из старших и младших мальчиков. Звериные травли длились по пять дней без перерыва. В заключение сражавшихся разделили на два отряда по пятьсот пехотинцев, двадцать слонов и триста всадников в каждом. С целью дать бойцам больше места меты были сняты и взамен их разбиты один против другого два лагеря. Атлеты давали бои каждые три дня в устроенном временно стадии в одном из концов Марсова поля. В морском сражении, происходившем на озере, которое было вырыто на «малом хвощовом» поле, принимали участие биремы, триремы и, кроме того, галеры в четыре ряда весел, тирского и египетского флотов, с многочисленным экипажем. На все эти представления сошлось отовсюду столько народа, что большинство гостей жило в палатках в переулках или на улицах. Тем не менее вследствие столпотворения не раз бывало очень много раздавленных насмерть и среди них — два сенатора.

Затем Цезарь принял меры к установлению обычного порядка в республике. Так, он исправил календарь, давно уже приведенный в полный беспорядок по милости жрецов, которые слишком небрежно вставляли добавочные месяцы, так что праздники жатвы падали не на лето, а праздник сбора винограда — не на осень. Введен был солнечный год, состоявший теперь из 365 дней. Добавочный месяц был упразднен, а взамен стали каждые четыре года добавлять один день. Но для того чтобы впредь год начинался правильно, первого января, между ноябрем и декабрем было вставлено два новых месяца. Таким образом преобразованный год состоял из пятнадцати месяцев, вместе с добавочным, выпадавшим, по обыкновению, на этот год.

Число членов сената, а также патрициев, преторов, эдилов, квесторов и даже низших магистратов было увеличено. Лишенные своего звания цензорами или осужденные судами по обвинению в подкупе были восстановлены в своих правах. Комиции благодаря ему разделили свои права с народным собранием таким образом, что, исключая кандидатов на консульство, из остальных искателей должностей половина избиралась народом, другая половина — самим Цезарем. Он рассылал по трибам коротенькие записки следующего содержания: «Диктатор Цезарь (имя трибы). Рекомендую вам (имя) и желаю, чтобы он по вашему выбору мог получать искомое им звание». К занятию почетных должностей были допущены и дети проскриптов. Право суда было отдано судьям двух сословий — всаднического и сенаторского. Третье сословие, эрарных трибунов, было упразднено.

Народные переписи стали производиться не в прежнем порядке и не в обыкновенном месте[62], а по улицам и чрез домовладельцев; число получавших хлеб от казны с трехсот двадцати тысяч человек уменьшено до ста пятидесяти тысяч. С целью предотвратить рано или поздно возможность каких-либо новых беспорядков в случае переписи было приказано преторам ежегодно пополнять по жребию места умерших теми, кто еще не попадал в число получающих даровой хлеб. Восемьдесят тысяч граждан было распределено но колониям вне Италии. Чтобы пополнить уменьшившееся население столицы, был издан указ, запрещавший гражданам старше 20 лет и моложе 40 лет от роду и не состоявшим на военной службе дольше трех лет подряд находиться вне Италии. Кроме того, никто из сенаторских детей, за исключением служивших в военной или в обыкновенной свите магистрата, не имел права уезжать за границу. Откупщики государственных пастбищ должны были иметь между своими пастухами не менее трети детей свободнорожденных. Все находившиеся тогда в Риме преподаватели медицины и дававшие уроки изящных искусств[63] получили права римского гражданства, чтобы они охотнее жили в столице сами и чтобы эта мера привлекала туда других.

Ждали уничтожения долговых обязательств; часто заходила речь о долгах, но напрасно. Наконец вышел указ, в силу которого должники обязаны были удовлетворить кредиторов, сообразуясь с той оценочной суммой имений, в какую оценивалось имение каждого до гражданской войны[64]. Количество уплаченных процентов или векселя было приказано списать с суммы долга. Благодаря этому долг уменьшался почти на двадцать пять процентов.

Все религиозные корпорации, кроме древнейших, были закрыты. Наказания за преступления были увеличены. Так как люди богатые легче становились преступниками по той причине, что полученное ими наследство оставалось при них во время их изгнания, по словам Цицерона, убийц было велено в наказание лишать всего их состояния, остальных — половины.

Судопроизводство при Цезаре отличалось тщательностью и строгостью. Обвиненные во взяточничестве лишались им даже звания сенатора. Он объявил недействительным брак одного бывшего претора, который женился на женщине, разошедшейся с первым мужем всего двумя днями раньше, хотя не имелось никаких подозрений в неверности. Установлены были пошлины с иностранных товаров. Запрещено было использовать носилки, надевать платья пурпурного цвета или с жемчужными украшениями. Исключения делались только для лиц известных, определенного возраста или для некоторых дней. Особенно строг был закон против роскоши. Около мясного рынка выставили сторожей, которые должны были отбирать запрещенные к употреблению съестные припасы и относить Цезарю. Иногда он отправлял ликторов и солдат с приказанием уносить из столовых уже поставленные на стол кушанья, если сторожа своевременно их не заметили.

День ото дня Цезарь задавался все большими и многочисленными планами как об украшении и упорядочении столицы, так и об охране и расширении границ государства. Прежде всего, он хотел выстроить невиданных размеров храм Марсу, засыпав и выровняв для этого озеро, где давалось морское сражение, затем возвести вблизи Тарпейской скалы огромный театр, привести в порядок собрание законов, а из всего колоссального количества этих рассеянных там и сям законов выбрать все лучшее и необходимое и составить небольшие собрания, затем открыть библиотеки греческие и римские, наполнив их возможно большим количеством книг, поручив собирать их и сортировать Марку Варрону; далее, осушить Помптинские болота, спустить воды Фуцинского озера, исправить дорогу от Адриатического моря до Тибра, чрез Апеннинский хребет, прокопать Истм, усмирить дакийцев, вторгшихся в Понт и Фракию, а затем чрез Малую Армению двинуться походом против парфян, но доводить дело до решительного сражения, только познакомившись предварительно с неприятелем.

Эти замыслы и мечты не позволила осуществить смерть. Но прежде чем говорить о ней, нелишне будет сказать несколько слов о внешности, привычках, одежде и характере Цезаря, как и о его ученых занятиях во время войны и мира.

Говорят, он был высокого роста, строен, имел белый цвет кожи. Лицо его было несколько полно, глаза — черные и живые; он отличался хорошим здоровьем. Только в последнее время у него стали случаться обмороки; часто снились кошмары. Затем среди занятий два раза происходили эпилептические припадки. За своим телом он ухаживал чересчур тщательно, — не только аккуратно подстригался и брился, но даже выщипывал на себе волосы, за что его упрекали. Безобразившая его плешь страшно сердила Цезаря, не раз делая его жертвой насмешек со стороны недоброжелателей. Поэтому он обыкновенно зачесывал с затылка наперед свои жидкие волосы и из знаков почета, определенных ему сенатом или народным собранием, ни один не принял или не носил с большим удовольствием, чем лавровый венок, бывший на нем постоянно.

По рассказам, он был замечательным щеголем. Носил тунику с широкой полосой и длинными, обшитыми бахромой рукавами, но слишком высоко и свободно подпоясывал ее. Оттого-то Сулла не раз советовал оптиматам бояться небрежно подпоясанного мальчишки.

Сначала Цезарь жил в скромном доме на Субурской улице, а затем уже, верховным жрецом, в казенной квартире на Священной улице[65]. По словам многих, он чрезвычайно любил роскошь и изящество: приказал сломать до основания свою неморенсскую виллу, совершенно заново переделанную и стоившую ему огромных денег, так как был не совсем доволен ею. И это в ту пору, когда он был еще беден и имел долги! В походах он, говорят, возил с собою мозаичные полы. Завоевать Британию он хотел будто бы в надежде найти там жемчуг; он иногда взвешивал его на руке, сравнивая его величину с другими сортами. Он не переставал чрезвычайно усердно собирать геммы, предметы чеканной работы, статуи и картины старых мастеров. Хороших и более ловких рабов он приобретал за огромные суммы. Но он стыдился этого и запрещал вносить в книги такие расходы.

В провинциях он часто устраивал званые обеды на два стола. За одним возлежали гости в солдатских плащах и греческом платье, за другим — в тогах; здесь были и первые лица тех провинций. В доме у него был такой образцовый и строгий порядок, как в крупном, так и в мелочах, что он приказал однажды заковать булочника, который подал гостям не тот хлеб, что ему. Он приказал казнить своего любимого вольноотпущенника за то, что его любовницей была жена римского всадника, хотя никто не жаловался на это.

Правда, кроме предосудительных отношений Цезаря к Никомеду, нравственность его не пострадала во мнении общества, но все же эти отношения легли на него пятном тяжкого и несмываемого позора.

Я не говорю уже о весьма популярных стихах Лициния Кальва: «…Чем только владели когда-либо Вифиния и любовник Цезаря».

Обхожу молчанием и речи в сенате Долабеллы и Куриона-отца, где Долабелла называет Цезаря «любовником царицы», «нижней перекладиной царской кровати», а Курион — «конюшней Никомеда» и «вифинским публичным домом». Не привожу на память и эдиктов Бибула, где последний публично заявлял, что «его товарищ — вифинская царица» и что «раньше он бредил царем, теперь — царством». Приблизительно около этого времени и некий Октавий, по словам Марка Прута, говоривший иногда слишком вольно, вследствие своего слабоумия, обращаясь с приветствием к Цезарю среди многочисленного общества, назвал его «царицей», тогда как Помпея почтил именем «царя». А Гай Меммий укорял Цезаря даже в том, что он прислуживал Никомеду в качестве виночерпия, вместе с другими развратниками, в присутствии множества гостей. Среди них было и несколько римских купцов, которых Меммий называет по именам. Цицерон, не довольствуясь тем, что рассказывает в некоторых из своих писем, как телохранители ввели Цезаря в царскую спальню и положили, в пурпуровом платье, на золотую кровать, после чего потомок Венеры пожертвовал цветом своей молодости развратному вифинцу, добавляет следующее. Раз, когда Цезарь защищал в сенате дело дочери Никомеда Низы и вспоминал при этом благодеяния царя в отношении его, Цицерон отвечал ему: «Перестань, прошу тебя, рассказывать об этом! Известно, что сделал для тебя он и, особенно, что сделал для него ты!..» Наконец, во время галльского триумфа, солдаты между прочими веселыми песнями, — которые поют еще до сих пор, провожая триумфальную колесницу, — пели следующее всем известное место:

Известно, что в любовных делах Цезарь был сладострастен и расточителен. У него была масса любовниц аристократических фамилий, в том числе Постумия, жена Сервия Сульпиция, Лоллия — Авла Габиния, Тертулла — Марка Красса и Луция — Гнея Помпея. По крайней мере, Курионы, отец и сын, и многие другие ставили в вину Помпею, что он из жажды власти женился на дочери человека, из-за которого раньше развелся с женой, прижив с нею трех детей, и которого, вздыхая, называл Эгисфом. Но в особенности любил Цезарь мать Брута, Сервилию. Уже в первое свое консульство он купил для нее жемчуг ценой шесть миллионов сестерциев, а во время гражданской войны, кроме других подарков, предоставил ей возможность приобрести за бесценок богатейшие имения из числа продававшихся с публичного торга. Очень многие удивлялись, конечно, дешевизне покупки. Тогда Цицерон сострил чрезвычайно удачно: «Для доказательства, что это за покупка, скажу вам, что тут сбавили целую треть (tertia) цены». Дело в том, что, говорят, Сервилия свела с Цезарем и дочь свою Терцию (Tertia)[66].

Цезарь пускался в любовные похождения с замужними женщинами и в провинциях. Это видно по меньшей мере из двух стихов, которые распевали солдаты во время галльского триумфа:

Он жил и с царицами, в том числе с Евноей, женой мавританского царя Богуда. По словам Назона, он чрезвычайно часто делал ей и ее мужу богатейшие подарки. Но особенным его расположением пользовалась Клеопатра. С ней он нередко просиживал до рассвета, а на ее роскошной галере, пожалуй, проехал бы Египет вплоть до границ Эфиопии, если б войско не отказалось следовать за ним. Наконец, он пригласил царицу в Рим и отпустил только тогда, когда оказал ей величайшие почести и одарил ее. Сыну, которого она родила ему, он позволил носить имя отца, — некоторые греческие писатели передают, что он был похож на Цезаря и внешностью и походкой. Марк Антоний утверждал в сенате, что Цезарь признавал этого ребенка своим, о чем, по его словам, знали Гай Матий, Гай Оппий и остальные друзья Цезаря. Между тем один из них, Гай Оппий, написал книгу о том, что ребенок, отцом которого Клеопатра называла Цезаря, был не его сыном, как будто действительно нужна была чья-либо защита и заступничество! Народный трибун Гельвий Цинна признавался очень многим, что у него был написанный в окончательной форме закон, который Цезарь приказал издать в свое отсутствие. Этим законопроектом позволялось ему брать себе жен, каких только он хотел и в любом количестве, для того чтобы иметь наследника себе. Стремясь рассеять всякие сомнения в его бесстыдстве и в позоривших его любовных похождениях с чужими женами, Курион-отец назвал его в одной из своих речей «мужем всех женщин» и «женой всех мужчин».

Вина он пил чрезвычайно мало; этого не отрицают даже его враги. По словам Марка Катона, Цезарь один из всех приступил к ниспровержению существовавшего государственного строя трезвым. Гай Оппий говорит, что Цезарь отличался и крайней неразборчивостью в еде. Однажды в гостях вместо свежего оливкового масла на стол подали старое. Все прочие не дотронулись до него, один лишь Цезарь, по словам Оппия, поел его и даже довольно много, чтобы не давать повода думать, будто он ставит в вину хозяину его невнимательность или незнание приличий.

Бескорыстием он не отличался, ни как военный, ни как гражданское должностное лицо.

В некоторых сочинениях рассказывают, что в Испании, проконсулом, он занял деньги у союзников, как нищий выпросив их на уплату долгов, а несколько лузитанских городов были разграблены им, как неприятельские, хотя они исполняли его приказания и отворяли ворота при его приближении. В Галлии он обобрал наполненные приношениями святилища и храмы богов. Зачастую города разрушали скорей ради добычи, нежели в наказание. Благодаря этому у Цезаря оказалась масса золота, и он продавал его в Италии и по провинциям по три тысячи нуммов за фунт[67]. В первое свое консульство он украл из Капитолия три тысячи фунтов золота, а вместо него положил равное количество вызолоченной меди. Он торговал союзами и царствами, так что с одного Птолемея взял около шести тысяч талантов, от своего имени и имени Помпея. Позже он вследствие своих грабежей и опустошений храмов, грабежей, ни для кого не остававшихся тайной, мог и нести огромные расходы по гражданской войне, справлять триумфы и тратиться на празднества.

Даром слова и военными талантами он не уступал выдающимся людям своего времени, а некоторых даже оставлял за собой. Когда он обвинил Долабеллу, его бесспорно причислили к лучшим судебным ораторам[68]. По крайней мере, Цицерон, перечисляя в своем посвященном Бруту произведении ораторов, говорит, что не знает никого, кому должен уступить Цезарь[69]. По его словам, тот умеет излагать свои мысли изящно, блестяще и даже, если можно так выразиться, великолепно и благородно. В своем письме Корнелию Непоту он пишет о Цезаре: «Кого предпочел бы ты ему из числа ораторов по профессии? Кто метче или богаче в выборе выражений? Кто говорит красивее или изящнее?»

В молодые годы он, по-видимому, взял себе образцом ораторского искусства Цезаря Страбона. Он даже перенес слово в слово несколько фраз из его речи в защиту сардинцев в свою дивинацию[70]. Говорят, Цезарь произносил свои речи звучно, с быстрыми движениями и жестами, не лишенными, однако, красоты.

От него осталось несколько речей; но некоторые из них напрасно приписывают ему. Речь за Квинта Метелла Август справедливо считает скорее сочиненной стенографом, плохо поспевавшим за словами оратора, нежели принадлежащей самому Цезарю[71]. На некоторых экземплярах, например, я находил даже вместо заглавия «Речь за Метелла» другое — «Речь для Метелла», хотя говорящее лицо Цезарь, защищающийся от обвинений общего врага — лично своего и Метеллова. Тот же Август не решается приписать Цезарю и произнесенную в Испании речь к солдатам, хотя известны две такие речи, одна, которую он произнес будто бы при первом сражении, и другая — при втором. Но, по словам Азиния Поллиона, у Цезаря не было времени на последнюю речь, вследствие неожиданного нападения неприятеля.

От него остались также записки о своих подвигах в войнах Галльской и гражданской, с Помпеем. Автор истории войн Александрийской, Африканской и Испанской неизвестен[72]. Одни считают им Оппия, другие — Гирция, который дописал последнюю, неоконченную часть истории Галльской войны.

О «Записках» Цезаря Цицерон, в том же своем сочинении, посвященном Бруту, отзывается следующим образом: «Написанные им „Записки“ заслуживают горячей похвалы. При своей простоте, они беспристрастны и изящны. Их слог лишен всякого рода украшений, так сказать, одежды. Но, желая дать готовый материал, которым могли бы воспользоваться другие, настоящие историки, он, пожалуй, оказал услугу бездарностям, желающим украсить готовый материал. По крайней мере, умные люди с тех пор боятся взяться за перо». Гирций о тех же «Записках» отзывается так: «По общему отзыву, они так хороши, что, по-видимому, писатели не могут обрабатывать тот же сюжет, — он заранее обработан неподражаемо. Но в данном случае мне приходится удивляться еще больше, чем другим: другие знают, как хорошо и правильно писал их Цезарь, а я — как легко и быстро».

По мнению Азиния Поллиона, «Записки» написаны довольно небрежно и пристрастно, так как Цезарь без критики верил многому такому, что делали другие. В свою очередь, он рассказывает лично о себе или с предвзятым намерением, или неверно, забывая факты. Азиний думает, что Цезарь издал бы свое сочинение в переработанном и исправленном виде. От него остались также сочинения «Об аналогии», в двух частях, и в стольких же частях — «Антикатоны»; кроме того, поэма под заглавием «Путь»[73]. Первое из этих произведений он написал при переходе чрез Альпы, возвращаясь, после сессии суда, к войску, стоявшему в дальней Галлии, второе — незадолго до сражения при Мунде, последнее во время двадцатичетырехдневной дороги из столицы в Испанию.

Существуют также его письма сенату. Кажется, он первый придал им форму пронумерованных записных книжек, между тем как прежние консулы и полководцы отправляли письма написанными исключительно на одной стороне листа. Дошли до нас и его письма Цицерону, а также приятелям, о частных делах. Если необходимо было сообщить в них какую-либо тайну, он прибегал к шифру: ставил буквы в таком порядке, что нельзя было понять ни слова. Желавший добиться смысла должен был вместо первой буквы азбуки читать четвертую, т. е. вместо А — Д, и в таком же порядке менять остальные. Называют и несколько его сочинений, написанных в юношеские и молодые годы, например «Похвальное слово Геркулесу», трагедию «Эдип» или «Сборник изречений». Все эти произведения Август запретил давать для общего пользования, о чем сообщает в своем чрезвычайно кратком и безыскусственном письме, адресованном Помпею Макру, которому поручил устройство публичных библиотек.

Цезарь замечательно умел владеть оружием и ездить верхом. Вынослив был невероятно. Во время марша он иногда ехал верхом, но чаще шел пешком, с открытой головой, не обращая внимания ни на солнце, ни на дождь. С невероятной быстротой преодолевал он огромные пространства, до ста тысяч шагов ежедневно[74], налегке или в наемной повозке. Если мешали реки, он переправлялся через них вплавь или на бурдюках, так что весьма часто являлся на место раньше, чем о нем доходили слухи.

Трудно сказать, был ли он слишком осторожен или слишком смел в своих походах. Он никогда не вел войска по опасной местности, не сделав предварительно разведки. В Британию он переправился тогда только, когда лично осмотрел гавани острова, дорогу по морю и удобные пункты для высадки[75]. Точно так же, получив известие об осаде лагерей его войск в Германии, он переоделся в галльское платье и, пробравшись чрез неприятельские посты, пришел к своим.

Из Брундузия в Диррахий он проехал в зимнее время, между неприятельскими судами. Когда войска, которым Цезарь приказал следовать за собой, замешкались, он несколько раз посылал за ними, но безуспешно, и тогда один тайно сел ночью на небольшое судно, закрыв лицо, и не объявлял, кто он, и не позволял капитану отказываться от борьбы с бурей до тех пор, пока волны едва не покрыли их собой.

Никакие религиозные соображения не могли заставить его отказаться от задуманного плана или на время отложить его. Во время приготовлений к одному жертвоприношению жертвенное животное убежало, что, однако, не заставило Цезаря отказаться от похода против Сципиона и Юбы. Сходя с корабля, он упал, но перетолковал предзнаменование в хорошую сторону и сказал: «Африка, ты моя!» С целью посмеяться над предсказаниями, говорившими, что в Африке имени Сципионов суждено приносить с собой счастье и победы, он взял с собой в поход одного из самых презренных представителей рода Корнелиев, прозванного за свою безнравственную жизнь «развратником».

Сражения начинал он не столько приготовившись, сколько случайно, часто даже прямо после марша, а иногда в отвратительнейшую погоду, когда менее всего ждали от него чего-либо подобного. Только в последнее время он не так легко начинал сражения, думал, что чем больше побед одерживал он, тем меньше следовало ему рисковать, так как несчастие могло отнять у него больше в сравнении с тем, что он мог приобрести победой. Разбив неприятеля, Цезарь непременно овладевал его лагерем, не давая отдыха испуганному противнику[76]. Во время нерешительного сражения он приказывал солдатам соскакивать с лошадей, в чем подавал пример, — лишенные возможности спастись бегством, они должны были с большим упорством отстаивать свою позицию.

У него была замечательная лошадь: ее ноги походили на человеческие, копыта же разделялись наподобие пальцев. Она была из его собственных конюшен. Гадатели предсказывали ее владелицу владычество над миром, поэтому Цезарь окружил ее заботливым уходом и первым объездил — она не позволяла никому садиться на нее. Позже он даже приказал поставить ее статую перед храмом Венеры-Матери.

Часто он один восстановлял порядок в своих отступающих войсках и не только останавливал бегущих, но и удерживал некоторых из них. Схватив за горло, он обращал их лицом к неприятелю. Часто бегущие бывали возбуждены до того, что один знаменщик, которого Цезарь думал удержать, хотел ударить его острием знамени, а другой оставил в руках у него и само знамя.

Не меньше отличался он самообладанием — в доказательство этого можно привести еще больше примеров. После сражения при Фарсале он послал вперед войска в Азию, а сам на небольшом грузовом судне решил переправиться через Геллеспонтский пролив. По пути он встретил неприятельскую эскадру Луция Кассия из десяти боевых кораблей. Цезарь не убежал, а подошел на самое близкое расстояние и даже посоветовал Кассию сдаться. По его просьбе Цезарь взял его с собой.

В Александрии после неожиданного нападения неприятеля на мост Цезарь кинулся в лодку. Но когда в нее набилось еще несколько человек, он прыгнул в море и, проплыв 200 шагов, добрался до ближайшего судна. При этом левая рука его была поднята, — он боялся замочить таблички, которые имел при себе, — а в зубах держал плащ, не желая оставлять его неприятелю.

Солдат он ценил не за характер или внешность, а исключительно за физическую силу, и обращался с ними так же строго, как и снисходительно. Он сдерживал их волю не везде и не всегда, но требовал от них строжайшей дисциплины тогда именно, когда вблизи находился неприятель. Он не объявлял им ни времени выступления, ни времени сражения, а требовал, чтобы они были в боевом порядке и готовы исполнить его волю в любой момент. Тревогу он часто объявлял без причины, особенно в дождливые дни или в праздники. Также, приказав солдатам брать с него пример, неожиданно уходил днем или ночью быстрым маршем, с целью утомить своих слишком запоздавших преследователей.

Если его солдаты начинали пугаться слухов о многочисленности неприятеля, он старался ободрить их, но не тем, что объявлял эти слухи ложными или уменьшал число противников, а тем, что умышленно увеличивал его еще более. Когда с ужасом ждали прихода Юбы, он созвал солдат на сходку и сказал: «Знайте, царь придет на этих днях с десятью легионами, тридцатью тысячами конницы, ста тысячами легкой пехоты и тремястами слонами. Пусть же никто об этом больше не спрашивает и не думает, а положится на мои точные сведения, или я посажу вас на самый старый корабль и пущу куда глаза глядят, по воле ветра!»

Не на все проступки солдат он обращал внимание и не за все наказывал в той степени, в какой следовало. Но, давая поблажку в остальном, он без малейшего снисхождения преследовал и наказывал перебежчиков и бунтовщиков. После большего сражения или победы он, забывая требования дисциплины, давал полную волю проявлениям разнузданности и своеволия всякого рода, хвастливо заявляя обыкновенно при этом, что его солдаты умеют отлично драться и надушенными. На сходках он называл солдат более ласково, «товарищами», и так заботился об их щегольском виде, что раздавал им оружие с золотыми или серебряными украшениями, во-первых, для красоты, во-вторых — для того, чтобы, из страха потерять, они тщательнее берегли его в сражении. Он так горячо любил своих солдат, что, получив известие о поражении Титурия, отпустил бороду и волосы и остриг их лишь тогда, когда отомстил. Таким образом, он добивался и преданности ему, и замечательной храбрости солдат. Когда он начал междоусобную войну, центурионы каждого легиона выставили ему по одному конному солдату на своем содержании. Что до солдат, все они служили даром, не требуя ни хлеба, ни жалованья, причем более зажиточные брали на себя расход по содержанию более бедных. Война продолжалась очень долго, однако решительно никто не изменил Цезарю. Многим пленным предлагали оставить жизнь, если они согласятся драться против него, но они отвечали отказом. Они с таким мужеством терпели голод и другие лишения, — все равно, их ли осаждали, сами ли они держали в осаде других, — что Помпей, увидевший во время осады Диррахия хлеб из травы, которым они питались, сказал, что ведет войну с дикими зверями. Он приказал немедленно убрать этот хлеб и не показывать его никому, — боялся, что мужество его солдат будет сломлено выдержкой и упорством неприятеля.

С каким мужеством бились солдаты Цезаря, доказывает тот факт, что, после одного неудачного сражения при Диррахии, они сами потребовали от Цезаря наказания себе, и их предводителю пришлось скорее утешать их, нежели думать об их наказании. В остальных сражениях они легко разбивали бесчисленные войска противников, значительно уступая им числом. Мало того, одна когорта шестого легиона, оставленная для защиты укрепления, несколько часов выдерживала нападение четырех легионов Помпея, хотя почти все солдаты были ранены массой неприятельских стрел, которых внутри вала было подобрано сто тридцать тысяч штук.

В этом нет ничего удивительного, если обратить внимание на подвиги отдельных воинов, например центуриона Кассия Сцэвы или солдата Гая Ацилия, не говоря уже о целом ряде других. Сцэве выбили глаз, ранили его насквозь в бедро и плечо, пробили щит в ста двадцати местах, однако он не позволил овладеть воротами крепости, которую ему поручили оборонять. Ацилию в морском сражении при Массилии отрубили руку, когда он, по примеру знаменитого грека Кинэгира[77], ухватился за борт неприятельского судна, но он вскочил на судно и одним щитом погнал попадавшихся ему на пути противников.

В течение десятилетней Галльской войны солдаты не устраивали никаких бунтов; в продолжение междоусобной войны они бунтовали несколько раз, но скоро возвращались к исполнению долга, не столько вследствие снисходительности, сколько благодаря обаянию своего вождя, — он никогда не уступал бунтовщикам, а всегда давал им отпор. Так, под Плацентией он распустил весь девятый легион с лишением воинской чести, — хотя в распоряжении Помпея все еще была вооруженная сила, — и вернул ему отнятое только после целого ряда просьб, но предварительно наказал виновных. Солдаты десятого легиона стали требовать себе в Риме отставки и наград, со страшными угрозами, подвергая огромной опасности самую столицу. В то время шла война в Африке, тем не менее Цезарь не замедлил явиться, несмотря на предостережения друзей, и дал им отставку. Но вместо «солдаты» он обращался к ним «граждане» — и одним этим словом так легко сумел изменить их настроение и привлечь на свою сторону, что они тотчас ответили ему, что они «солдаты», и добровольно отправились с ним в Африку, хотя он и отказывал им в этом. Но всех главных бунтовщиков он в наказание лишил добычи и уменьшил на треть размер назначенных им земельных участков.

Еще в молодые годы он отличался заботливым и честным отношением к своим клиентам. Он так усердно защищал молодого аристократа Мисинту от царя Гиемпсала, что, в споре за него, схватил за бороду царского сына Юбу и, несмотря на то что Масинта должен был уплатить деньги, вырвал его из рук тащивших и долго тайком скрывал у себя, а затем, отправляясь после претуры в Испанию, увез с собой в своих крытых носилках, среди свиты и фасций ликторов.

Со своими приятелями он был замечательно услужлив и добр. Гай Оппий ехал вместе с ним лесом и неожиданно захворал. Тогда Цезарь уступил ему единственную комнату в небольшой гостинице, а сам лег на голой земле, под открытым небом.

Овладев верховной властью в государстве, он дал высшие должности нескольким лицам низшего сословия. Его осуждали за это; но он открыто заявил, что оказал бы ту же честь даже бродягам и убийцам, если б они помогли ему отстаивать его дело.

Ни с кем он не ссорился никогда так сильно, чтобы при случае охотно не забыть об этом. Гай Меммий произносил против него самые грубые речи, на которые Цезарь отвечал с неменьшею резкостью, но, когда затем тот же Меммий выступил со своей кандидатурой на консульство, Цезарь даже подал за него голос. Гай Кальв сочинил на него несколько ядовитых эпиграмм и затем стал хлопотать через своих друзей о примирении с Цезарем, но последний еще раньше добровольно написал ему об этом. Стишки Валерия Катулла о Мамурре[78], по откровенному признанию Цезаря, наложили на него несмываемое пятно; но, когда Катулл извинился перед ним, он в тот же день пригласил его обедать и продолжал по-прежнему поддерживать дружеские отношения с его отцом.

Даже в мести он отличался замечательной мягкостью. Когда в его руки попались державшие его ранее в плену пираты, он, сдерживая свою прежнюю клятву, что прикажет распять их, велел сначала лишить жизни, а потом уже распять. Он никогда не соглашался вредить Корнелию Фагите, между тем ему с трудом удалось когда-то откупиться деньгами от ночных преследований этого Корнелия, чтобы не попасться Сулле, от которого он, больной, скрывался. Его секретарь, раб Филемон, обещал врагам отравить Цезаря, но тот приказал казнить предателя, не придумывая ему мучительной смерти. Когда Цезаря вызвали в суд свидетелем по делу Публия Клавдия, которого обвиняли в связи с его женой Помпеей и, вместе с тем, в осквернении религиозной церемонии, он заявил, что решительно ничего не знает, хотя мать его Аврелия и сестра Юлия успели рассказать всю правду тем же судьям. На вопрос, почему же развелся с женою, он отвечал: «Потому что мои близкие не должны, по моему мнению, ни возбуждать подозрения против себя, ни быть преступными».

Он выказал свою замечательную умеренность и добрую душу не только во время самой междоусобной войны, но и после своей победы. На заявление Помпея, что он будет считать врагами всех, кто откажется защищать республику, Цезарь ответил, что станет смотреть как на своих сторонников и на тех, кто останется нейтральным, не присоединится ни к одной из партий. Всем тем, кому, по рекомендации Помпея, дал команду в своих войсках, он позволил перейти к Помпею. При переговорах о сдаче, у Илерды, между противниками не прерывались взаимные сношения. В это время Афраний и Петрей, которыми неожиданно овладело раскаяние в предпринятом ими шаге, приказали убить нескольких цезарианцев, захваченных ими в лагере. Цезарь, однако, не захотел брать с них примера в вероломстве. В сражении при Фарсале он приказал щадить граждан, а затем позволил всем своим солдатам спасти каждому одного из сторонников противной партии, по их желанию. Убитых не было, кроме тех, кого находили павшими на поле сражения. Исключения составляли только Афраний, Фавст и молодой Луций Цезарь[79], но и те, вероятно, убиты не по приказанию Цезаря, хотя, получив прощение, вновь подняли свое оружие против него, а Луций Цезарь велел даже перебить зверей, назначенных для народных игр, после того как варварски замучил огнем и мечом вольноотпущенных и рабов Цезаря. Наконец, Цезарь позволил впоследствии вернуться в Италию и занимать гражданские и военные должности и всем тем, кто еще не получал от него прощения. Он приказал также поставить на прежние места сброшенные народом статуи Луция Суллы и Помпея. Да и вообще, если впоследствии против него замышляли или говорили слишком серьезное, он скорее прибегал к мерам противодействия, нежели думал о мести. Открыв заговор или ночные сходки, ограничивал свои преследования тем, что заявлял о них в эдикте, как об известных ему. В отношении тех, кто дурно отзывался о нем, он удовлетворялся замечанием, которое делал им в народном собрании, и советовал остерегаться. Он спокойно отнесся и к полному клеветы сочинению Авла Цецины[80], и к пересыпанным ругательствами стихам Питолая, задевавшим его доброе имя.

Но все это стушевывалось перед другими его поступками и словами, так что его считают злоупотреблявшим своею властью и убитым заслуженно. Он не только присвоил себе высшие почести, — бессменное консульское достоинство, постоянную диктатуру, высший надзор за нравами, затем звание «императора», титул Отца Отечества, — и позволил поставить себе статую между статуями царей и занимать трибуну в театре, но и спокойно принял еще большие почести, недоступные раньше человеку, например, золотое кресло в сенате и суде, носилки и роскошную колесницу для своей статуи во время игр в цирке, храмы, жертвенники, статуи рядом со статуями богов, отдельного жреца для себя, луперков, наконец, участие в пире богов[81] и разрешил назвать один из месяцев своим именем. Некоторые должности он принимал и давал только по прихоти. В третий и четвертый раз он был консулом лишь по имени, довольствуясь определенной ему вместе с консульствами диктатурой, а в оба эти года на три последних месяца назначал вместо себя двух консулов. Таким образом, в этот промежуток времени не происходило никаких комиций, кроме назначаемых для избрания народных трибунов и эдилов. Вместо преторов он назначал для управления городскими делами в свое отсутствие префектов. Когда один из консулов неожиданно умер накануне нового года, Цезарь отдал освободившуюся вакансию на несколько часов лицу, которое просило об этом[82]. С той же бесцеремонностью, не обращая внимания на старые порядки, он дал право занимать одну и ту же магистратуру несколько лет, наградил десять прежних преторов знаками консульского достоинства, дал права гражданства и сделал сенаторами нескольких полудикарей-галлов. Затем начальниками монетного двора и сборщиками государственных доходов он сделал своих собственных рабов. Надзор и команду над оставленными им в Александрии тремя легионами он поручил сыну своего вольноотпущенника, Руфину, своему товарищу по разврату.

Не меньшим деспотизмом отзываются слова, произнесенные им, как пишет Тит Ампий[83], публично. «Республика, — говорил он, — одно имя, без тела и вида». Затем: «Сулла, сложивший с себя диктатуру, не знал азов политики». Наконец: «Люди должны говорить теперь с ним, Цезарем, осмотрительнее и считать его слово — законом…» В своей заносчивости он дошел до того, что сказал одному гадателю, объявившему плохим предзнаменованием отсутствие сердца у жертвенного животного, что все кончится благополучно, раз этого желает он, Цезарь, и отсутствие сердца у животного не следует считать чудом.

Но самую страшную, смертельную ненависть он навлек на себя тем, что принял сенат, явившийся к нему в полном составе, с целым рядом в высшей степени почетных для него декретов, сидя в притворе храма Венеры-Матери. По словам одних, он хотел было подняться с места, но Корнелий Бальб удержал его; по словам же других, он вовсе не пробовал делать что-либо подобное, а даже сердито взглянул на Гая Требация, напомнившего ему, чтобы он встал. Этот поступок Цезаря казался тем возмутительнее в связи с тем, что, когда сам он проезжал во время триумфа мимо мест, занятых трибунами, и один из корпорации, Понтий Аквила[84], не встал, он вспылил до того, что крикнул: «Так потребуй же от меня, Аквила, власть над государством, благо ты народный трибун!» Обещая кому-либо исполнить его просьбу, он в продолжение нескольких дней не переставал прибавлять, что это будет сделано тогда лишь, «когда это позволит Понтий Аквила».

Глубокое оскорбление, нанесенное им сенату, Цезарь увеличил новой выходкой, еще более дерзкой, чем прежние. Когда он возвращался с латинского жертвоприношения и был встречен необычайно громкими криками народа, один из толпы возложил на его статую лавровый венок, перевязанный белой лентой. Народные трибуны Епидий Марулл и Цезетий Флав приказали снять ленты с венка, а того человека отвести в тюрьму. Цезарь, досадуя на неудачное напоминание о царской власти, или, как он лично говорил, на то, что у него отняли славу отказа от нее, сделал трибунам строгий выговор и отнял у них должность.

Он не мог рассеять шедшей о нем дурной славы, будто он добивается царского титула, хотя заявил, в ответ одному плебею, назвавшему его царем, что он «Цезарь, не царь». В праздник Луперкалий консул Антоний несколько раз пытался на форуме возложить ему на голову диадему, но Цезарь не принял ее, а потом отправил в Капитолий, в храм Юпитера Подателя Благ и Владыки. Далеко разнесся даже слух, будто он намерен избрать новой своей резиденцией Александрию или Трою и, вместе с тем, перевести туда все военные силы государства. Италию он будто бы хотел истощить наборами, а управление столицей вверить своим друзьям. Луций Котта, один из коллегии пятнадцати, должен был на ближайшем заседании сената предложить провозгласить Цезаря царем, так как, на основании книг Сивиллы, победу над парфянами мог одержать только царь. Это заставило заговорщиков поспешить с исполнением их плана, чтобы, по необходимости, не подавать голоса за мнение Котты.

Тогда начались совещания, сначала в разных местах. То, о чем раньше совещались часто двое или трое, предлагалось теперь на общее решение, так как даже народ не только уже начинал тяготиться настоящим положением, но тайно и явно протестовал против неограниченной власти и требовал привлечь своих поработителей к суду. Когда Цезарь сделал сенаторами нескольких иностранцев, появилось подметное письмо следующего содержания: «В добрый час! Никто не должен указывать новым сенаторам дорогу в сенат!» В народе распевали известные стихи:

Когда Квинт Максим, заменивший на три месяца прежнего консула, входил в театр и находившийся при нем ликтор, по обыкновению, требовал, чтобы приветствовали консула, все закричали, что Максим не консул. После удаления от должности трибунов Цезетия и Марулла на ближайших комициях было подано множество голосов за избрание их консулами. Кто-то написал на пьедестале статуи Брута: «О, если б ты был жив!», а на пьедестале статуи Цезаря:

Участников заговора против Цезаря было более шестидесяти. Возглавляли его Гай Кассий и Марк и Децим Бруты. Сначала они не знали, на что решиться, — разделиться ли на части, и когда Цезарь будет приглашать трибы подавать голоса во время комиций на Марсовом поле, сбросить его с моста и, подхватив, убить, или напасть на него на Священной улице, или при входе в театр. Но, когда на 15 марта было назначено заседание сената в Помпеевской зале, не трудно было остановиться на выборе времени и места.

Насильственная смерть Цезаря была заранее предсказана целым рядом ясных предзнаменований. Несколькими месяцами ранее колонисты, переведенные, на основании Юлиева закона, в колонию Капую, стали, расчищая места для постройки домов, разрушать чрезвычайно древние гробницы. Они занимались этим тем охотнее, когда при раскопках им попалось несколько небольших старинных ваз. Наконец, они нашли в гробнице, где, по преданию, был похоронен основатель города Капуи, Капий, медную доску со следующей греческой надписью: «Когда кости Капия будут вырыты, один из потомков Юла падет от руки своих соотечественников, а затем, как месть за него, в Италии начнется страшное кровопролитие». Чтобы этот рассказ не сочли басней или выдумкой, замечу, что он принадлежит одному из ближайших друзей Цезаря, Корнелию Бальбу. За несколько дней до своей смерти Цезарь заметил, что табун лошадей, которых он при переправе через реку Рубикон посвятил богам и пустил гулять, где хотят, без караульных, решительно ничего не ест и сильно плачет. Затем, когда Цезарь приносил жертву, гадатель Спуринна советовал ему остерегаться опасности, которая будет грозить ему не позже 15 марта. 14 марта птичка королек влетела с лавровой веткой в клюве в Помпеевский зал. За ней погнались разные птицы из соседней рощи и разорвали в курии. В ночь накануне убийства сам Цезарь видел во сне, будто он то летает выше облаков, то протягивает руку Юпитеру. Жене его Кальпурнии снилось, будто фронтон их дома валится, а ее мужа убивают в ее объятиях. Двери их спальни неожиданно отворились сами собою.

По этой ли причине или по нездоровью, Цезарь долго раздумывал, не остаться ли ему дома и не отложить ли дела, которыми он решил заниматься в сенате. Но Децим Брут советовал ему не ставить в неловкое положение сенаторов, давно ожидающих его в полном составе, и он около четырех часов вышел, наконец, из дому. Один из встречных подал ему записку о планах заговорщиков; но он положил ее вместе с другими табличками, которые держал в левой руке, желая прочесть их потом. После этого Цезарь принес несколько жертв; но счастливых предзнаменований ему не удалось получить, и он вошел в сенат, не обращая внимания на религиозные обязанности, а посмеиваясь над Спуринной и обвиняя его во лжи, так как, по его словам, 15 марта не принесло ему никакого несчастья, хотя Спуринна и говорил, что этот день наступил, но еще не прошел.

Цезарь сел, и заговорщики окружили его, как бы из почтительности к нему. Туллий Цимбр, взявший на себя первую роль, немедленно подошел к нему ближе, делая вид, что хочет обратиться с просьбой. Цезарь, отказываясь выслушать его, жестом показал, чтобы он отложил это до другого раза. Тогда Цимбр сорвал тогу с обоих его плеч. «Но ведь это насилие!» — вскричал Цезарь[86]. В этот момент один Каска ранил его сзади, немного ниже горла. Цезарь схватил Каску за руку, нанес ему сквозную рану своим стилем и хотел вскочить с места; но новая рана удержала его. Он видел, что со всех сторон ему грозят обнаженные кинжалы, и обвернул голову тогой, спустив в то же время левой рукой складки тоги до голени: хотел умереть пристойнее, прикрыв даже нижнюю часть тела. Ему нанесли двадцать три удара; но он не произнес ни слова. Только при первом ударе у него вырвался стон, хотя рассказывают, будто он обратился к нападавшему Бруту со словами: Καὶ σὺ τέϰνον[87].

Все разбежались, а Цезарь несколько времени лежал бездыханным, пока трое молодых рабов не положили его на носилки, с которых свешивалась его рука, и не отнесли домой. Но из стольких ран, по мнению врача Антистия, смертельной была только одна — вторая, которую ему нанесли в грудь.

Заговорщики хотели бросить труп убитого в Тибр, имущество его конфисковать, распоряжения объявить недействительными, но отказались от своего намерения из-за страха пред консулом Марком Антонием и начальником конницы Лепидом.

По требованию тестя Цезаря Луция Пизона вскрыли и прочли в доме Антония его духовное завещание. Он составил его 13 сентября в своем лабикском[88] поместье и отдал на хранение старшей из весталок. По словам Квинта Туберона[89], он со времени первого своего консульства до начала гражданской войны неизменно назначал своим наследником Гнея Помпея, о чем читал и солдатам на сходке. Но в последнем своем завещании он сделал наследниками трех внуков своих сестер — Гая Октавия в три четверти, а Луция Пинария и Квинта Педия — в остальной четверти. В конце завещания он даже усыновлял Гая Октавия с правом носить его фамилию. Большинство убийц он назначил опекунами своего сына, если б он родился, а Децима Брута даже одним из вторых своих наследников. Народу он отказал сады возле Тибра и по триста сестерциев на каждого.

В день, назначенный для похорон, на Марсовом поле, возле гробницы Юлии, сложили костер, а перед ораторской кафедрой выстроили вызолоченную часовню, наподобие храма Венеры-Матери. Здесь поставили кровать из слоновой кости, покрытую золотой парчой и пурпуром, в головах — трофей, с платьем, в котором был убит Цезарь. Являвшимся с приношениями было приказано нести их на Марсово поле какими угодно городскими улицами, не придерживаясь никакого порядка; в противном случае для похорон, пожалуй, мало было бы одного дня. На погребальных играх пели отдельные стихи, которые должны были возбуждать чувства сострадания к убитому и ненависти — к его убийцам, например из «Суда об оружии» Пакувия: «Неужели и спас его для того, чтобы оно сгубило меня?»[90] или Атилиевой «Електры», с подобным же содержанием. Консул Антоний вместо похвальной речи объявил через глашатая о сенатском декрете, которым Цезарю были определены все почести человеческие и, кроме того, божеские, затем формулу присяги, обязывавшей всех защищать жизнь одного. К этому Антоний прибавил от себя очень немногое.

Погребальную кровать снесли на форум от ораторской кафедры магистраты и почетные лица. Одни стали предлагать сжечь тело в одном из отделений храма Юпитера Капитолийского, другие — в Помпеевской зале. В это время неожиданно подошли двое неизвестных, с мечами за поясом и двумя дротиками, и заранее зажженными восковыми факелами подожгли костер. Стоявший вокруг народ стал тотчас бросать в огонь сухой хворост, скамейки, места для судей и затем все, что только принес в дар покойнику. Потом флейтисты и актеры сняли с себя костюмы, надетые ими для этого случая, из числа предназначенных для прежних триумфов, и, разорвав, бросили в огонь, как старые легионеры — свое оружие, в котором провожали похоронную процессию. Очень многие женщины кидали даже свои украшения, детские медальоны и тоги.

Среди страшного общего горя вокруг костра ходило множество иностранцев и по-своему оплакивало Цезаря, в особенности евреи, которые много ночей толпами собирались у костра[91].

С факелами в руках, народ тотчас кинулся с похорон к дому Брута и Кассия и лишь с трудом был прогнан оттуда. Ему встретился Гельвий Цинна. По ошибке его приняли, из-за имени, за того Корнелия, который накануне произнес в народном собрании суровую речь против Цезаря и которого искали. Цинну убили, а голову воткнули на копье и понесли.

Позже народ поставил на форуме массивную колонну из нумидийского мрамора, около 20 футов вышины, с надписью: «Отцу отечества». Возле нее народ долгое время продолжит приносить жертвы, давать обещания и решать споры, прибегая к имени Цезаря, как к клятве.

Некоторым из своих родственников Цезарь внушал подозрения, что он не хотел долго жить и не старался об этом, ввиду своего слабого здоровья, вследствие чего не обращал внимания ни на слова религии, ни на советы друзей. По мнению некоторых, он рассчитывал на известный последний декрет сената и присягу и на этом основании не взял с собой конвоя из испанцев, ходивших за ним с мечами. Другие, напротив, вспоминают, что, видя всюду грозившие ему козни, он предпочитал, по его словам, раз подвергнуться нападению, чем беречься его постоянно. Некоторые говорят даже, что он любил повторять, что его жизнь важна не столько лично ему, сколько государству[92], — он уже давно достиг высшей ступени могущества и славы, — и что, в случае несчастья с ним, государство не только не останется спокойным, но и подвергнется потом еще более ужасным междоусобным войнам.

Почти все согласны в том, что смерть, которой он умер, едва ли не отвечала его желанию. Читая однажды у Ксенофонта, что Кир, во время своей смертельной болезни, сделал несколько распоряжений о своих похоронах, Цезарь с презрением отозвался о такой медленной смерти и пожелал себе смерти неожиданной и скорой. Накануне своей кончины, когда за ужином у Марка Лепида зашла речь о том, как всего лучше умереть, Цезарь сказал, что предпочитает смерть быструю и неожиданную.

Он убит на 56-м году от роду и причислен к богам не только приговором судей, но и по верованию народа. По крайней мере, во время игр, которые наследник его, Август, в первый раз устроил в честь его, после его обоготворения, семь дней подряд сияла комета, показывавшаяся около одиннадцатого часа. Ее считали душой взятого на небо Цезаря. Вот почему его статуи делаются со звездой на голове.

Зал, где его убили, решено было запереть, 15 марта назвать днем отцеубийства и никогда в этот день не созывать заседания сената.

Из убийц Цезаря почти никто не прожил более трех лет и не умер своей смертью. Осужденные, все они погибли разною смертью, одни — в море, другие — в сражении. Некоторые покончили с собой тем же кинжалом, которым убили Цезаря.

На основании целого ряда доказательств видно, что род Октавиев уже в старину считался одним из самых знатных в Велитрах. Например, одна из улиц в населеннейшей части города называлась Октавиевской уже в давнее время; затем показывали жертвенник, посвященный памяти Октавия. В одной из войн с соседями он командовал войсками. В то время как он случайно приносил жертву Марсу, ему неожиданно объявили о нападении неприятеля. Он выхватил из огня наполовину сырые внутренности жертвенного животного, рассек их и, вступив в сражение, вернулся победителем. Долго еще существовало обязательное постановление, на основании которого внутренности жертвы должны были впредь по-прежнему посвящать Марсу, а остатки относить к членам фамилии Октавиев.

Царь Тарквиний Старый принял этот род в число сенаторов-плебеев; но вскоре Сервий Туллий перевел его в число патрицийских. Постепенно эта фамилия стала плебейской, пока спустя долгое время обоготворенный Цезарь не сделал ее снова патрицийской.

Первым из этой фамилии занимал общественную должность, по выбору народа, Гай Руф. Он был квестором и имел двух сыновей, Гнея и Гая. От них произошли две ветви фамилии Октавиев, судьба которых была различна. По крайней мере, Гней и все его потомки занимали высшие должности, тогда как Гай со своими потомками, случайно ли, по собственному ли желанию, продолжали оставаться в сословии всадников, до отца Августа. Прадед Августа служил во Вторую Пуническую войну военным трибуном в Сицилии, под командой Эмилия Павла. Что касается его деда, он довольствовался службой в муниципиях и вполне спокойно дожил до старости, получив богатое наследство.

Но это рассказывают другие. Лично Август пишет только, что он происходит из древнего и богатого рода всадников и что первым сенатором в этой фамилии был его отец. Марк Антоний укоряет его в том, что его прадед был вольноотпущенником из турийского округа и занимался изготовлением веревок, а дед был менялой.

Подробностей о предках Августа по мужской линии мне не удалось найти.

Его отец, Гай Октавий, с юных лет был богатый и весьма уважаемый человек, поэтому меня удивляет, что некоторые писатели и его называют менялой и даже одним из раздатчиков денег от лица кандидатов на общественные должности, — в действительности он вырос в богатстве и легко получил высшие должности в республике, которые превосходно отправлял. По жребию ему досталась, после его претуры, Македония. Получив от сената чрезвычайное поручение, он разбил при своем отъезде туда беглых рабов, остатки шаек Спартака и Катилины, завладевших турийским округом. Он управлял провинцией столь же справедливо, как и мужественно. Так, разбив наголову в большом сражении бессов и фракийцев, он так вел себя с союзниками, что Цицерон в своих письмах к брату Квинту, неудачно управлявшему в это время Азией в качестве проконсула, настоятельно советовал ему брать в заботах о союзниках пример с его соседа Октавия.

По приезде из Македонии он неожиданно умер, не успев выставить своей кандидатуры на консульство. После него остались дети: Октавия Старшая, от Анхарии, и Октавия Младшая и Август, дети Атии. Атия была дочерью Марка Атия Бальба и сестры Гая Цезаря, Юлии. В фамилии Бальба, со стороны отца происходившего из Ариции, было много сенаторов; со стороны матери он считался весьма близким родственником Помпею Великому.

Он был претором и одним из двадцати человек, назначенных, на основании Юлиева закона, для раздачи народу земель в Кампании. Но тот же Антоний, смеясь над происхождением Августа со стороны матери, укоряет его в том, будто его прадед был африканцем по происхождению и то держал парфюмерный магазин, то пек хлебы в Ариции. Кассий же Пармский[93], в одном из своих писем, обзывает Августа не только внуком пекаря, но и внуком менялы, как видно из следующей фразы: «Твою мать выпекли из отвратительнейшего арицийского теста. Нерулский меняла выкатал его своими грязными от разменных денег руками».

Август родился в консульство Марка Туллия Цицерона и Гая Антония, 23 сентября, незадолго до восхода солнца, в Палатинском квартале, на улице Бычьей головы, там, где в настоящее время стоит храм, выстроенный вскоре после его смерти. Из дел сената видно, что Гай Леторий, молодой патриций, которому грозило страшное наказание за разврат, приводил в оправдание сенаторам, кроме своей молодости и происхождения, и то обстоятельство, что он владелец и, если можно выразиться, хранитель священного места, которого коснулся тотчас после своего рождения обоготворенный Август[94]. При этом он просил, чтобы это место было посвящено как бы его личному и ему принадлежащему божеству. Было решено обратить эту часть дома в храм.

До сих пор еще показывают комнату, где воспитывался Август, — в загородном доме его деда, близ Велитр. Она невелика и напоминает кладовую. Окрестное население думает даже, что здесь и родился Август. Входить туда без надобности и благоговения считается преступлением против религии. Упорно держалось верование, что на входивших туда с легким сердцем нападал сильный страх. Это подтвердилось, когда новый владелец виллы случайно или для пробы лег спать там, ночью несколько часов спустя его неожиданно выбросила оттуда невидимая сила. Его нашли полуживым, вместе с постелью, перед дверьми.

Новорожденному дали прозвище Турийского, быть может, в память его происхождения, а быть может, и потому, что вскоре после его рождения отец его Октавий разбил в турийском округе беглых рабов. У меня есть достаточно веское доказательство, что его прозвали именно «Турийским», — мне удалось найти его старый небольшой портрет, на меди, в детском возрасте. Вышеупомянутое прозвище было написано на железной, почти стершейся дощечке. Я поднес портрет императору, который с благоговением поместил его в своей спальне вместе со статуями лар.

Но и Марк Антоний в своих письмах часто называет Августа, в насмешку, «Турийским». Сам Август лишь пишет в ответ, что удивляется, почему глумятся над его прежним прозвищем.

Впоследствии он стал называться Гаем Цезарем, а затем Августом. Первое имя он принял по завещанию своего двоюродного дяди, второе — по предложению Мунация Планка. Когда некоторые стали говорить, что ему следует принять имя Ромула, как второго основателя Рима, Планк внес предложение, которое имело успех. Он советовал назвать его лучше Августом, не только потому, что это прозвище ново, но и потому, что оно чрезвычайно почетно. Например, священные места, где авгуры совершают обряд посвящения, называются augusta, или от слова auctus (увеличение), или от слов avium gestus, или gustus (полет или еда птиц). На это намекает, между прочим, Киний стихом:

На пятом году Август потерял отца, а на двенадцатом — произнес публично похвальную речь при похоронах своей бабки Юлии. Спустя четыре года он был объявлен совершеннолетним и получил почетную военную награду, во время африканского триумфа Цезаря, хотя по своей молодости не принимал в войне никакого участия.

Вскоре его двоюродный дядя отправился в Испанию, в поход против сыновей Гнея Помпея. Тогда Август, едва оправившийся от тяжкой болезни, уехал вслед за ним с ничтожным числом провожатых, притом по таким дорогам, которые были небезопасны от нападений неприятеля, и едва не утонул при кораблекрушении. Вскоре он доказал свои способности и, вместе с тем, преданность во время путешествия, вследствие чего зарекомендовал себя наилучшим образом.

После покорения Испании Цезарь решил предпринять экспедицию против дакийцев, а затем против парфян. Август был отправлен в Аполлонию, для своего образования. Когда он узнал, что убитый Цезарь назначил его своим наследником, он долго колебался, не обратиться ли ему с просьбой о защите к стоявшим вблизи легионам, но отказался от своего намерения, считая его необдуманным и преждевременным. Он вернулся в Рим и принял наследство, несмотря на нерешительность матери и горячие отсоветывания своего отчима Марция Филиппа, бывшего консула. С тех пор, имея в своем распоряжении войска, он вместе с Марком Антонием и Марком Лепидом, затем с одним только Марком Антонием, около двенадцати лет, и, наконец, один, в течение сорока четырех лет, управлял государством.

Рассказав вкратце о его жизни, я постараюсь описать ее с отдельных сторон, не придерживаясь хронологического порядка, но группируя факты, с целью дать о ней ясное и точное представление.

Август вел пять гражданских войн — Мутинскую, Филиппийскую, Перузийскую, Сицилийскую и Актийскую; первую и последнюю — с Марком Антонием, вторую — с Брутом и Кассием, третью — с Луцием Антонием, братом триумвира, четвертую — с Секстом, сыном Гнея Помпея.

Поводом к началу всех этих войн было то, что он считал своей обязанностью мстить за смерть двоюродного дяди и защищать все им сделанное.

Вернувшись из Аполлонии, он немедленно решил применить против Брута и Кассия силу, пока они не подозревали ничего подобного. Но они успели бежать от грозившей им опасности, и Август стал действовать против них путем закона и заочно привлек их к суду по обвинению в убийстве. Когда те, на кого была возложена обязанность открыть игры в честь победы Цезаря, не рискнули сделать этого, Август открыл их сам. Стремясь с большим успехом привести в исполнение и остальные свои планы, он выступил кандидатом на место случайно умершего народного трибуна, хотя был только патрицием, но не сенатором[96]. Однако в консуле Марке Антонии, в котором Август рассчитывал найти едва ли не главного своего сторонника, он встретил противника своим планам. Кроме того, тот без большого денежного вознаграждения не соглашался оказать ему в чем-либо обычной законной защиты, и Август примкнул к партии оптиматов, зная, что они ненавидят Антония, главным образом, потому, что он осаждал в Мутине Децима Брута и старался вооруженной силой выгнать его из провинции, данной ему Цезарем и закрепленной за ним сенатом. Тогда, по совету некоторых, Август подослал к Антонию убийц; но коварный замысел открылся, и он, в свою очередь, из страха за дальнейшее, привлек на свою сторону огромными суммами ветеранов, для защиты лично себя и государства. Затем он получил приказ принять, в звании пропретора, команду над собранным им войском и вместе с выбранными в консулы Гирцием и Пансой помочь Дециму Бруту. Двумя сражениями он в три месяца кончил войну, которую ему поручили вести. По словам Антония, он бежал во время первого сражения и явился только через два дня без плаща и лошади, но во втором сражении он, как известно, исполнял обязанности не только полководца, но и простого солдата. Так, в разгар боя, он выхватил орла у тяжело раненного знаменщика своего легиона и долго носил на своем плече.

В этой войне пал в бою Гирций, а вскоре умер от раны и Панса. Прошел слух, что оба они были убиты вследствие происков Августа, — ему хотелось, после бегства Антония и смерти обоих республиканских консулов, одному командовать победоносными войсками. По крайней мере, смерть Пансы была до того подозрительна, что врача его, Гликона, арестовали, обвиняя в том, будто он влил яд в рану. Аквилий Нигер прибавляет, что и другой консул, Гирций, был убит лично Августом, в пылу сражения.

Узнав, что бежавший Антоний нашел себе приют у Марка Лепида и что остальные начальники и войско перешли на его сторону, Август без колебания отделился от партии оптиматов. Предлогом к перемене его взглядов служили якобы слова и поступки некоторых лиц. Так, одни будто бы называли его «мальчишкой», другие открыто говорили, что надо его выдвинуть, а потом покончить с ним, чтобы ни ему, ни его ветеранам не давать следуемых наград. С целью еще яснее доказать, что он раскаивается в своей принадлежности к прежней политической партии, он наложил на население Нурсии огромную контрибуцию в наказание за то, что они на поставленном за общественный счет памятнике над убитыми в сражении под Мутиной гражданами сделали надпись, что те «пали за свободу». Так как жители не смогли выплатить ее, он выгнал их из города.

Вступив в союз с Антонием и Лепидом, Август, несмотря на свою слабость и болезнь, завершил в два сражения и Филиппийскую войну. В первом из них он потерял лагерь и едва успел бежать к крылу, которым командовал Антоний.

Одержав победу, Август не сумел остаться умеренным. Он, например, послал в Рим голову Брута и приказал бросить ее к подножию статуи Цезаря, жестоко оскорблял словами всех выдающихся пленных. По крайней мере, когда один из них на коленях умолял его похоронить чей-то труп, он, говорят, отвечал, что об этом позаботятся птицы… Затем некие отец с сыном просили его даровать им жизнь. Он велел обоим им или кинуть жребий, или драться до тех пор, пока один из них не умрет. На его глазах оба они испустили дух: отец охотно пошел на смерть, а когда он был убит, и сын добровольно покончил с собою. Вот почему остальные, среди них известный подражатель Катона Марк Фавоний[97], почтительно приветствовали «императора» Антония, в то время как их выводили скованными, Августа же публично осыпали отборнейшей бранью.

После победы триумвиры поделили между собой государственные дела. Антоний взял себе в управление Восток, Август — должен был привести в Италию ветеранов и поселить на землях, принадлежавших муниципиям. Но в данном случае он не удовлетворил ни ветеранов, ни прежних собственников: одни жаловались на то, что их выгнали, другие на то, что их наградили за заслуги не так, как они надеялись.

Между тем Луций Антоний, рассчитывая на должность консула, которую отправлял тогда, и на силу своего брата, задумал государственный переворот. Октавий заставил его бежать в Перузию и голодом принудил к сдаче, подвергаясь, впрочем, большим опасностям и до войны, и во время самой войны. Когда, например, он приказал служителю, во время публичных игр, согнать с места простого солдата, сидевшего на скамьях для всадников, недоброжелатели распустили слух, будто Август велел убить его, немедленно после пытки. Собралась разъяренная толпа солдат, и Август едва не погиб. Его спасло то обстоятельство, что солдат, которого искали, явился неожиданно, здрав и невредим. Затем, когда приносил жертву вблизи стен Перузии, Август едва не был пленен выбежавшей из города толпой гладиаторов.

Взяв Перузию, он осудил на смерть очень многих. Когда они пытались или умолять о пощаде, или оправдываться, он объявлял им одно: они должны умереть. По словам некоторых, он приказал выбрать триста человек обоих сословий из числа сдавшихся и истребить 15 марта, как какую-нибудь скотину, перед алтарем, воздвигнутым в честь обоготворенного Юлия. Другие утверждают, что Август начал эту войну намеренно: ему хотелось, чтобы открылись его тайные противники или лица, остававшиеся спокойными скорее из страха, нежели по доброй воле, а теперь заявлявшие о себе, когда их вождем явился Луций Антоний. Разбив их и конфисковав имущество, он рассчитывал уплатить ветеранам обещанное вознаграждение.

Одной из первых войн он начал Сицилийскую, но вел ее долго, с частыми перерывами, — ему приходилось то строить новые суда, — старые он потерял в двух бурях, кончившихся крушением, притом летом, — то заключать мир по требованию народа, жестоко голодавшего вследствие прекращения подвоза. Наконец, он выстроил новые суда, посадил на них двадцать тысяч отпущенных на волю рабов в качестве экипажа и устроил вблизи Баий Юлиеву гавань, соединив с морем Лукринское и Авернское озера. Здесь он в продолжение всей зимы обучал войска и разбил Помпея между Милами и Навлохом. Перед сражением он неожиданно заснул так крепко, что друзья должны были разбудить его, чтобы дать сигнал к бою. Это, мне кажется, и дало повод Антонию укорять его, что он не мог глядеть прямо на выстроившиеся к сражению войска, но лежал, в столбняке, на спине, смотря на небо, а встал и показался солдатам тогда только, когда Марк Агриппа наголову разбил неприятельский флот. Другие осуждают одно его выражение и поступок: потеряв в бурю флот, он будто бы вскричал, что одержит победу, хоть бы и против желания Нептуна, а в торжественную процессию, в день ближайших игр в цирке, приказал убрать прочь статую этого бога.

Да и не в одну другую войну он необдуманно не подвергал себя большим и более частым опасностям. Переправив армию в Сицилию, он возвращался на твердую землю за остальными своими войсками и в это время был неожиданно атакован Демохаретом и Аполлофаном, военачальниками Помпея. С громадным трудом он спасся на единственном судне. В другой раз он шел пешком в Регий мимо Локр. Заметив, что вблизи берега идут биремы Помпея, он принял их за свои, спустился к берегу и едва не попал в плен. А когда он убегал непроходимыми тропинками, его хотел убить раб его провожатого, Павла Эмилия. Раб горевал, что отец Павла был когда-то объявлен Августом в числе проскриптов, и думал, что ему выдался случай отомстить.

После бегства Помпея один из его товарищей, Марк Лепид, которого он вызвал на подмогу из Африки, повел себя заносчиво, надеясь на двадцать своих легионов, и требовал себе, угрозами и запугиваниями, первой роли. Август отнял у него войска, но уступил его мольбам и даровал ему жизнь, однако навсегда сослал в Цирцеи.

Союз с Марком Антонием никогда не был прочным, всегда возбуждал сомнения. Его несколько раз возобновляли, но возвращали к жизни не надолго, и Август решил, наконец, уничтожить его. В доказательство, что Антоний отступил от родных обычаев, Август велел вскрыть и прочитать в народном собрании завещание, которое Антоний оставил в Риме и на основании которого были назначены его наследниками даже дети Клеопатры[98]. Но когда Антоний был объявлен врагом отечества, Август отослал к нему всех его родных и друзей, в том числе Гая Созия и Тита Домиция, бывших еще тогда консулами. Населению Бононии он даже открыто позволил не приносить ему, в противоположность всей Италии, присяги, так как бононцы были постоянными клиентами фамилии Антониев. Вскоре Август одержал морскую победу при Акции, причем сражение затянулось до ночи, так что победителю пришлось переночевать на корабле.

Вернувшись с Акция на зимние квартиры на Самос, он был встревожен известием о бунте солдат, требовавших наград и отставки. Их он, после победы, первыми из всей армии послал в Брундузий. Возвращаясь в Италию, ему пришлось по пути дважды выдержать бурю, первый раз между мысами Пелопоннесским и Этольским, а второй около Керавнских гор. В обоих случаях несколько галер пошло ко дну, а у той, на которой находился Август, оказались повреждены снасти и поломан руль.

В Брундузии он пробыл только двадцать семь дней, пока не разобрал желания солдат, а затем, обойдя берега Азии и Сирии, направился в Египет. Здесь он осадил Александрию, куда бежали Антоний с Клеопатрой, и вскоре овладел городом.

Антония, который запоздал с попытками заключить мир, он заставил наложить на себя руки и увидел его труп. Но ему очень хотелось спасти для своего триумфа Клеопатру, и он даже отправил к ней псилов[99], которые должны были высосать у ней яд, так как ходил слух, что она умерла от укуса змеи. Он приказал с почетом похоронить обоих вместе и докончить начатую ими гробницу. Молодого Антония, старшего из двух сыновей Фульвии, велел оттащить от статуи обоготворенного Цезаря, куда он бежал после долгих, но напрасных просьб о пощаде, и убить. Точно так же он казнил пойманного во время бегства Цезариона, которого Клеопатра публично называла сыном Цезаря[100]. Остальных детей Антония, прижитых им с царицею, он не только оставил в живых, но и вскоре позаботился о соответствующем содержании и воспитании каждого, как будто они приходились ему родственниками.

В это же время он велел вынести на свет из склепа гроб с телом Александра Великого и, в знак уважения к нему, надел на него золотой венок и осыпал цветами[101]. Когда его спросили, не желает ли он взглянуть и на гробницы Птолемеев, он ответил, что хотел видеть царя, а не трупы.

Сделав Египет провинцией, он решил увеличить его плодородие и приумножить вывоз оттуда хлеба для нужд римского населения. С этой целью он с помощью солдат вычистил все оросительные каналы, которые наводняет Нил, но которые за долгое время занесло илом. Стремясь еще более прославить память об актийской победе и сохранить ее в потомстве, он приказал выстроить у Акция город Никополь, учредил здесь публичные игры, устраиваемые каждые пять лет, и расширил старый храм Аполлона. То же место, где стоял его лагерь, украсил трофеями морского сражения и посвятил Нептуну и Марсу.

После этого он прекратил волнения, попытки государственных переворотов, сделавшиеся известными вследствие доноса, и целый ряд заговоров — прежде чем они успели разрастись, — устроенных в разное время разными лицами: молодым Лепидом, затем Варроном, Муреной и Фаннием Цепионом, далее Марком Егнацием, после этого Плавцием Руфом и Луцием Павлом, мужем его внучки, кроме того, Луцием Авдазием, — обвинявшимся в составлении подложного духовного завещания, хотя и дряхлым и убогим, — также Азинием Епикадом, полуиностранцем, парфянином по происхождению, и, наконец, Телефом, отправлявшим должность номенклатора у одной женщины. Но против Августа составляли заговор и злоумышляли лица, принадлежавшие к низшим классам. Авдазий и Епикад хотели тайно увезти к войску дочь Августа Юлию и его внука Агриппу с островов, где они содержались. Телеф задумал напасть лично на него и на сенаторов, так как верил, что ему суждено иметь в руках верховную власть. Мало того, ночью у спальни Августа поймали раз одного маркитанта из иллирийского войска, с охотничьим ножом за поясом, который сумел обмануть привратников. Трудно сказать, действительно ли он был помешанным или только разыгрывал из себя лишенного разума. По крайней мере, следствие не дало никаких результатов.

Внешних войн Август лично вел только две — Далматскую, еще в молодые годы, и Кантабрскую, после победы над Антонием. В Далматской он был даже ранен, — в одном сражении камень ударил ему в правое колено, во втором — он ранил себе бедро и оба плеча, в то время как ломали мост. Остальные войны он поручал вести своим легатам, однако или сам приезжал на некоторое время в лагерь, или останавливался невдалеке от него, как было в Паннонскую и Германскую войну, когда он, выехав из столицы, побывал в Равенне, Медиолане и Аквилее.

Отчасти лично, отчасти с помощью своих полководцев он покорил Кантабрию, Аквитанию, Паннонию, Далмацию со всей Иллирией и, кроме того, Рецию и альпийские народы — винделиков и салассов. Он прекратил и набеги дакийцев, разбив трех их предводителей, командовавших многочисленным войском, и прогнал германцев за реку Альбу. Из них свебы и сигамбры изъявили покорность, и он перевел их в Галлию, отведя им для поселения земли вблизи Рейна. Точно так же он привел к повиновению и другие беспокойные племена. Ни одной войны с каким бы то ни было народом не начинал он без справедливых причин и без необходимости, — настолько чужд был он желанию так или иначе распространить свои владения или увеличить свою военную славу. Напротив, он заставил некоторых варварских вождей поклясться в храме Марса Мстителя, что они будут честно соблюдать мир, которого просят. От некоторых он даже попытался потребовать нового рода заложников, женщин, видя, что они мало заботятся о своих заложниках-мужчинах[102]. Тем не менее он всегда и всем предоставлял право когда угодно требовать возвращения заложников. Самое строгое наказание, которому он чаще других подвергал восстававших против него или с большим коварством возобновлявших войну, состояло в том, что он приказывал продавать военнопленных с условием, чтобы они не служили рабами вблизи своей родины и получали свободу не ранее тридцати лет. Благодаря славе о его военных успехах и умеренности индийцы и скифы, известные только по имени, по собственному побуждению отправили послов с просьбой быть друзьями его и римского народа. Даже парфяне охотно уступили ему Армению, на которую он заявлял притязания, вернули, по его требованию, знамена, отнятые ими у Марка Красса и Марка Антония, затем дали ему заложников и, в заключение, из многочисленных претендентов на престол признали выбранного Августом[103].

Храм Яна-Квирина, который с самого основания города был заперт до Августа только два раза, он значительно скорее запер в третий раз, восстановив мир на море и на суше. С малым триумфом он входил в столицу два раза — по окончании Филиппийской войны и затем после Сицилийской войны[104]. Больших его триумфов было три — далматский, актийский и александрийский, через три дня каждый.

Он потерпел всего два тяжелых и позорных поражения, оба в Германии, от Лоллия[105] и от Вара. Но поражение от Лоллия было скорее позорно, нежели отличалось численными потерями, тогда как поражение от Вара можно назвать почти гибельным: было уничтожено три легиона с предводителем, легатами и со всеми союзными войсками.

Получив известие об этом, Август приказал расставить по городу караулы — из опасения беспорядков — и продлил срок оставления в должности всем начальствовавшим в провинциях, чтобы люди опытные и знакомые с союзниками удержали их в повиновении. Он дал затем обет устроить торжественные игры в честь Юпитера Подателя Благ и Владыки, если ему удастся поправить государственные дела. То же самое было и в войну с кимбрами и марсами. Говорят, он был так потрясен, что отпустил на несколько месяцев бороду и волосы и не раз бился головой о двери, крича: «Квинтилий Вар, верни мои легионы!», и что день поражения был для него ежегодно днем глубокой печали.

В военном устройстве он сделал много перемен и нововведений, но в некоторых случаях восстановил прежние порядки.

Он был чрезвычайно строг в отношении дисциплины. Даже легатам с трудом давал позволение навещать их жен, и то исключительно в зимние месяцы. Он приказал продать одного римского всадника вместе с его имуществом за то, что тот отрубил большие пальцы двум своим молодым сыновьям, с целью избавить их от военной службы. Но когда заметил, что наказанного хотят приобрести откупщики, велел отдать его своему отпущеннику, чтобы тот увез его в деревню и позволил жить там в качестве свободного человека[106]. Весь десятый легион, который неохотно повиновался ему, Август с позором выгнал со службы. Точно так же он распустил без заслуженных наград другие легионы, в высшей степени грубо требовавшие отставки. Когорты, оставившие свой пост, подвергались децимации[107] и получали ячменный хлеб. Центурионов, покидавших ряды, он приказал карать смертью, наравне с простыми солдатами. За остальные преступления назначали различные наказания, например, он приказывал ставить виновных на целый день перед палаткой начальника, иногда в одной рубахе, распоясанным, а иногда с саженью[108], и даже заставлял их носить дерн.

По окончании гражданских войн Август и в речах на сходках, и в приказах называл солдат не товарищами, а просто солдатами. Он запретил называть их иначе даже своим детям и пасынкам, командовавшим войсками. По его мнению, первое прозвище было слишком лестно и не соответствовало ни представлению о солдате, ни мирному времени, ни высокому положению его самого и его дома.

К услугам солдат из вольноотпущенных, — не считая того, что привлекал их при пожарах в Риме и в случае опасения волнений из-за поднятия цен на хлеб, — Август прибегал два раза: первый раз он послал их для занятия гарнизонов в колониях, основанных на границах Иллирии, второй — для защиты берегов реки Рейн. Тех, кто были отданы более состоятельным мужчинам и женщинам и, становясь сначала рабами, затем немедленно получали свободу, он приказал ставить в первую линию и не смешивать со свободорожденными, как не носить и одного вооружения с ними.

Из военных наград Август гораздо охотнее раздавал медальоны и кольца или золотые и серебряные вещи, нежели высшие награды — «лагерные» и «стенные» венки[109]. Последние он давал крайне скупо и без заискиваний, но часто даже простым солдатам.

Марка Агриппу после одержанной им морской победы у берегов Сицилии он наградил лазоревым знаменем. Только бывших триумфаторов он никогда не считал нужным жаловать наградами, хотя они были его товарищами в походах и участниками его побед, так как, по его мнению, лично имели право раздавать награды по своему желанию.

Образцовому полководцу, по его убеждению, всего менее пристало быть торопливым и опрометчивым, поэтому он любил повторять известный афоризм: Σπεῦδε βραδέως! Ἀσφαλὴς γάρ ἐστ᾿ ἀμείνων ἤ ϑρασὺς στρατηλάης[110] и: «Достаточно быстро делается то, что делается достаточно хорошо».

Август вообще никогда не начинал сражения или войны, не взвесив предварительно, сильнее ли надежда на успех страха перед неудачей. Преследующих ничтожные выгоды при огромной опасности для себя он сравнивал с людьми, ловящими рыбу на золотой крючок. Если он оборвется, никакой улов не в состоянии вознаградить потери.

Магистратуры и почетные должности он получал ранее срока, но в некоторых случаях прибегал к нововведениям или делал должности пожизненными. Он добыл себе консульство всего на двадцатом году, двинув с враждебными намерениями легионы к столице и послав вперед лиц, которые требовали ему консульство от имени армии. Сенат колебался. Тогда глава депутации, центурион Корнелий, сбросил с себя военный плащ и, указывая на рукоять меча, смело сказал в присутствии сенаторов: «Если не сделаете вы, сделает он!»

Второе консульство Август получил через девять лет, третье — через год, а следующие — одно за другим, вплоть до одиннадцатого. Затем он несколько раз отказывался от предлагаемого консульства, пока сам не потребовал себе, после долгого промежутка в семнадцать лет, двенадцатого консульства, а через два года — и тринадцатого, для того, чтобы в качестве высшего должностного лица иметь возможность вывести на форум своих сыновей, Гая и Луция, как совершеннолетних. Пять средних консульств, с шестого по одиннадцатое, он отправлял по году, остальные — по девять, шесть, по четыре и три месяца, а второе даже — несколько часов: посидев немного, утром первого января, в курульных креслах, перед храмом Юпитера Капитолийского, он сложил с себя звание и передал его, назначив на свое место другого. В отправление своих консульских обязанностей он не всегда вступал в Риме, а в четвертое консульство — в Азии, в пятое — на острове Самос, в восьмое и девятое — в Терраконе.

Десять лет был Август триумвиром для установления нового государственного устройства. При этом он некоторое время не соглашался со своими товарищами относительно установления проскрипций, но, когда эта мера была приведена в исполнение, выказал большую суровость, нежели оба его товарища. Они часто были расположены к помилованию многих лиц или из расположения к ним, или уступая их просьбам, — один Август упорно отказывался давать кому-либо пощаду. Он объявил в числе проскриптов даже своего опекуна, Гая Торания, товарища по эдильству его отца Октавия.

Юний Сатурнин рассказывает еще следующие подробности. Когда проскрипция была решена, Марк Лепид стал в заседании сената оправдывать прошлое и выражать надежду на милосердие в будущем, так как наказано было достаточно. Тогда Август в ответ заявил, что свою умеренность в отношении проскрипций он ограничил тем, что хочет во всем развязать себе руки на будущее время. Но в доказательство, что ему было тяжело настаивать на своем, он после почтил званием всадника Тита Виния Филопемена, про которого говорили, будто раньше он скрывал у себя своего патрона, объявленного проскриптом.

Триумвиром Август выказывал свою ненависть в отношении многих лиц. Говоря однажды речь солдатам, при чем присутствовало много простых граждан, он заметил, что римский всадник Пинарий что-то пишет. Август счел его лазутчиком и шпионом и приказал убить у себя на глазах. Когда назначенный консулом Тедий Афр позволил себе колко отозваться об одном поступке Августа, последний так напугал его своими угрозами, что тот покончил с собою. Претор Квинт Галлий, явившись с поздравлением, держал у себя под платьем двойные таблички. Август заподозрил, что у него спрятан меч, однако не решился обыскать его немедленно, боясь, что будет найдено что-либо другое, но вскоре затем приказал центурионам и солдатам стащить его с трибунала и подвергнуть пытке, как какого-нибудь раба. Галлий не признался ни в чем, тем не менее Август приказал убить его, предварительно собственноручно выколов ему глаза. Сам Август пишет, напротив, что Галлий объявил о своем желании переговорить с ним, но хотел убить его. Он велел посадить его в тюрьму, а затем выслал из столицы, запретив являться туда. По его словам, Галлий или погиб при кораблекрушении, или был убит разбойниками.

Трибуном Август был до самой смерти, причем два раза, каждые пять лет, выбирал себе товарища. Также на всю жизнь он принял на себя и надзор за нравами и исполнением законов. На этом основании он три раза производил народную перепись — первый и третий раз с товарищем, во второй — один, хотя и был цензором.

Он два раза думал сложить с себя власть, — первый раз тотчас после победы над Антонием, помня упреки, которые тот часто делал ему, будто по вине его, Августа, не может быть восстановлено прежнее государственное устройство. Второй раз эта мысль явилась ему под тяжким впечатлением его продолжительной болезни, когда он пригласил к себе магистратов и сенаторов и отдал им отчет по управлению государством. Но, принимая во внимание, что ему будут грозить опасности даже как частному человеку и что неразумно отдавать власть над государством в руки многих, он решил удержать ее за собой. Трудно сказать, что было лучше, результат ли или его намерение. О своем намерении он говорил много раз, а в одном из эдиктов даже объявил о нем в следующей форме: «Я хотел бы, чтоб государство покоилось на твердом и незыблемом основании и чтоб я мог получить в награду за это исполнение своих желаний: пусть меня называют виновником его благоденствия и пусть, умирая, я унесу с собой надежду, что государственное здание крепко стоит на положенном мной фундаменте». И ему удалось дождаться исполнения своего желания, — он всей душой стремился к тому, чтобы никто не выражал своего неудовольствия новым порядком вещей.

Столицу, не отвечавшую своим внешним видом величию государства, страдавшую от наводнений и пожаров, он украсил настолько, что вправе был хвастаться, что, «получив ее кирпичной, оставляет мраморной». Но он сделал и для ее безопасности на будущее время все, что только мог предвидеть человеческим умом.

Им выстроен целый ряд публичных зданий. Самыми замечательными из них были едва ли не форум с храмом Марса Мстителя, храм Аполлона на Палатинском холме и храм Юпитера Громовержца на Капитолии. Поводом к постройке форума служило скопление народа и масса судебных дел. Очевидно, двух форумов было мало, была необходимость и в третьем, вследствие чего, несмотря на неоконченную постройку храма Марса, площадь его была несколько поспешно объявлена общественным местом и предназначена главным образом для уголовных дел и выбора судей. Обет выстроить храм Марса Август дал во время Филиппийской войны, начатой им из мести за отца, по его распоряжению, сенат совещался здесь о войнах и триумфах.

Отсюда же должны были торжественно отправляться в провинцию магистраты, сюда же складывать украшения своего триумфа возвращавшиеся победители.

Храм Аполлона Август приказал выстроить в той части палатинского дворца, в которой желал его видеть выстроенным бог, как объяснили гаруспики после того, как в нее ударила молния. Он пристроил к ней портик с библиотекой латинских и греческих книг. В старости он часто даже собирал здесь сенат и проверял декурии судей. Храм Юпитеру Громовержцу он выстроил в память избавления от опасности: во время похода против кантабров ночью, в дороге, в его носилки ударила молния и убила раба, шедшего впереди с огнем.

Август выстроил несколько зданий и под чужими именами, — под именами своих внуков, супруги и сестры, например, портик и базилику Гая и Луция, затем портик Ливии и Октавии, театр Марцелла. Мало того, он настоятельно требовал, чтобы и другие выдающиеся лица заботились об украшении столицы, строя, по своим средствам, или новые дома, или исправляя и приводя в приличный вид старые. Действительно, многие лица выстроили тогда немало зданий, например, Марций Филипп — храм Геркулеса и муз, Луций Коринфиций — храм Дианы, Азиний Поллион — атрий Либертаты, Мунаций Планк — храм Сатурна, Корнелий Бальб — театр, Статилий Тавр — амфитеатр, а Марк Агриппа — немало великолепных зданий.

Столицу Август разделил на несколько частей и кварталов. По его распоряжению каждая из них находилась в ведении магистрата, ежегодно избираемого баллотировкой. В кварталах магистратов выбирали из числа здешних жителей. Как меру против пожаров, он завел ночные караулы и сторожей, для прекращения наводнений приказал расширить и вычистить русло Тибра, давно уже заваленное мусором и обрушившимися постройками. С целью сделать более удобным сообщение со столицей во всех направлениях, лично взялся вымостить Фламиниеву дорогу до Аримина, а остальные поручил привести в порядок бывшим триумфаторам, на деньги, вырученные ими от продажи военной добычи. Храмы, разрушившиеся от древности или истребленные пожаром, были восстановлены по его приказанию, остальные — одарены чрезвычайно щедро. Так, один только вклад его в храм Юпитера Капитолийского состоял из шестнадцати тысяч фунтов золота, драгоценных камней и жемчуга, на сумму пятисот тысяч сестерциев.

Вступив в должность верховного первосвященника, которую он не решался отнять у Лепида, пока последний был жив, и которую принял на себя лишь после его смерти, Август распорядился собрать везде все обращавшиеся в простом народе гадальные греческие и латинские книги, частью неизвестных авторов, частью не заслужившие доверия, в общем более двух тысяч, и сжечь. Он оставил только книги Сибилл, да и те по выбору, и спрятал их в двух вызолоченных ящичках под фундамент палатинского храма Аполлона.

Календарь, введенный в употребление и обоготворенный Юлием, но впоследствии приведенный в страшный беспорядок из-за небрежного отношения к делу, Август восстановил в прежнем исправном виде. При этом исправлении он велел назвать своим именем, вместо сентября, в котором родился, — месяц секстиль, так как в этом именно месяце ему удалось и получить первое консульство, и одержать блестящие победы.

Число жрецов и их права были увеличены наравне с доходами, в особенности весталок. Так как на место умершей из них следовало выбирать другую, многие отцы старались, чтобы жребий не падал на их дочерей[111]. Тогда Август поклялся, что, если бы одна из его внучек имела соответствующее количество лет, он охотно сделал бы ее весталкой. Он восстановил некоторые даже древние, но постепенно оставленные религиозные учреждения и обычаи, например гадание о счастье государства, должность жреца Юпитера, праздник Луперкалий, Столетние игры[112] или игры, происходившие на перекрестках. В праздник Луперкалий он запретил безбородой молодежи участвовать в беге, кроме того, в Столетние игры позволил молодым людям обоего пола посещать ночные игры исключительно в сопровождении кого-либо из старших родственников. Лар, стоявших на перекрестках, он приказал украшать цветами два раза в году, весною и летом.

Что касается почестей, которые воздавались памяти вождей, вознесших власть римского народа из ничтожества до величия, этими почестями они должны были уступать, по воле Августа, только бессмертным богам. На этом же основании он возобновил, сохранив надписи, и сооружения, сделанные каждым из них, затем поставил статуи всех их в одеждах триумфаторов в обоих портиках своего форума, объявив в одном из эдиктов, что делает это с той целью, чтобы статуи великих людей служили примером как ему, пока он жив, так и вождям последующих поколений граждан. По его же распоряжению статуя Помпея была вынесена из курии, где был убит Цезарь, и поставлена под мраморной аркой Яна, против его дворца, находившегося вблизи театра Помпея[113].

Август уничтожил очень много такого, что могло служить крайне дурным примером, грозя гибелью государству, и вошло в плоть и кровь ему, или вследствие своеволия, царившего во время междоусобных войн, или давало знать о себе даже в периоды мира. Множество бродяг открыто ходили вооруженными, под предлогом самозащиты. За городом похищали прохожих, как свободных, так и рабов, причем они исчезали в помещениях для рабов у помещиков. Во множестве составлялись шайки под видом новых обществ, а в действительности для совершения всевозможных преступлений сообща. Тогда Август расставил в надлежащих местах караулы и унял бродяг. Помещения для рабов были строго осмотрены им, все общества, кроме древних и дозволенных законом, распущены. Он уничтожил списки старых должников казны, едва ли не служившие одним из главных поводов к превратным толкованиям, городские места, считавшиеся общественными, но спорные отдал прежним владельцам. Дела лиц, давно находившихся под судом и траурным платьем доставлявших удовольствие лишь своим врагам, он прекратил с тем условием, что каждый желающий возобновить процесс, в случае проигрыша, подвергался одинаковому наказанию с ответчиком, предполагая, что последний оказался бы виноватым. Но чтобы ни одного преступления не оставлять без наказания или не затягивать процесса, Август приказал рассматривать дела в продолжение и более чем тридцати дней, которые магистраты посвящали играм. К трем декуриям судей он прибавил четвертую, из лиц, владевших меньшим состоянием по сравнению с другими. Он назвал ее декурией двухсотенных и поручил ей разбор менее важных дел. В судьи он приказал выбирать на двадцатом году, т. е. пятью годами ранее положенного срока. Но очень многие стали уклоняться от исполнения судейских обязанностей, и Август позволил, хотя и неохотно, каждой декурии по порядку оставаться вакантной в течение года и не разбирать никаких дел в ноябре и декабре.

Лично он усердно занимался судопроизводством, иногда до самой ночи, в случае нездоровья — в носилках, которые ставили перед трибуналом, а иногда даже дома, лежа в постели. Он был не только чрезвычайно добросовестным, но и снисходительным судьей. Например, чтобы спасти одного несомненного отцеубийцу от казни зашиванием в мешок[114], которой подвергались исключительно сознавшиеся, он, говорят, спросил его: «Ты, конечно, не убивал своего отца?»

В другой раз разбиралось дело о составлении подложного духовного завещания. Все свидетели, на основании Корнелиева закона[115], должны были подвергнуться наказанию; но Август дал судьям не только две таблички, оправдательную и обвинительную, но и третью, где было объявлено прощение тем, которые подписались необдуманно или будучи несомненно обманутыми. Рассматривать в течение года апелляции тяжущихся, живших в столице, он поручал городскому претору, в провинциях — бывшим консулам; для этих дел он назначил по одному для каждой провинции.

Ему принадлежит пересмотр законов и установление некоторых новых, например, против расточительности, прелюбодеяния, нарушения целомудрия, против подкупов и законов о браке лиц разных сословий. Исполнения последних он требовал несколько строже, чем других, но вследствие шумных протестов мог настоять на своем, лишь простив часть виновных или уменьшив им наказания. Кроме того, он дал три года сроку для вступления в новый брак и увеличил награды. Когда, несмотря на это, всадники на одной из публичных игр настойчиво потребовали отмены этого закона, он подозвал детей Германика, взял некоторых на руки к себе, в то время как отец прижал других к своей груди, и поднял их, рукой и жестами стараясь дать понять, чтобы остальные не стеснялись брать пример с молодого человека[116]. Узнав, что вследствие молодости невест и разводов закон его терял свою силу, он сократил время, в течение которого девушка была невестой, и ограничил разводы.

Число сенаторов стало очень велико. Они представляли собою нестройную, беспорядочную корпорацию. Их было свыше тысячи человек и среди них — люди совершенно недостойные и принятые после смерти Цезаря путем протекции и за деньги. Народ называл их выходцами с того света[117]. Август восстановил прежнее число сенаторов и вернул им старое значение, путем двойных выборов: сначала они выбирали друг друга, руководясь личными соображениями, а затем выбор делали Август с Агриппой. Говорят, в последнем случае Август председательствовал в панцире под платьем и с мечом за поясом; вокруг его кресла стояло десять самых физически сильных сенаторов из числа его друзей. По словам Кромуция Корда[118], к нему в это время допускали сенаторов только поодиночке и после обыска под платьем.

Некоторых он заставлял отказываться от мест, но даже после отказа предоставлял им право носить сенаторское платье, иметь почетное место в театре и право присутствовать на публичных обедах. Чтобы избранные и утвержденные сенаторы с большим благоговением и охотою исполняли свои обязанности, он приказывал каждому, прежде чем сесть на свое место, принести в жертву ладан и вино перед алтарем того бога, в храме которого происходило заседание. Кроме того, по его распоряжению сенат собирался на обычные заседания только два раза в месяц, первого и тринадцатого или пятнадцатого числа. В сентябре и октябре являться в присутствие обязаны были только избранные по жребию; эти лица должны были издавать распоряжения. Август потребовал себе выбираемых по жребию на полгода советников, с которыми хотел предварительно рассматривать дела, назначаемые к докладу в заседании сената в его полном составе. Собирая голоса при рассмотрении какого-либо более важного по сравнению с другими дела, он не придерживался порядка, согласно обычаю, но руководствовался собственным желанием, с целью заставить каждого работать головой и высказывать личное мнение, а не соглашаться с другими.

Он сделал и многое другое, в том числе запретил обнародовать протоколы о заседаниях сената или посылать в провинции магистратов немедленно после сложения ими своей должности. Проконсулы получали обыкновенно мулов и палатки на счет казны, теперь им стали выдавать известную сумму денег; затем заведывание государственной казной от городских квесторов перешло, по его приказанию, к бывшим или настоящим преторам. Собирать суды центумвиров прежде должны были квесторы, теперь эту обязанность Август передал децемвирам.

С целью предоставить участие в управлении государством большему числу лиц, он учредил новые должности смотрителей над публичными постройками, над дорогами, водными путями, над руслом Тибра, раздачей хлеба народу, должность столичного префекта, триумвират для выбора сенаторов и другой — для смотра турм всадников, в случае необходимости. Цензоры не выбирались долгое время, он снова начал выбирать их. Число преторов было увеличено им. Кроме того, при каждом своем избрании в консулы он требовал, чтобы вместо одного товарища ему назначали двух, но успеха не имел, так как отовсюду встречал возражения, что его высокое знание в достаточной степени унижено тем, что он отправляет свою должность не один, а вместе с другим[119].

Одинаково щедро награждал он боевые подвиги, назначив более чем тридцати вождям полные триумфы и еще большему числу присудив триумфальные отличия.

Чтобы дети сенаторов скорее привыкали к государственной службе, он предоставил им право немедленно после тоги совершеннолетнего надевать тогу с широкой полосой и присутствовать на заседаниях сената, а тех из них, кто хотел поступить на военную службу, не только назначал трибунами легионов, но и давал им команду над войсками союзников, а чтобы, по возможности, все служили в войсках, он в каждое из крыльев назначал в качестве начальников по двое носивших тогу с широкой полосой.

Он часто делал смотры турмам всадников и восстановил, после долгого перерыва, обычай торжественного прохождения войск. Однако не позволял истцам во время этого прохождения стаскивать кого-либо с лошадей, как практиковалось раньше, но дал право старикам или лицам с какими-либо физическими недостатками выводить лошадь из ряда и являться для ответа суду пешими. Затем он позволил всадникам старше тридцати пяти лет выходить в отставку, если они желают.

Получив от сената десять человек в помощники себе, он заставил всех всадников дать ему отчет в их поведении. Одних из виновных он наказал денежным штрафом, других лишил доброго имени, а большинству сделал выговор, в различной форме. Самый легкий выговор состоял в том, что он давал в руки виновным дощечки, которые они должны были читать молча, стоя на одном месте. Им были наказаны и лица, занимавшие деньги под низкие проценты, а помещавшие их под высокие.

Когда, при избраниях трибунов, не находилось кандидатов из числа сенаторов, он выбирал трибунов из числа римских всадников, причем предоставлял им право оставаться в любом сословии. Так как очень многие из всадников обеднели во время междоусобных войн и не решались сидеть в отведенных для них четырнадцати рядах, из опасения штрафа за нарушение театральных правил, Август приказал не штрафовать тех, кто лично или вместе с отцом не подвергался цензу как всадник.

Народные переписи он производил по улицам. Чтобы раздача хлеба не слишком часто отвлекала народ от его занятий, велел выдавать билеты на получение хлеба три раза в год, через четыре месяца, но, когда стали требовать возобновления прежнего порядка, разрешил выдачу хлеба ежемесячно. Он восстановил древнее право комиций и разного рода наказаниями уничтожил продажу голосов, раздав в день комиций своим товарищам по фабиевой и скантской трибам лично от себя по тысяче нуммов на каждого, чтобы они ничего не требовали с кандидатов.

Кроме того, он усердно заботился о том, чтобы римский народ был чистым по крови, не смешивался с иностранцами или рабами, поэтому крайне скупо давал права римского гражданства и ограничил свободу отпускания на волю. В ответ на просьбу Тиберия дать права гражданства греку, одному из его клиентов, он написал, что даст его только тогда, когда Тиберий лично убедит его в справедливости своей просьбы. Он отказал и Ливии, просившей у него права гражданства для одного платившего подати галла, но освободил его от податей, говоря, что скорее согласится поступиться частью доходов Государственного казначейства, нежели уронить честь прав римского гражданства. Он не только с трудом отпускал на волю рабов, но более того, отказывался давать им свободу по закону, так как наводил тщательные справки о числе, средствах к жизни и разрядах отпускаемых на волю. Кроме того, он объявил, что бывавшие в тюрьме или подвергнутые пытке не могли получать ни одного из видов отпускания на волю[120] для приобретения прав гражданства.

Август старался также ввести в употребление старинные костюмы. Заметив однажды в народном собрании толпу людей, одетых в платья темного цвета, он вскричал в негодовании: «Вот римляне, владыки вселенной, народ, одетый в тогу!»[121]

Он немедленно приказал эдилам, чтобы впредь все являлись на форум или находились вблизи него в тогах, без плащей.

При всяком удобном случае он выказывал свою щедрость в отношении всех сословий. После того как царская казна была привезена в столицу, во время александрийского триумфа, Август благодаря массе свободных денег заставил уменьшить проценты и этим поднял в цене земельную собственность. Позже, когда от продажи имений осужденных выручались огромные суммы, он каждый раз отдавал их без процентов на известный срок тем, кто мог представить двойной залог.

Он увеличил сенаторский ценз и вместо прежних восьмисот тысяч сестерциев довел его до миллиона двухсот тысяч, причем не имевшим такого состояния пополнил его до вышеупомянутой цифры. Он часто делал денежные подарки народу; но сумма их была неравномерна — иногда четыреста, иногда триста, а подчас и двести пятьдесят нуммов на каждого. В данном случае он не обходил и детей, хотя обыкновенно они получали подарки не ранее одиннадцати лет. Во время малого подвоза хлеба он часто продавал его по самым низким ценам, а иногда раздавал всем даром; он также удваивал обозначенную на марках сумму выдачи.

Для доказательства, что этот государь заботился больше о благе других, нежели о приобретении любви к себе, можно привести тот факт, что, когда народ стал жаловаться на недостаток и дороговизну вина, он заставил его замолчать своим в высшей степени суровым ответом, что его зять Агриппа принял надлежащие меры для доставления воды в большом количестве, чтобы население не страдало от жажды. Когда народ начал требовать от него обещанного им подарка, Август отвечал, что он честный человек, но, когда от него стали требовать вовсе не обещанного им, он в одном из своих эдиктов назвал это подлостью и бесстыдством и заявил, что не даст подарка, хотя раньше решил дать его. В другой раз, убедившись во время раздачи подарков, что в число граждан было включено много вольноотпущенников, одинаково серьезно и энергично отказал в выдаче подарков тем, которым они не были обещаны, а в заключение дал прочим менее обещанного, чтобы не выходить из пределов назначенной суммы. Однажды во время неурожая, с которым было трудно справиться, он приказал выслать из столицы торговцев рабами, разных ланист и всех иностранцев, исключая врачей и учителей, а отчасти и рабов. Когда недостаток в хлебе наконец уменьшился, он, по его словам, решил навсегда уничтожить раздачу хлеба казной, так как, в расчете на это, прекратилась обработка земли, но затем отказался от своего намерения, уверенный, что рано или поздно после него этот обычай будет восстановлен, ради приобретения популярности. Он удовольствовался тем, что придал этому делу соразмерность, приняв во внимание интересы крестьян и торговцев хлебом наравне с интересами народа.

В отношении публичных игр он и их числом, и разнообразием, и великолепием оставил всех позади себя. По его словам, он четыре раза давал игры от своего имени и двадцать три — за других магистратов, которые либо отсутствовали, либо не имели достаточных средств. Представления давались иногда в различных кварталах, на нескольких сценах, причем актеры играли на всех языках и не только на форуме и в амфитеатре, но и в цирке, и за барьером. Иногда представления состояли исключительно в борьбе зверей. Давались и состязания атлетов, — для чего на Марсовом поле соорудили деревянные сиденья, — а раз даже устроили морское сражение, в бассейне, возле реки Тибр, на месте нынешнего императорского парка. В эти дни по приказанию Августа в городе снаряжали караулы, чтобы обезопасить от бродяг немногочисленное остававшееся в домах население.

В цирке устраивались скачки, состязания в беге или бои со зверями. В этих случаях иногда, по приказанию Августа, выступали молодые люди лучших фамилий. Он очень часто устраивал «троянскую игру», в которой принимали участие дети разного возраста. Он высоко ценил этот древний обычай, благодаря которому могли заявить о себе представители аристократии. Когда в ходе этой игры Ноний Аспренат упал и расшибся, Август подарил ему цепь и позволил ему с потомками принять прозвище Торкватов. Вскоре, однако, он перестал давать публичные представления после того, как оратор Азиний Поллион, внук которого, Эзернин, также сломал себе ногу, в энергичной и резкой форме протестовал против этого в сенате.

На сцене и в гладиаторских играх Август иногда заставлял выступать даже римских всадников, пока не вышел запрещавший это декрет сената. Впоследствии он позволил выступить публично только Луцию Ицию, молодому человеку из хорошей семьи, но для того лишь, чтобы показать его как чудо природы: он был ростом менее двух футов и весил семнадцать фунтов, но голос его поражал своей силой. На одном из представлений Август на виду у всех прошел через арену с парфянскими заложниками, присланными тогда в первый раз, и посадил их во второй ряд, над своим местом. Вне дней представлений он любил показывать народу — безразлично где — привозимые иногда любопытные редкости и диковинки, например носорога, за так называемым барьером, тигра в театре, змею длиной пятьдесят локтей — в комиции.

Однажды во время игр в цирке, данных им по обету, он почувствовал недомогание, тем не менее провожал колесницу со статуями богов, лежа на носилках. Другой случай произошел во время игр при освящении театра Марцелла, — ножки кресла, на котором сидел Август, разошлись, и он упал на спину. Затем, во время игр, которые давали его внуки, народ вообразил, что театр может разрушиться, и пришел в ужас. Его не могли удержать и успокоить ничем. Тогда Август поднялся с места и сел в той части здания, которая казалась наиболее опасной.

Он прекратил и уничтожил крайние беспорядки и распущенность, царившие при театральных представлениях, под впечатлением от оскорбления, нанесенного одному сенатору, которому никто не позволил сесть рядом с собой, при полном театре, во время весьма охотно посещавшихся публикой игр в Путеолах. Вследствие этого вышел декрет сената, предоставлявший при каждом публичном представлении первый ряд мест сенаторам. Находящимся в Риме депутатам свободных союзных народов было запрещено сидеть в орхестре, так как Август узнал, что туда впускали иногда вольноотпущенных. Места для солдат были по его приказанию отделены от мест для публики. Женатым из простого народа он отвел особые места, детям еще несовершеннолетним — свой ряд, а ближайший к нему — их воспитателям. Кроме того, никому из оборванцев не было позволено сидеть в середине театра. Женщинам Август разрешил смотреть исключительно с верхних мест, даже при гладиаторских играх, которые, по старому обычаю, женщины смотрели вместе с мужчинами. Только весталкам он отвел в театре отдельное место, против трибуны претора. Смотреть представления атлетов женщинам было строго запрещено по его приказанию[122], так что, давая игры в качестве верховного жреца, он отложил требуемое публикой состязание пары кулачных бойцов до утра следующего дня и объявил в одном из своих эдиктов приказ, запрещающий женщинам являться в театр раньше пятого часа.

Лично он смотрел игры в цирке с верхних этажей домов своих приятелей или отпущенников, а иногда из своей ложи, сидя, и даже с супругой и детьми. На представлениях он оставался всего несколько часов, а иногда не бывал по нескольку дней, причем, извиняясь, предварительно представлял тех, кто должен был заменить его в роли первого лица. Но каждый раз, когда присутствовал, он не занимался ничем посторонним, быть может, из желания избежать упреков, которые, как он знал, часто делали его отцу, Цезарю, который во время спектакля читал письма или прошения или отвечал на них, или же из особенной любви к представлениям. Он не только никогда не скрывал своей последней страсти, а часто откровенно признавался в ней. Вот почему он нередко делал богатые подарки и награды из своих личных средств даже во время представлений и игр, даваемых друзьями, и не присутствовал ни на одной из греческих игр без того, чтобы не наградить каждого из участников по его заслугам. Он особенно любил смотреть на кулачных бойцов, преимущественно латинских, и не только на бойцов по профессии, которых он даже любил заставлять драться с греческими бойцами, а и на простых горожан, дравшихся стеной и бивших друг друга в узких улицах без разбору, без всякого умения. Он удостаивал своим вниманием вообще всех лиц, так или иначе выступавших в публичных представлениях, и не только сохранил прежние привилегии атлетов, но и дал новые. Он запретил гладиаторам биться до смерти, отнял у магистратов право наказывать актеров, когда и где угодно, право, принадлежавшее им на основании древнего закона, и ограничил его одними играми и театральными представлениями.

Тем не менее он не переставал чрезвычайно строго следить за борьбой атлетов или боями гладиаторов. Он с беспощадной суровостью наказывал своеволие актеров. Например, узнав, что актер комедии тоги[123], Стефанион, заставляет прислуживать у себя за столом римскую женщину, одетую мальчиком и остриженную в кружок, он приказал высечь его в трех театрах и сослать. Найдя в атрии своего дома пантомима Гила, которого претор хотел привлечь к суду, он приказал публично высечь его плетьми, а Пилада[124] выслать из столицы и Италии, за то, что он позволил себе указать пальцем на свистевшего по его адресу одного из публики и этим обратил на него общее внимание.

Покончив таким образом с благоустройством столицы и делами в ней, Август лично основал в Италии двадцать восемь колоний, украсил их многочисленными публичными зданиями и назначил в их пользу разные государственные поступления. Мало того, он дал им права и преимущества, в известном отношении приравнивавшие их к столице, так как придумал новый род подачи голосов. Благодаря этому магистраты вышеупомянутых колоний собирали каждый в своем городе голоса для избрания столичных должностных лиц и, запечатав, посылали ко дню комиций в Рим.

Чтобы в этих колониях среди городского населения не оказывалось недостатка в лицах благородного происхождения или подрастающей молодежи, Август, по простой рекомендации со стороны властей каждого города, давал всем желавшим служить в коннице права всаднического сословия и награду по тысяче сестерциев каждому из простого народа, представившего ему своих сыновей или дочерей во время его поездки по Италии.

Самые важные из провинций, которыми не легко и не безопасно было управлять ежегодно менявшимся магистратам, он взял под свое управление, а прочие распределил по жребию между проконсулами. Иногда, впрочем, он обменивал их и часто посещал многие из тех и других. Несколько союзных городов, быстро стремившихся к гибели вследствие своей распущенности, он лишил самостоятельности, зато другим помог в их задолженности, третьи, разрушенные землетрясением, выстроил заново, четвертым, за их заслуги перед римским народом, дал права латинского или римского гражданства.

Мне кажется, нет ни одной провинции, где бы он не был, кроме разве что Африки и Сардинии. После поражения Секста Помпея он хотел поехать туда, из Сицилии, но постоянные и сильные бури помешали ему, а после того не было ни времени, ни повода для поездки.

Царства, принадлежавшие ему по праву войны, он, за немногими исключениями, отдал или прежним государям, или чужим. Союзных царей он даже породнил между собой. Вообще он с чрезвычайной охотою выступал в роли посредника и покровителя всяких родственных связей и дружбы между ними. Он заботился обо всех них, как о членах и частях своей империи, и обыкновенно приставлял опекуна к малолетним или слабоумным лицам царственного происхождения, пока они не достигали совершеннолетия или не выздоравливали. Очень многих из их детей он воспитал вместе со своими и дал им образование[125].

Армия, легионы и вспомогательные войска были распределены им по провинциям; части флота он назначил стоянку в Мизене, а другой — в Равенне, для защиты Тирренского и Адриатического морей. Известное число солдат было отделено им как для защиты столицы, так и для его личной охраны. Он распустил отряд калагуррийцев[126], который держал при себе до победы над Антонием, а также отряд германцев, состоявший в числе его телохранителей до поражения Вара. Однако ж он никогда не держал в столице более трех когорт, да и то в неукрепленном лагере. Остальные войска он размещал обыкновенно по зимним или летним квартирам в соседних городах. Всем солдатам, где бы они ни стояли, он назначил срок службы и награды, причем число лет службы и преимущества после отставки давались соответственно чину каждого, чтобы лишить возможности получивших отставку бунтовать из-за старости или бедности. С целью дать солдатам постоянное и обеспеченное содержание в настоящем и после отставки, он учредил военное казначейство, назначив в его пользу новые налоги.

Стремясь скорее и без задержек получать подробные известия о том, что делалось в провинции, он приказал сначала расставить по военным дорогам, на небольших расстояниях, молодых людей, а потом и телеги. Последнее он нашел тем удобнее, что, в случае необходимости, можно было устно спрашивать каждого, являвшегося с места с письмами[127].

Для запечатывания открытых листов, депеш и писем он употреблял сначала печать с изображением сфинкса, затем — с портретом Александра Великого и, наконец, с собственным портретом работы Диоскорида[128]. Эту печать продолжали употреблять и его преемники. На всех письмах он обозначал дату и часы, не только дневные, но и ночные.

Его доброта и душевность подтверждаются целым рядом выдающихся примеров. Не стану перечислять, сколько человек и кого именно из числа своих политических противников он не только простил и оставил в живых, но и позволил им занимать государственные должности, скажу только, что он наказал Юния Новата и Кассия Патавина, двух плебеев, одного денежным штрафом, другого — легким видом изгнания, хотя первый пустил в народ от имени молодого Агриппы в высшей степени оскорбительное для Августа письмо, а второй в присутствии многочисленных званых гостей громко заявил, что решил убить Августа и готов исполнить свое намерение. При производстве следствия по одному делу Августу донесли, что из преступлений кордубца Эмилия Элиана самое важное состоит едва ли не в том, что он зачастую дурно отзывался об императоре. Тогда последний, стараясь казаться возмущенным, обратился к обвинителю со словами: «Мне хотелось бы, чтоб ты доказал мне это. В таком случае я убедил бы Элиана, что язык есть и у меня, так как наговорил бы о нем еще больше, нежели он обо мне». Он не производил дальнейшего следствия по этому делу, ни тогда, ни позже.

Тиберий принял это обстоятельство слишком близко к сердцу и написал ему письмо с жалобами; но Август ответил ему следующими словами: «Милый Тиберий, не давай воли своей молодости и не слишком возмущайся тем, что есть люди, которые дурно отзываются обо мне. С нас довольно нашей уверенности, что нам не могут сделать зла».

Он знал, что храмы посвящаются нередко даже проконсулам, однако ни в одной провинции не позволял делать для себя ничего подобного, если только храмы не посвящали его имени и имени богини Ромы. В столице, напротив, он решительно отказывался от этой чести. Он даже приказал переплавить все серебряные статуи, воздвигнутые раньше в его честь, и на вырученные деньги подарить храму Аполлона Палатинского несколько золотых треножников.

Народ убедительно просил его принять диктатуру; но он встал на колена, спустил тогу с плеч и с обнаженною грудью умолял не делать этого[129]. Имени «господина» он всегда боялся, как чего-то бранного и позорного[130]. Когда он был в театре, в одном из мимов раздались слова: «О справедливый и добрый господин!» Вся публика с восторгом встретила эти слова, как бы относя их к Августу; но он тотчас движением руки и выражением лица прекратил эту непристойную лесть и на следующий день чрезвычайно резко отозвался о ней в своем эдикте. Вслед за тем он не позволил даже своим детям или внукам, серьезно ли, в шутку ли, называть его «господином», запретив им называть этим ласкающим слух прозвищем и друг друга.

Он не выезжал из столицы или другого города, как и не въезжал куда-либо в разные часы, а всегда вечером или ночью, чтобы не беспокоить других встречами и проводами. Консулом он ходил пешком, а когда не исполнял консульских обязанностей, часто появлялся публично в открытых носилках. В дни приемов он допускал вместе с другими и лиц низшего класса, причем так ласково принимал просьбы посетителей, что сделал одному выговор в шутливой форме, заметив, что он подает ему просьбу так же робко, как монету — слону. В дни заседаний сената он приветствовал сенаторов только в курии[131], причем они сидели, а он называл каждого по имени, не нуждаясь в напоминаниях, точно так же они сидели и при его уходе, когда он прощался с ними. Он был знаком со многими семьями и тогда только перестал появляться в торжественные дни в каждой из них, когда состарился и пострадал в давке в день чьего-то обручения. Сенатор Галл Терриний не был близко знаком с ним, тем не менее он явился к нему, когда тот неожиданно ослеп и решил из-за этого уморить себя голодом, и, утешая, уговорил его не лишать себя жизни.

В то время как он говорил однажды речь в сенате, кто-то сказал: «Я не понял», а другой: «Я возразил бы тебе, если б мог!» Несколько раз он выбегал из курии, выходя из себя вследствие переходившей пределы приличия брани между спорившими, но получил от нескольких лиц замечание, что нельзя не позволять сенаторам рассуждать о государственных делах. Во время выборов в сенат, когда каждый мог предлагать кого угодно, Антистий Лабеон подал свой голос за Марка Лепида, прежнего врага Августа, находившегося в то время в ссылке. На вопрос Августа, неужели не было других кандидатов, более достойных, он получил ответ, что каждый волен иметь свое мнение. Таким образом, никому не вредило ни независимое поведение, ни неподатливость.

Он не пугался и пасквилей на свой счет, распространенных среди сенаторов, и не особенно старался опровергать их, как не разыскивал их авторов. Он ограничился тем, что приказал на будущее время привлекать к следствию лиц, издающих под чужим именем пасквили или сатирические стихотворения, позорящие чью-либо честь.

Раздраженный злыми и дерзкими насмешками некоторых лиц, он отвечал на них в одном из своих эдиктов, но не позволил издать указа, ограничивавшего вольности, употреблявшиеся в завещаниях[132].

Каждый раз, как он присутствовал при выборах магистратов, он обходил трибы вместе со своими кандидатами и, по старому обычаю, просил подать за них свои голоса. Он лично подавал голос в своей трибе как простой гражданин, а в качестве свидетеля на суде совершенно спокойно выслушивал предлагаемые ему вопросы и возражения. Свой форум он сделал несколько узким потому, что не решился отнять находившиеся вблизи дома от их владельцев. Представляя народу своих сыновей, он всегда прибавлял: «Если они окажутся достойными». Когда они были еще детьми и весь театр, поднявшись с места, приветствовал аплодисментами их появление, Август жестоко возмутился этим.

Он хотел, чтобы его друзья играли выдающуюся роль в столице, но наравне с прочими подчинялись законам и судам. Когда Кассий Север[133] привлек к суду Нония Аспрената, близкого друга Августа, обвиняя его в отравлении, Август обратился к сенату за советом, что ему делать. Он, по его словам, не знает, как поступить. Если он возьмет обвиняемого под свою защиту, тогда скажут, что он силой отнял его у правосудия, если оставит его на произвол судьбы, могут подумать, что он бросает своего друга, заранее осуждая его. Пока все совещались, он несколько часов просидел на скамье, но молча и не дав даже обычного показания в пользу обвиняемого. Он помогал в суде и своим клиентам, например, некоему Скутарию, своему прежнему сослуживцу, солдату запаса, обвиняемому в нанесении обиды. Из числа всех подсудимых он спас от заслуженного осуждения лишь одного Кастрация, от которого узнал о заговоре Мурены, да и то путем просьб, добившись прощения от обвинителя, в присутствии суда.

Легко себе представить, как горячо его любили за подобные прекрасные поступки! Оставляя в стороне определения сената, так как их могут считать или вынужденными, или льстивыми, скажу только, что римские всадники, по доброй воле и с общего согласия, всегда два дня подряд праздновали день его рождения. Представители всех сословий ежегодно кидали, по обету, монеты в Курциево озеро, за его здоровье, как первого января подносили ему подарок в Капитолии, даже в его отсутствие. На сумму, выручаемую от их продажи, он приобретал статуи богов весьма высокой цены, например Аполлона-Сандалиария, Юпитера-Трагеда и другие, и ставил по обету в разных кварталах столицы. Когда отстраивали его сгоревший дворец на Палатинском холме, ветераны, декуриии, трибы, наконец, даже отдельные лица разных сословий охотно несли деньги, кто сколько мог; но Август только дотронулся до огромных куч этих денег и не из одной не взял больше денария. Когда он возвращался из провинции, его не только встречали с благопожеланиями, но и пели в его честь изящные стихи. Также следили за тем, чтобы в день его въезда в столицу не производилось казней.

Титул «отца отечества» ему поднес весь народ, неожиданно и с величайшим единодушием, сначала простой народ, отправив депутацию в Анций, а затем, из-за его отказа принять титул, — в Рим, когда огромная толпа, в лавровых венках, окружила его, в то время как он шел в театр. Этому примеру последовал и сенат, в курии, не на основании декрета или общим восклицанием, а чрез Валерия Мессалу. Последний сказал, по поручению всех: «Будь счастлив и благополучен, Цезарь Август, вместе со своей семьей! Это желание, мы уверены, сделает навсегда счастливым государство и радостным наш город! Сенат вместе с римским народом единогласно поздравляет тебя отцом отечества». Август отвечал ему со слезами на глазах (привожу его подлинные слова, как раньше слова Мессалы) следующее: «После того как исполнились мои желания, господа сенаторы, мне остается молить бессмертных богов об одном только, чтобы ваша любовь ко мне сохранилась до последнего дня моей жизни!..»

Врачу Антонию Музе[134], вылечившему Августа от опасной болезни, поставили на добровольные пожертвования медную статую, рядом со статуей Эскулапа. Несколько отцов семейств завещали в духовных, чтобы наследники исполнили их обет — принесли жертву в Капитолии, в благодарность за то, что Август пережил их, и упомянули об этом в надписи, которую должны были нести впереди похоронной процессии. В некоторых итальянских городах год начинался с того дня, когда их первый раз посетил Август. Очень многие провинции, кроме храмов и жертвенников в его честь, устраивали почти во всех городах публичные игры через каждые пять лет.

Дружественные и союзные цари отдельно, каждый в своем государстве, построили несколько городов, названных ими Цезареями, а все вместе решили докончить на общие средства давно начатый храм Зевса Олимпийского[135] в Афинах и посвятить его гению Августа. Мало того, они, выехав из своих владений, ежедневно поджидали его выхода, как какие-нибудь клиенты, одетыми в тогу, без царских украшений, не только в Риме, но и во время объезда им провинций.

До сих пор я говорил об Августе как о полководце и государственном человеке, о том, каким он был во время войны и мира, управляя государством, распространившим свое владычество на весь мир, теперь расскажу о его частной и семейной жизни, как он вел себя при различных обстоятельствах дома и в кругу близких, с юных лет до самой смерти.

Мать он потерял во время своего первого консульства, сестру Октавию — на пятьдесят четвертом году своей жизни. Обеих он глубоко уважал при жизни и оказал им величайшие почести после их смерти.

В молодых летах он был обручен с дочерью Публия Сервилия Исаврского, но, примирившись, после первой ссоры, с Антонием, он, исполняя требования солдат обеих сторон, настаивавших на том, чтобы прежние соперники так или иначе породнились между собой, женился на падчерице Антония, Клавдии, дочери Фульвии от Публия Клодия, хотя она только что достигла половой зрелости. Но после ссоры со своей тещей Фульвией он отпустил Клавдию, не вступая в права мужа, по-прежнему девушкой. Затем он женился на Скрибонии, которая была раньше замужем за двумя вышедшими в отставку консулами, а от одного из них даже родила. Разведшись и с ней, выведенный, по его словам, из терпения ее отвратительным характером[136], он тотчас увел у Тиберия Нерона жену его, Ливию Друзиллу, хотя она была беременна. Он неизменно и глубоко любил и уважал ее.

От Скрибонии у него была дочь Юлия; от Ливии — не было детей, хотя он страстно желал этого. Правда, она забеременела, но родила раньше времени. Юлию Август выдал сначала за Марцелла, сына своей сестры Октавии, только что достигшего совершеннолетия, а затем, после его смерти, за Марка Агриппу. При этом он упросил сестру уступить ему зятя, в то время Агриппа был женат на одной из Марцелл и имел от нее детей. Но когда и Агриппа умер, Август долго выбирал жениха из многих лиц разных сословий, даже из всаднических фамилий, и выбрал своего пасынка, Тиберия. Он заставил его развестись с женой, которая была беременна и уже имела детей. По словам Марка Антония, Август сначала обручил Юлию с сыном его, Антония, а потом с гетским царем Котизоном. В то же время он, в свою очередь, потребовал руки дочери последнего.

От Агриппы и Юлии у него было три внука — Гай, Луций и Агриппа — и две внучки, Юлия и Агриппина.

Юлию он выдал за Луция Павла, сына цензора, а Агриппину — за внука своей сестры, Германика. Гая и Луция он усыновил, купив[137] в доме их отца Агриппы, несмотря на их ранний возраст, допустил к управлению государственными делами и послал, после того как они были назначены консулами, объездить провинции и войска. Дочери и внучкам он дал такое воспитание, что они умели даже прясть шерсть. Кроме того, он запрещал им говорить или делать что-либо тайно, притом такое, чего нельзя было занести в дневник[138]. Он так строго отдалял их от знакомства с посторонними, что однажды написал красивому молодому человеку очень хорошей фамилии, Луцию Вицинию, что последний поступил неприлично, приехав в Байи, для визита к его дочери. Своих внуков он выучил чтению, письму и элементарным предметам, преимущественно сам. Главным образом он старался, чтобы они выучились подражать его почерку. Если он обедал вместе с ними, то они сидели на диванах по правую руку от него, в дороге — ехали впереди его экипажа или рядом с ним.

С радостью и надеждой смотрел он на свое подрастающее поколение и на даваемое ему воспитание; но счастье изменило ему. Обеих Юлий, дочь и внучку, запятнавших себя всевозможными пороками, он сослал; Гая и Луция, обоих, он потерял в какие-то полтора года. Гай умер в Ливии, Луций — в Массилии. Он усыновил публично, в собрании курий, третьего своего внука, Агриппу, вместе с пасынком Тиберием, но вскоре прогнал от себя Агриппу, за его подлости и жестокости, и приказал ему удалиться в Суррент.

И все-таки смерть близких производила на него менее тяжелое впечатление, нежели их возмутительное поведение. Кончина Гая и Луция не сильно поразила его, зато он приказал квестору, в свое отсутствие, прочесть в сенате его письмо и рассказать о поведении его дочери. От стыда он долго не появлялся в обществе и даже думал казнить ее. По крайней мере, когда одна из сообщниц Юлии, вольноотпущенница Феба, повесилась как раз в это время, он сказал, что предпочел бы быть отцом Фебы. В ссылке он запретил давать Юлии вино и предоставлять какие-либо удобства. Никто, ни человек свободный, ни раб, не смел являться к ней без его позволения, причем ему должны были предварительно сообщить, сколько посетителю лет, какого он роста, какой у него цвет лица и даже нет ли у него особенных примет или рубцов на теле. Только через пять лет он приказал перевести Юлию с острова на континент и несколько смягчил ее положение. Простить ее совершенно его не могли упросить никак. В ответ на настойчивые просьбы римского народа, — более упорные, чем следовало, — он пожелал ему таких же дочерей и таких же жен. Он запретил признавать и воспитывать ребенка, которого его внучка Юлия родила после своего осуждения. Агриппу, который ничуть не становился мягче, а напротив, делался день ото дня исступленнее, он велел перевезти на остров и держать под военным караулом. Мало того, он распорядился, чтобы, на основании определения сената, его вечно держали в заключении, и всякий раз, как заходила речь о нем и о Юлии, с глубоким вздохом повторял:

Он всегда называл их тремя своими язвами и тремя раковыми опухолями.

Август не легко вступал в дружеские отношения, но был верен им до конца. Он не только ценил в каждом нравственные достоинства и заслуги, но и мирился с его пороками и проступками, если только они были не велики. Из всех его друзей не найдется ни одного, с которым он поступил бы сурово, за исключением Сальвидиена Руфа, которого он назначил консулом, и Корнелия Галла, сделанного им египетским префектом, причем обоих он вывел в люди из ничтожества. Первый из них затевал бунт, и Август передал его на суд сената, второму отказал от дома и запретил жить в провинциях его, Августа, так как неблагодарный Галл злословил на его счет[140]. Привлекаемый к суду по нескольким обвинениям и на основании указов сената, Галл покончил с собой. Август с благодарностью отметил расположение к нему и сильное негодование из-за поступка против него, но заплакал о Галле и, в свою очередь, стал жаловаться, что только ему нельзя сердиться на своих друзей столько, сколько он хотел бы.

Все остальные его друзья до конца своей жизни пользовались влиянием, были богаты и играли первую роль среди лиц своего сословия, хотя и давали Августу повод к неудовольствию. Не говоря о других, скажу, что он в некоторых случаях был недоволен излишней обидчивостью Марка Агриппы или болтливостью Мецената, так как первый из-за незначительного подозрения в том, будто Август сделался холоден к нему и предпочитает ему Марцелла, бросил все и уехал в Митилены, а второй, узнав об открытии заговора Мурены, поверил тайну жене своей Теренции[141].

В свою очередь, Август сам требовал расположения к себе со стороны друзей, как живых, так и умерших[142]. Он всего менее искал себе наследств, вследствие чего никогда ничего не брал из завещанного ему незнакомыми людьми, однако был чрезвычайно чувствителен к выражению последней воли своих друзей и не скрывал своего горя, если о нем говорили слишком скупо или непочтительно, как и был рад, когда о нем отзывались с благодарностью и уважением. Завещанное имущество или часть наследства после того или другого из своих родственников он обыкновенно отдавал своим детям немедленно, или, если они были несовершеннолетние, — в день объявления их совершеннолетними, или в день их свадьбы, причем добавлял проценты.

В качестве патрона и господина он был столько же строг, сколько ласков и добр. Немало вольноотпущенников, например Лицин и Келад, пользовались уважением и весьма большим доверием с его стороны. Раба Косьму, который чрезвычайно резко отзывался о нем, он наказал только тем, что велел сковать его. Его управляющий, Диомед, со страха бросил его одного, когда во время их прогулки на них неожиданно напал кабан; но Август предпочел выбранить его за трусость, чем заподозрить в дурном намерении, и обратил этот случай в шутку, так как речь шла не о злом умысле, а лишь о крайней опасности. Но тот же Август заставил одного из любимейших своих отпущенников, Пола, покончить с собою, так как открылось, что он был в связи с женщинами знатных семей, а Таллу, своему секретарю, велел переломать ноги за то, что тот получил взятку в пятьсот денариев за показ одного из писем Августа. Воспитателя и рабов своего сына Гая, которые, пользуясь болезнью, а затем смертью последнего, прибегали к жестоким вымогательствам в провинции, он приказал бросить в реку, предварительно привязав им на шею тяжелый камень.

В молодости он опозорил себя неблаговидными проступками. Секст Помпей, укоряя, называет его женоподобным, Марк Антоний говорит, что Август добился своего усыновления дядей путем разврата. Луций, брат Марка, рассказывает также, будто сначала его девственностью воспользовался Цезарь, а затем он за тридцать тысяч нуммов продал себя в Испании Авлу Гирцию, и что будто бы он обыкновенно спаливал горячей ореховой скорлупой растительность у себя на ногах, чтобы вырастали более мягкие волосы. Даже народ, в один из дней игр, встретил общими и громкими аплодисментами стихи, оскорбительные для Августа и произнесенные со сцены. Один из жрецов Матери Богов, ударяя в бубен, спрашивал:

— Видишь, как наш кинед пальцем управляет миром?[143]

Близких отношений Августа с замужними женщинами не отрицают даже его приятели, хотя объясняют это не сладострастием, а особыми соображениями, — через жен своих противников он, по их словам, рассчитывал легче вызнать их намерения. Марк Антоний ставил в вину ему не только его слишком поспешный брак с Ливией, но и случай с женой одного из консуляров. В присутствии ее мужа ее провели из столовой в спальню Августа. Затем она снова появилась за столом, но с горящими ушами и растрепанной прической. По словам того же Антония, Август развелся со Скрибонией потому, что она резко выражала свое неудовольствие слишком большим влиянием его любовницы, кроме того, он заводил любовные связи через посредство своих друзей, которые с этой целью раздевали и осматривали матерей семейств и взрослых девушек, как будто приобретали их у торговца рабами, Торания. Антоний даже писал Августу, когда еще поддерживал с ним хорошие отношения и не выказывал себя открыто его недругом или врагом, так: «Что заставило тебя переменить свое мнение обо мне? То, что я живу с царицей? Но она мне жена. Я начал вести себя так теперь, или девять лет тому назад? А ты разве живешь с одной Друзиллой? Ручаюсь, что, читая мое письмо, ты успел переспать с Тертуллой или Терентиллой, Руфиллой, Сальвией Титизенией, а не то и со всеми! Разве не все равно, где и с кем ты живешь?»

Много говорили и о его тайном обеде, который в публике называли δωδεϰάϑεος[144]. Там гости лежали в платьях богов и богинь, а сам Август был одет Аполлоном. Об этом неблагоприятно отзывается в своих письмах не только Антоний, перечисляющий, с весьма ядовитыми примечаниями, всех присутствующих, но и говорят чрезвычайно популярные стихи неизвестного автора:

Слухи об этом обеде распространились тем сильнее, что тогда в государстве был большой голод. На следующий день стали кричать, что весь хлеб съели боги и что цезарь действительно Аполлон, но только Истязатель, — под этим прозвищем Аполлона чтили в одной из частей столицы[146].

Августу ставили в вину и сильную любовь его к дорогой посуде, в особенности к коринфским вазам, и страсть к игре в кости. Вот почему, во время проскрипций, под его статуей сделали надпись:

Его подозревали в том, что он велел внести в число проскриптов нескольких владельцев коринфских ваз.

Затем во время Сицилийской войны ходила эпиграмма:

Из числа этих преступлений или пороков он без малейшего труда доказал, чистотой своей настоящей и последующей жизни, несправедливость позорящего его обвинения в мужеложстве. Точно так же он очистил себя от упреков в склонности к роскошной жизни: при взятии Александрии он из всей царской посуды взял себе лишь одну фарфоровую[148] чашку, а весь употреблявшийся ежедневно золотой прибор приказал вскоре перелить.

Но страсть к чувственным наслаждениям не покидала его. Даже впоследствии он, по рассказам, любил лишать невинности девушек, которых ему всюду искала даже его жена. Он не только не обращал внимания на слухи о страсти его к игре в кости, но и продолжал играть открыто, для своего удовольствия, даже стариком и не только в декабре месяце[149], но и в другие праздники и в будни. Это несомненно. В одном из собственноручных писем он говорит: «Я, милый Тиберий, обедал в обыкновенной компании. Потом пришли в гости Виниций и старший Силий. За вчерашним и сегодняшним обедом мы играли по-старинному: бросали кости, с условием, что каждый бросивший собаку или шесть очков клал за каждую кость по денарию. Все их обирал тот, кто бросал Венеру»[150].

Затем в другом письме читаем: «Милый Тиберий, Квинкватры[151] мы провели довольно весело: все дни играли, так что согрели самое место игры. Твой брат сильно горячился, но в общем проиграл немного. Первоначально его проигрыш был велик; но, сверх ожидания, он постепенно отыгрался. Я проиграл двадцать тысяч нуммов, потому что, по обыкновению, играл слишком щедро: если б я вздумал требовать следуемое или взял обратно то, что подарил каждому, я выиграл бы около пятидесяти тысяч. Но мне это приятно: слава о моей щедрости дойдет до небес». Дочери он писал: «Я послал тебе двести тысяч денариев, сумму, которую давал каждому из гостей, если они хотели играть между собой за столом в кости или в чет и нечет»[152].

Что касается других сторон его поведения, он, как известно, был чрезвычайно воздержен и чужд подозрения в каком-либо пороке.

Жил он сначала на римском форуме, над так называемой Лестницей Делателей Перстней, в доме, принадлежавшем прежде оратору Кальву, затем на Палатинском холме, но и тогда — в небольшом доме Гортенсия. Дом этот не бросался в глаза ни величиной, ни роскошью. Небольшие портики были из албанского камня[153]; в комнатах не было ни мраморных украшений, ни красивых мозаик. Более сорока лет Август жил зиму и лето в одной и той же спальне и, хотя знал по опыту, что пребывание в столице зимой весьма вредно отзывается на его здоровье, все-таки постоянно проводил зиму в городе.

Если он хотел сделать что-то тайком и беспрепятственно, у него было для этого особенное, расположенное на возвышении место, которое он называл Сиракузами[154] или своей мастерской. Он уходил туда или в загородный дом кого-либо из своих отпущенников, а когда заболевал, лежал в доме Мецената. Отдыхать он ездил преимущественно на море и на кампанские острова или в находившиеся в ближайшем соседстве столицы города Ланувий, Пренесту и Тибур, где весьма часто даже занимался судопроизводством под портиками храма Геркулеса. Больших и великолепно обставленных загородных домов он не терпел и даже разрушил до основания роскошную дачу, выстроенную его внучкой Юлией. Его собственные дачи были невелики и украшены не столько статуями и картинами, сколько крытыми галереями, рощами, древностями и редкостями. Из последних на Капри до сих пор еще целы колоссальные кости великанов-зверей, водящихся на суше и в воде. Их считают костями гигантов и оружием героев.

В его бережливости в отношении обстановки и посуды можно убедиться еще и теперь, по оставшимся софам и столам, которых большинство годится разве для украшения частных квартир. Говорят, он спал только на низких постелях и на простом тюфяке. Платье носил исключительно домашней работы — сделанное его сестрой, женой, дочерью или внучками. Его тогу нельзя было назвать ни тесной, ни чересчур просторной, полосу на ней — ни узкой, ни широкой. Только башмаки его были выше обыкновенных, так как он хотел казаться выше ростом, чем был на самом деле. Как нарядное платье, так и башмаки он держал всегда в спальне, чтобы в неожиданном, непредвиденном случае оно было под рукой.

Обеды у него давались постоянно — и исключительно на дому, причем при приглашении строго относились к званию гостей. По словам Валерия Мессалы, Август из вольноотпущенных приглашал к обеду одного только Мену и лишь после того, как дал ему права свободного гражданства, когда Мена выдал флот Секста Помпея[155]. Сам Август пишет, что пригласил к столу своего прежнего спекулятора[156], в вилле которого хотел остановиться.

За стол он садился иногда позже других и выходил из-за него раньше, так что гости начинали есть прежде, чем он ложился, и оставались еще за столом, когда он уходил. Его обед состоял из трех, а в торжественных случаях из шести блюд, причем скромность обеда вознаграждалась чрезвычайным радушием хозяина: он вызывал гостей на разговор, если они молчали или говорили шепотом, или приказывал устраивать чтения, или выступать на сцену актерам, иногда даже скоморохам из цирка, а еще чаще — исповедникам нравственности[157].

Праздники и торжественные дни он справлял, не жалея расходов; но иногда торжество празднования состояло в одних шутках. В Сатурналии или когда ему вздумалось, он делал подарки, то в виде платьев и золотых и серебряных вещей, то монет различной стоимости, чеканенных иногда при прежних царях или иностранных, а подчас дарил одни шерстяные одеяла, губки, кочерги, щипцы для угольев и тому подобное, с темными, двусмысленными надписями. Он любил также продавать за столом лотерейные билеты, причем разыгрывались вещи самой разной стоимости, или картины, обращенные обратной стороной. Таким образом, покупающие или разочаровывались в ожиданиях, или получали желаемое; каждый гость, купивший билет, был либо в барышах, либо в убытке.

Ел Август — не могу не упомянуть и об этом — очень мало и обыкновенно простые кушанья. Он очень любил полубелый хлеб, мелкую рыбу, коровий сыр, приготовленный руками, и зеленые смоквы, поспевающие два раза в году. Он ел и раньше обеда, когда и где угодно, если только чувствовал голод. Привожу места из его собственных писем: «Мы закусили в одноколке хлебом и финиками». Затем: «Возвращаясь на носилках из дворца, я съел немного хлеба и несколько изюминок». Далее: «Даже еврей не постится так строго в субботу, как постился сегодня я, милый Тиберий, — во втором часу ночи я, прежде чем начать мазаться, съел всего два кусочка хлеба». Вследствие неправильностей подобного рода он иногда ужинал один, или раньше гостей, или после их ухода, не дотрагиваясь ни до чего за столом.

Вина уже по самой природе своей он пил очень мало. По словам Корнелия Непота, он в лагере под Мутиной пил обыкновенно за ужином не более трех раз. Позже, если баловал себя, он пил только шесть секстансов[158]; лишнее выводил из желудка рвотой. Он очень любил ретское вино[159], но пил весьма редко. Вместо питья он употреблял хлеб, размоченный в холодной воде, кусочек огурца, ствол салата или свежие либо сушеные яблоки винного вкуса.

После завтрака Август, не раздеваясь и в башмаках, ложился на некоторое время отдохнуть, укутав ноги и закрыв глаза рукой. После ужина он возвращался на свою рабочую софу. Здесь он оставался до глубокой ночи, пока не кончал текущих дел, всех или большинство. Затем он отправлялся в спальню, но спал самое большое семь часов, и то не подряд, а просыпаясь за это время три или четыре раза. Если иногда он не мог снова заснуть, посылал за чтецами или рассказчиками и ложился опять, причем нередко спал до утра. В темноте он оставался тогда лишь, когда с ним сидел кто-либо другой. Он очень не любил вставать рано, а если ему приходилось подниматься раньше обыкновенного, или по делам, или для религиозного обряда, то, ради удобства, ночевал в ближайшем доме, у кого-нибудь из своих знакомых. Но и в таких случаях он часто не высыпался. Тогда несшие его в носилках по городским улицам ставили их, а он в это время засыпал.

Август был очень красив и очарователен до конца жизни, хотя ничуть не заботился о своей наружности, а в отношении своей растительности был настолько небрежен, что давал работу разом нескольким цирюльникам: один начинал стричь его, другой — брить ему бороду. Он в это время занимался чтением или писал. Взгляд его, все равно, говорил ли он или молчал, был так спокоен и весел, что один галльский вождь признался своим соотечественникам, что только этот взгляд и растрогал и удержал его от намерения: при переходе через Альпы он решил подойти к Августу, под предлогом разговора, а затем столкнуть его в пропасть.

Глаза у него были светлые и блестящие. Он хотел, чтобы в них видели своего рода божественную силу, и был очень доволен, если кто-либо опускал глаза, как бы от солнечного света, когда Август начинал пристально смотреть на него[160]. Однако в старости он стал плохо видеть левым глазом.

Зубы у него были редкие, мелкие и испорченные, волосы — слегка курчавые и рыжеватые, брови — сросшиеся вместе, уши — небольшие, нос — с горбинкой в верхней части, а книзу несколько вздернутый, кожа — нечто среднее между смуглой и белой. Роста он был небольшого, — по словам его вольноотпущенника и биографа Юлия Марата, шести локтей без четверти, — но красота и соразмерность его фигуры настолько скрывала этот недостаток, что он был заметен тогда только, когда рядом с ним стоял человек более высокого роста.

Говорят, на его теле были пятна в разных местах. На груди и животе у него находились родимые пятна, формой, порядком и числом напоминавшие созвездие Большой Медведицы, и, кроме того, несколько уплотнений, от постоянного скобления тела и сильного и долгого чесания скребком принявших форму желудей. Левое бедро, часть левой ноги от бедра до колена и самое колено отличались сравнительною слабостью, вследствие чего Август нередко прихрамывал, но с успехом лечился песочными ваннами и массажем. В указательном пальце правой руки он чувствовал иногда сильную боль, когда палец коченел и застывал от холода, и Август мог писать только с помощью другого пальца. Он страдал и каменной болезнью, и его страдания уменьшались тогда лишь, когда камни выходили вместе с мочой.

В своей жизни он несколько раз тяжело и опасно болел, особенно после покорения кантабров. Застой в печени заставил его, по необходимости, прибегнуть, в отчаянии, к противоположному и рискованному методу лечения: так как теплые припарки не помогли, он, по совету Антония Музы, стал лечиться холодом[161]. Некоторыми болезнями он страдал ежегодно, притом периодически. Так, он чувствовал сильную слабость около дня своего рождения, в начале весны заболевал воспалением диафрагмы, а во время южного ветра — насморком. При таком слабом здоровье он не выносил ни сильного холода, ни большой жары.

Зимой, под толстой тогой, он носил четыре туники, затем нижнее платье, шерстяную фуфайку, штаны и чулки. Летом спал с открытыми дверьми и часто ложился в перистиле, возле фонтана, при этом над ним махали веером. Солнца он не терпел даже зимой и если гулял на открытом воздухе, то даже дома надевал шляпу. В дороге он пользовался носилками, ездил обыкновенно ночью, и притом так медленно, с такими остановками, что до Пренесты или Тибура добирался два дня. Если он мог доехать куда-либо морем, он предпочитал путешествовать водой.

Но свое слабое здоровье Август старался укрепить. Он редко мылся, а чаще мазался маслом, далее потел перед огнем, затем обливался теплой или сильно нагретой на солнце водой. Принимая для укрепления нервов теплые морские или албулские ванны[162], он довольствовался тем, что, сидя в деревянной ванне, которую называл по-испански «дуретой», бил по воде попеременно руками и ногами.

Военные упражнения, езду на колесницах и фехтование он бросил тотчас после окончания междоусобных войн, а взамен стал сначала заниматься игрой в мяч и с мешком[163]. Но позже его движения состояли исключительно в езде или прогулках. При этом в конце каждого круга он бежал вприпрыжку, закутавшись в одеяло или в короткую простыню. Для умственного отдохновения он или удил рыбу, или играл в кости и орехи с мальчиками-рабами, преимущественно маврами и сирийцами, которых собирал отовсюду, ценя их красивую внешность и разговорчивость: карликов, уродов и тому подобных он не терпел, считая их игрой природы и чем-то зловещим.

Красноречием он занимался весьма охотно и чрезвычайно прилежно уже с молодых лет. В Мутинскую войну он был завален делами, однако находил, говорят, время читать, писать и ежедневно заниматься декламацией. Позже и в сенате, и в народном собрании, и солдатам он произносил речи, всегда обдумав их и обработав, хотя у него была способность говорить без приготовления.

Чтобы не рисковать, полагаясь на свою память, и не тратить времени на выучивание наизусть, он решил читать все по книжке. И с отдельными лицами, и даже со своей супругой Ливией он разговаривал о серьезных делах, предварительно сделав запись в книжке, чтобы не сказать без приготовления больше или меньше следуемого.

Голос у него был приятный и особого тембра. Он усердно занимался им с учителями пения; но иногда, если голос ослабевал, поручал глашатаю произносить свои речи к народу. Он был автором целого ряда разнообразных произведений в прозе. Некоторые из них он читал в кругу своих приятелей, заменявших аудиторию, например «Ответ Бруту на его „Катона“». Большинство этих сочинений он читал уже в преклонных годах, вследствие чего, утомляясь, поручал дочитывать их Тиберию.

Из других его трудов назовем: «Слово к философии» и отчасти его «Воспоминания», состоявшие из тринадцати книг, но доведенные только до Кантабрской войны. Поэзии он отдавался мало. Ему принадлежит написанная гексаметрами поэма в одной книге. Она называется «Сицилией», и ее название отвечает содержанию. Другое, также небольшое поэтическое его произведение — «Сборник эпиграмм». Большинство их Август написал в бане. Он усердно принялся было за одну трагедию; но стихи не удавались ему, и он уничтожил ее, а в ответ на вопрос своих приятелей, что поделывает его «Аякс», сказал, что его Аякс пал на свою губку[164].

Его слог отличался изяществом и вкусом, — он не употреблял неподходящих и неестественных выражений, или, как он сам говорил, «слов, пахнущих стариной». Главным образом он старался излагать свои мысли как можно яснее. Чтобы легче достичь своей цели и не сбиться с толку или нигде не задерживать читателя или слушателя, он, не задумываясь, ставит предлоги перед словами или повторяет союзы, без которых слог становится неясным, хотя и выигрывает в изяществе.

Ему были одинаково противны и бездарные подражатели, и поклонники старинного слога, — хотя недостатки их были различны, — и он подчас издевался над ними. Особенно достается от него его любимцу, Меценату. Август жестоко смеется над его, как он выражается, «раздушенными кудрями» и пишет на них шутливые пародии. Он не щадит и Тиберия, любившего иногда употреблять устарелые, вышедшие из моды выражения. Марка Антония он даже обзывает сумасшедшим за то, что его произведениям читатели скорей удивляются, нежели понимают их. Также он шутит над его неумением выбирать выражения и отступлениями, которые он делает в данном случае, прибавляя при этом: «Ты не знаешь, подражать ли тебе Аннию Цимбру или Веранию Флакку[165], или употреблять выражения, заимствованные Саллюстием из „Летописей“ Катона? Или, быть может, тебе следует лучше пересадить в нашу речь бессодержательную болтовню риторов азиатской школы?» В одном из писем своей внучке Агриппине он хвалит ее способности и говорит: «Но ты должна одинаково просто писать и выражаться».

Из его собственноручных писем видно, что в обыденной речи он любил употреблять некоторые выражения предпочтительно перед другими, например, желая сказать, что тот или другой не заплатит долга, он говорил, что он заплатит его «в греческие календы»[166]. Советуя кому-либо мириться с настоящим, каково бы оно ни было, он говорил: «С нас довольно и одного Катона!» Для обозначения быстроты, с какой было сделано то или иное, он употреблял фразу: «Скорей, чем варят спаржу». Вместо слова «дурак» он постоянно употреблял слово «дубина», вместо «черного» — «темный», вместо «сумасшедшего» — «рехнувшийся», вместо «быть нездоровым» — «киснуть», вместо «чувствовать слабость» — «походить на свеклу», или, по-простонародному, «опускать голову»[167]. Затем вместо sumus он говорит simus, а родительный падеж от слова domus употребляет в форме domos вместо domus. Так как оба последние слова встречаются у него в одной только форме, это следует считать не ошибкой, а его любимой формой.

В его рукописях я заметил еще следующую особенность: он не отделяет слов и, оканчивая строку, не переносит последних слогов на другую, а подписывает внизу, обводя их одной чертой[168].

Он не особенно придерживался правописания, т. е. правил и предписаний, установленных грамматиками, но, по-видимому, скорее разделял мнение тех, кто думают, что писать должно так, как говоришь. Он часто переставляет или пропускает не только буквы, а и целые слоги; но эту ошибку делают многие. Я не останавливался бы на этом, если б, к своему удивлению, не нашел у некоторых писателей рассказа, что он отставил от службы одного легата, бывшего консула, за его грубую безграмотность, — он заметил, что вместо ipsi он написал ixi. Когда Август пишет шифром, он заменяет a-b, b-c, и в том же порядке следующие буквы. Букву x заменяет двойное a.

Не менее усердно изучал он греческий язык, где также показал блестящие успехи под руководством учителя красноречия Аполлодора Пергамского. Август был еще молод, а Аполлодор уже состарился, когда привез его из столицы в Аполлонию. Потом Август обогатил свой ум познаниями различного рода вследствие совместной жизни с философом Арием[169] и его сыновьями, Дионисием и Никанором. Однако Август не говорил по-гречески бегло и не решался что-либо писать на этом языке, — в крайнем случае, он писал по-латыни и отдавал для перевода. Тем не менее он превосходно знал греческих поэтов, восторгался древней комедией и часто давал ее пьесы в дни публичных представлений.

Читая авторов обеих литератур, он главным образом интересовался правилами или примерами, полезными и для общества, и для частных лиц. Выписывая их буквально, он обыкновенно посылал или своим близким и начальствовавшим войсками или провинциями, или же столичным магистратам, в зависимости от того, кто из них нуждался в том или другом напоминании. Мало того, он целиком читал такие сочинения в сенате и нередко знакомил с ними народ, путем своих эдиктов, например, с речами Квинта Метелла[170] «О необходимости увеличения потомства» или с сочинением Рутилия «О том, как строить дома». Ему хотелось убедить, что на то и другое первый обратил внимание не он, а что об этом заботились в свое время предки.

Он глубоко уважал ученых своего времени, внимательно и терпеливо слушая их, когда они читали свои произведения, и не только стихи или исторические сочинения, но и речи и диалоги. Он хотел, чтобы о нем писали только серьезное, притом лучшие писатели, и напоминал преторам, чтобы они не позволяли, на состязаниях риторов[171], унижать его имя.

О его отношении к предметам религиозного почитания мы знаем следующее. Он так боялся грома и молнии, что постоянно и везде носил с собой, в качестве талисмана, тюленью кожу, а каждый раз, когда ждал сильную бурю, уходил в подземную комнату! Он делал это с тех пор, как однажды испугался молнии, пролетевшей мимо него ночью, в дороге, о чем мы говорили выше.

Он придавал большое значение снам, как своим, так и чужим. Во время сражения при Филиппах он решил было не покидать палатки, вследствие нездоровья, тем не менее вышел из нее, когда ему было дано предостережение во сне его приятеля[172]. Он хорошо сделал: когда лагерь был взят, его носилки были исколоты и изломаны ворвавшимися неприятелями, которые думали, что Август продолжал лежать в носилках. Всю весну ему снилось множество самых страшных снов; но они оказались пустыми, не имевшими значения. В остальное время снов было меньше, но сбывалось из них больше. В то время, как он часто ходил в посвященный Юпитеру Громовержцу храм на Капитолии, ему приснился сон, будто Юпитер Капитолийский жалуется, что у него больше не стало почитателей, Август же отвечает, что Громовержец станет ему храмовым привратником. Вследствие этого Август приказал вскоре украсить крышу храма Юпитера Громовержца колокольчиками, так как последними обыкновенно обвешивали двери[173]. Под впечатлением же одного сна он в известный день ежегодно просил у народа милостыню, протягивая пустую ладонь.

В предзнаменования и некоторые приметы он твердо верил. Если утром надевал башмак не на ту ногу, на которую следовало, — сначала на левую, вместо правой, — он видел в этом дурную примету, если же при отправлении его в далекую поездку, морем или сухим путем, утром случайно выпадала роса, считал это счастливым знаком скорого и благополучного возвращения его домой. Сильное впечатление производили на него и чудесные явления природы. Выросшую в расселине между камнями перед его дворцом пальму он велел перенести в комплювий[174], где стояли статуи пенатов, и принял все меры, чтобы она могла расти дальше. Когда на острове Капри при его проезде поднялись склонившиеся к земле и увядшие ветви очень старого ясеня, он до того обрадовался этому, что дал неаполитанцам в обмен на этот остров Энарию[175]. Обращал он внимание и на некоторые дни. Так, он никуда не ездил десятого числа, не начинал ничего серьезного в Ноны[176]. Его боязнь в данном случае объяснялась, как он пишет Тиберию, исключительно δυσφημία — зловещее звучание этого слова.

Из обрядов чужих религий он к некоторым относился с глубоким уважением за их глубокую древность, другие — презирал. Так, в Афинах он был посвящен в мистерии. Позже ему пришлось производить суд в Риме об особых правах жрецов аттической Цереры. Так как здесь шла речь о некоторых религиозных тайнах, он приказал судьям и окружавшим его слушателям удалиться и стал один выслушивать тяжущихся. Вместе с тем во время посещения Египта он не счел нужным немного свернуть с дороги, чтобы взглянуть на аписа[177], точно так же как похвалил своего внука Гая за то, что, проезжая через Палестину, он не побывал из религиозных целей в Иерусалиме.

Заведя об этом речь, нелишне будет упомянуть здесь и о тех предзнаменованиях, которые имели место раньше дня рождения Августа, в самый день и впоследствии и по которым можно было твердо веровать в его будущее величие и неизменное счастье.

В древности, когда молния ударила в часть стены в Велитрах, оракул объявил, что уроженец этого города рано или поздно будет владыкой мира[178]. Надеясь на это, жители Велитр немедленно объявили войну римскому народу и не раз воевали с ним позже, пока не лишились своей самостоятельности. Позже, из хода событий, стало наконец ясно, что вышеупомянутое предзнаменование указывало на будущее могущество Августа.

По словам Юлия Марата, за несколько месяцев до рождения Августа в Риме на виду у всех произошло чудо. Рассказывали, что богиня Природы скоро родит царя римскому народу. Испуганный сенат объявил, что ни один ребенок, родившийся в том году, не будет воспитан. Мужья, имевшие беременных жен и считавшие, что предсказание должно относиться именно к ним, приняли меры к тому, чтобы указ сената не получил силы закона.

В одном из богословских сочинений Асклепиада Мендетского[179] я прочел следующее. Придя в полночь в храм Аполлона, для торжественного богослужения в его честь, Атия поставила свои носилки в храме и заснула, как легли спать и прочие женщины. В это время — снилось ей — к ней неожиданно забралась змея и вскоре ушла. Проснувшись, Атия произвела над собой очищение, как бы после сношения с мужем, и тотчас заметила появившееся на своем теле пятно, похожее на змею. Она ничем не могла уничтожить его, вследствие чего вскоре окончательно перестала ходить в общественные бани. Там же говорится, что через девять месяцев родился Август, которого поэтому считали сыном Аполлона. Та же Атия, незадолго до своего разрешения, видела во сне, что ее внутренности поднялись до самых звезд и затем покрыли всю землю и небо. Отцу Августа, Октавию, также приснился сон, будто из живота Атии брызнули лучи восходящего солнца.

Август родился в тот день, когда в сенате шла речь о заговоре Катилины. По случаю родов жены Октавий явился несколько поздно. Разнесся повторяемый всеми слух, что Публий Нигидий[180], узнав о причине позднего прихода Октавия и спросив о часе рождения Августа, заявил, что родился будущий владыка мира. Позже, когда Октавий проходил с войском по дебрям Фракии и в роще, посвященной богу Бахусу[181], спросил местного оракула о своем сыне, жрецы дали ему ответ одинаковый с предыдущим. Когда, по их словам, на алтарь вылили вино, блеснуло такое пламя, что поднялось выше крыши храма, до самого неба. Подобное явление, говорили они, было дано только Александру Великому, приносившему жертву на том же алтаре. Но уже в следующую ночь Октавий опять увидел сон!.. Снилось ему, будто сын его ростом выше обыкновенного человека; с ним была молния и скипетр; одет он был в платье Юпитера Подателя Благ и Владыки; на нем была блестящая корона, и он стоял в украшенной лаврами колеснице, которую везли шесть лошадей ослепительной белизны.

Гай Друз рассказывает в своей речи, что, когда Август был еще ребенком, нянька положила его вечером в люльку, на ровном месте. На следующий день он исчез, и после долгих поисков его нашли, наконец, на одной чрезвычайно высокой башне; он лежал лицом к востоку! Лишь только Август начал говорить, он, находясь в загородном доме деда, велел однажды замолчать квакавшим лягушкам, и с тех пор лягушки здесь перестали квакать. Когда он завтракал в роще, на четвертой миле Кампанской дороги, неожиданно налетевший орел вырвал из его рук хлеб и, поднявшись на громадную высоту, тихо спустился и так же неожиданно отдал хлеб.

После освящения капитолийского храма Квинт Катул две ночи подряд видел сон. В первую ночь ему снилось, будто Юпитер Податель Благ и Владыка отвел в сторону одного из толпы мальчиков хороших фамилий, игравших возле алтаря, и положил ему за пазуху находившуюся у него в руке статую богини Ромы. В следующую ночь ему снилось, будто он видел того же мальчика на груди Юпитера Капитолийского. Он велел снять его; но бог не позволил, сказав, что мальчика будут воспитывать как защитника государства. На другой день Катул встретил Августа, которого никогда не видел, и, сильно удивленный, сказал, что мальчик чрезвычайно похож на виденного им во сне.

Некоторые рассказывают первый сон Катула иначе. Очень многие из мальчиков хороших фамилий, говорят они, просили Юпитера дать им опекуна. Тогда он указал им на одного из их среды и советовал горячо любить его, причем, дотронувшись пальцем до его лица, поцеловал его.

Провожая Гая Цезаря в Капитолий, Марк Туллий Цицерон рассказал при этом своим друзьям сон, приснившийся ему в последнюю ночь. Он видел, что красивый мальчик, спустившись с неба на золотой цепи, стал у входа в Капитолий и что Юпитер дал ему бич. Впоследствии, увидев Августа, которого большинство раньше не знало и которого Цезарь пригласил для участия в жертвоприношении, Цицерон заявил, что этого самого мальчика он и видел во сне.

Когда Август впервые надевал тогу в качестве совершеннолетнего, его туника с широкой полосой расстегнулась на обоих плечах и упала к ногам. Тогда некоторые стали говорить, что Август, несомненно, подчинит себе сословие, отличительным знаком которого была вышеупомянутая туника[182].

В виду Мунды обоготворенный Юлий приказал вырубить лес для будущего лагеря. Когда при этом нашли пальму, он велел сберечь ее как предзнаменование победы. Тотчас пальма дала побеги, которые через несколько дней поднялись так высоко, что не только сравнялась в вышину с кроной, но и переросли ее. Кроме того, они покрылись множеством гнезд голубей[183], хотя птицы этой породы очень не любят крепкую и твердую листву. Это чудо, говорят, главным образом и заставило Цезаря назначить своим наследником внука своей сестры.

Во время своего пребывания в Аполлонии Август поднялся, вместе с Агриппой, в обсерваторию астролога Теогена. Агриппа стал спрашивать первым. Ему было предсказано многое и почти невероятное. Но Август упорно не хотел сказать даже дня своего рождения, молчал: ему было страшно и стыдно при мысли, что его гороскоп может оказаться хуже гороскопа Агриппы. После продолжительного упрашивания он нехотя дал необходимое объяснение. Тогда Теоген вскочил и благоговейно упал перед ним на колена. После этого Август так твердо поверил в свою судьбу, что обнародовал свой гороскоп и приказал вычеканить серебряную монету с изображением Козерога — созвездия, под которым родился. Когда он, возвращаясь из Аполлонии, после умерщвления Цезаря въезжал в столицу, неожиданно, при безоблачном, ясном небе, появился вблизи солнца круг, похожий на радугу, и вскоре затем в гробницу дочери Цезаря, Юлии, ударила молния. Когда Август в свое первое консульство гадал по полету птиц, ему, как и Ромулу, показались двенадцать коршунов. У всех животных, которых он приносил в жертву, оказались двойные печени. Люди опытные в таких случаях единогласно утверждали, что это служит предзнаменованием блестящих успехов.

Он даже знал заранее исход всех войн. Когда триумвиры соединили, под Бононией, свои войска, на палатку Августа сел орел, который исклевал налетавших на него со всех сторон двух воронов и заставил упасть наземь. Все войско заключило из этого, что триумвиры рано или поздно перессорятся — что действительно и произошло потом, — и узнало, чем все кончится. При Филиппах один фессалиец предсказал Августу победу. По его словам, он узнал это от обоготворенного Цезаря, тень которого встретил в глухой местности.

Жертва, которую Август приносил под стенами Перузия, оказалась неблагоприятной, и он приказал привести новых жертвенных животных, когда неожиданно напавшие неприятели унесли с собой все принадлежности жертвоприношения. Тогда гадатели единогласно решили, что все опасности и несчастия, грозившие первому жертвователю, должны теперь пасть на тех, в чьем распоряжении находятся жертвы, — и не ошиблись. Накануне морского сражения у берегов Сицилии, во время прогулки Августа по берегу, из моря выскочила рыба и упала к его ногам. Когда он готовился вступить в сражение при Акции, ему попался навстречу осленок с погонщиком. Погонщика звали Евтихом, осленка — Никоном[184]. Медные статуи обоих победитель — Август — приказал поставить в храме, выстроенном им на месте своего лагеря.

Смерть его, о которой я намерен говорить, была заранее возвещена вполне ясными знамениями, как и причисление его к богам после смерти. Когда он приносил, при громадном стечении народа, очистительную жертву на Марсовом поле, над ним несколько раз пролетал орел, который сел затем на соседний храм, на первую букву имени Агриппы. Заметив это, Август приказал обеты, которые обыкновенно исполняют в ближайшее пятилетие, произнести своему товарищу, Тиберию. Они были уже записаны, но Август тем не менее отказался давать обеты, исполнить которые был не в состоянии. Около этого времени ударом молнии была расплавлена первая буква имени в надписи на его статуе. Ему объявили, что он проживет после этого только сто дней, — буква «c» означает «сто» — и будет причислен к богам, так «aesar» — сохранившиеся буквы в слове Caesar значат, по-этрусски, «бог». Когда он, посылая Тиберия в Иллирию, хотел проводить его до Беневента, несколько человек не позволяли ему исполнить это намерение, удерживали его, прося рассмотреть одно дело за другим. Тогда он вскричал, что больше не намерен оставаться в Риме, если б даже все удерживало его… Впоследствии и в этих словах увидели предзнаменование.

Август отправился в путь и доехал до Астуры[185]. Оттуда он отбыл, желая воспользоваться попутным ветром, против своего обыкновения, до рассвета. Тогда началась его болезнь: он захворал поносом.

Объехав затем берега Кампании и ближайшие острова, он остановился на четыре дня на Капри, желая отдохнуть. Здесь он наслаждался глубоким покоем и полным душевным миром.

Когда он случайно проезжал мимо Путеольского залива, пассажиры и экипаж александрийского корабля, только что кинувшего якорь, в праздничном платье, с венками на головах, воскуряя ладан, желали ему всякого благополучия и осыпали его горячими похвалами. Они, по их словам, были ему обязаны своей жизнью, по его милости могли безопасно плыть по морю, благодаря ему — наслаждаться свободой и благоденствовать… Это привело Августа в такой восторг, что он дал каждому из своей свиты по сорок золотых и всех заставил торжественно поклясться, что данные им деньги они употребят исключительно на покупку александрийских товаров. И в следующие затем дни он одаривал их разными подарками, в их числе тогами и греческими плащами. При этом он требовал, чтобы римляне говорили и одевались по-гречески, греки — по-римски. Он с удовольствием смотрел на гимнастические упражнения греческой молодежи, которой было еще немало на Капри, так как там сохранялись обычаи старины. Для них он приказал даже устроить угощение, где присутствовал лично. Здесь он разрешил самые вольные шутки, вырывание фруктов, овощей и других предметов, бросаемых в народ. Словом, он не оставил без внимания ни один вид увеселений.

Соседний с Капри остров он назвал Анрагополем, потому что некоторые лица его свиты вели там праздную жизнь[186]. Одного из своих баловней, Мазгабу, он любил в шутку называть ϰτίστης’ом, как бы основателем острова. Заметив из окон столовой, что на могилу этого Мазгабы, который умер годом раньше, пришла огромная толпа с массой факелов, он громко произнес экспромт:

Обратившись затем к лежавшему против него и ничего не подозревавшему Тразилу, одному из свиты Тиберия, он спросил его, из какого поэта этот стих, по его мнению? Пока тот раздумывал. Август сочинил второй стих:

Он спросил Тразила об авторе и этого стиха. Тот, в ответ, сказал только, что стихи, чьи бы они ни были, превосходны. Тогда Август громко расхохотался и разразился целым рядом шуток.

Вскоре он приехал в Неаполь. Хотя и тогда его желудок был слаб и в ходе болезни замечались колебания, он все-таки досмотрел до конца происходившие каждые пять лет в его честь гимнастические состязания и проводил Тиберия до назначенного места. Но на обратном пути его болезнь усилилась, и, наконец, в Ноле он слег в постель. Он приказал вернуть Тиберия с дороги и долго беседовал с ним с глазу на глаз. После того он не занимался больше никакими важными делами.

В последний день своей жизни Август не раз спрашивал, не возбуждает ли его состояние беспокойства в народе. Потребовав зеркало, он велел причесать себе волосы и поправить шатавшиеся челюсти. Затем приказал пригласить к себе друзей и спросил их, хорошо ли он, по их мнению, разыграл жизненную комедию?.. В заключение он прибавил:

Затем он отпустил всех и, в то время как расспрашивал приехавших из столицы о больной дочери Друза, неожиданно скончался в объятиях Ливии, со словами: «Милая Ливия, не забывай никогда о нашей счастливой жизни и прости!..»

Август скончался без страданий, так, как всегда хотел: слыша о чьей-либо скорой и безболезненной смерти, он всегда просил себе и близким подобной βὐϑανασία, — так он называл тихую кончину. Пока не испустил дух, он один только раз показал, что у него мутится ум, — неожиданно стал жаловаться в испуге, что его тащат сорок молодых людей. Но и в данном случае имело место скорее предчувствие, нежели ослабление умственных способностей, — по крайней мере, его вынесли из дома столько же преторианцев.

Скончался он в той же спальне, где и его отец, Октавий, в консульство двух Секстов, Помпея и Апулея, 19 августа, в девятом часу утра, не дожив только тридцати пяти дней до полных семидесяти шести лет.

Тело его несли от Нолы до Бовилл декурионы от муниципий и колоний и, вследствие времени года, по ночам. На день его ставили в базиликах или в самом большом храме каждого города[190]. В Бовиллах тело встретили всадники, внесли в столицу и положили в вестибуле дворца.

Сенаторы соперничали в устройстве ему великолепных похорон и прославлении его памяти до того, что, среди целого ряда других почестей, некоторые предлагали провести погребальную процессию Триумфальными воротами[191]. Впереди следовало нести стоявшую в курии статую богини Победы; дети обоего пола лучших фамилий должны были петь похоронные песни. Другие советовали в день похорон вместо золотых колец надеть железные. Некоторые предлагали поручить собрать кости Августа жрецам старших коллегий. Один даже советовал назвать август месяц сентябрем, так как Август умер в первом из них, а родился — в последнем. Другой предлагал все время со дня его рождения до его кончины назвать «веком Августа» и под этим именем внести в календарь. Тем не менее в деле оказания ему почестей не перешли границ.

Его почтили двумя речами: одну произнес, перед храмом обоготворенного Юлия, Тиберий, другую, со старинной ораторской кафедры, — сын Тиберия, Друз. Сенаторы отнесли его тело на плечах и сожгли на Марсовом поле. Не оказалось недостатка и в одном бывшем преторе[192], который под присягой заявил, что на его глазах тень сожженного вознеслась на небо. Его останки собрали выдающиеся члены сословия всадников, одетые в одни туники, неподпоясанные, с босыми ногами, и погребли в мавзолее. Это здание, между Фламиниевой дорогой и берегом Тибра, выстроено Августом в его шестое консульство, причем уже тогда соседние леса и места для прогулок были объявлены общественной собственностью.

Его духовная, сделанная им в консульство Луция Планка и Гая Силия, третьего апреля, за год и четыре месяца до смерти, состоит из двух тетрадок и писана частью его рукой, частью его отпущенниками, Полибием и Гиларионом. Она была отдана на хранение весталкам, которые предъявили ее вместе с тремя другими документами, одинаково запечатанными. Все это было вскрыто и прочтено в сенате. Главными наследниками Август объявил: Тиберия, в половине и одной шестой части, и Ливию, в одной трети, обязав их принять его имя[193], вторыми: сына Тиберия, Друза, в одной трети, а в остальных частях — Германика с тремя его сыновьями. Наследниками третьего разряда были объявлены его родственники и многочисленные друзья. Римскому народу было отказано сорок миллионов сестерциев, а трибам по три с половиной миллиона: преторианцам по тысяче нуммов каждому, солдатам городских когорт — по пятисот, солдатам легионов — по триста нуммов. Эту сумму Август приказал выплатить немедленно, так как она всегда хранилась им в Государственном казначействе. Остальные выдачи были неравномерны; некоторые доходили до двадцати тысяч сестерциев. Для уплаты их Август назначил год сроку, ссылаясь на незначительность своего состояния. По его признанию, родственникам должно было достаться не более пятнадцати миллионов сестерциев. Правда, он в последние двадцать лет получил по завещанию своих друзей до четырнадцати миллионов, но почти всю эту сумму, вместе с двумя наследствами с отцовской стороны и прочими получками по духовным, употребил на нужды государства. Юлий, дочь и внучку, он в случае их смерти запретил хоронить в его гробнице. Из трех вышеупомянутых документов в одном заключались его распоряжения относительно собственных похорон, другой содержал перечень дел его правления; последний он велел вырезать на медных досках и поставить их перед мавзолеем[194]. В третьем документе были краткие числовые данные относительно всей империи, о количестве войск, состоявших под знаменами в той или другой провинции, о суммах, хранившихся в Государственном казначействе, об императорской казне и сумме недоимок. Август приложил и список тех отпущенников и рабов, с которых следовало потребовать отчет.

Патрицийский род Клавдиев — был и другой род Клавдиев, плебейский, не уступавший первому ни известностью, ни влиянием, — происходил из сабинского города Регилл. Отсюда эта фамилия, во главе с товарищем Ромула по управлению государством, Титом Тацием, или, верней, со старшим представителем рода, Аттой Клавдием, переселилась с многочисленной толпой клиентов в недавно основанный Рим, приблизительно через пять лет после изгнания царей. Клавдиев приняли в число патрициев и отвели от имени республики землю за рекой Анием для их клиентов, а им — место для погребения, в Капитолии. Впоследствии из рода Клавдиев было двадцать восемь консулов, пять диктаторов, семь цензоров и шесть триумфаторов; кроме того, двое из этой фамилии удостоились малого триумфа. Они носили разные имена и прозвища; но имя Луций было исключено с общего согласия, когда из двоих, носивших это имя, одного обвинили в грабеже, другого — в убийстве. Среди прозвищ в этой фамилии было, между прочим, Нерон, что значит, по-сабельски, «храбрый», «энергичный».

Многие члены рода Клавдиев оказали целый ряд очень крупных услуг государству, но многие запятнали себя преступлениями. Упомяну о главном. Аппий Слепой отсоветовал римлянам заключать союз с царем Пирром, как невыгодный для них. Клавдий Кавдек первым переправился с флотом через Сицилийский пролив и выгнал карфагенян из Сицилии. Тиберий Нерон разбил наголову шедшего с сильным войском из Испании Гасдрубала, прежде чем последний мог соединиться со своим братом, Ганнибалом. Вместе с тем Клавдий Региллиан, избранный в децемвиры для составления законов, хотел, для удовлетворения своей похоти, силой объявить своей рабой свободную девушку, вследствие чего народ снова разошелся с сенатом. Клавдий Друз, приказавший поставить на Аппиевом форуме свою статую в диадеме, пытался овладеть Италией с помощью своих клиентов[195]. Когда у берегов Сицилии употребляемые при гаданиях куры не хотели есть, Клавдий Красивый кощунственно приказал бросить их в море, прибавив: «Пусть они пьют, если отказываются есть!» Затем он начал морское сражение, но был разбит. Когда сенат поручил ему выбрать диктатора, он, как бы вторично насмехаясь над опасностью, грозившей государству, выбрал своего посыльного, Глицию[196].

Точно так же и женщины этой фамилии подавали хорошие и дурные примеры. Так, одна Клавдия стащила севшее на мель в Тибре судно с предметами культа идской Матери Богов, причем громко молилась, чтобы, для доказательства ее невинности, судно могло продолжать плавание[197]. Другую Клавдию народ привлек к суду по обвинению в необыкновенном для женщины преступлении — в оскорблении величества: когда однажды ее экипаж мог только с трудом пробираться сквозь густую толпу народа, она громко высказала пожелание, чтобы брат ее, Клавдий Красивый, воскрес и снова потерял флот, а то в Риме слишком много разного сброда[198]. Известно, кроме того, каждому, что все Клавдии — исключая Публия Клавдия, который для изгнания Цицерона из столицы позволил усыновить себя плебею, и даже младше его по летам, — были неизменными сторонниками аристократической партии и ярыми защитниками авторитета и власти сената. Напротив, с народом они вели себя так грубо и гордо, что никто из них, обвиняемый даже в уголовном преступлении, не хотел являться пред народом в трауре или просить пощады. Некоторые из Клавдиев позволяли себе во время ссоры бранить и бить народных трибунов. Одна весталка из их рода встала на колеснице вместе с братом, когда последний справлял триумф против воли народа, и проводила его вплоть до Капитолия, с целью не позволить кому-либо из трибунов наложить свое veto или вмешаться в дело[199].

Из этой семьи происходил и Тиберий Цезарь, притом по женской и мужской линиям — по отцу от Тиберия Нерона, по матери — от Аппия Красивого, которые оба были сыновьями Аппия Слепого. Он был в родстве и с семьей Ливиев, так как ею был усыновлен его дед по матери. Правда, род Ливиев был плебейским, однако и он пользовался большой известностью. Из числа его членов было восемь консулов, два цензора, три триумфатора и даже по одному диктатору и начальнику конницы.

В нем были знаменитые, выдающиеся люди. Из них, прежде всего, следует назвать Салинатора и Друзов. Салинатор во время своего цензорства обличил все трибы в легкомыслии, — наказав его, после его первого консульства, штрафом, как виновного, они, по его словам, снова выбрали его консулом и цензором. Друз принял свое прозвище для себя и своих потомков после того, как убил на поединке неприятельского вождя, Дравза. Пропретором он, говорят, привез из галльской провинции золото, данное некогда сенонам, во время осады ими Капитолия, а вовсе не отнятое у них Камиллом, как рассказывала легенда[200]. Его праправнук за свои энергичные действия против Гракхов был назван «защитником сената». Он оставил сына, который во время внутренних неурядиц подобного рода погиб от сторонников противной партии, хотя старался примирить свою политику с обстоятельствами.

Отец Тиберия, квестор Гая Цезаря, много содействовал победе, руководя флотом в Александрийскую войну. За это его выбрали верховным жрецом, на место Публия Сципиона, и поручили ему вывести колонии в Галлию, в том числе в Нарбон и Арелат. Но после убиения Цезаря он, несмотря на общее решение об амнистии, — из опасения волнений — внес предложение о вознаграждении убийц тиранов. Затем он был претором. Когда, в конце года его службы, триумвиры перессорились меж собой, он остался в должности дольше законного срока, отправился с братом триумвира, консулом Луцием Антонием, в Перузию и один остался верен ему, тогда как прочие изменили ему. Потом он бежал сначала в Пренесту, затем в Неаполь. Здесь ему не удалось поднять рабов для войны за свободу, и он бежал в Сицилию, но, оскорбившись тем, что его не сразу допустили к Сексту Помпею и не позволили иметь при себе ликторов[201], отправился в Ахайю, к Марку Антонию. С ним он вернулся в Рим, когда все примирились на короткое время, и по просьбе Августа уступил ему свою жену, Ливию Друзиллу, в то время беременную и успевшую до этого родить ему сына. Вскоре он умер, оставив двух сыновей, Тиберия и Друза Неронов.

По мнению некоторых, Тиберий родился в Фундах. Их ошибочное предположение основано на том, что его бабка по матери родилась в Фундах и что вскоре там, на основании сенатского декрета, была поставлена статуя богини Счастия. Но, по словам большинства остальных писателей, притом заслуживающих большего доверия, он родился в Риме, на Палатинском холме, 16 ноября, в консульство Марка Эмилия Лепида — который вторично отправлял свою должность — и Луция Мунация Планка, после окончания Филиппийской войны. Так значится в календаре и в государственных актах. Некоторые писатели, впрочем, говорят, что он родился годом раньше, в консульство Гирция и Пансы, другие — в следующий год, в консульство Сервилия Исаврского и Луция Антония.

Его детство и отрочество были полны опасностей и невзгод, так как он не расставался с отцом и матерью даже во время их скитаний. Когда, например, они были вблизи Неаполя и во время нападения неприятеля хотели тайком сесть на корабль, Тиберий чуть не выдал их два раза своим плачем, первый раз, когда его отняли от груди кормилицы, второй — когда его силой взяли из объятий матери люди, желавшие в это опасное время облегчить слабым женщинам их ношу. С ним они проехали по Сицилии и Ахайи, а затем торжественно отдали его на попечение спартанцам, считавшимся клиентами фамилии Клавдиев.

На обратном пути он ночью едва не лишился жизни: неожиданно вспыхнул со всех сторон лес. Все путники были охвачены огнем, так что у Ливии загорелась часть платья и волосы.

В Байях продолжают до сих пор показывать подарки, полученные им в Сицилии от Помпеи, сестры Секста Помпея, — плащ, пряжку и золотые медальоны.

Вернувшись в столицу, он был усыновлен, по завещанию, сенатором Марком Галлием. Получив затем наследство, Тиберий отказался от имени Галлия, так как последний был на стороне противников Августа.

Девяти лет Тиберий говорил на форуме речь в честь своего покойного отца. Молодым человеком он, во время актийского триумфа, ехал возле колесницы Августа, на левой пристяжной, тогда как сын Октавии, Марцелл, ехал на правой пристяжке. Он председательствовал на актийских играх, а также в происходившей в цирке «троянской игре», где вел турмы старших мальчиков.

Достигнув совершеннолетия, Тиберий всю свою молодость и годы зрелого возраста, вплоть до вступления на престол, провел приблизительно следующим образом: он давал два раза гладиаторские игры, первый раз в память отца, второй — в честь деда, Друза. Он устраивал их в разное время и в разных местах, сначала на форуме, затем в амфитеатре. Для этого вызвано было даже несколько рудиариев[202], за плату по сто тысяч сестерциев каждому. Он дал и театральные игры, но на них не присутствовал. Они были во всех отношениях великолепны и даны на счет его матери и отчима.

Он был женат на Агриппине, дочери Марка Агриппы и внучке римского всадника Цецилия Аттика, бывшего в переписке с Цицероном. Она родила ему сына, Друза, и была снова беременной; но он должен был разойтись с ней, хотя жил с ней хорошо, и немедленно жениться на дочери Августа, Юлии. Это стоило ему много горя, — он привык к Агриппине и не терпел Юлию за ее поведение: он помнил, что она хотела сойтись с ним еще при первом муже, о чем говорили даже в народе. Он тосковал по разведенной с ним Агриппине и однажды, совершенно случайно встретившись с нею, проводил ее таким пристальным и полным скорби взглядом, что с тех пор было приказано караулить, чтобы впредь она никогда не попадалась ему на глаза.

Сначала он жил с Юлией в согласии и любил ее, как и она его, но затем между ними произошла размолвка, и настолько сильная, что он перестал жить с ней, когда не стало связующего звена — их сына. Последний родился в Аквилее и умер ребенком. Брата, Друза, Тиберий потерял в Германии и проводил его тело до Рима, идя всю дорогу пешком.

В самом начале своей общественной деятельности он выступил перед Августом в качестве защитника царя Архелая, тралльцев и фессалийцев, всех по различным обвинениям. Затем он ходатайствовал перед сенатом за лаодикийцев, театирцев и хиосцев, пострадавших от землетрясения и просивших помощи. Он же привлек к суду, по обвинению в оскорблении величества, Фанния Цепиона, устроившего вместе с Варроном Муреной заговор против Августа, и добился обвинительного приговора. Кроме того, он был занят еще двумя делами — снабжением столицы хлебом, в котором чувствовался большой недостаток, и очищением всей Италии от смирительных домов[203]. Хозяев последних подозревали в том, что они заманивали в притоны подобного рода не только прохожих, но и людей, бежавших от военной службы.

На военную службу он поступил военным трибуном, во время похода против кантабров. Отправившись затем с войском на Восток, он восстановил на престоле армянского царя Тиграна и перед своим трибуналом возложил на него царскую диадему. Кроме того, он получил обратно знамена, отнятые парфянами у Марка Красса. После этого он около года употребил на водворение спокойствия в Трансальпийской Галлии, страдавшей от набегов варваров и несогласий между ее вождями[204]. Потом он вел войну с ретийцами и винделиками, далее с паннонцами и, наконец, с германцами. Во время войны с ретийцами и винделиками он покорил альпийские племена, во время Паннонской — бревков и далматинцев, во время Германской войны — перевел в Галлию сорок тысяч человек сдавшихся неприятелей и поселил на берегах Рейна, в отведенных для них местах. За эти подвиги он получил малый триумф и право въезда в город на колеснице. По словам некоторых писателей, ему первому дали украшения большего триумфа, необыкновенную почесть, не оказывавшуюся раньше никому.

Магистратуры он получал не только раньше срока, но и почти одну за другой, — квесторство, преторство и консульство. Через несколько времени он вторично был выбран консулом и получил на пять лет должность народного трибуна.

Среди целого ряда удач, в полном расцвете лет и здоровья, он неожиданно начал удаляться от общества и вести крайне уединенную жизнь. Быть может, тут играло роль отвращение к жене, которую он не смел ни обвинить, ни прогнать от себя и которой в то же время не мог дольше терпеть, а быть может, он хотел избежать иронических взглядов, будучи постоянно на глазах у других, и своим отсутствием не только сохранить, а даже увеличить уважение к себе, в том случае, если б государство когда-либо стало нуждаться в нем. По мнению некоторых, он добровольно уступил уже взрослым детям Августа свое место и своего рода второстепенное положение, которое долго занимал. Примером ему мог служить Марк Агриппа, удалившийся в Митилены, с тех пор как Марцелл стал принимать участие в государственных делах, — он не хотел, чтобы его присутствие объясняли соперничеством или желанием умалить действия Марцелла. Это же основание приводил и сам Тиберий, хотя и впоследствии. Теперь же он просил позволения уехать, ссылаясь на свое пресыщение почестями и необходимость отдыха. Ни горячие просьбы матери, ни отчима, который жаловался даже в сенате, что Тиберий покидает его, не произвели на него впечатления. Когда же они стали настойчивее удерживать его, он четыре дня отказывался от пищи. Наконец, ему разрешили уехать, и он, оставив в Риме жену и сына, немедленно отправился в Остию. Ни с одним из своих провожатых он не сказал ни слова и лишь при прощании поцеловал немногих.

Отправившись из Остии вдоль берега Кампании, он при известии о болезни Августа на короткое время прервал свое путешествие. Но стала распространяться молва, что он остановился, поджидая благоприятного для себя события[205], — и он, несмотря на самую отвратительную погоду, отправился к Родосу. Он был в восторге от красоты и здорового климата острова еще тогда, когда останавливался там на обратном пути из Армении. Здесь он довольствовался скромным домом и немного большей загородной дачей. Жил он очень просто, иногда посещал гимназии, без ликтора и виатора, и вел себя с греками почти как равный с равными.

Однажды утром, распределяя свой день, он изъявил желание посетить всех находящихся в городе больных. Его приближенные не поняли его и приказали собрать всех больных в городском портике, распределив по роду болезней. Пораженный неожиданностью, Тиберий долго не знал, что делать, наконец, обошел всех поодиночке, извиняясь в происшедшем пред каждым, хотя бы самым последним и никому не известным.

Можно указать один только следующий случай, где ему пришлось воспользоваться своей властью трибуна. Он усердно посещал школы и лекции преподавателей. Однажды здесь начался жестокий спор между софистами, причем один из них, видя, что Тиберий хочет вмешаться, и считая его как бы на стороне своего противника, осыпал его бранью. Тиберий незаметно ушел домой, но, неожиданно вернувшись с судейскими сторожами, приказал глашатаю вызвать своего оскорбителя в суд и отвести потом в тюрьму.

Затем он узнал, что его жена, Юлия, наказана за свой разврат и измену и что Август дал ей развод от его имени. Хотя Тиберий был рад этому известию, он тем не менее счел своим долгом написать отцу целый ряд писем, где умолял его простить дочь и оставить ей все ее приданое, если б даже она не заслуживала этого.

Когда срок его должности трибуна кончился, он объявил, наконец, что единственной целью его удаления было желание не навлекать на себя подозрения в соперничестве с Гаем и Луцием. Теперь, по его словам, он успокоился с этой стороны — дети Августа в состоянии легко отстаивать принадлежащее им второе место в государстве — и попросил позволения взглянуть на своих родных, по которым соскучился…

Он ничего не добился, более того, ему советовали совершенно бросить думать о родных, с которыми он расстался так охотно… Таким образом, он должен был против своего желания оставаться на Родосе и едва добился через мать, что, для сокрытия его позора, его присутствие там стали объяснять исполнением поручения, будто бы возложенного на него Августом.

С тех пор он вел себя не только как частный человек, но и как всего боявшийся виноватый. Он удалился вглубь острова, избегая визитов, которые не переставали делать ему проезжавшие мимо: каждый военный или гражданский чиновник, отправлявшийся к месту назначения, непременно заезжал в Родос.

Новое обстоятельство еще более обеспокоило его. Приехав на Самос, для свидания со своим пасынком Гаем, наместником Востока, он заметил, что тот держал себя с ним холодно, вследствие наговоров своего спутника и воспитателя Марка Лоллия[206]. Тиберия подозревали также в том, что он дает некоторым центурионам, получившим через него свои места и отправлявшимся по истечении отпуска снова в армию, двусмысленные поручения к очень многим лицам, стараясь при этом подготовить каждого к предстоявшей перемене в государстве. Когда Август сообщил ему о подобных подозрениях, Тиберий стал убедительно просить, чтобы к нему приставили кого-либо, все равно из какого звания, для наблюдения за его поступками и словами.

Он прекратил даже свои обычные упражнения в верховой езде и фехтовании, перестал носить национальную одежду и надел греческий плащ и сандалии. Так жил он почти два года, день ото дня подвергаясь все большему презрению и ненависти, так что население Немавза сбросило с пьедесталов его бюсты и статуи. Мало того, когда на одном семейном обеде зашла речь о нем, один из гостей поднялся с места и обещал Гаю, если только он прикажет, немедленно отправиться на Родос и привезти голову «ссыльного», — так называли Тиберия.

Теперь уже не только страх перед опасностью, а и настоящая опасность заставили Тиберия хлопотать о возвращении, не столько лично, сколько через настоятельные просьбы матери. Он добился своего, в чем ему помогло отчасти следующее обстоятельство. Август решил ничего не делать в данном случае без согласия своего старшего сына. Между тем последний в это время случайно рассердился на Марка Лоллия, вследствие чего выказал себя любезным и внимательным в отношении отчима. Таким образом, с разрешения Гая Тиберий вернулся, но с условием не принимать никакого участия в государственных делах, оставаясь совершенно в стороне.

Он вернулся через семь лет после своего отъезда, со светлой и глубокой надеждою на будущее, надеждой, которая жила в нем с детства, благодаря приметам и предсказаниям. Когда беременная Ливия прибегала к разным гаданиям, желая узнать, родит ли мальчика, она вынула из-под наседки яйцо. Передавая его из своих рук в руки прислуги, она постепенно до того нагрела его, что из него выскочил петушок с красивым гребешком. Астролог Скрибоний предсказал Тиберию еще в детстве блестящую будущность. Он объявил даже, что его ждет власть, но без царской короны — в то время, конечно, еще не могло быть и речи о могуществе цезарей. Затем, когда Тиберий в первый раз принимал участие в походе и вел войска через Македонию в Сирию, на алтарях, поставленных когда-то легионами победителей, близ Филипп, неожиданно вспыхнуло никем не зажженное пламя. Далее, когда он шел в Иллирию и посетил находившийся вблизи Патавия оракул Гериона, он приказал вынуть для себя жребий. Ему велено было, в ответ на вопрос, бросить в источник Апон[207] золотые игральные кости. Вышло, что брошенные им кости показывали большее число очков. Эти кости до сих пор еще видны под водой. За несколько дней до возвращения Тиберия на родину на крышу его дома сел орел, хотя раньше на Родосе никто не видел этой птицы[208]. Накануне того дня, как его известили, что ему позволено вернуться, он, переодеваясь, заметил, что его рубашка в огне. Он приблизил к себе, в качестве ученого, астролога Тразилла и именно в это время убедился как нельзя лучше в его знаниях. Тразилл объявил, что появившийся на горизонте корабль везет радостные известия, — между тем Тиберий, который относился к астрологу все суровее и видел, что его предсказания не исполняются, хотел в тот самый момент, как они прогуливались вдвоем, сбросить его в море, как лгуна, не умевшего вдобавок хранить тайны.

Вернувшись в Рим, Тиберий объявил своего сына, Друза, совершеннолетним и немедленно переехал из дома Помпея, на Каринской улице, на Эсквилин, в сады Мецената. Здесь он вполне отдался покою и заботился исключительно о своих частных делах, не касаясь общественных.

Когда, спустя три года, Гай и Луций умерли, Август усыновил Тиберия вместе с их братом, Марком Агриппой. Но еще прежде Тиберий должен был усыновить сына своего брата, Германика. С тех пор он ничего не делал как отец семейства и не удержал за собой ни одного из тех прав, которых лишился. Он не сделал ни одного подарка, не дал вольной ни одному рабу, не воспользовался ни одним наследством или чем-либо оставленным ему по завещанию, если только входил во владение имуществом в качестве управляющего. Но с тех пор были приняты все меры с целью сделать выше его положение, тем более что после отказа Агриппы от его прав и его удаления стало ясно, что наследником престола может быть один Тиберий.

Сделанный снова трибуном на пять лет, он был отправлен для умиротворения Германии, причем парфянскому посольству, выполнившему в Риме свое поручение к Августу, было приказано представиться и Тиберию, в его провинции.

Между тем известие об отпадении Иллирии заставило его подумать о предстоящей новой войне. После Пунических войн она была самой тяжелой из всех внешних войн. Тиберий кончил ее в три года, с пятнадцатью легионами и с таким же числом союзных войск, среди больших затруднений всякого рода и при страшном недостатке хлеба. Ему не раз приказывали отступать, тем не менее он настоятельно продолжал войну, опасаясь, что находившийся вблизи чрезвычайно многочисленный неприятель окружит отступающих добровольно. Он был вполне вознагражден за свое упорство, — ему удалось усмирить и покорить всю Иллирию в ее границах с Италией, Норикой, Фракией, Македонией, рекой Данубий и заливом Адриатического моря.

Еще более прославило его своевременное окончание войны. Около этого времени погиб с тремя легионами в Германии Квинтилий Вар, и победители-германцы, несомненно, соединились бы с паннонцами, если б Иллирия не была предварительно завоевана. Вот почему Тиберия решили наградить триумфом и целым рядом больших почестей. Некоторые даже предлагали дать ему титул Паннонского, другие — Непобедимого, третьи — Благочестивого. Но Август не согласился позволить принять ему титул, дав слово, что Тиберий останется доволен титулом, который получит после его смерти. Триумф Тиберий отложил на время, по случаю траура, который надело государство после поражения Вара. Тем не менее он вступил в столицу в претексте и лавровом венке, окруженный сенаторами, взошел на трибунал, поставленный в так называемом барьере, сел вместе с Августом между двумя консулами и затем, поздоровавшись с народом, посетил различные храмы.

На следующий год он снова отправился в Германию. Убедившись, что виной поражения Вара было неблагоразумие и небрежность полководца, он ничего не делал без военного совета. В других случаях ни с кем не советовавшийся, довольствовавшийся одним своим мнением, он теперь, сверх своего обыкновения, рассуждал относительно способа ведения войны — с очень многими. Он стал относиться внимательней ко всему. Готовясь к переправе через Рейн, он тогда лишь позволил перейти всему военному обозу, который был устроен на основании его распоряжений, когда, стоя на берегу, осмотрел груз повозок, — чтобы в них везли исключительно дозволенное или необходимое.

За Рейном он вел такую жизнь: ел, сидя на голой траве, нередко ночевал без палатки и отдавал все распоряжения на следующий день (экстренные — письменно), причем прибавлял, чтобы в случае недоразумений все обращались исключительно к нему, в любые часы, хотя бы ночью.

Он был чрезвычайно строг в отношении дисциплины и возобновил старинные виды наказаний и штрафов. Он присудил к позорному наказанию даже легата легиона за то, что тот позволил нескольким солдатам вместе со своим отпущенником отправиться охотиться за реку. Тиберий весьма мало рассчитывал на счастье и случайности, однако ж более уверенно вступал в сражения, если, во время его занятий ночью, сам собою неожиданно свет начинал гаснуть, пока не потухал. Эта примета, по его словам, никогда, ни в одном походе, не обманывала ни его лично, ни его предков. Он, правда, остался победителем, но все же едва не погиб от руки одного бруктерца[209]. Последний замешался в свиту Тиберия, но выдал себя своим смущенным видом. Под пыткой он сознался в своем злодейском умысле.

Вернувшись через два года из Германии в столицу, Тиберий отпраздновал на время отложенный триумф. С ним шли и его легаты, которым он выхлопотал триумфальные украшения. Прежде чем направиться на Капитолий, он сошел с колесницы и преклонил колена пред отцом, который занимал почетное место в процессии. Он отпустил в Равенну паннонского вождя Батона[210], щедро наградив его за то, что он помог ему однажды выбраться из теснин, где Тиберий был окружен с войсками, затем дал на тысяче столах завтрак народу, наделив каждого подарком в триста нуммов. На счет военной добычи он выстроил храмы Конкордии с Кастором и Поллуксом, от своего имени и имени брата.

Вскоре, на основании закона, изданного консулами, ему поручили, вместе с Августом, управлять провинциями и, кроме того, произвести перепись, а затем он, сложив с себя последнюю должность, отправился в Иллирию. Его, однако, немедленно вернули с дороги. Он застал Августа, правда, уже в безнадежном положении, но еще живого, и пробыл с ним наедине целый день.

Я знаю, тогда ходил слух, что, после ухода Тиберия с тайного совещания, комнатные служители слышали восклицание Августа: «Бедный римский народ! Он попадет на столь медленно жующие зубы!» Мне прекрасно известно и то, что, по словам некоторых писателей, Август прямо, не лицемеря, так не любил угрюмый характер Тиберия, что при его появлении прерывал иногда слишком непринужденный и веселый разговор. И все-таки он решился усыновить его, уступая просьбам супруги, а быть может, даже из себялюбивых побуждений, чтобы при таком его преемнике тем сильней рано или поздно пожалели о нем![211]

Но я не могу согласиться, чтобы такой в высшей степени осторожный и умный государь мог поступить легкомысленно, особенно в столь серьезном деле. Напротив, мне кажется, он нашел, что хороших сторон в Тиберии больше, нежели дурных, тем более что под присягой заявил в народном собрании, что усыновляет Тиберия ради блага государства, а в некоторых письмах хвалит его, как чрезвычайно опытного полководца и единственного защитника римского народа.

Приведу, для примера, несколько выдержек из разных писем: «Прощай, мой дорогой Тиберий! Желаю тебе успеха, ἐμοὶ ϰαὶ ταῖς μου ἴσα ταῖστε στρατηγῶν»[212]. Далее: «Прощай, мой дорогой герой и νομιμώτατε вождь[213]. Говорю от чистого сердца!..» Затем: «Ты хочешь знать мое мнение о твоем плане летней войны? Я, мой дорогой Тиберий, понимаю, что среди целого ряда затруднений ϰαὶ τοσαύτην ἀπωϑυμίαν τῶν στρατεουιμένων[214] нельзя было вести себя благоразумнее, чем вел себя ты. Все бывшие с тобой согласны, что к тебе именно можно применить известный стих:

Право, в тех случаях, когда мне надо о чем-либо подумать серьезно или я выхожу из себя, я жалею, что со мной нет моего Тиберия, и вспоминаю знаменитый гомеровский стих:

Клянусь, я дрожу, когда слышу или читаю, что ты ослабел от постоянных трудов! Умоляю тебя, береги себя! Если мы услышим о твоей болезни, умрем и я, и твоя мать, а римский народ должен будет дрожать за существование своего государства. Меня не интересует, здоров я или нет, если болен ты. Молю богов, чтобы они сохранили тебя нам и дали тебе здоровье теперь и всегда, если только не разгневались на народ римский»…

О кончине Августа Тиберий объявил тогда лишь, когда погиб молодой Агриппа. Его убил приставленный к нему в качестве караульного военный трибун, после того как прочел записку, возлагавшую на него это поручение. Быть может, эту записку дал умирающий Август, с целью не доставлять повода к волнениям после своей смерти, но, быть может, эту записку продиктовала от имени Августа Ливия, с ведома или же без ведома Тиберия. Когда трибун объявил, что исполнил данное ему приказание, Тиберий отвечал, что не приказывал ничего подобного и что виновный должен будет оправдываться перед сенатом. Разумеется, он хотел на это время избежать ненависти: вскоре это дело замяли.

Принужденный воспользоваться, как трибун, своим правом, он созвал сенат на заседание и, начав свою речь, неожиданно зарыдал, якобы от сильного горя. Сказав затем, что желает лишиться не только голоса, но и жизни, он поручил дочитать речь своему сыну, Друзу. После этого было предъявлено и прочтено вольноотпущенником завещание Августа, причем из числа свидетелей были допущены к его осмотру лица исключительно сенаторского сословия. Остальным свидетелям оно было показано вне курии. Начало завещания было таково: «Так как жестокая судьба отняла у меня моих сыновей, Гая и Луция, я делаю своим наследником в половине и одной шестой части — Тиберия Цезаря…» Это только усилило подозрение лиц, думавших, что Август назначил Тиберия своим наследником скорей по необходимости, чем по доброй воле, раз он не удержался от подобного вступления.

Хотя Тиберий тотчас, без колебаний взял в свои руки верховную власть и применил ее на деле, окружив себя стражей из солдат, — в чем именно выражалась сила и наглядное представление о верховной власти, — он тем не менее долго отказывался от нее, разыгрывая из себя бесстыднейшего комедианта. Он то бранил своих друзей за их советы, говоря, что они не знают, какой страшный зверь эта власть, то своими двусмысленными ответами и хитрой нерешительностью сбивал с толку сенат, который умолял его, стоя пред ним на коленях, пока у некоторых сенаторов не лопнуло терпение и пока один из них, среди шума, не крикнул: «Пусть он или царствует, или откажется от власти!» Другой бросил в лицо ему упрек, что прочие долго не исполняют своего обещания, он же долго не обещает того, что исполняет. Наконец, как бы насильно, Тиберий принял верховную власть, — жалуясь, что на него налагают позорные и тяжелые цепи рабства, — но с условием, что рано или поздно может отказаться от нее, на что он надеется. Его подлинные слова: «Я в таких летах, когда вы можете счесть справедливым дать мне покой, во внимание к моей старости»[217].

Причиной его колебания был страх перед опасностями, грозившими ему со всех сторон. Ему, по его словам, нередко приходилось «держать волка за уши»[218]: раб Агриппы, Клемент[219], собрал значительные силы, с целью отомстить за своего господина, Луций Скрибоний Либон, принадлежавший к хорошей фамилии, втайне готовился к восстанию, в Иллирии и Германии, в двух местах, вспыхнул солдатский бунт. Оба войска предъявляли целый ряд необыкновенных требований и, прежде всего, желали, чтобы их жалованье сравняли с жалованьем преторианцев, а войска, стоявшие в Германии, даже отказывались признавать императором человека, выбранного не ими, и употребляли все силы, чтобы склонить командовавшего тогда ими Германика овладеть престолом, хотя он упорно отвечал отказом. Последнее обстоятельство особенно пугало Тиберия, и он просил сенат дать ему управление частью государства, по своему усмотрению, так как, по его словам, управлять всем одному, без товарища или без нескольких помощников, невозможно. Он даже притворился больным, чтобы Германик мог спокойнее дождаться скорой перемены на престоле или, в крайнем случае, участия в правлении.

Прекратив бунт солдат, Тиберий коварно захватил в свои руки и Клемента. Что касается Либона, император, не желая прибегать с первых дней своего управления к суровым мерам, лишь через год привлек его к суду сената, а до этого старался только осторожнее вести себя с ним. Когда, например, Либон вместе со жрецами приносил жертву, Тиберий постарался подложить ему вместо длинного ножа — свинцовый, а когда тот просил у него частной аудиенции, Тиберий согласился, с условием, чтобы при этом присутствовал его сын, Друз, а расхаживая с ним, во время разговора не переставал держать его за правую руку, как бы опираясь на него.

Но, успокоившись, он вел себя сначала чрезвычайно просто, почти как частное лицо. Из целого ряда больших почестей он принял только немногие и не представлявшие ничего особенного. День своего рождения, который совпал с днем Плебейских игр, он едва позволил почтить лишней колесницей в две лошади. Он запретил строить в свою честь храмы, назначать ему фламинов и жрецов, а также ставить ему без его позволения статуи и бюсты. Он позволил это с одним условием — чтобы их ставили не среди статуй богов, а между храмовыми украшениями. Он запретил клясться своими делами и не согласился на переименование сентября месяца на Тиберий, октября — на Ливий. Он не принял титула «император» и прозвища «Отец отечества», как не позволил повесить «гражданскую» корону над входом во дворец. Даже имя Августа, хотя оно перешло к нему по наследству, он употреблял исключительно в письмах царям и владетельным особам.

Консулом он был только три раза, первый раз — несколько дней, второй — три месяца, а третий — исполнял свои обязанности заочно, до пятнадцатого мая.

Он чувствовал такое отвращение к раболепству, что не позволял подходить к своим носилкам ни одному сенатору, все равно, по делам ли службы или по частным. Один бывший консул, умоляя его о прощении, хотел упасть к его ногам; но Тиберий так быстро отскочил от него, что упал на спину. Даже если ему начинали льстить в обыденном разговоре или в речи, он решительно прерывал говорившего и, сделав ему замечание, тотчас просил взять его слова назад. Кто-то назвал его «господином»; но он запретил ему употреблять на будущее время столь оскорбительное для него имя. Другой назвал его обязанности «священными», третий заявил, что пришел в сенат по его «приказу»; но Тиберий заставил обоих их употребить другие выражения, — слово «приказ» заменить словом «приглашение», слово «священные» — словом «трудными».

Одинаково равнодушно и спокойно относился он к брани, дурным слухам и пасквилям насчет себя и близких к нему лиц, не раз повторяя, что в свободном государстве должна быть свобода слова и убеждений. Когда однажды сенат настоятельно требовал привлечения к суду виновных в подобных преступлениях, Тиберий сказал: «У нас нет столько свободного времени, чтобы мы могли давать себе еще больше дела. Стоит только вам открыть в данном случае окно, вам придется делать это постоянно, — под этим предлогом нам будут предъявлять на рассмотрение частные дрязги»… Сохранилось проникнутое гуманностью место из одной его сенатской речи: «Если кто отзовется обо мне неблагоприятно, я постараюсь дать ему отчет в своих поступках и словах, если же он не переменит своего мнения, я, в свою очередь, возненавижу его».

В данном случае его поведение было замечательнее оттого, что лично он отличался необыкновенной вежливостью, вниманием и почтительностью, и в отношении отдельных лиц, и в отношении всех вообще. Не согласясь в сенате с Квинтом Гатерием, он сказал: «Извини, пожалуйста, если я, как сенатор, стану отвечать тебе несколько откровенно». Затем, обращаясь ко всем, прибавил: «Я, господа сенаторы, повторяю теперь, как повторял раньше, что добрый и заботливый государь, которому вы дали такую обширную и неограниченную власть, должен служить сенату, а часто — всем гражданам вообще, в большинстве же случаев каждому в отдельности. Я не раскаиваюсь в своих словах, — в лице вас я нашел и продолжаю находить людей добрых, честных и расположенных ко мне».

В известном отношении он сохранил тень старой свободы, оставив сенату и магистратам их прежний авторитет и власть. Не было ни одного столь ничтожного или столь серьезного дела, общественного или частного, о котором он не советовался бы с сенаторами. Он советовался с ними относительно пошлин и монополии, о постройке или возобновлении общественных зданий, о наборе или увольнении от службы солдат, о распределении легионов и вспомогательных войск, наконец, советовался о том, кому продлить его команду, кому поручить вести войну в исключительных случаях или что и в какой форме отвечать царям на их письма. Он заставлял начальников конницы, если их обвиняли в насилии и грабеже, оправдываться в сенате. В заседания сената он ходил всегда один. Однажды его внесли на носилках — он был болен, — но он приказал свите удалиться.

Было сделано несколько распоряжений несогласных с его мнением; но он даже не жаловался на это. Несмотря на его настаивания, чтобы выбранные на общественную должность не отлучались, а лично отправляли свои обязанности, один назначенный претором был отправлен послом по своим частным делам[220]. Затем он предложил деньги, завещанные населению Требии на постройку нового театра, употребить на проведение дороги, но не мог добиться изменения воли завещателя. Когда при обсуждении одного определения сената мнения случайно разделились, Тиберий примкнул к меньшинству; но за ним не последовал никто.

Остальные дела также решались магистратами и в обыкновенном порядке, причем уважение к консулам было так велико, что к ним явились однажды послы из Африки с жалобой, что император, к которому их послали, задерживает их. Неудивительно, что сам Тиберий, на виду у всех, вставал перед консулами и уступал им дорогу.

Он сделал выговор начальствовавшим над войсками консулярам за то, что они не написали о своих подвигах сенату и отнеслись к нему насчет распределения некоторых военных наград, хотя имели право лично давать всякие награды. Он похвалил претора за то, что тот, при своем вступлении в должность, возобновил старинный обычай и в речи народу вспомнил о своих предках. При похоронах некоторых сановников он провожал их тело до костра.

Одинаково снисходителен был он и к низшим, в случаях менее серьезных. Вызвав родийских магистратов, приславших ему официальное прошение, без подписи, он не сделал им никакого замечания, а только приказал подписаться и затем отпустил их. Грамматик Диоген каждую субботу читал в Родосе лекции. Тиберий пришел к нему, желая послушать его, не в назначенное время; но тот не принял его и приказал передать ему через своего раба, чтобы он явился через неделю. Зато, когда Диоген приехал в Рим и встал у входа во дворец, желая поздравить Тиберия, последний ограничился тем, что посоветовал ему вернуться через семь лет. Он отвечал провинциальным губернаторам, предлагавшим увеличить налоги, что добрый пастух должен стричь овец, а не обдирать.

Постепенно он стал выказывать свою власть, как государь. Правда, его характер долго отличался неуступчивостью, но его мягкость и забота об общественном благе все больше и больше брали верх над другим. Прежде всего он старался уничтожить злоупотребления. С этой целью он отменил несколько определений сената. В то время как магистраты занимались разбором дела в суде, он часто являлся в роли советчика и садился или рядом с ними, или против них, в первом ряду. Если распространялся слух, что они хотят освободить пристрастно кого-либо из подсудимых, Тиберий являлся неожиданно и с места или же с трибунала главного судьи напоминал им о законе, религии и преступлении, которое они судили. Он старался также об улучшении общественной нравственности, если ей грозила опасность вследствие беспечности или дурных привычек.

Он сократил расходы на игры и гладиаторские бои, уменьшил жалованье актерам и установил известное число пар гладиаторов. Он с негодованием говорил, что коринфские вазы страшно поднялись в цене и что три красно-бородки[221] стоят тридцать тысяч сестерциев, и предложил ограничить роскошь в хозяйстве, а сенату ежегодно назначать цену съестным припасам на рынке. Эдилам было приказано отнюдь не продавать печеный хлеб в харчевнях и питейных домах. С целью подать публике пример бережливости, он приказал даже в торжественные обеды у себя подавать кушанья предыдущего дня, зачастую начатые, например половину кабана, уверяя, что она ничем не отличается от другой половины.

Указом он запретил принятые поцелуи при встречах[222] и обмен подарками дольше Нового года. Обыкновенно он одаривал собственноручно, и притом вчетверо, но впоследствии, когда к нему целый месяц являлись с визитами лица, не имевшие возможности поздравить его в праздник, он, в досаде, перестал делать подарки[223].

Он восстановил старинный обычай наказания развратных замужних женщин их родственниками, после семейного совета, если только не являлся обвинитель со стороны государства. Он освободил одного римского всадника от клятвы. Раньше последний поклялся никогда не прогонять от себя жены, но ее уличили в связи с зятем, и он мог прогнать ее. Развратные женщины, с целью избежать наказания по закону и отказаться от прав честных женщин, стали объявлять себя проститутками. В свою очередь, самая развратная молодежь двух первых сословий стала добровольно подвергаться бесчестью, лишь бы иметь возможность обойти распоряжение сената и появляться в театре и цирке. Чтобы никто из них не прибегал к подобной хитрости, Тиберий приказал, в наказание, ссылать их. Одного сенатора он лишил его звания, узнав, что незадолго до июльских календ он переселился за город, чтобы второго июля нанять себе квартиру в столице за более дешевую цену[224]. Другого он лишил квестуры за то, что тот, женившись накануне баллотировки, на другой день прогнал жену[225].

Он запретил отправление обрядов других религий, в том числе египетской и иудейской. У тех, кто держался подобного рода суеверий, он велел отобрать священные одежды и сжечь с остальными предметами культа. Молодых евреев он приказал зачислить в военную службу и распределил их по провинциям с нездоровым климатом. Остальных евреев и последователей одного исповедания с ними он выслал из столицы, пригрозив, в случае неповиновения, отдать их в вечное рабство[226]. Он выгнал было и астрологов, но затем позволил им остаться, когда они стали просить его об этом, обещая не заниматься более своим ремеслом.

Главным образом он заботился об общественной безопасности, о защите от бродяг, разбойников и своеволий бунтовщиков. Он усилил против прежнего численность военных караулов, расставленных по Италии. В Риме были выстроены казармы для преторианских когорт, которые раньше не имели определенной стоянки и были рассеяны по кварталам в городе[227].

Народные волнения Тиберий усмирял, в случае их возникновения, с беспощадной строгостью и тщательно старался предупреждать их. Когда однажды в театре произошло убийство вследствие ссоры, он сослал вождей партии и актеров, по чьей вине произошел спор, и никакие просьбы народа не могли заставить его вернуть сосланных. В Полленции чернь до тех пор не выпускала с форума погребальной процессии начальника первой роты триариев, пока силой не отняла денег у его наследников, для устройства гладиаторских игр. Тогда Тиберий послал туда одну когорту из столицы, другую — из владений царя Коттия, скрыв настоящую цель их марша. Обнажив оружие, они при звуках труб вошли разными воротами в город и, по распоряжению императора, отвели на вечное заключение в тюрьму большинство народа и декурионов.

Право убежища было также уничтожено Тиберием везде, где только оно существовало. Население Кизика, позволившее себе употребить насилие против римских граждан, он торжественно лишил самостоятельности, дарованной кизикцам в войну с Митридатом.

Неприязненные движения он подавлял через своих легатов, но и то после долгого колебания и в крайних случаях, лично же, сделавшись императором, не выступал в поход. Царей, обнаруживавших открытую неприязнь или же внушавших подозрения, он предпочитал смирять угрозами и представлениями, нежели силою. Заманив некоторых из них к себе лаской и обещаниями, он уже не отпускал их. Так было с германцем Марободом, фракийцем Раскиполидом и каппадокийцем Архелаем, которого владения он даже обратил в провинцию.

Первые два года после вступления на престол Тиберий не выезжал из ворот столицы, впоследствии — был только в соседних городах, причем никогда не уезжал дальше Анция. Но и это происходило крайне редко и продолжалось всего несколько дней, хотя император часто объявлял о своем намерении осмотреть провинции и войска и почти ежегодно готовился к отъезду: собирали экипажи, по муниципиям и колониям заготовляли припасы, давались, наконец, обеты за его благополучный отъезд и возвращение! Тогда публика в насмешку прозвала его Каллипедом, который, по известной греческой пословице, постоянно суетился, но не делал ни шагу вперед[228].

Потеряв обоих своих сыновей, из которых Германик скончался в Сирии, а Друз — в Риме, Тиберий удалился в Кампанию. Почти все в душе и на словах были уверены, что он окончательно не вернется и даже вскоре умрет. То и другое оправдалось наполовину: в Рим он больше не вернулся, но, когда через несколько дней ужинал около Таррацины, в вилле, называвшейся «гротом», и сверху неожиданно обрушилась масса огромных камней, придавивших многих из гостей и прислуги, Тиберий, сверх ожидания, остался цел![229]

Объехав Кампанию и освятив Капитолий в Капуе и храм Августа в Ноле — что было предлогом для его поездки — он удалился на Капри. Этот остров особенно нравился ему потому, что высадиться на него было можно только в одном, притом небольшом, месте и что со всех сторон его окружали страшно высокие и чрезвычайно крутые скалы, а море здесь отличалось глубиной. Вскоре, однако, он уехал оттуда вследствие неотступных просьб народа. Виной было несчастие, случившееся в Фиденах, где во время гладиаторских игр погибло под развалинами амфитеатра более двадцати тысяч человек. Тиберий снова переехал на материк и позволил являться к себе всем, тем более что, уезжая из столицы, он строго запретил беспокоить его и всю дорогу не принимал никого.

Вернувшись на остров, он стал так небрежно относиться к государственным делам, что с этих пор ни разу не поднял декурий всадников и не сменял ни военных трибунов, ни префектов, ни наместников провинций. Испания и Сирия по его милости несколько лет оставались без консулярных легатов, Армению заняли парфяне. Он равнодушно смотрел на опустошение Мезии дакийцами и сарматами, Галлии — германцами, к страшному позору и не меньшей опасности для империи.

Мало того, когда в его уединении ничто больше не связывало его, когда он как бы скрылся с глаз государства, все его порочные наклонности, которые он долго и неудачно скрывал, разом выступили, наконец, наружу. Я расскажу о них подробно сначала.

Когда он первый раз служил в военной службе, его еще тогда вместо Тиберия звали, за его пристрастие к вину, Биберием, вместо Клавдия — Калдием, вместо Нерона — Мероном[230]. Вступив на престол, он, занимаясь исправлением нравов общества, ночь и целые два дня объедался и пьянствовал с Помпонием Флакком и Луцием Пизоном! Одному из них он тотчас дал в управление Сирию, другого — сделал столичным префектом, а в жалованных грамотах назвал их своими «лучшими друзьями во всякое время». Он обещал быть на ужине у Сестия Галла — развратного и расточительного старика, которого Август когда-то лишил доброго имени и которого сам Тиберий выругал несколькими днями раньше в сенате, — с условием, чтобы он не менял или не уничтожал ничего из заведенных им порядков и чтобы за обедом прислуживали голые девушки. Одного никому не ведомого кандидата на квестуру он предпочел кандидатам, пользовавшимся широкой известностью, потому только, что тот за пирушкой выпил около двух ведер вина за здоровье императора. Азеллию Сабину он подарил двести тысяч сестерциев за сочиненный им диалог, где в числе действующих лиц спорили между собой белые грибы, винноягодники[231], устрицы и дрозды! Наконец, он учредил новую должность «распорядителя удовольствиями», назначив им римского всадника Тита Цезония Приска.

Удалившись на Капри, он вздумал устроить залу, где занимались тайным развратом. Сюда отовсюду собирали толпы девушек и мальчиков, служивших предметом наслаждений, а также изобретателей неестественных половых сношений, которых император называл «спинтрийцами». Они занимались друг с другом развратом, разом по три человека, в присутствии Тиберия, который этой картиной хотел возбудить и в себе ослабевшие любовные желания. Свои различные спальни он приказал украсить картинами и барельефами, изображавшими самые бесцеремонные сцены и положения, и велел тут же положить сочинения Елефантиды[232], чтобы желавший поразвратничать мог иметь под рукой образец, где были изложены соответствующие правила. Кроме того, в лесах и парках он устроил несколько мест, посвященных Венере. Здесь, в гротах и пещерах в скалах, молодежь обоего пола предавалась разврату в костюмах панов и нимф, вследствие чего Тиберия стали везде называть уже открыто «козлиным», переделывая на свой лад название острова[233].

С трудом можно верить рассказам или слухам о его еще большем и более бесстыдном разврате. О нем передают прямо невероятные вещи: будто он приказывал мальчикам самого нежного возраста, которых он называл «рыбками», плавать рядом с ним во время его купанья, играть с ним, лизать его и слегка щипать. Далее говорят, будто он прикладывал к своему члену или соскам маленьких детей, еще не отнятых от груди. Его натура и возраст, конечно, располагали его к подобного рода наслаждениям более, чем к другим. Одна из картин Парразия представляла Аталанту, с которой Мелеагр имеет сношение через рот. По духовному завещанию, ее отказали Тиберию с условием, что, если ее сюжет заставит его краснеть, ему будет выплачен взамен миллион сестерциев. Он же не только отдал предпочтение картине, но и поместил ее в своей спальне. Говорят, даже во время одного жертвоприношения он так увлекся красотой мальчика, шедшего впереди с ладанницей, что не мог сдержаться. Едва жертвоприношение кончилось, он тотчас отвел красавца в сторону и тут же употребил его, вместе с его братом, флейтистом, но через некоторое время приказал сломать ноги обоим за то, что они укоряли друг друга в разврате.

Как дерзко издевался он даже над женщинами, притом хороших фамилий, лучше всего доказывает смерть некоей Маллонии. Ее привели к Тиберию; но она решительно отказалась удовлетворить его противоестественной страсти. Тогда он отдал ее под суд и даже во время разбирательства не переставал спрашивать ее, не чувствует ли она раскаяния. Наконец, она по окончании суда убежала к себе домой и там покончила с собой кинжалом, громко обозвав Тиберия за его бесстыдство «старым вонючим козлом»… Поэтому в одно из ближайших театральных представлений были приняты с единодушными аплодисментами и получили известность слова одной ателланы, что «старый козел лижет половые части у коз».

Его бережливость в отношении денег доходила до скупости. Своим товарищам по путешествиям и походам он давал лишь стол, но содержания не платил. Только раз он показал себя щедрым, да и то на счет своего отчима. Разделив всех бывших с ним на три разряда, по званию каждого, он принадлежащим к первому разряду дал шестьсот тысяч сестерциев, ко второму — четыреста тысяч, а к третьему — только двести тысяч, так как считал их не своими друзьями, а просто товарищами.

Во время своего царствования он не выстроил никаких великолепных зданий, те же, которые только начал, например храм Августа или работы по восстановлению театра Помпея, он после нескольких лет оставил неоконченными. Он не давал никаких игр и чрезвычайно редко присутствовал на тех лишь, которые давали другие. Он боялся, чтобы к нему не обратились с просьбой, с тех пор в особенности, как должен был отпустить на волю комика Акция. Оказав поддержку нескольким бедным сенаторам, он, не желая помогать большему числу, объявил, что будет помогать остальным в том лишь случае, если они представят сенату ясные доказательства своей бедности. После этого очень многие не решались, из чувства скромности и стыда, обращаться к нему, в том числе внук оратора Квинта Гортенсия, Гортал, который, при своих крайне ограниченных средствах, женился по совету Августа и был отцом четверых детей[234].

Вообще, Тиберий только два раза выказал свою щедрость в отношении народа, первый раз — когда ссудил сто миллионов сестерциев, на три года, без процентов, второй — когда заплатил погоревшим владельцам нескольких «островов»[235] на Делийском холме стоимость их имущества. В первом случае он должен был уступить просьбам народа о помощи, вследствие страшного недостатка в деньгах, — после того как он приказал сенату издать указ, чтобы капиталисты две трети своего состояния поместили в земли, а должники немедленно выплатили две трети своих долгов, чего нельзя было исполнить на деле. Во втором случае он хотел помочь тогдашним тяжелым обстоятельствам, но так высоко ценил свое последнее благодеяние, что приказал называть холм вместо Делийского — холмом Августа.

Выдав солдатам вдвое больше назначенного им Августом по завещанию, он никогда больше ничем не дарил их. Только из преторианцев он приказал наградить каждого по тысяче денариев за то, что они не приняли сторону Сеяна, и дал несколько наград сирийским легионам за то, что одни они не поставили бюста Сеяна между своими знаменами. Даже отставки ветеранам он давал в исключительных случаях, рассчитывая, что они, как старики, скоро умрут, а после смерти их сбережения перейдут к нему. Он не помог даже ни одной провинции, кроме Азии, когда ее города были разрушены землетрясением[236].

Мало-помалу он превратился в настоящего грабителя. Ни для кого не тайна, что запугиваниями и угрозами он довел авгура Гнея Лентула, крупного богача, до того, что тому опротивела жизнь, и он обязался назначить своим наследником одного императора. Из желания сделать любезность бывшему консулу, Квирину, страшному богачу и человеку бездетному, он приказал вынести обвинительный приговор благороднейшей женщине, Лепиде. После девятнадцатилетней супружеской жизни Квирин прогнал ее, обвиняя в том, будто она когда-то хотела отравить его. Затем имущества первых граждан в Галлиях, Испаниях, Сирии и Греции были конфискованы под самыми ничтожными и самыми наглыми предлогами: некоторым поставили в вину то, что часть их состояния заключалась в чистых деньгах. Очень много городов и частных лиц было лишено их старинных привилегий, например, права добывать металлы и собирать в свою пользу пошлины. Тиберий не постеснялся даже гнусным образом ограбить и убить парфянского царя Вонона, когда он, изгнанный своими подданными, отдался под мнимое покровительство римского народа и приехал со своими огромными сокровищами в Антиохию[237].

Из родственников первой жертвой его ненависти был брат его, Друз. Он предъявил письмо, где тот писал ему, Тиберию, о необходимости заставить Августа возвратить свободу государству. То же чувство он распространил затем на остальных. Он так не любил жену свою, Юлию, что во время ссылки — что было самым легким наказанием для нее — не только не хотел оказать ей какой-нибудь любезности или отнестись к ней с участием, но и не позволил ей выходить из дому и быть в обществе других, когда, по распоряжению отца, ей было запрещено выезжать из города. Мало того, он не выдал ей наследства, отказанного отцом, и ежегодного содержания, под предлогом соблюдения законов, так как Август-де не упомянул об этом в своей духовной. Он тяготился своей матерью, Ливией: ему казалось, она хочет делить с ним власть. Он избегал частых свиданий с нею и продолжительных разговоров с глазу на глаз, чтобы другие не думали, что его действиями руководят ее советы, хотя подчас нуждался в них и нередко пользовался ими. Он остался страшно недоволен, когда в сенат внесли предложение присоединить к его титулу «сына Августа» другой — «сына Ливии». Он не позволил ей называться «Матерью отечества» и принять публично какую-либо другую особенную почесть. Мало того, он часто советовал ей не вмешиваться в серьезные дела, — по его словам, не приставшие женщинам, — с тех пор, главным образом, как заметил, что она лично явилась на пожар, около храма Весты, и стала убеждать народ и солдат помогать энергичнее, как она обыкновенно делала при муже.

После этого дошло до разрыва между ними и, как говорят, вот из-за чего. Ливия не раз просила его вписывать в декурии лиц, получивших права гражданства. Тиберий отвечал, что впишет их с условием, если она позволит ему прибавить в списке, что мать вынудила его дать согласие. В сердцах Ливия вынула из божницы несколько старых писем к ней Августа, где шла речь о суровом и тяжелом характере Тиберия, и прочла. На Тиберия так тяжело подействовало то обстоятельство, что письма столь долго сохранялись и заключали столь неблагоприятный отзыв о нем, что, по мнению некоторых писателей, это едва ли не было одной из главных причин его удаления из столицы. По крайней мере, в продолжение целых трех лет после его отъезда он только раз посетил свою живую мать и пробыл у ней лишь один день, да и то несколько часов. Затем он не удостоил своим посещением ее даже больную, когда же она умерла, ждали несколько дней его приезда, но напрасно, вследствие чего тело сильно разложилось. Он не позволил причислить усопшую к богам, ссылаясь на ее волю, объявил недействительным даже ее завещание и вскоре наказал всех ее друзей и родственников, в том числе лиц, которым она, умирая, поручила распоряжаться ее похоронами. Между ними, одного римского всадника заставили, в наказание, качать воду.

Как отец, Тиберий не любил из своих сыновей ни родного ему Друза, ни приемного сына — Германика. Первого он не терпел за порочное поведение, — Друз, при своем легкомыслии, отличался распутством, — поэтому не особенно грустил о его смерти, а чуть не сразу после похорон принялся за свои обычные занятия и запретил надолго закрывать суды[238]. Когда же к нему явилась депутация от города Трои с несколько поздним изъявлением своего соболезнования, он, как бы успев забыть о своем горе, с усмешкой отвечал им, что и он принимает участие в их горе, так как они лишились своего прекраснейшего гражданина, Гектора!..[239] Германику он завидовал до того, что считал бесполезными самые славные его подвиги, а самые блестящие его победы осуждал, как гибельные для империи. Он даже жаловался на него сенату, что Германик без позволения его, Тиберия, уехал в Александрию, где неожиданно открылся страшный голод. Думают, что он и был виновником его смерти, через подставное лицо, сирийского легата Гнея Пизона. Последний вскоре был обвинен в этом преступлении и, по мнению некоторых, показал бы данное ему приказание, если б втайне не были приняты соответствующие меры. Несмотря на это, появилась масса надписей, а по ночам не переставали раздаваться крики: «Отдай Германика!» Впоследствии Тиберий еще больше усилил подозрение против себя, жестоко поступив со вдовой и даже детьми Германика.

Когда его невестка Агриппина стала после смерти мужа несколько резко жаловаться на что-то Тиберию, последний схватил ее за руку и отвечал ей греческим стихом: «Неужели, дочка, ты считаешь себя обиженной, потому что не царствуешь?..» Больше он не удостаивал ее разговора, а когда она за одним обедом не решилась есть фрукты, поданные самим императором, он перестал и приглашать ее к столу, под предлогом, что она подозревает его в намерении отравить ее. Но то и другое было сделано умышленно, — он предложил ей фрукты с целью испытать ее, она же была предупреждена, что ее ждет верная смерть.

Наконец, Тиберий стал клеветать на нее, будто она хотела то искать защиты у статуи Августа[240], то бежать к войску, и сослал ее на Пандатарию. Здесь она стала дурно отзываться о нем, и один центурион выбил ей плетью глаз. Тогда она решилась уморить себя голодом; но Тиберий приказал силой открывать ей рот и всовывать туда пищу. Однако она упорно стояла на своем и таким образом умерла. Но и после этого Тиберий жестоко оскорблял ее память, даже день ее рождения он приказал отнести к числу «несчастливых».

Он хвастался даже, что не задушил и не бросил ее в Гемонии[241], и согласился, чтобы ему за такое «благодеяние» выразили благодарность указом сената и сделали из золота приношение храму Юпитера Капитолийского…

От Германика у Тиберия было три внука — Нерон, Друз и Гай, от Друза — один, Тиберий. После смерти своих детей император поручил старших сыновей Германика, Нерона и Друза, заботам сенаторов и отпраздновал день совершеннолетия обоих подарком народу. Но когда он узнал, что в день Нового года стали торжественно давать обеты и за их благоденствие, поставил на вид сенату, что почет подобного рода следует оказывать исключительно заслуженным и пожилым гражданам. С тех пор он не стал скрывать своих затаенных мыслей и начал обвинять Нерона и Друза во всевозможных преступлениях. Он пускал в ход различные хитрости, чтобы заставить их, возбужденных, дурно отзываться о нем и в своем возбуждении выдавать себя ему головой. Он обвинял их в письмах, наполненных самыми грубыми и даже низкими оскорблениями, и, объявив своими врагами, уморил голодом, Нерона — на острове Понции, Друза — в подвале палатинского дворца. По рассказам, Нерон сам покончил с собою, когда палач, присланный якобы по приказанию сената, показал ему петлю и крюк, Друза же до того мучили голодом, что он пытался есть набивку из подушки. Останки обоих были растерзаны на такие мелкие части, что их едва могли собрать потом.

Кроме своих старых друзей и родных, Тиберий выбрал себе двадцать человек среди первых фамилий государства и составил из них своего рода Государственный совет. Из них осталось в живых только двое или трое, остальных он казнил под тем или другим предлогом, и среди них — Элия Сеяна, падение которого стоило очень многих жертв. Сеян достиг своего высокого положения не столько по милости императора, сколько потому, что последний хотел с помощью его хитрости завлечь в свои сети детей Германика и утвердить престол за своим родным внуком, сыном Друза.

С находившимися при его дворе разными греками, в обществе которых он едва ли не находил всего больше удовольствия, он вел себя нисколько не лучше. Из них некий Ксенон выражался слишком вычурно. Тиберий спросил его, что это за противное наречие? Тот отвечал, что «дорическое», и был сослан на Кинарию: Тиберий увидел в данном случае насмешку над своей прежней изгнаннической жизнью, так как на Родосе говорили на дорическом наречии. За столом император любил предлагать вопросы относительно того, что он читал ежедневно, но, когда узнал, что грамматик Селевк предварительно расспрашивал у его служителей, какими авторами занимался в то или другое время император, и таким образом являлся к столу, приготовившись, он сперва удалил его из своего общества, а затем заставил покончить с собою.

Его жестокая и холодная натура давала знать себя еще в детстве. Гадарец Теодор, преподававший ему риторику, по-видимому, первый разгадал и весьма метко охарактеризовал его, называя его, в минуты раздражения против него, πηλὸν αἵματι πεφυραμένον, т. е. грязью, разведенной кровью. Но ясней выказал он себя после своего вступления на престол или даже в первые годы своего царствования, когда он еще старался приобрести расположение к себе своей мнимой снисходительностью. Один шут, в то время как мимо него несли покойника, громко поручил усопшему передать Августу, что до сих пор еще не выплачены суммы, завещанные им народу. Тиберий приказал притащить к себе шута, отдал причитавшиеся ему деньги, а затем казнил его, чтобы он, по словам Тиберия, мог рассказать его отцу правду. Вскоре один римский всадник, Помпей, стал не соглашаться с ним в сенате. Тогда Тиберий пригрозил ему тюрьмой и обещал сделать его из Помпея помпеянцем. Своей язвительной насмешкой он надругался и над именем всадника, и над судьбой одной из прежних политических партий.

В это время один претор спросил, приказывает ли он созывать суды по обвинению в оскорблении величества. Тиберий отвечал, что законы следует исполнять, и доказал это самым бессердечным образом. Один гражданин отбил голову у статуи Августа, желая приставить к ней другую[242]. Дело разбиралось в сенате, причем ввиду отсутствия улик прибегнули к пытке.

После того как виновный был осужден, доносы о преступлениях подобного рода дошли до того, что, наряду с прочим, считалось уголовным преступлением бить раба и переодеваться возле статуи Августа, входить в отхожее место или публичный дом с монетой или перстнем с его изображением, относиться не с должным уважением к какому-либо его слову или поступку. Наконец, один погиб за то только, что позволил оказать себе, в своей колонии, почести в тот самый день, в какой было когда-то постановление оказать их Августу.

Под видом законной строгости и исправления общественной нравственности, а в действительности скорее для удовлетворения своих природных наклонностей, Тиберий совершил еще целый ряд таких жестоких, бесчеловечных поступков, что некоторые сочинили стихи, где клеймили его преступления в настоящем и предсказывали несчастия в будущем:

Сначала Тиберий думал, что эти стихи пишут люди недовольные его строгими мерами и выражают не столько свои чувства, сколько поливают свою желчь и озлобление, поэтому любил повторять: «Пусть ненавидят, только бы отдавали мне справедливость!» Но впоследствии он доказал на себе, что стихи вполне справедливы и отвечают действительности.

Вскоре после приезда его на Капри неожиданно появился перед ним рыбак, в тот момент, когда он был один, и поднес ему большую краснобородку. Тиберий испугался, что рыбак пробрался с противоположной стороны острова, по скалам и непроходимым местам, и приказал бить его рыбой по лицу. Пока рыбака наказывали, он благодарил судьбу, что не принес еще огромного пойманного им омара. За это Тиберий велел, вдобавок, исцарапать ему лицо омаром. Он приказал казнить одного преторианца за то, что последний украл из сада павлина. Однажды в дороге носилки Тиберия зацепились за терновый куст. Тогда император сшиб с ног центуриона первых когорт, которому было поручено осматривать путь, и едва не избил его до смерти.

Затем он предался всевозможного рода жестокостям, так как в поводах к ним не было недостатка. Сначала он стал преследовать родственников и простых знакомых матери, затем знакомых внуков и невестки и, наконец, Сеяна. После гибели последнего жестокость Тиберия проявилась едва ли не в большей силе. Из этого вполне ясно, что Сеян не столько подстрекал императора, сколько указывал ему, в ответ на его требования, удобные случаи проявлять эту жестокость. Правда, в своих «Записках», где Тиберий рассматривает свою жизнь в общих чертах, не вдаваясь в подробности, он не постеснялся заявить, что наказал Сеяна, узнав о преследовании им детей Германика, сына его, Тиберия, но забывает, что одного из них он убил тогда, когда Сеян уже был в немилости, а другого — уже после казни Сеяна!

Было бы слишком утомительно рассказывать о каждом отдельном случае жестокости Тиберия, — достаточно привести некоторые примеры его кровожадности, чтобы составить о ней общее понятие.

Не проходило ни одного дня без наказания кого-либо: не обращалось внимания даже на дни праздников и жертвоприношений. Некоторых наказывали и в Новый год. Многие подсудимые были осуждены вместе со своими женами и детьми. Родственникам осужденных было запрещено плакать по ним. Обвинителям, а иногда и свидетелям, были назначены большие награды. Верили каждому доносу. Всякое преступление, заключавшееся хотя бы и в нескольких ничего не значащих словах, считалось уголовным. Одному поэту поставили виной то, что он оскорбительно отозвался в своей трагедии об Агамемноне[244], одному же историку поставили в вину то, что он назвал Брута и Кассия «последними римлянами»! Оба автора были немедленно наказаны, а их сочинения уничтожены, хотя их благосклонно встретили за несколько лет пред этим и даже читали в присутствии Августа. Некоторые заключенные в тюрьму были лишены не только утешения заниматься наукой, а даже права разговаривать между собой и с посторонними. Те, кого вызывали в суд, зная, что будут осуждены, и желая избежать пыток и оскорблений, или наносили себе смертельные раны дома, или принимали яд — в заседании сената. Однако ж им перевязывали раны и полуживых, в агонии, тащили на место казни. Всех казненных крючками сбрасывали в Гемонии. Таких сброшенных крючками насчитали в один день двадцать человек: между ними были женщины и дети. Древний обычай считал преступлением казнить задушением девушек, поэтому палач сначала лишал их невинности, а затем уже их вешали. Кто хотел покончить с собой, того силой заставляли жить: Тиберий считал смерть таким легким наказанием, что, услышав, как один из обвиняемых, Карнул, предупредил свою смерть, вскричал: «Карнул ускользнул от меня!» Во время осмотра тюрем один из заключенных стал умолять императора поспешить его наказанием, но тот ответил: «Я еще не помирился с тобою!» Один бывший консул рассказывает в своих «Воспоминаниях» о следующем случае. Раз за большим столом, где был и Тиберий, один карлик, сидевший за столом между шутами, неожиданно громко спросил императора, почему так долго остается в живых Иаконий, виновный в оскорблении величества? Тиберий, правда, тут же выругал карлика за его дерзкий вопрос, но через несколько дней написал сенату, чтобы немедленно было сделано распоряжение о казни Иакония.

Тиберий стал еще более жестоким и лютым — его озлобили результаты дознания о смерти его сына Друза. Сначала он думал, что последний умер от болезни, вследствие своей невоздержанности, но, в конце концов, узнал, что его предательски отравила его жена Ливилла, при участии Сеяна. Начались беспощадные пытки и казни. Целыми днями император думал исключительно о следствии по этому делу, отдавался мыслям только о нем. Таким образом, когда ему объявили о приезде одного его приятеля-родийца, которого Тиберий пригласил в Рим любезным письмом, он немедленно приказал пытать его, думая, что приехал один из виновных. Потом ошибка открылась; но Тиберий все-таки велел убить его, чтобы он не рассказывал о нанесенном ему оскорблении. На Капри до сих пор еще показывают место, где императором производились казни. Отсюда он в своем присутствии приказывал бросать осужденных в море, после долгих и утонченных пыток. Отряд матросов баграми и веслами подхватывал падавшие тела и добивал их окончательно. Он же придумал новый род мучений, напоив с задней мыслью несколько человек допьяна крепким вином, он вдруг приказывал перевязать им члены. Как перевязка, так и задержание мочи заставляли их испытывать страшные боли. Коли б смерть не предупредила его и если б Тразилл не посоветовал ему, по рассказам, отложить на время некоторые казни, обещая ему более долгую жизнь, он, вероятно, убил бы еще больше и не пощадил бы даже остальных внуков, тем более что Гай был у него в немилости, а к Тиберию он относился с презрением, как к незаконнорожденному. В этом нет ничего невероятного, — император любил называть Приама счастливцем, потому что он пережил всех своих близких…

Подобные ужасы не только возбуждали сильнейшую ненависть и отвращение к нему, но и заставляли его трепетать за свою жизнь и даже подвергаться оскорблениям. Это подтверждает целый ряд фактов. Он запретил спрашивать гаруспиков тайно и без свидетелей[245] и даже пытался уничтожить оракулы, находившиеся в окрестностях столицы, но отказался от своего намерения, испуганный чудом с ответами пренестского оракула, — когда его запечатанные ответы были привезены в Рим, Тиберий не мог найти их в ящике до тех пор, пока не отослал его обратно в храм. Двух бывших консулов[246] он не решился отпустить от себя в назначенные им провинции и держал до тех пор, пока через несколько лет не выбрал им преемников. В течение этого времени они продолжали носить свое звание, и он постоянно давал им очень много поручений, которые они должны были исполнять через своих легатов и помощников.

Свою невестку и внуков, после их осуждения, он приказывал переносить с места на место исключительно в крытых носилках и в цепях. Солдат при этом не должен был позволять встречным и прохожим оглядываться или останавливаться.

Хотя Сеян замышлял переворот и хотя уже справляли торжественно день его рождения, а его вызолоченные статуи стояли в разных местах, как предмет культа, Тиберий, правда, с трудом и скорее хитростью и коварством, нежели авторитетом императорской власти, в конце концов добился-таки его падения. Чтобы удалить его от себя, под видом почетного назначения, он сперва взял его себе в товарищи, в свое пятое консульство, которое он, после долгого промежутка, принял заочно, затем постарался обмануть его надеждой на родство с ним, Тиберием, и на назначение его трибуном… и неожиданно написал против него позорнейшее обвинительное письмо! В нем он, наряду с другим, умолял сенаторов послать которого-нибудь из консулов проводить в сенат, под конвоем солдат, его, забытого старика!.. Но и это не могло успокоить его. Боясь беспорядков, Тиберий приказал, в крайнем случае, освободить своего внука Друза, все еще содержавшегося в тюрьме, в Риме, и поручить ему главное начальство. Думая бежать к тем или другим легионам, он приказал даже держать наготове суда, сам же с высочайшей скалы острова дожидался сигналов, которые велел время от времени подавать издали, чтобы не ждать посланцев[247]. Но и подавив заговор Сеяна, он не стал ничуть спокойнее и доверчивее и девять месяцев затем не выходил из своей «Юпитеровой» виллы[248].

Его боязливую душу заставляли мучиться, кроме того, сыпавшиеся на него со всех сторон всевозможные оскорбления. Каждый из осужденных бросал ему различного рода ругательства в лицо или же через подметные письма, которые клались в орхестре. Впрочем, последние производили на императора крайне противоположные впечатления, — он то хотел, из чувства стыда, чтобы они оставались совершенно неизвестными, то, желая показать свое презрение к ним, сообщал о них во всеобщее сведение. Даже царь парфянский Артабан не преминул задеть его в письме, укоряя в убийствах родных и чужих, трусости и расточительности и советуя скорей удовлетворить вполне справедливой и неумолимой ненависти к нему подданных добровольною смертью. В конце концов Тиберий почувствовал недовольство даже самим собою и раскрыл, в общем, свое душевное настроение в первых строках своего письма сенату: «Господа сенаторы, пусть боги и богини накажут меня еще большими страданиями в сравнении с теми, которые испытываю ежедневно, если я знаю, что писать вам, в какой форме и вообще что я не должен писать в своем настоящем положении?..»[249]

По мнению некоторых, он знал все, вследствие своей способности предвидеть будущее, и давно сознавал, какая ненависть и позор ждут его впоследствии, поэтому, вступив на престол, отказался от титула «Отца отечества» и упорно не соглашался позволять клясться его распоряжениями. Он боялся, что ему будет еще позорнее, если позже он окажется недостойным таких почестей. Это ясно из его речи, где он говорил о том и другом. Вот его слова: пока он будет в здравом уме, говорил он, он останется всегда тем же, никогда не переменит своего характера, тем не менее сенату следует, для примера другим, вести себя осторожнее и не связывать себя клятвой в отношении поступков человека, который может измениться вследствие того или другого случая… Затем: «Если вы когда-нибудь ошибетесь в моем характере и в моей преданности вам, — желал бы умереть раньше, чем вы перемените свое мнение обо мне, — титул „Отца отечества“ не прибавит мне ничего в отношении почестей, вам же он будет служить упреком, что этот титул вы дали мне или легкомысленно, или же переменили свое мнение обо мне вследствие своего непостоянства».

Он был полного и крепкого телосложения и ростом выше среднего. Плечи и грудь его были широкие; остальные части тела, кончая ногами, отличались замечательной пропорциональностью. Он ловчее и сильнее действовал левой рукой, причем ее суставы были так крепки, что он протыкал пальцем свежее цельное яблоко, а щелчком мог поранить голову ребенка и даже взрослого. Он был блондин. Волосы на затылке были у него довольно длинные, так что даже закрывали шею. Это было в нем, по-видимому, фамильной чертой. Его лицо отличалось красотой, хотя на нем неожиданно появлялись прыщи в большом количестве, глаза же необыкновенной величиной. Что всего удивительнее, они могли видеть даже ночью, в темноте, но не долго, когда он просыпался: потом его зрение слабело. Он ходил, наклонив голову в сторону и не качая ею, почти всегда с угрюмым лицом и большей частью молча. Он почти никогда или только в исключительных случаях разговаривал с окружающими, чрезвычайно медленно, слегка жестикулируя пальцами. Все это производило неприятное впечатление и отзывалось страшной надменностью, что замечал в нем и Август, который неоднократно старался извинить эти недостатки в глазах сената и народа, ссылаясь на то, что эти недостатки врожденные, а не благоприобретенные.

Он пользовался замечательным здоровьем[250], по крайней мере, почти ни разу не болел в продолжение всего своего царствования, хотя с тридцатого года своей жизни заботился о своем здоровье сам, обходясь без помощи или советов врачей.

В отношении культа и религиозных обрядов он был довольно небрежен, — он верил в астрологию и был глубоко убежден, что все предопределено судьбой. И все-таки он страшно боялся грозы! Когда на небе появлялись тучи, он непременно надевал на голову лавровый венок, — лавровые листья, говорят, отличаются свойством предохранять от молнии.

Он очень любил литературу греческую и римскую. Из римских прозаиков ему служил образцом Мессала Корвин. Этого старика он усердно слушал в молодости. Но Тиберий сильно затемнял свой слог вычурностью и изысканностью выражения, вследствие чего экспромтом говорил удачнее, чем подготовившись.

Ему принадлежит и лирическое стихотворение, под названием: «Печальная песнь на смерть Луция Цезаря». Он писал и греческие стихи, подражая Евфориону, Риану и Партению, его любимым поэтам[251]. Полное собрание их сочинений вместе с их бюстами он приказал иметь в публичных библиотеках, где их произведения находились среди лучших старинных писателей, благодаря этому, очень многие ученые один перед другим писали ряд комментарий на них, посвящая их Тиберию.

Но главным образом император любил заниматься мифологией, доходя в этом случае до нелепого и смешного. Например, он предлагал грамматикам — которых общество предпочитал другим — вопросы приблизительно такого сорта: Кто была мать Гекубы? Как звали девушки Ахилла? Что обыкновенно пели сирены?.. Когда Тиберий в первый раз после смерти Августа вошел в сенат, он, как бы желая исполнить долг сыновней любви и требования религии, принес жертву, правда, из ладана и вина, но без игры на флейте, по примеру Миноя, который когда-то поступил так после смерти сына.

Хотя Тиберий превосходно знал греческий язык и свободно объяснялся на нем, он все-таки редко говорил по-гречески, а в особенности старался избегать употребления этого языка в сенате. Он придерживался этого правила так строго, что, желая употребить слово «монополия», предварительно просил извинить его за употребление им, по необходимости, иностранного слова. Затем, когда ему читали один сенатский указ, он предложил заменить встретившееся в нем слово ἔμβλημα другим, подыскав вместо иностранного соответствующее латинское, в случае же, если б подходящего слова не оказалось, высказать суть несколькими словами или же перифразом. Даже одному солдату, с которого хотели снимать свидетельские показания на греческом языке, он приказал отвечать исключительно по-латыни.

Но все время своего удаления он только дважды хотел вернуться в Рим. В первый раз он доехал на триреме до садов, находившихся недалеко от места морских сражений, причем по берегам Тибра были расставлены караулы, с приказанием возвращать обратно выходивших навстречу, во второй раз он поехал по Аппиевой дороге и был в семи милях от столицы, но только взглянул издали на городские стены и вернулся.

Почему он возвратился в первый раз, неизвестно, но во второй — его испугало чудо. В числе предметов его забавы была большая змея. Однажды он, по обыкновению, хотел покормить ее из своих рук, но увидел, что ее съели муравьи. В этом он нашел совет беречься черни. Тогда он немедленно вернулся в Кампанию, но в Астуре захворал. Когда ему стало немного лучше, он доехал до Цирцей. Отнюдь не желая выдавать свою слабость, он не только принимал участие в лагерных играх, но и пускал из своей ложи копья в кабана, выпущенного на арену. Вдруг у него началось колотье в боку, затем появился обильный пот, и он опасно захворал. Тем не менее он несколько времени крепился, хотя, доехав до Мизена, не изменял своих обыкновенных привычек и не отказывал себе ни в званых обедах, ни в других удовольствиях, частью вследствие своей невоздержанности, частью из притворства.

Так, когда врач Харикл, уезжая в отпуск и выходя из-за стола, взял Тиберия за руку, желая поцеловать ее, последний, думая, что тот хочет пощупать его пульс, пригласил его остаться и снова сесть за стол, а сам пробыл за обедом до конца[252]. Даже и тогда он не изменил своей привычке, стоя посредине столовой, рядом с ликтором, прощаться с каждым из гостей поодиночке, называя его по имени.

Между тем он прочел в протоколах сената, что несколько виновных отпущены даже невыслушанными. О них он писал коротко, что доносчик только назвал их поименно. Видя в этом неуважение к себе, он в раздражении решил во что бы то ни стало вернуться на Капри, желая прибегнуть к энергичным мерам только из безопасного убежища. Но неблагоприятная погода и усилившаяся болезнь задержали его, и вскоре он умер, на семьдесят восьмом году от роду и на двадцать третьем году царствования, в вилле Лукулла, 16 марта, в консульство Гнея Ацеррония Прокула и Гая Понтия Нигрина.

Одни думают, что его отравил медленно действующим, постепенно убивающим ядом — Гай, другие говорят, что он умер оттого, что ему отказали в его просьбе поесть после прекратившегося неожиданного приступа лихорадки, третьи рассказывают, что его задушили подушкой, когда он, придя в себя после беспамятства, потребовал снятый с него перстень. Сенека[253] пишет, что, чувствуя свой конец, он снял с руки перстень, как бы желая передать его другому, и некоторое время держал в руке, затем снова надел его на палец и, сжав левую руку, долго лежал без движения. После этого он вдруг позвал служителей, однако никто не отвечал ему. Тогда он встал; но силы изменили ему, и он мертвым грохнулся около кровати.

Когда он в последний раз праздновал день своего рождения, ему явился во сне Аполлон Теменский, колоссальную статую которого, замечательное художественное произведение[254], император привез из Сиракуз и хотел поставить в библиотеке нового храма, и сказал, что Тиберию, наверное, не придется освятить храма его, Аполлона. За несколько дней до его смерти на Капри упал вследствие землетрясения маяк. В Мизене успевшие потухнуть и давно остыть пепел и уголья неожиданно вспыхнули ранним вечером и продолжали гореть всю ночь, когда их внесли в столовую, чтобы нагреть ее.

Смерть Тиберия была встречена народом с восторгом. При первом известии о ней началась беготня. Одни кричали: «Тиберия в Тибр!» Другие просили богиню Матери-Земли и богов Смерти, чтобы они мертвого Тиберия поместили только среди грешников. Третьи грозили стащить его труп крюком в Гемонии. Они приходили в ярость при воспоминании о его прежней жестокости и недавних примерах кровожадности. Дело вот в чем. Сенат издал указ[255], чтобы казни всегда происходили на десятый день. Случайно день казни некоторых лиц совпал с днем получения известия о смерти Тиберия. Так как за отсутствием Гая не к кому было обратиться с просьбой о помиловании, сторожа, не желая нарушать законов, задушили несчастных, несмотря на их мольбы, и бросили их трупы в Гемонии[256]. Итак, ненависть росла, как будто жестокость тирана пережила его. Когда погребальное шествие выступило из Мизена, многие требовали, чтобы тело отправили лучше в Ателлу и здесь сожгли, но наполовину, в амфитеатре[257]. Солдаты, однако ж, привезли его в Рим и торжественно сожгли и похоронили.

Земли и богов Смерти, чтобы они мертвого Тиберия поместили только среди грешников. Третьи грозили стащить его труп крюком в Гемонии. Они приходили в ярость при воспоминании о его прежней жестокости и недавних примерах кровожадности. Дело вот в чем. Сенат издал указ^[255], чтобы казни всегда происходили на десятый день. Случайно день казни некоторых лиц совпал с днем получения известия о смерти Тиберия. Так как за отсутствием Гая не к кому было обратиться с просьбой о помиловании, сторожа, не желая нарушать законов, задушили несчастных, несмотря на их мольбы, и бросили их трупы в Гемонии^[256]. Итак, ненависть росла, как будто жестокость тирана пережила его. Когда погребальное шествие выступило из Мизена, многие требовали, чтобы тело отправили лучше в Ателлу и здесь сожгли, но наполовину, в амфитеатре^[257]. Солдаты, однако ж, привезли его в Рим и торжественно сожгли и похоронили.

За два года до смерти Тиберий составил духовную, в двух экземплярах; один писан его рукой, другой рукой вольноотпущенника, но оба совершенно одинаковы. Свидетелями были лица самого незнатного происхождения. По завещанию, император назначил наследниками, в равных частях, своих внуков: Гая — от Германика и Тиберия — от Друза, причем один наследовал другому. Он отказал наследство очень многим, и в том числе весталкам, затем всем солдатам, каждому в отдельности римскому гражданину, наконец, особенно — смотрителям кварталов.

Германик, отец Гая Цезаря, был сыном Друза и Антонии Младшей и усыновлен своим дядей Тиберием. Пятью годами ранее назначенного срока он был сделан квестором, и сразу затем консулом. После этого его отправили с войсками в Германию.

При известии о смерти Августа все легионы крайне упорно отказывались признавать Тиберия императором и предлагали корону Германику; однако он успокоил солдат — трудно сказать, честным ли отношением к своим родственным обязанностям, или своею твердостью — и вскоре отпраздновал триумф, разбив неприятеля. Его вторично выбрали в консулы, но, прежде вступления в должность, поручили ему восстановить мир на Востоке. Разбив армянского царя, он объявил Каппадокию римской провинцией и умер, после продолжительной болезни, в Антиохии, на тридцать четвертом году жизни — как подозревают, отравленным. Кроме синих пятен, покрывших все его тело, и пены, выступившей изо рта, его сердце, после сожжения трупа на костре, нашли целым, между костями. Этот случай находит объяснение в предположении, будто все, чего коснулся яд, становится недоступным действию огня[258]. Смерть Германика приписывали подлостям Тиберия и помощником последнего в этом деле считали Гнея Пизона, тогдашнего наместника Сирии. Он не скрывал, что ему придется иметь своим врагом или отца, или сына, и как будто это было необходимо — оскорблял даже больного Германика грубой бранью и обращался с ним сверх меры резко, вследствие чего, по возвращении в Рим, народ чуть не разорвал его в куски, а сенат вынес ему смертный приговор.

Достаточно известно, что Германик был одарен физически и душевно так щедро, как никто другой: он отличался красотой и силой, умел прекрасно говорить по-гречески и по-латыни, так же как знал литературу обоих языков, был необыкновенно любезен и владел удивительной, не знавшей неудач способностью привлекать расположение других и приобретать их любовь. Только худощавые ноги мало отвечали красоте остального его тела, но и они постепенно пополнели, благодаря его постоянной езде верхом после приема пищи. Он часто с успехом сражался с неприятелем врукопашную и выступал в качестве оратора в суде и после получения им триумфа. Кроме других сочинений, от него остались и комедии на греческом. Как дома, так и в чужих краях он отличался простотой и посещал свободные и союзные города без ликторов. Если Германик где-либо находил могилы знаменитых людей, он приносил им заупокойные жертвы. Он собственноручно стал собирать и первый сносить в одно место разбросанные по разным местам останки когда-то убитых при поражении Вара, желая похоронить их в одной могиле. Даже к своим врагам, кто бы они ни были и за что бы ни ненавидели его, он относился с замечательной кротостью и незлобием. Так, даже на Пизона, объявлявшего недействительными его распоряжения и притеснявшего его клиентов, он разгневался тогда только, когда узнал, что тот хочет отравить его и действует против него колдовством. Но и тут он ограничился тем, что, по старинному обычаю, прекратил с ним дружбу и завещал своим близким отомстить за него, Германика, если с ним случится несчастье.

За свои нравственные достоинства он был богато награжден. Его так уважали и любили близкие к нему люди, что Август — не говоря уже о других родственниках — долго раздумывал, не назначить ли его своим наследником, пока не приказал усыновить его Тиберию. Народ любил его так горячо, что, по словам многих писателей, каждый раз, как он приезжал куда-либо или уезжал откуда-либо, жизнь его иногда подвергалась опасности вследствие многочисленности встречавших или провожавших его. Когда же он, подавив восстание, возвращался из Германии, все преторианские когорты вышли встречать его, хотя было приказано выступить только двум, а римский народ обоего пола, всех возрастов и сословий вышел встречать его за двадцать миль до города.

Но гораздо сильнее и ясней можно было убедиться в мнении о нем, когда он умирал и после его смерти. В день его кончины в храмы бросали каменьями, жертвенники богов — опрокидывали. Некоторые кидали на улицу своих домашних богов[259], лар, отцы отказывались от своих рожденных в этот день детей. Даже иностранные народы, воевавшие между собою или с нами, как бы в знак общего траура, по общем всем родственнике, согласились заключить перемирие. Некоторые царьки обрили себе бороду, а своим женам приказали остричь волосы, в знак глубокого траура. Сам «царь царей» прекратил охоту и обеды в кругу первых лиц своего государства, что у парфян соответствует нашей приостановке судов.

В Риме народ, пораженный первым известием о его болезни, в глубоком горе ждал дальнейших вестей. Наконец, уже под вечер, неизвестно кто неожиданно распустил слух, что Германику лучше. Тогда весь народ с факелами и жертвенными животными побежал на Капитолий. Чуть не выломали двери храма, чтобы не заставлять ждать желающих принести обеты. Тиберий проснулся от раздававшихся со всех сторон радостных восклицаний: «Да здравствует Рим! Да здравствует отечество! Да здравствует Германик!..» Но когда, наконец, его смерть перестала быть тайной, народное горе нельзя было удержать никакими утешениями, никакими эдиктами. Оно продолжалось и во все время декабрьских праздников[260]. Позднейшие ужасы увеличили славу усопшего и сожаления о нем. Все не без основания думали, что жестокости, которыми вскоре ознаменовал себя Тиберий, сдерживало единственно уважение к Германику и страх перед ним.

От брака с Агриппиной, дочерью Марка Агриппы и Юлии, у Германика было девять детей. Двое из них умерли еще в младенчестве, а третий, чрезвычайно милый ребенок, — уже в отрочестве. Ливия посвятила его статую, изображавшую его в виде Купидона, храму Венеры Капитолийской, Август же поставил копию с нее в своей спальне и, при входе туда, каждый раз целовал ее. Остальные дети пережили отца: три дочери — Агриппина, Друзилла и Ливия, погодки, и столько же сыновей — Нерон, Друз и Гай Цезарь. Нерона и Друза сенат, после обвинения их Тиберием, объявил врагами отечества.

Гай Цезарь родился 31 августа, в консульство своего отца и Гая Фонтея Капитона. Место его рождения неизвестно, вследствие разногласия о нем источников. Гней Лентул Гетулик пишет, что он родился в Тибуре, Плиний Секунд — в земле треверов, в местечке Амбитарвии, к северу от Конфлуент. В доказательство он приводит тот факт, что там показывают жертвенник с надписью: «За разрешение Агриппины от бремени». Но из стишков, ходивших в народе вскоре после вступления Гая на престол, видно, что он родился в легионах, стоявших на зимних квартирах:

Я, в свою очередь, нашел в «Ежедневных Известиях», что он родился в Анции. Плиний опровергает Гетулика. По его словам, последний лжет, из желания подслужиться. Для прославления молодого и честолюбивого государя он хочет позаимствовать кое-что из города, посвященного Геркулесу. В роли лжеца он мог выступить с тем большей смелостью, что почти за год до этого у Германика родился в Тибуре сын, называвшийся так же Гаем Цезарем. О милом этом мальчике и его преждевременной смерти мы говорили выше.

Несостоятельность мнения Плиния доказывает хронология. Историки Августа согласны в том, что Германика послали в Галлию по окончании его консульства, когда у него уже родился Гай. Мнение Плиния ничуть не подтверждается и надписью на жертвеннике, так как Агриппина родила в области треверов двух дочерей. Кроме того, всякое деторождение, без различия пола, называется puerperium, — в старину и девочек называли puerae, как мальчиков — puelli. Существует, кроме того, письмо Августа, адресованное им его внучке Агриппине, за несколько месяцев до его смерти. Здесь о нашем Гае — в то время он был единственным живым мальчиком, носившим это имя, — говорится следующее: «Вчера я порешил с Таларием и Азиллием отправить мальчика Гая, если только на это будет Божья воля, 18 мая. Кроме того, я посылаю вместе с ним одного из своих рабов, в качестве врача. Я писал Германику, что если он хочет, то может удержать его у себя. Будь здорова, дорогая Агриппина, и старайся здоровой же доехать до своего Германика».

Мне кажется, отсюда вполне ясно следует, что Гай не мог родиться там, куда его почти двухлетним привезли из Рима. Это обстоятельство заставляет подозревать и достоверность вышеупомянутых стихов, тем более что их автор неизвестен. Таким образом, нам остается только полагаться на авторитет официальных данных, особенно потому, что Антий Гай всегда предпочитал всем другим городам и резиденциям, любил его, как свою родину, и, скучая в Риме, хотел сделать Антий пребыванием двора и своей столицей.

Калигулой прозвали его в насмешку солдаты, так как он во время своей жизни в лагере одевался как простой солдат[261]. Как горячо любили и уважали его солдаты, привыкшие к нему, вследствие его воспитания в лагере, доказывает, между прочим, следующий факт. Всем известно, что несомненно один он своим появлением усмирил солдат, волновавшихся после смерти Августа и разъяренных до бешенства. Они успокоились тогда только, когда узнали, что Гая хотят отправить в соседний город, желая спасти от опасностей бунта. Тогда, наконец, ими овладело чувство раскаяния, и, ухватившись за телегу, они стали удерживать ее, умоляя не навлекать на них подобного позора[262].

Гай был с отцом и в сирийском походе. По возвращении оттуда он жил сначала с матерью, а после ее ссылки — у своей прабабки Ливии Августы. Когда она умерла, он сказал над ней похвальную речь перед кафедрой, хотя в то время еще не был совершеннолетним. Затем он перешел к своей бабушке Антонии и на двадцатом году жизни был вызван Тиберием на Капри. В один и тот же день ему надели здесь тогу и выбрили бороду; но это не сопровождалось никакими торжествами, как то было при вступлении в совершеннолетие его братьев. Здесь были пущены в ход всевозможные хитрости со стороны лиц, старавшихся выпытать его и заставить заявить свое неудовольствие; но он не поддался. Он как бы забыл о несчастиях своих родных: можно было думать, что ни с кем из них не было ничего дурного. Мало того, он с невероятным притворством переносил свои личные страдания и выказывал такое послушание деду и его окружавшим, что впоследствии о нем вполне справедливо говорили, что не было лучшего раба и худшего государя, чем он[263].

И все-таки уже тогда он не мог обуздать своей природной кровожадности и бесстыдства. Так, он чрезвычайно любил присутствовать при пытках и казнях преступников, ходил ночью, в парике и длинном платье, по притонам и публичным домам и принимал живое участие в сценических представлениях, в танцах и пении. Тиберий, конечно, охотно позволял ему это, с целью попытать, нельзя ли этим путем смягчить его душу, чуждую сострадания: в высшей степени проницательный старик оказался настолько дальновидным, что не раз повторял, что Гай живет на гибель свою и всех и что он воспитывает для римского народа ехидну, а для мира — второго Фаэтона!..

Вскоре Калигула женился на дочери аристократа Марка Силана, Юнии Клавдилле. Затем его назначили авгуром, на место его брата Друза, но, прежде чем посвятить в авгуры, сделали верховным жрецом, «во внимание к его горячим родственным чувствам и дарованиям».

В это время императорская фамилия лишилась всякой другой опоры; Сеян тогда уже находился в немилости, а затем был убит, и Гай мало-помалу мог надеяться вступить на престол. Чтобы сделать эту надежду более вероятной, он после смерти Юнии, скончавшейся от родов, уговорил вступить с ним в связь Еннию Невию, жену Макрона, тогдашнего начальника преторианских когорт. Он обещал жениться на ней, если ему удастся овладеть престолом. В этом он присягнул ей и дал письменное обязательство. Через нее он уговорил Макрона отравить Тиберия, как рассказывают некоторые. Тиберий еще дышал; но Калигула приказал снять с него перстень. Однако ж Тиберий, казалось, не хотел отдавать его, и Калигула велел задушить его подушкой, причем сам схватил его за горло. Один отпущенник, при виде преступления, вскрикнул от ужаса — и был немедленно распят на кресте. Справедливость этого рассказа тем вероятнее, что, по словам некоторых писателей, Калигула признавался впоследствии если и не в совершенном им убийстве, то, по крайней мере, в более раннем покушении на него. Говоря о своей родственной любви, он всегда хвастался тем, что, желая отомстить за убийство матери и братьев, он вошел с кинжалом в спальню Тиберия, когда последний спал, но, под влиянием чувства сострадания, бросил кинжал и вышел. Хотя Тиберий, по его словам, и видел, что произошло, но не рискнул произвести следствия или наказать виновного.

Таким образом, вступив на престол, Калигула исполнил заветные мечты римского народа, а быть может, и всего света. Он был желаннейшим государем и для большинства провинций и солдат, которые чуть не все знали его ребенком, и для всего населения столицы. Оно помнило о его отце Германике и о несчастиях его почти уничтоженного рода. Правда, Калигула вышел из Мизена в траурном платье, провожая тело Тиберия, тем не менее шел среди воздвигнутых в его честь алтарей, среди жертвенных животных и факелов, в бесчисленной и радостной толпе, вышедшей ему навстречу! Она давала ему ласкательные прозвища и, между прочим, называла его своим «солнышком»[264], «птенчиком», «дитяткой», «кормильцем»…

Вступив в столицу, он тотчас, с согласия сената и ворвавшейся в курию толпы, получил неограниченную власть над государством. Воля Тиберия, который в своем завещании назначил сонаследником Калигулы другого своего внука, еще несовершеннолетнего[265], была нарушена. Общая радость была так велика, что в течение следующих трех месяцев, да и то неполных, было, говорят, принесено в жертву более ста шестидесяти тысяч животных.

Когда затем через несколько дней император уехал на находившиеся вблизи кампанские острова, стали давать обеты за его счастливое возвращение. Не было упущено ни малейшего случая, для доказательства беспокойства и забот о его благополучном возвращении. Когда же он заболел, весь народ провел ночь вблизи дворца. Некоторые даже заявляли о своем желании биться оружием за выздоровление больного; другие, в случае его выздоровления, давали обет положить за него свои головы!

Горячая любовь подданных соединялась со замечательным расположением к нему иностранцев. Парфянский царь Артабан, постоянно выказывавший ненависть и презрение к Тиберию, по доброй воле просил дружбы Калигулы. Он имел свидание с консулярным легатом и, перейдя Евфрат, поклонился римским орлам и знаменам, как и изображениям императоров[266].

В свою очередь, Калигула всячески старался, чтобы народ еще более полюбил его. Сказав в народном собрании похвальную речь Тиберию и горько плача при этом, он торжественно похоронил его и затем немедленно поспешил на Пандатерию и Понтии, чтобы перенести прах матери и брата. Погода была бурная; но это делало еще больше чести его родственным чувствам. Благоговейно подошел он к могилам и своими руками положил кости в урну. С не меньшим великолепием их перевезли в Остию на биреме, украшенной на корме флагом, а оттуда, по Тибру, в Рим. Знатнейшие члены сословия всадников внесли их, в полдень, при громадном стечении народа, на двух носилках, в мавзолей. Калигула приказал ежегодно приносить в честь их торжественную заупокойную жертву и, кроме того, устроил в память матери игры в цирке, где, в процессии, везли погребальную колесницу с ее бюстом. В память отца он велел переименовать сентябрь месяц в германик. После этого он, на основании одного сенатского указа, перенес все почести, оказывавшиеся когда-то Ливии Августе, на свою бабку Антонию. Своего дядю Клавдия, все еще только римского всадника, он сделал своим товарищем по консульству, а своего брата Тиберия усыновил в день его совершеннолетия и назначил наследником престола. Относительно сестер Калигула приказать прибавить во всех формулах присяг следующие слова: «Ни себя, ни своих детей я не буду любить больше, чем Гая и его сестер», в докладах же консулов: «Да будут благословенны и счастливы Гай Цезарь и его сестры!»

Равным образом для приобретения любви народа он помиловал осужденных и ссыльных. Все преступления прежних лет, остававшиеся ненаказанными, были прощены. Все бумаги, относившиеся к процессу его матери и братьев, император велел принести на форум и, предварительно громко поклявшись богами, что не читал их и не имел в руках, сжег их, чтобы ни один доносчик или свидетель не боялся на будущее время ничего. Он не принял донесения об умысле на его жизнь, ручаясь, что не сделал ничего способного возбудить ненависть против него, причем прибавил, что для доносчиков он глух. Спинтрийцев, предававшихся противоестественным половым наслаждениям, он приказал выгнать из столицы. Его с трудом упросили не топить их в море. Он позволил отыскивать сочинения Тита Лабиена[267], Корда Кремуция и Кассия Севера, уничтоженные по указу сената, иметь их и читать, так как, по его словам, для него было чрезвычайно важно, чтобы потомки знали римскую историю. Отчеты о средствах и силах империи, которые часто обнародовал Август, но прекратил публикованием Тиберий, Калигула приказал сообщать во всеобщее сведение. Магистратам дано было право суда без апелляции императору. Он произвел строгий и подробный, но вместе с тем снисходительный смотр римским всадникам. У виновных в каком-нибудь некрасивом или нечестном поступке он публично отнимал лошадей; что касается виновных в меньших преступлениях, он только вычеркивал их имена при чтении списков. С целью облегчить труд судей он к четырем прежним их декуриям велел прибавить пятую. Путем восстановления древних комиций он пытался вернуть народу право подачи голосов. Хотя завещание Тиберия было признано недействительным, тем не менее все отказанное им было выплачено честно и без приценок, между прочим, по духовной Юлия Августы, которую Тиберий скрыл. Полупроцентный налог с вещей, продаваемых на аукционах, был уничтожен во всей Италии; многим погорельцам возместили их убытки. Тем, кому Калигула возвратил престол, он подарил и все пошлины и доходы, полученные в промежуток времени. Например, царь Коммагены Антиох получил отобранные у него сто миллионов сестерциев.

Чтобы еще яснее показать, что император награждает все хорошие примеры, он подарил одной отпущенной восемьдесят тысяч сестерциев, так как она под жесточайшей пыткой отказалась дать показания против своего патрона, обвиняемого в преступлении. На это ему, между прочими почестями, было определено сделать золотой щит с его медальоном. Ежегодно, в известный день, коллегия жрецов должна была вносить его на Капитолий, в сопровождении сенаторов и мальчиков и девочек хороших фамилий. Последние были обязаны прославлять нравственные достоинства Калигулы в гимне, написанном на этот случай. Затем было решено день вступления его на престол назвать Парилиями[268], как бы для доказательства, что в этот день Рим основан вторично.

Консулом он был четыре раза, в первый раз с 1 июля, в продолжение двух месяцев, второй — с 1 января, в продолжение тридцати дней, третий до 13 января и четвертый до 7 января. Из всех консульств два последние следовали одно за другим. В отправление обязанностей своего третьего консульства император вступил в Лугдуне, один, не из чувства гордости и презрения, как думают некоторые, а потому, что, уехав, не мог знать, что его товарищ умер 1 января. Он два раза делал народу денежные подарки, в триста сестерциев каждому, и столько же раз угощал богатейшим обедом сенаторов и всадников с их женами и детьми. Во время второго обеда он подарил еще каждому мужчине нарядное платье, а женщинам и детям пурпуровые и розовые повязки. Желая установить навсегда публичные увеселения, он прибавил к Сатурналиям лишний день и назвал его «днем молодежи».

Гладиаторские игры он давал несколько раз, частью в амфитеатре Тавра, частью за «барьером». На них выступали толпы отборнейших африканских и кампанских кулачных бойцов. На играх Калигула не всегда председательствовал лично, но иногда уступал должность председателя магистратам или друзьям. Театральные представления он давал часто, причем они отличались разнообразием и происходили в различных местах, иногда даже ночью. В таких случаях весь город был освещен факелами. Император бросал в народ и разного рода подарки, кроме того, давал каждому корзинки со снедью. Заметив за одним обедом, что сидящий против него римский всадник ест с большим аппетитом в сравнении с другими и находится в очень веселом настроении, он послал ему свою порцию, а одному сенатору в награду за то же самое отправил указ, где пожаловал его претором вне очереди. Он устраивал и очень много игр в цирке, игр, продолжавшихся с утра до вечера. В промежутках давались то охота на африканских зверей, то конные состязания, называвшиеся «троянскими». Во время самых блестящих игр арену посыпали суриком и горной зеленью; лошадьми правили исключительно сенаторы. Раз император дал представление в цирке неожиданно, когда его стали просить об этом несколько лиц, стоявших на балконах соседних домов, в то время как он смотрел на новое убранство цирка из гелотианской ложи.

Мало того, он придумал игры, новые и в своем роде необыкновенные. Собрав отовсюду грузовые суда и поставив их на якоре, по два в ряд, в пространстве между Байями и молом в Путеолах, он приказал насыпать на них землю и сделать плотину, наподобие Аппиевой дороги, шириной почти в три тысячи шестьсот шагов[269]. По этому мосту он разъезжал взад и вперед два дня подряд. В первый день он ехал на лошади в богатой сбруе; на голове у него был дубовый венок, в руке щит и меч; одет он был в вышитый золотом греческий плащ. На другой день он надел кучерское платье и выехал в колеснице, запряженной парой знаменитых лошадей. Перед ним шел мальчик Дарий, один из парфянских заложников, а за ним ехал отряд преторианцев и множество его приятелей в экипажах.

И знаю, многие считали, что Гай придумал тот мост в подражание Ксерксу, который когда-то перекинул, к общему удивлению, мост через более узкий Геллеспонт. По мнению других, он хотел молвой о таком огромном сооружении запугать Германию и Британию, которым грозил войной. Но мальчиком я слышал от своего отца следующий рассказ. Самые близкие ко двору лица объяснили ему причину, побудившую Калигулу сделать мост так. Астролог Тразилл сказал Тиберию, который был озабочен мыслью о своем будущем наследнике и хотел объявить им своего родного внука, что Гаю так же мало надежды быть императором, как переехать на лошадях через Байский залив.

Калигула устраивал игры и вне пределов Италии, например, игры в честь Диониса, в Сицилии — в Сиракузах, или смешанные — в Галлии, в Лугдуне, причем происходили состязания в греческом и римском красноречии. Говорят, на подобных состязаниях побежденные награждали победителей и, кроме того, должны были сочинять им похвальные речи. Авторы, которых произведения никому не нравились, должны были стирать их губкой или языком, если не хотели быть побитыми прутьями или выкупанными в соседней реке.

Император докончил недостроенные Тиберием сооружения, храм Августа и театр Помпея, а сам начал водопровод от Тибура и амфитеатр вблизи «барьера». Из этих сооружений одно было окончено преемником Калигулы, Клавдием, другое — оставлено. В Сиракузах он реставрировал обвалившиеся от древности городские стены и храмы богов. Он решил также обновить дворец Поликрата на Самосе, докончить дидимский храм в Милете[270] и выстроить город в Альпийских горах, но, прежде всего, прорыть перешеек в Ахайи. Для этой цели он уже послал туда одного из приминиларов, для производства необходимых измерений.

До сих пор я говорил об императоре, теперь следует рассказать о чудовище.

Он принял множество титулов. Так, его звали «Благочестивым», «Сыном лагеря», «Отцом войска», «Благим и великим цезарем». Услыхав однажды, что цари, приехавшие в столицу для засвидетельствования ему своего почтения, заспорили у него за обедом о знатности своего происхождения, он вскричал: «Εἶς ϰοίρανος ἔστω, εἶς βασιλεύς!»[271]

Ему оставалось только немедленно надеть на себя царский венец и превратиться из монарха с виду в настоящего деспота. Но ему заметили, что он выше всех владетельных особ и царей, и тогда он стал требовать себе божеского поклонения. Приказав привезти из Греции более других чтимые и замечательные по исполнению статуи богов, в том числе Зевса Олимпийского, он велел снять с них головы и взамен приделать свою. Часть дворца он увеличил до форума и превратил храм Кастора и Поллукса в свою переднюю. Стоя здесь между статуями божественных братьев, он нередко принимал поклонение от посетителей. Некоторые даже, приветствуя, называли его Юпитером Лацийским. Он даже выстроил отдельный храм своему божеству и назначил ему жрецов и самые изысканные жертвы. В храме стояла его золотая статуя во весь рост. Ежедневно на нее надевали платье, в котором ходил сам император. На должность его жрецов попеременно выбирали первых богачей, действовавших путем подкупа или предлагавших самую высшую сумму. В жертву приносили фламинго, павлинов, тетеревов, нумидийских кур, цесарок и фазанов. Каждый день приносили в жертву отдельную породу. В ночи, когда луна светила полным блеском, император не переставал звать ее в свои объятия, разделить с ним любовь, днем же вел тайный разговор с Юпитером Капитолийским и то шептал ему на ухо, то, в свою очередь, подставлял ему свое ухо, а иногда говорил с ним громко и даже ругался. По крайней мере, слышали его угрозу: «Ἢ μ᾿ἀνάεφ᾿, ἣ ἐγὼ σέ»[272]. Наконец, по его словам, богу удалось вымолить себе прощение, а в ответ на его приглашение жить вместе с ним Калигула приказал перекинуть мост через храм обоготворенного Августа и соединил дворец с Капитолием! Затем, желая быть еще ближе к Юпитеру, он заложил на площади перед Капитолием новый дворец.

Стыдясь незнатного происхождения Агриппы, император не хотел, чтобы его считали или называли его внуком, и приходил в ярость, если кто-либо в речи или стихах называл Агриппу императорским родственником. Вместо того он хвастался, что его мать была плодом преступной любви Августа и его дочери Юлии[273]. Ему было мало позорить в данном случае Августа, и он запретил справлять торжественные празднества в память побед при Акции и в Сицилии, по его словам, гибельных и бедственных для римского народа. Свою прабабку Ливию Августу он любил называть «Одиссеем в женском платье» и даже позволил себе в одном из писем сенату обвинять ее в низком происхождении. По его словам, его дед со стороны матери был простым декурионом в Фундах, хотя из официальных документов ясно, что Авфидий Луркон занимал в Риме почетную должность. Он соглашался дать своей бабке Антонии тайную аудиенцию, в ответ на ее просьбу, но с условием, чтобы при этом присутствовал префект Макрон. Подобного рода оскорбления и обиды с его стороны свели ее в могилу, причем он, по рассказам некоторых лиц, вдобавок отравил ее. Он не оказал ее телу никаких почестей и только смотрел из столовой, как горел ее костер. Своего брата Тиберия он убил неожиданно, ни с того ни с сего, послав к нему военного трибуна, а своего тестя Силана заставил покончить с собой: последний перерезал себе горло бритвой.

В обоих случаях Калигула оправдывал себя. По его словам, Силан отказался ехать с ним, когда он вышел в море в худую погоду: он остался в столице потому, что рассчитывал овладеть ею, в случае несчастья с ним, Калигулой, во время бури. От Тиберия же, по словам Калигулы, пахло противоядием, которое он принял, боясь, что его отравят. Между тем в действительности Силан не хотел подвергаться морской болезни и неудобствам поездки водой, а Тиберий принял лекарство от постоянного и все усиливавшегося кашля! Лишь своего дядю Клавдия оставил в живых Калигула, для того, чтобы иметь возможность потешаться над ним.

Он был в преступной связи со всеми своими сестрами и за зваными обедами сажал каждую из них попеременно по левую руку от себя, а свою жену — по правую. Одну из них, Друзиллу, он, говорят, лишил невинности еще девочкой, когда сам еще был мальчиком! Его бабка Антония, у которой они вместе воспитывались, даже застала однажды его, когда он спал с Друзиллой. Впоследствии он выдал ее за бывшего консула, Луция Кассия Лонгина, но затем отнял и открыто обращался с нею, как с законной женой, а во время своей болезни даже назначил ее наследницей своего состояния и престола. Когда она умерла, он установил глубокий траур, причем лица, позволявшие себе смеяться, ходить в баню и обедать с родителями, женой или детьми, считались уголовными преступниками. Сам он не мог совладать со своим горем. Ночью он неожиданно исчез из столицы, быстро проехал Кампанию и прибыл в Сиракузы. Отсюда он поспешно отправился в обратный путь, отпустив себе бороду и волосы на голове. С тех пор в своих речах народу или солдатам он клялся исключительно божеством Друзиллы[274].

К остальным сестрам он относился с меньшею любовью и уважением, поэтому часто отдавал их для удовольствия своим товарищам по разврату. Тем легче было ему вынести им в процессе Эмилия Лепида[275] обвинительный приговор за разврат и соучастие в заговоре против него. Он не только обнародовал собственноручные письма всех подсудимых, которые добыл путем подлостей и обмана, но и посвятил, с соответствующей надписью, Марсу Мстителю три меча, приготовленные с целью лишить его жизни.

Что касается его браков, трудно решить, когда он вел себя позорнее, тогда ли, когда женился, или тогда, когда разводился. Явившись на торжество свадьбы Ливии Орестиллы, выходившей замуж за Гая Пизона, он приказал отвести ее к себе, но через несколько дней прогнал, а через два года сослал за то, что она будто бы за этот промежуток времени снова сошлась с прежним мужем. По другим рассказам, он, приглашенный на свадебный обед, поручил сказать сидевшему против него Пизону: «Не смей трогать моей жены!..» Затем он увел ее с собой из-за стола и на другой день объявил в эдикте, что женился, по примеру Ромула и Августа.

Однажды зашла речь о том, что бабка Лоллии Паулины, жены бывшего консула Гая Меммия, командовавшего войсками, отличалась когда-то замечательной красотой. Калигула тотчас приказал вызвать ее из провинции и, отняв у мужа, женился на ней, но вскоре с ней развелся, запретив ей впредь жить с кем-либо. Напротив, Цезонию, не отличавшуюся ни красотою, ни молодостью, мать трех дочерей, уже прижитых ею от первого мужа, женщину без ума расточительную и развратную, он любил жарче и продолжительнее, чем других. Он любил надевать на нее военный плащ и шлем, давал ей в руки копье и приказывал ехать рядом с ним верхом, показывая ее солдатам, а своим приятелям — даже голою. Когда она родила, он почтил ее именем своей супруги, объявив себя в тот же день и ее мужем, и отцом родившегося у нее ребенка. Эту девочку, названную Юлией Друзиллой, он велел обнести вокруг храмов всех богинь, а затем положил ее на грудь Минервы, поручая ей вырастить и воспитать ее. Бо́льшим доказательством, что она его родная дочь, служила ее страшная дикость — она уже тогда со злобой царапала пальцами лица и глаза игравших с нею детей.

Не стоило да и неинтересно было бы еще рассказывать, как он обращался со своими родственниками и друзьями, например, с внучатым братом Птолемеем, сыном царя Юбы, — и он приходился внуком Марку Антонию, от его дочери, Селены, — и, в особенности, с тем самым Макроном и с той самой Кинией, которые помогли ему вступить на престол. Всем им, вместо родственного чувства, которое он должен был питать к ним, и вместо благодарности за услуги он заплатил мучительной смертью!

Ничуть не с большим уважением или снисхождением относился он к сенаторам. Нескольких лиц, занимавших высшие должности, он хладнокровно заставил пробежать в тогах несколько тысяч шагов за его колесницей. Когда он обедал, они стояли то у спинки его софы, то в ногах, в холщовых передниках. Умертвив тайком несколько человек, он, однако ж, продолжил приглашать их, как живых, а через несколько дней без зазрения совести объявлял, будто они добровольно покончили с собою. Консулов, забывших оповестить в эдикте о дне его рождения, он сместил с должности, вследствие чего государство три дня не имело своих высших магистратов. Его квестора обвинили в участии в заговоре, и он приказал бить его плетьми, предварительно сняв с него платье и бросив его под ноги солдатам, чтобы им было крепче стоять, когда они станут бить его.

Одинаково заносчиво и грубо вел он себя и с лицами прочих сословий. Однажды, беспокоимый шумом, который подняли в цирке люди, старавшиеся занять в полночь бесплатные места, он велел всех их прогнать палками. В свалке было ранено более двадцати римских всадников и столько же женщин хорошего круга, не считая бесчисленного множества лиц прочих сословий. Во время театральных представлений Калигула, с целью стравить простой народ с всадниками, раздавал марки на бесплатные места ранее обыкновенного, для того, чтобы чернь могла, если хотела, занять места всадников. Во время гладиаторских игр он приказывал иногда откидывать занавес, когда всего жарче пекло солнце, и не позволял выпускать никого. Иногда он изменял обыкновенную программу и отдавал на жертву свирепым зверям плохих, старых или так называемых «машинных»[276] гладиаторов, не то отцов семейств известных фамилий, но страдавших физическими недостатками. Подчас он приказывал запирать хлебные лавки и нарочно морил народ голодом.

Жестокость своего характера он доказал главным образом следующим. Так как мясо, которым кормили диких зверей, предназначенных для гладиаторских игр, поднялось однажды в цене, он распорядился накормить зверей преступниками. Просматривая по порядку имена заключенных и не обращая никакого внимания на графу, где были приведены их проступки, он, стоя в средней галерее, приказал вывести всех лысых, от первого до последнего[277]. Он потребовал от одного, давшего обет выступить гладиатором, — если император выздоровеет — исполнения его обещания и смотрел, как он дрался мечом. Он отпустил его тогда только, когда он остался победителем, да и то после усиленных просьб. Другой дал обет умереть, если Калигула останется жив, но медлил с его исполнением. Тогда император отдал его рабам и, надев на него венок из вербейника и жертвенную повязку, велел водить по улицам, требуя исполнения его обета, а затем сбросил с вала. Многих лиц почтенных фамилий он предварительно клеймил, а потом ссылал на работы в рудники, заставлял строить дороги или сражаться с дикими зверями, либо запирал их в клетки, где они, как животные, должны были ползать на четвереньках, или же перепиливал их пополам. Среди них не все были тяжкими преступниками: некоторые были виноваты разве в том, что им не нравились игры, устроенные императором, или в том, что они никогда не клялись его гением.

Родителей он заставлял присутствовать при казни их детей. Один из них извинялся, ссылаясь на свое нездоровье; но Калигула прислал за ним носилки. Другого, тотчас после казни его сына, он пригласил к себе на обед и, оказывая ему всевозможное внимание, требовал, чтобы он был весел и шутил[278]. Заведывавшего гладиаторскими играми и травлей зверей он приказал в продолжение нескольких дней подряд бить цепями в своем присутствии и убил тогда только, когда услышал вонь от разлагавшегося мозга. Сочинителя ателлан за один двусмысленный стишок он приказал сжечь живым на арене амфитеатра. Один римский всадник, брошенный зверям, громко закричал, что он невиновен. Калигула велел вернуть его, обрезать ему язык и отвести на старое место.

Однажды он полюбопытствовал спросить у вернувшегося из продолжительной ссылки, чем он обыкновенно занимался там. Тот, желая польстить ему, отвечал: «Я всегда молился о том, что и случилось, — чтобы Тиберий погиб, а ты был бы императором!» Калигула, думая, что сосланные им молят, в свою очередь, смерти ему, отправил приказ на острова убить сосланных. Когда ему захотелось разорвать на куски одного сенатора, он подослал нескольких лиц, которые, при входе сенатора в курию, немедленно объявили его государственным преступником и напали на него. Исколов его грифелями, они передали его на терзанье другим. Калигула насытился тогда лишь, когда куски мяса, члены и внутренности несчастного, которые волочили по улицам, были сложены в кучу, на его глазах[279].

Бесчеловечность своих поступков он увеличивал едкостью своих афоризмов. По его словам, больше всего ему нравилось и было симпатично в его характере употреблять его собственное выражение — ἀδιατρεψία, т. е. граничащее с бесстыдством упрямство. В ответ на замечание бабки своей Антонии он сказал: «Помни, мне позволено все в отношении всех!» Как будто для него было мало ослушаться ее!.. Задумав убить своего брата, который, как он подозревал, хотел, из страха перед отравлением, спасти себя лекарствами, он сказал: «Употреблять противоядие… против императора!» Он грозил своим сосланным сестрам, что у него есть не только острова, но и мечи. Приказав умертвить одного бывшего претора, который для поправления своего здоровья удалился в Антикиру и неоднократно просил о продлении ему отпуска, он прибавил, что несчастному необходимо пустить кровь, раз ему так долго не помогает чемерица[280]. Через каждые десять дней он подписывал смертный приговор нескольким содержавшимся в тюрьмах, говоря, что платит по счетам. Казнив одновременно несколько человек галло-греков, он хвастался, что покорил Галло-Грецию.

Казнить он приказывал лишь после целого ряда легких ударов, причем повторял свое давно известное приказание: «Бей так, чтобы он чувствовал, что умирает!» Однажды он перепутал имена и наказал не того, кого хотел, но заявил, что и невинный заслужил ту же участь. Он любил повторять известный стих одной трагедии: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»[281]

Точно так же он нередко обрушивался на сенаторов вообще, как на клиентов Сеяна, или доносчиков на его мать и братьев, по его словам. Предъявляя документы, в которых он заявлял, будто они сожжены, он защищал жестокости Тиберия, считая их извинительными, когда, по его словам, приходилось верить такой массе обвинителей. Он постоянно издевался над всадниками за их страсть к театральным и цирковым представлениям. Рассердившись однажды на публику, которая выражала свои симпатии той партии цирка, к которой он не принадлежал, он вскричал: «О, если б у римского народа была одна голова!» Когда стали требовать вывода на арену разбойника Тетриния, Калигула всех предъявлявших подобные требования обозвал Тетриниями. Пять ретиариев, толпой сражавшиеся в туниках, почти без сопротивления сдались такому же числу «преследователей»[282]. Их было приказано убить; но один из ретиариев схватил трезубец и умертвил всех победителей. Император, в своем эдикте, назвал этот случай одним из самых бесчеловечных убийств и проклял всех, которые спокойно смотрели на это.

Он, не стесняясь, жаловался на тяжелые времена своего царствования, — на то, что оно не ознаменовано никакими общественными несчастьями. В правление Августа, по его словам, был разбит Вар, при Тиберии произошел памятный обвал театра в Фиденах, и только его царствование будет забыто, благодаря общему благополучию! Он много раз желал поражения своих войск, голода, чумы, пожаров или землетрясений!

Даже в часы развлечений и обеда он не переставал выказывать суровость в делах и поступках. Часто во время завтрака или попойки на его глазах происходили строгие допросы под пыткой, или солдат, мастер сносить головы, обезглавливал кого-либо из арестованных. При освящении моста в Путеолах — об этой его выдумке мы говорили выше — он пригласил к себе многих из стоявших на берегу, а затем велел всех неожиданно сбросить вниз. Некоторые хватались за руль, но баграми и веслами их спихивали в море. Во время одного званого обеда в Риме Калигула приказал немедленно отдать раба палачу за то, что тот украл серебряную доску от ложа, и, отрубив ему руки, повесить их на груди, зацепив за шею. Кроме того, на него должны были повесить доску, где говорилось, за что его наказали, и водить вокруг столов с гостями. Одного мурмилона[283] из гладиаторской школы, дравшегося с ним на рапирах и нарочно упавшего, он убил железным ножом и затем бегал, как победитель, с пальмовой веткой. Однажды, когда жертвенные животные уже стояли у алтаря, он подпоясался помощником при жертвоприношении, высоко занес жертвенный топор и убил одного из участников жертвоприношения! За одним роскошным обедом он неожиданно залился смехом. Лежавшие возле консулы вежливо спросили его, чему он смеется. «Тому, что могу одним своим кивком разом снести обоим вам головы!» — сказал он.

Приведу несколько его шуток. Стоя однажды перед статуей Юпитера, он спросил трагика Апелла, кто выше в его глазах, он, Калигула, или Юпитер? Тот долго не отвечал, и император приказал бить его плетьми. Время от времени он хвалил голос молившего о пощаде, говоря, что он замечательно приятен даже среди стонов! Целуя шею жены или любовницы, он каждый раз прибавлял: «Стоит мне приказать, и такая красивая шея слетит долой!» Подчас он даже хвастался, что узнает от своей Цезонии, хотя бы под пыткой, почему он так горячо любит ее…

С завистью и злобой, не уступавшими его заносчивости и кровожадности, свирепствовал он против людей почти всех веков. Статуи знаменитых лиц, перенесенные Августом, из-за тесноты, из Капитолия на Марсово поле, он приказал сбросить с пьедесталов и разбить на такие мелкие куски, что впоследствии их нельзя было восстановить с целыми надписями. Он запретил впредь ставить статуи или бюсты кого-либо из современников, не спросив предварительно его и не получив его соизволения. Он даже мечтал истребить поэмы Гомера. «Почему бы, — говорил он, — не проделать с ним того же, что мог сделать с ним Платон, изгнавший его произведения из своего идеального государства?..»[284] Он едва не приказал изъять из всех библиотек сочинения и бюсты Вергилия и Тита Ливия. Первый в его глазах был набитым дураком и совершенным невеждой, второй, в своей «Истории», — не более как «небрежным болтуном». И в отношении юристов он не раз хвастался, как бы желая совершенно лишить их практики, что, наверное, заставит обращаться всех за советами исключительно к нему!

У всех представителей древнейших фамилий он отнял предметы, издавна хранившиеся у них, например, у одного из Торкватов шейную цепь, у Цинцинната — прядь волос, у представителя древнего рода Гнея Помпея — титул Великого. Птолемея, о котором шла речь выше, он вызвал из его царства, принял с почетом — и неожиданно приказал убить, потому только, что заметил, как тот, войдя в театр во время гладиаторских игр, обратил на себя общее внимание публики блеском своего плаща! Всех красивых людей с роскошной растительностью он обезображивал, приказывая брить им затылок каждый раз, как они попадались ему навстречу.

В это время жил сын примипилара Езий Прокул, прозванный за свой необыкновенно высокий рост и красоту Колоссеротом[285]. Неожиданно Калигула велел вытащить его из среды публики, вывести на арену и заставить драться сперва с фракийцем, а затем с так называемым «гопломахом». Прокул двоих победил; но Калигула распорядился немедленно связать его, одеть в лохмотья, провести но улицам, показывая женщинам, а потом убить. Словом, не было ни одного человека, которому он не старался бы вредить, хотя бы тот принадлежал к низшему классу или был крайне жалок. К «царю-жрецу» Дианы, занимавшему свою должность много лет, он подослал более сильного противника[286]. В день гладиаторских игр один из бойцов на колесницах, Порий, оставшись победителем, дал вольную своему рабу. Это было встречено горячими аплодисментами; но Калигула выскочил из театра и побежал сломя голову по лестнице, наступая на полу своей тоги. В ярости он кричал, что народ, владыка мира, оказывает из-за пустяков больше чести гладиатору, нежели обоготворенным своим государям или ему, который находится на глазах у народа!..

Он не щадил ни своей, ни чужой стыдливости. Говорят, он занимался противоестественным развратом с Марком Лепидом, танцором Мнестром и некоторыми заложниками, причем был и страдательным лицом. Валерий Катулл, молодой человек, происходивший из семьи, среди членов которой были консулы, даже прямо заявил, что Калигула занимался с ним развратом и что от его упражнений у него, Катулла, заболели бока. Не говоря уже о грязной связи императора с сестрами и известных всем и каждому близких отношениях с проституткой Пираллидой, он едва ли оставил нетронутой хоть одну женщину хорошей фамилии. Большинство их он приглашал на обед вместе с мужьями. Когда они проходили мимо него, он тщательно и медленно осматривал их, как какой-нибудь торговец живым товаром, и даже поднимал рукой их голову, если они от стыда опускали ее. Затем, когда считал нужным, он выходил из столовой, подзывал к себе ту, которая нравилась ему больше других, и вскоре возвращался с еще заметными следами своего разврата. Он или во всеуслышание хвалил женщину, или бранил, перечисляя при этом отдельные достоинства или недостатки ее тела и описывая ее поведение во время соития. Нескольким женам он сам послал развод от имени их отсутствующих мужей и приказал объявить об этом в «Правительственных известиях».

Своей расточительностью он оставил за собой всех выдающихся мотов. Он придумал новый вид бань и необыкновенные кушанья и обеды, например, мылся теплыми или холодными благовониями, глотал колоссальной цены жемчужины, распуская их в уксусе, или приказывал подавать гостям хлеб и кушанья на золоте, говоря, что следует быть или бережливым, или императором. Он даже бросал в течение нескольких дней в народ огромные суммы с крыши Юлиевой базилики. Затем он приказал выстроить несколько легких десятивесельных судов. Их корма была украшена драгоценными камнями, паруса у них были разноцветные. Кроме того, здесь находились просторные бани, портики, столовые и, наконец, множество виноградных кустов и разных плодовых деревьев. Император ложился днем на эти суда и с танцами и музыкой разъезжал вдоль берегов Кампании. При постройке дворцов и вилл все разумные соображения оставлялись в стороне: главным образом император старался сделать именно то, что считалось невозможным. Насыпались дамбы в открытых буре или глубоких частях моря, срывались скалы, состоявшие из самых твердых горных пород, равнины сравнивали высотой с горами, вершины гор выравнивались с помощью земляных работ, — и все делалось невероятно быстро, так как за медленность виновные платились головой! Не желая входить в подробности, скажу только, что Калигула менее чем в год промотал колоссальные суммы, в том числе целиком известные два миллиарда семьсот миллионов Тиберия Цезаря.

Разорившись таким образом и нуждаясь, он превратился в грабителя, придумав самые изысканные и разнообразные виды угроз, судебных преследований, аукционов и налогов. Так, он не признавал прав римского гражданства за лицами, которые старались приобрести его для себя и своих потомков, если эти потомки не были их детьми. По его мнению, слово «потомки» следовало понимать в более узком смысле. Обнародовав документы времен обоготворенного Юлия и Августа, он, по его словам, с сожалением должен был объявить их недействительными, как старые. Он называл заведомо ложной оценку, если после нее имущество так или иначе увеличилось в цене. Духовные всех примипиларов, которые не отказывали наследства ни Тиберию, со времени его вступления на престол, ни ему, Калигуле, были уничтожены им за неблагодарность. Точно так же он признавал не имевшими никакого значения духовные других лиц, в тех случаях, когда узнавал стороной, что после смерти они хотели отказать наследство императору. Теперь, из чувства страха, незнакомые стали объявлять его наследником как одного из своих друзей, отцы семейств — как одного из своих детей, а он, издеваясь, звал их насмешниками, так как они продолжали жить после составления духовной, и многим из них послал отравленные сласти! В таких случаях он являлся в суд в качестве судьи, предварительно назначив себе денежную сумму, и продолжал сидеть, пока ее не выплачивали. Когда она была выплачена, он, наконец, уходил. Не терпя медленности ни в чем, он разом подписал однажды смертный приговор более чем сорока лицам, обвиняемым в различных преступлениях, и похвастался проснувшейся Цезонии, что успел много сделать, пока она спала!..

Устраивая аукционы, он приказывал продавать все оставшееся после прежних представлений, сам назначая цены и нагоняя их до того, что некоторые, принужденные делать покупки за огромные цены, разорились и вследствие этого перерезали себе жилы. Известен следующий случай. Апоний Сатурнин заснул однажды на своем стуле. Глашатай получил от Калигулы приказание не оставлять без внимания бывшего претора, который то и дело покачивал головой. Аукцион продолжался, пока тринадцать гладиаторов не были оставлены за ничего не подозревавшим Сатурнином за девять миллионов сестерциев!

То же проделывал Калигула и в Галлии. Продав за огромную сумму уборы, обстановку, рабов и даже отпущенных своих осужденных сестер, он прельстился наживой и стал брать все старинные вещи из столичных дворцов, нанимая для перевозки их телеги и работавший на мельницах скот, вследствие чего в Риме не раз оказывался недостаток в хлебе. В свою очередь, очень многие тяжущиеся проиграли процессы из-за невозможности явиться к сроку в суд.

Чтобы сбыть с рук обстановку, он пустил в ход всевозможные хитрости и подвохи: то бранил отдельных покупателей за их скупость и за то, что им не стыдно быть богаче его, то делал вид, будто жалеет, что вещи, принадлежавшие царственным особам, переходят в руки частных лиц.

Однажды он узнал, что богатый провинциал посулил дать разославшим приглашения на обед во дворце двести тысяч сестерциев, лишь бы ему, хотя бы обманом, попасть в число гостей. Калигула не обиделся тем, что честь сидеть с ним за одним столом ценили так дорого, и на другой день, когда богач сидел на аукционе, прислал ему какую-то безделицу и, приказав уплатить за нее двести тысяч сестерциев, поручил передать ему от имени императора приглашение к его столу.

Он устанавливал новые, неслыханные налоги, сначала через откупщиков, а затем, ввиду их страшной наживы, через преторианских центурионов и трибунов. Ни одна вещь, ни один человек не освобождался от налога. Со всех съестных припасов, продаваемых где бы то ни было в столице, взимался точно определенный налог. Все судебные дела и процессы облагались одной сороковой с суммы иска, причем те, которых уличали в том, что они примирились или не явились в суд, подвергались наказанию. Носильщики должны были платить восьмую часть своего суточного заработка, каждая проститутка — стоимость одного визита. В последнем законе была сделана прибавка, что налог обязаны платить и жившие прежде проституцией или сводничеством и что этот закон распространяется и на браки.

Налоги подобного рода были установлены и объявлены устно, но не написаны, вследствие чего, за неимением письменного закона, происходили частые его нарушения. Наконец, Калигула, уступая настоятельным требованиям народа, приказал, правда, изложить его письменно, но крайне мелкими буквами и вывесить на чрезвычайно узком месте, чтобы его не могли списать. С другой стороны, желая испытать все средства для добывания денег, он устроил во дворце публичный дом. Было отведено несколько комнат, меблированных соответствующим образом. Здесь выставлялись на продажу женщины и мальчики хороших фамилий. По рынкам и базиликам были разосланы номенклаторы, которым было велено приглашать на разврат молодежь и стариков. Являвшимся ссужались, в случае необходимости, деньги под проценты, а нарочно назначенные для этого лица публично записывали их имена, как заботившихся об увеличении доходов императора. Калигула не брезговал наживаться и игрою в кости, выигрывая больше обманом и даже заведомо ложной божбой. Поручив однажды играть вместо себя ближайшему игроку, он отправился в приемную дворца. Когда мимо него проехали два богатых римских всадника, он немедленно велел арестовать обоих и конфисковать их имущество, а затем вернулся чрезвычайно веселым, хвастаясь, что ни разу не играл в кости так удачно!

Когда у него родилась дочь, он стал плакаться на свою бедность, жалуясь, что ему приходится тяжело не только как императору, но и как отцу, и принял подарки на воспитание и приданое дочери. Он объявил в эдикте, что в Новый год будет принимать подарки, и 1 января стал в передней дворца для собирания мелких денег, которые ему сыпали полными горстями из-за пазух масса лиц разных сословий. Наконец, его обуяло желание порыться в деньгах, и он нередко ходил босыми ногами по грудам золотых, рассыпанных на огромном пространстве, а несколько времени валялся в них всем телом.

Воевал и участвовал в походе он один только раз, да и то случайно. Желая взглянуть на реку Клитумн и находившуюся возле нее рощу[287], он приехал в Меванию. Здесь ему напомнили о необходимости комплектования его телохранителей-батанов, и он быстро решил предпринять поход в Германию. Немедленно были собраны отовсюду легионы и союзные войска, везде произведены с чрезвычайною строгостью рекрутские наборы и свезен разный провиант в таком огромном количестве, как никогда раньше. Выступив в поход, Калигула двигался иногда с такой поспешностью и быстротой, что преторианские когорты должны были, против правил, положить свои знамена на вьючных животных и в таком виде идти за императором, иногда же так медленно и с такими удобствами, что его несли на носилках восемь человек[288], причем он требовал, чтобы население ближайших городов мело для него дорогу и поливало от пыли.

Войдя в лагерь, он выказал себя энергичным и строгим начальником. Легаты, которые слишком поздно привели из разных мест свои войска, были с позором отставлены им от службы. Во время смотра войск у многих центурионов, успевших выслужить свой срок, а у некоторых всего за несколько дней до окончания их службы, он отнял команду над первой ротой, ссылаясь на их старость или дряхлость. Остальным он сделал выговор за их жадность и уменьшил им награду за службу на шесть тысяч сестерциев. Однако же весь поход кончился тем, что он принял под свою защиту сына британского царя Цинобеллина, Админия, который был выгнан своим отцом и с несколькими людьми бежал к Калигуле, да отправил в Рим хвастливое письмо, как будто ему изъявило покорность население всего острова! Курьерам было приказано ехать в экипажах по форуму до самой курии и только в храме Марса, в полном собрании сената, вручить письмо консулам.

Вскоре не стало поводов к войне, и император приказал однажды нескольким из своих германских телохранителей переправиться через Рейн и засесть на противоположном берегу, затем, после завтрака, с возможно большим шумом объявить ему о близости неприятеля. Его приказание было исполнено. С друзьями и частью преторианской конницы он бросился в ближайший лес, велел обрубить ветки у нескольких деревьев и украсить последние, как трофеи. К ночи он вернулся, укоряя в робости и трусости тех, кто не последовал за ним. В свою очередь, своих товарищей и участников победы он наградил необыкновенными венками и по виду, и по названию: он украсил их изображениями солнца, луны и звезд и назвал «разведочными». В другой раз он приказал взять нескольких заложников из школы и тайно отправить их вперед, а сам, неожиданно выскочив из-за стола, бросился с конницей в погоню за ними, догнал и привел назад в цепях, как захваченных во время бегства. И в этой шутке он вышел из границ. Он снова стал есть и пригласил лиц, явившихся к нему с известием, что войска вернулись, сесть за стол, как они были, — в латах. При этом он советовал им помнить известный стих Вергилия:

В это же время он отправил не находившимся при нем сенату и римскому народу письмо, где чрезвычайно резко выговаривал им, что они целые дни бражничают, ходят по циркам и театрам и весело проводят время за городом, тогда как их император сражается, подвергаясь страшным опасностям… Наконец, как бы желая начать сражение, он расставил войска по берегу моря и приказал привезти баллисты и военные машины. Никто не знал и не подозревал, что он намерен делать, — и вдруг он велел солдатам собирать раковины в шлемы и за пазуху, называя их военной добычей, которая взята у моря и должна быть принесена в Капитолий и во дворец![290] В память своей победы он велел выстроить огромную башню. Ночью на ней, как и на Фаросском маяке, должен был гореть огонь и указывать судам их курс[291]. Солдатам император объявил награду по сто денариев на человека и, как бы подав пример необычайной щедрости, сказал: «Ступайте в веселом расположении духа, ступайте богачами!»

Затем он стал готовиться к триумфу. Кроме пленных, перебежчиков-туземцев, самых рослых людей из обеих Галлий, далее, ἀξιοϑριάμβευτοι[292], как он сам называл их, он выбрал и стал беречь для своего триумфа одних вождей. Он велел им не только отпустить и выкрасить в русый цвет их волосы, но и выучиться по-германски и принять иностранные имена. Триремы, на которых он вышел в море, он приказал везти большею частью по сухому пути в Рим. Он писал и прокураторам, чтобы они старались тратить на триумф возможно меньше денег[293], но сделали бы его таким, какого раньше не бывало, так как к их услугам собственность всего населения империи.

Раньше своего отъезда из провинции он решил привести в исполнение план, поражавший своей жестокостью, — изрубить солдат легионов, взбунтовавшихся когда-то, после смерти Августа, за то именно, что они как бы держали в осаде отца его, Германика, и его, в то время еще ребенка! С трудом успели его отклонить от такого дикого намерения, но уговорить его отказаться от своего желания подвергнуть виновных децимации не удалось, — он настоял на своем. С этой целью он приказал созвать их на сходку, без оружия, даже без мечей, а затем окружить их вооруженной коннице. Но он заметил, что очень многие, догадавшись, в чем дело, тихонько уходили, желая, в случае нападения, защищаться оружием, убежал со сходки и немедленно отправился в столицу. Он излил на сенат всю свою злобу, публично грозя наказать его и желая этим отклонить от себя страшно позорившие его слухи[294]. Он жаловался, между прочим, что ему подло делают ограничения в заслуженном им триумфе, — хотя незадолго перед тем сам, даже под страхом смертной казни, запретил вносить предложение об установлении ему каких-либо почестей.

И вот, когда по дороге его встретила депутация от сената, которая просила его поспешить, он громовым голосом вскричал: «Буду, буду у вас, а со мной и он!..» При этом он несколько раз ударил по рукоятке меча, который был у него на поясе. В своем эдикте он объявил, что возвращается, но только для тех, кто хотел его возвращения, — для всадников и народа. Что касается сената, для него он не будет впредь ни гражданином, ни государем! Он даже запретил встречать себя кому-либо из сенаторов и, отменив или же отложив триумф, вступил в день своего рождения в столицу, но с малым триумфом.

Спустя около четырех месяцев он погиб, совершив ужасные преступления и задумывая еще бо́льшие. Например, он хотел переехать в Анций, а затем в Александрию, предварительно перебив выдающихся представителей всаднического и сенаторского сословий. Чтобы рассеять в данном случае всякие сомнения, достаточно упомянуть, что среди его секретных бумаг были найдены два сочинения с различными заглавиями. Одно из них называлось «Меч», другое — «Кинжал». В обоих находились имена и характеристики осужденных им на смерть. Кроме того, нашли огромный сундук, наполненный различными ядами. Впоследствии Клавдий велел бросить их в море, причем они, по рассказам, отравили рыбу. Морские волны выбрасывали дохлую рыбу на ближайший берег.

Калигула был высокого роста. Цвет лица у него отличался бледностью, тело — чрезвычайной тучностью. Его шея и ноги были очень тонкие, глаза и щеки — впалые, лоб — высокий и нахмуренный, волосы рыжие. На затылке они образовывали плешь; но его остальное тело было покрыто густой растительностью, вследствие чего смотреть на него сверху или называть его почему-либо «козой»[295], когда он проходил мимо, считалось уголовным преступлением, которое наказывалось смертью. Поразительно некрасивый от природы, он нарочно старался делать себя еще ужаснее, изучая в зеркале всевозможные страшные и заставлявшие дрожать гримасы.

Его нельзя было назвать здоровым ни физически, ни душевно. Мальчиком он страдал падучей, а молодым человеком, несмотря на свою выносливость, от неожиданной слабости иногда едва мог ходить, стоять, двигаться или держаться прямо. Он сам сознавал свое умственное убожество и часто думал об уединении, чтобы дать отдых мозгу. Говорят, жена его, Цезония, дала ему любовный напиток, однако ж, он вместо того привел его к сумасшествию. Более всего возбуждающе действовала на него бессонница, — ночью он спал только три часа, но и за это время его сон был беспокойный. Его пугали чудища, созданные его фантазией. Так, однажды ему показалось, будто он разговаривает с морским чудовищем. И вот он большую часть ночи, соскучившись лежать без сна, проводил то сидя на кровати, то расхаживая бесцельно по длинным портикам и не переставая звать и с нетерпением ожидать наступление дня…

Не без основания мог бы я объяснить умственным расстройством и его недостатки, прямо противоположные друг другу, — его страшную самоуверенность и в то же время чрезвычайную трусливость. Человек, обыкновенно с таким презрением относившийся к богам, зажмуривал глаза и кутал голову при самом слабом ударе грома и блеске молнии, когда же гром и молния усиливались, вскакивал с тюфяка и забивался под постель! Во время своего путешествия по Сицилии он сильно смеялся над местными чудесами — и вдруг бежал ночью из Мессаны, испугавшись дыма и грохота на вершине Этны! Посылая страшные угрозы германцам, он, переправившись чрез Рейн, ехал в колеснице, в тесном месте, окруженный солдатами, которые шли густыми рядами. Вдруг кто-то сказал, что может произойти страшная суматоха, если покажется неприятель… Калигула тотчас вскочил на лошадь и поскакал к мостам. Оказалось, что они были загромождены погонщиками и обозом, и в нетерпении император приказал на руках перенести себя, по понтонам людей, на другой берег! Получив затем известие о восстании в Германии, он стал готовиться к бегству и держал наготове флот, который должен был помогать его бегству. Он утешался одним — что у него, конечно, останутся владения за морями, если победители овладеют Альпийскими горами, как кимбры, или даже столицей, как некогда сеноны! Вот почему, мне кажется, и его убийцам пришла впоследствии в голову мысль распустить среди взбунтовавшихся солдат выдумку, будто он сам наложил на себя руки, испугавшись известия о неудачном сражении.

Что касается его платья, обуви и прочих принадлежностей его костюма, он в этом случае ходил всегда не как римлянин или гражданин и даже не как мужчина, иногда же не как человек. Он любил появляться публично в цветном плаще, усыпанном драгоценными камнями, с длинными рукавами, и в браслетах, иногда же в шелковом платье[296] и в женском костюме. Что касается обуви, он ходил то в башмаках, то в высоких сапогах, то в обуви своей гвардии, а подчас и в женских туфлях. Обыкновенно он носил золотую бороду; в руках у него была молния, трезубец или жезл — отличительные украшения богов. В некоторых случаях он появлялся даже в костюме Венеры. Он всегда носил убор триумфаторов, еще до своего похода, а иногда латы Александра Великого, взятые из его гробницы.

Что до его научных знаний, он был образован поверхностно. Больше всего он любил заниматься красноречием, хотя и был красноречив от природы и умел говорить экспромтом, в особенности если ему приходилось выступать в суде. В минуты раздражения у него находились подходящие слова и выражения, ясное изложение сути дела и громкий голос, так что от волнения он не мог спокойно стоять на месте, а находившиеся вдалеке от него не могли слышать его. Желая сказать речь, он грозил пустить в ход оружие своих ночных занятий[297]. Ко всяким смягчениям и украшениям в слоге он относился с таким презрением, что говорил о Сенеке, бывшем тогда в большой моде, что он сочиняет настоящие ученические упражнения и что они не что иное, как песок без извести… Он любил также писать ответные речи на речи адвокатов, выигравших процесс, или сочинять обвинительные и защитительные речи — смотря по настроению — для известных лиц, привлеченных к суду сенатом. В результате обвиняемые или окончательно проигрывали процесс, или выходили благодаря ему оправданными. Слушать свои речи он приглашал и всадников, через свои эдикты.

Он чрезвычайно усердно занимался и другими, самыми разнообразными искусствами. Так, он выступал в роли гладиатора, кучера, затем певца, танцора, бился на железных рапирах[298], участвовал в скачках на многих аренах. Он так любил петь и танцевать, что даже при публичных представлениях не мог удержаться от желания подтянуть декламировавшему драматическому актеру или открыто повторить жест комического актера, в похвалу ему или в порицание. Вероятно, и на день своей смерти он назначил ночной праздник для того только, чтобы, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, выступить впервые на сцену. Иногда он танцевал даже ночью. Однажды он пригласил трех бывших консулов поздно ночью во дворец. Они были вне себя от ужаса; но он усадил их на эстраду и затем начал, сверх ожидания, танцевать, в палле и тунике[299], под громкую музыку флейт и ножных скамеек[300]. Протанцевав кантик[301], он ушел. И, несмотря на свои блестящие способности в остальном, он не умел плавать!

Своим любимцам он покровительствовал до смешного. Пантомима Мнестра он целовал даже в театре. Если кто-либо, в то время как он танцевал, производил хотя бы легкий шум, император приказывал притащить его к себе и собственноручно начинал бить его. Один римский всадник шумел во время представления. Калигула приказал передать через центуриона, чтобы он немедленно отправился в Остию и отвез в Мавританию царю Птолемею его письмо. Содержание письма было следующее: «Посланному сюда мной не делай ничего ни хорошего, ни дурного». Нескольких фракийцев Калигула сделал начальниками своих германских телохранителей, зато отнял некоторые предметы вооружения у мирмилонов. Одному из них, Колумбу, победителю, хотя и легко раненному, он влил в рану яд, который с тех пор стал называться «Колумбовым». Так, по крайней мере, назван им этот яд в найденном у него списке ядов. Он чувствовал такую горячую любовь к цирковой партии «зеленых», что постоянно ужинал у них в конюшне и ночевал. Кучеру Евтиху он подарил за одной попойкой два миллиона сестерциев на гостинцы. Желая, чтобы его коня, Инцитата, не беспокоили накануне игр, он обыкновенно посылал солдат к соседям с приказанием не шуметь. Кроме мраморной конюшни и стойла из слоновой кости, кроме пурпуровой попоны и ожерелья из драгоценных камней, он даже выстроил ему отдельный дворец и дал штат прислуги и обстановку, чтобы можно было блестяще принимать гостей, приглашаемых от его имени! Говорят даже, он хотел сделать его консулом.

У очень многих хватало решимости покончить с бешеным зверем; но два заговора были открыты, а другие медлили, выжидая случая… Тогда двое сговорились между собой и исполнили свое намерение, не без ведома самых влиятельных из отпущенников и префектов преторианцев. На последних донесли, хотя и ложно, что они принимали участие в одном из заговоров, тем не менее они чувствовали, что в немилости и что император враждебно настроен в отношении их. Он тотчас отвел их в сторону и возбудил против них сильную ненависть — обнажив меч, стал уверять их, что охотно умрет, если и в их глазах он достоин смерти… С тех пор он не переставал сеять между ними взаимные подозрения и всех их натравливать друг на друга.

Когда они порешили напасть на него в полдень, во время Палатинских игр, при выходе его из театра, один из трибунов преторианской когорты, Кассий Херея, потребовал, чтобы первую роль дали ему. Гай любил всячески издеваться над ним, уже стариком, и называл его неженкой и бабником. Когда он просил пароля, император то давал, в качестве пароля, слова «Приап» или «Венера», то, когда Херея благодарил его за что-либо, протягивал ему руку для поцелуя, но придавал ей неприличную форму и двигал ее таким же образом.

Будущее убийство предвещал целый ряд знамений. В Олимпии статуя Зевса, которую хотели разделить на части и перенести в Рим, неожиданно засмеялась так громко, что леса закачались, а рабочие разбежались в разные стороны. Затем туда пришел какой-то Кассий и стал уверять, что ему во сне было приказано принести в жертву Зевсу быка. 15 марта молния повредила Капитолий в Капуе, а в Риме комнату привратника во дворце. По предположению некоторых, одно чудо означало, что императору грозит опасность со стороны его телохранителей, другое — что в тот самый день, в который когда-то произошло убийство одного выдающегося лица[302], должно быть новое убийство. Затем, когда император стал спрашивать астролога Суллу о будущем, по дню своего рождения, последний объявил, что ему, наверное, грозит близкая насильственная смерть. Оракул в Анции советовал императору остерегаться Кассия, вследствие чего он послал приказ убить тогдашнего проконсула Азии, Кассия Лонгина, забывая, что Херею зовут также Кассием. Накануне своей смерти Кассий видел во сне, что стоит на небе возле трона Юпитера и что последний толкнул его большим пальцем правой ноги и сбросил на землю. За чудо сочли и случай, происшедший в день убийства Калигулы и незадолго до него. Когда он приносил жертву, его забрызгало кровью фламинго, а пантомим Мнестр, танцуя, исполнял ту же роль, в трагедии[303], какую играл некогда драматический актер Неоптолем на играх, во время которых был убит царь македонский Филипп. Затем, во время представления мима «Лавреол»[304], где главный актер, падая, начинает харкать кровью, многие актеры, исполнявшие вторые роли, стали один за другим показывать свое искусство, подражая первому, и залили кровью всю сцену. Наконец, в ночь убийства готовился спектакль, где египтяне и эфиопы должны были представлять сцены из загробного мира.

Было 24 января, около семи часов. Император долго не решался встать со своего места в театре к завтраку, так как в его желудке было еще тяжело от пищи вчерашнего дня, но, наконец, вышел, по совету приближенных. В подвале, которым ему следовало проходить, стояли выписанные из Азии мальчики хороших фамилий. Они готовились к выступлению на сцене. Калигула остановился, желая посмотреть на них и ободрить их, и хотел даже вернуться и возобновить представление, если б начальник труппы не объявил, что у него лихорадка. О том, что произошло после, рассказы расходятся. По словам одних, пока император разговаривал с мальчиками, Херея со страшной силой ударил его мечом по затылку, закричав предварительно: «Руби!» Затем второй заговорщик, трибун Корнелий Сабин, ударил императора спереди — в грудь. По словам других, Сабин, удалив, по уговору с центурионами, окружающих, спросил, по заведенному в войсках порядку, пароль. Гай отвечал, что паролем будет слово «Юпитер». Тогда Херея закричал: «Пусть же он накажет тебя!..» Калигула оглянулся, и в тот момент Херея разрубил ему щеку. Император упал и, корчась, кричал, что он жив, вследствие чего остальные докончили его, нанеся ему тридцать ран, — у всех был один пароль: «Ударь еще!» Некоторые рубили его мечами даже по половым органам.

По первому шуму прибежали на помощь носильщики со своими шестами, затем императорские телохранители-германцы[305]. Они умертвили некоторых убийц, но, кроме того, и нескольких ни в чем не повинных сенаторов.

Калигула жил двадцать девять лет и царствовал три года, десять месяцев и восемь дней. Труп его тайком перенесли в сады семьи Ламиев. Здесь его сожгли, но только наполовину, на наскоро сделанном костре, и затем слегка прикрыли дерном. Впоследствии вернувшиеся из ссылки сестры вырыли его, сожгли и похоронили, как следует. Всем известно, что, пока этого не было сделано, садовых сторожей пугали привидения. Да и в том доме, где его убили, нельзя было ночевать без того, чтобы не видеть каких-нибудь ужасов. Наконец, этот дом сгорел. Вместе с императором погибла под мечом центуриона и жена его, Цезония. Дочь его убили, ударив головой о стену.

О тогдашнем состоянии умов каждый может судить на основании следующего. Когда разнеслось известие о смерти императора, ему не поверили сразу. Явилось подозрение, что Гай нарочно распустил слух о своем убийстве, с целью выведать этим путем, что думают о нем. Далее заговорщики не поднимали вопроса о выборе наследника, и сенат с таким единодушием решил восстановить свободное управление, что консулы созвали сенат сначала не в курии, так как она называлась Юлиевой, а на Капитолии. Некоторые даже предлагали изгладить всякое воспоминание об императорах и разрушить их храмы. Но, прежде всего, заметили, к своему удивлению, что в фамилии Цезарей все носившие имя Гая погибли насильственной смертью, начиная с того, который был убит во время мятежа Цинны[306].

Отец Клавдия Цезаря, Друз, звался сначала Децимом, а потом Нероном. Беременная Ливия, вышедшая замуж за Августа, родила его на третьем месяце после свадьбы. Подозревали, что Друз был прижит своим отчимом незаконно. По крайней мере, тотчас после его рождения в публике стал ходить следующий стих:

В звании квестора и претора, он был главнокомандующим сначала в ретийском, а затем в германском походах[308]. Он первым из римских полководцев плавал по Северному морю, и он же вырыл по другую сторону Рейна замечательные каналы, стоившие огромных трудов и до сих пор еще называющиеся Друзовыми[309]. Разбив неприятеля в нескольких сражениях, он загнал его в глубину степей и перестал преследовать тогда только, когда ему явилась женщина выше обыкновенного роста, с виду иностранка, и на латинском языке запретила победителю продолжать его дальнейшее движение.

За свой подвиг он получил право отпраздновать малый триумф, но с украшениями большого. Сразу после претора он сделался консулом, предпринял новый поход, но умер от болезни, в летнем лагере, который с тех пор прозвали «проклятым». Его тело первые граждане муниципий и колоний привезли в Рим. Здесь его приняли вышедшие навстречу декурии писцов и похоронили на Марсовом поле. Кроме того, войско насыпало в память его могильный холм. С тех пор его ежегодно, в назначенный день, объезжали солдаты, а население галльских городов приносило на нем торжественные жертвы. Сенат, со своей стороны, оказал целый ряд почестей его памяти и, наряду с прочим, решил поставить украшенную трофеями мраморную арку на Аппиевой дороге, а Друзу и его потомкам позволил принять имя Германика.

Говорят, он отличался столько же воинственностью, сколько любовью к народу. Не довольствуясь тем, что после победы над врагом получал богатую добычу, он, часто страшно рискуя собой, гонялся через все ряды сражавшихся за германскими вождями и всегда открыто заявлял о своем намерении восстановить, при первом представившемся случае, прежнее государственное устройство. Вот почему, кажется, некоторые писатели решались даже утверждать, будто Август, подозревая, вызвал Друза из его провинции, а так как он медлил, приказал отравить его. Впрочем, я привел этот рассказ главным образом для того, чтобы не обходить его молчанием, а не потому, что верю в него или считаю его правдоподобным. В действительности Август так горячо любил Друза, пока он был жив, что всегда называл его сонаследником своих детей, о чем однажды сказал в сенате. Когда же Друз умер, Август в своей речи народу горячо хвалил его — он молил богов, чтобы его наследники походили на умершего и чтобы рано или поздно ему, Августу, была послана свыше такая же прекрасная смерть, какая выпала на долю Друза. Не довольствуясь похвалой, он приказал вырезать на его гробнице сочиненную им надпись в стихах, а для увековечения его памяти написал в прозе его биографию.

От Антонии Младшей у Друза было несколько детей; но пережили его только трое — Германик, Ливилла и Клавдий.

Клавдий родился в консульство Юлия Антония и Фабия Африкана, в Лугдуне[310], 1 августа, в тот самый день, когда там в первый раз освящали алтарь в честь Августа. Новорожденного назвали Тиберием Клавдием Друзом; но вскоре его старший брат был усыновлен фамилией Юлиев, и он принял имя Германика.

Оставшись после отца ребенком, Клавдий почти все свое детство и отрочество страдал различными долго непроходящими болезнями, до того ослабившими его физические и умственные силы, что его даже в зрелые годы считали неспособным к какой-либо частной или общественной деятельности. Даже после совершеннолетия он долго находился под чужой опекой и надзором.

Сам он жалуется в одном из своих сочинений, что к нему приставили иностранца, по профессии — прежнего надзирателя за скотом, для того, чтобы он за все наказывал его без всякого снисхождения. Вследствие своего хилого здоровья он и на гладиаторских играх, данных им вместе с братом в память их отца, председательствовал, по новой моде, в плаще с капюшоном![311] В день совершеннолетия его около полуночи внесли в Капитолий на носилках, без всякого торжества.

Это, однако ж, не мешало ему с малых лет усердно заниматься литературой. Свои опыты в той или другой ее отрасли он нередко даже издавал в свет. Но и на этом поприще он не мог снискать себе уважения, как и подать надежду на свое лучшее будущее.

Мать его, Антония, обыкновенно называла его «чудовищем не конченым, а только начатым природой». Желая укорить кого-либо в умственной неразвитости, она говорила, что он глупее ее сына Клавдия[312]. Его бабка Августа всегда относилась к нему с глубоким презрением и разговаривала с ним только в исключительных случаях. Если ей приходилось делать ему замечания, она делала это всегда в строгих и коротких записках или через третье лицо. Его сестра Ливилла, узнав, что он рано или поздно будет императором, при всех громко прокляла столь несправедливую и столь недостойную участь, ожидающую римский народ. А для более ясного представления, что думал о нем хорошего и дурного его дед Август, привожу несколько выдержек из его писем: «По твоему поручению, милая Ливия, я разговаривал с Тиберием насчет того, что нам делать с твоим внуком Тиберием[313] во время Марсовых игр[314]. Оба мы согласились, что нам необходимо раз и навсегда решить, какие меры принять в отношении его. Если он здоров и, если можно выразиться, целен, что мешает нам постепенно давать ему те же должности и звания, какие проходил его брат? Но, если мы считаем, что он ἠλαττῶσϑαι и βεβλάφϑαι ϰαὶ εἰς τὴν τοῦ σώματος ϰαὶ εἰς τὴν τῆς ψυχῆς ἀρτιότητα[315], мыне должны давать повода смеяться над ним и над нами людям τὰ τοιαῦτα σϰώπτειν ϰαὶ μοϰτηρίζειν εἰοϑόσιν[316]. Мы будем всегда затрудняться, если станем рассуждать о каждом отдельном случае, μὴ προὕποϰειμένου ἡμῖν, может ли он занимать общественные должности или нет. Но в настоящее время, в ответ на твой вопрос, скажу тебе, что не прочь поручить ему смотреть, на Марсовых играх, за столом жрецов, если он согласится принимать советы от своего родственника, сына Силана, — чтобы не делать того, что может броситься в глаза и быть осмеянным. Позволить ему смотреть на игры из императорской ложи я не могу согласиться, — сидя в первом ряду публики, он будет обращать на себя внимание. Не могу позволить ему и идти на Албанскую гору или оставаться в Риме, во время праздника латинцев[317]. Если он может идти с братом на гору, почему же ему не быть городским префектом? Вот наше мнение, милая Ливия. На основании его мы решили остановиться во всем этом деле раз навсегда на одном, чтобы никогда не колебаться между страхом и надеждой. Если хочешь, можешь дать прочесть часть этого письма и нашей Антонии»…

В другом письме читаем: «Во время твоего отсутствия я ежедневно приглашаю молодого Тиберия к столу, чтобы ему не обедать исключительно со своим Сульпицием и Атенодором. Я хотел бы, чтоб он более осмотрительно и менее μετεώρως[318] выбрал себе кого-нибудь, чтоб подражать его жестам, костюму и походке. Бедняжка ἀτυχεῖ[319], — где его ум не сбивается с пути, достаточно видно ἡ τῆς ψυχῆς αὐτοῦ εὐγενεια»[320].

То же в третьем письме: «Право, я удивляюсь, милая Ливия, как твой внук, Тиберий, мог понравиться мне в роли декламатора! Не понимаю, как мог человек, который говорит все обыкновенно так ἀσαφῶς[321], говорить, в роли декламатора, σαφῶς[322] обо всем, о чем следует сказать».

Понятно, что после этого решил в отношении его Август. Из почетных должностей он оставил ему лишь должность авгура, а своим наследником назначил его только в третьей степени, почти наравне с чужими, — в шестой части, и завещал ему не более восьмисот тысяч сестерциев.

Он просил у своего дяди Тиберия почетной должности; но последний послал ему лишь отличительные знаки консульского достоинства, а на его более настойчивую просьбу о пожаловании ему действительного достоинства ответил письмом, что посылает ему сорок золотых на праздники Сатурналий и Сигилларий[323]. Тогда, наконец, Клавдий отказался от надежды получить консульское достоинство и стал вести праздную жизнь, то уединяясь в своих садах, то в своей загородной вилле в Кампании. В обществе завзятых негодяев он, кроме прежнего своего порока, лени, заслужил дурную славу как пьяница и игрок.

Несмотря на его поведение, и частно, и официально ему оказывали внимание и уважение. Сословие всадников два раза выбирало его своим патроном, отправляя посольство от своего имени, в первый раз тогда, когда просило у консулов позволения перенести тело Августа в Рим, на плечах всадников, во второй — когда поздравляло тех же консулов с падением Сеяна. Затем, когда Клавдий входил в театр, всадники обыкновенно вставали с мест и снимали с себя плащи. Также и сенат издал указ о причислении его сверх штата к жрецам Августа, избираемым по жребию, и вскоре приказал выстроить ему на казенный счет его сгоревший дом и предоставить ему право подавать свое мнение наравне с консулярами. Тиберий, однако, не утвердил этого декрета, ссылаясь на слабоумие Клавдия и обещая возместить его убытки из своих средств. Но, умирая, он назначил его своим наследником третьей степени, отказал ему около двух миллионов сестерциев и, кроме того, просил войско, сенат и народ римский из числа остальных своих родственников не оставлять без внимания именно Клавдия.

В правление своего племянника Гая, который в начале царствования старался всевозможными заманчивыми распоряжениями снискать любовь к себе, Клавдий стал, наконец, отправлять общественные должности и вместе с императором два месяца был консулом.

В это время с ним произошел следующий случай: когда он шел на форум, в первый раз еще окруженный ликторами, летевший мимо орел сел ему на правое плечо. Через четыре года ему досталось по жребию второе консульство. Иногда он заменял Гая на играх в роли председателя, причем народ кричал ему то «Да здравствует дядя императора!», то «Да здравствует брат Германика!».

Несмотря на это, его продолжали оскорблять. Если он являлся к столу хотя бы немного позже назначенного часа, с трудом находил себе место, да и то разве обойдя весь стол. Стоило ему задремать после обеда, — а это случалось с ним часто — в него начинали бросать масличными или финиковыми косточками, шуты же иногда, как бы в насмешку, будили его своими хлыстами или бичами. Часто в ту минуту, когда он начинал храпеть, ему надевали на руки башмаки, чтобы он, проснувшись неожиданно, царапал ими себе лицо[324].

Он подвергался и опасностям. Во-первых, его чуть не лишили почетной должности в первое его консульство за то, что он плохо заботился об изготовлении и постановке статуй братьев императора, Нерона и Друза, затем ему не давали покоя разные жалобы на него со стороны чужих или даже со стороны того или другого из родственников. Когда же был открыт заговор Лепида и Гетулика и его отправили в Германию в числе прочих депутатов, для поздравления императора, его жизнь даже подверглась опасности. Гай остался страшно недоволен тем, что к нему прислали именно его дядю, точно для присмотра за ним, как за каким-нибудь мальчишкой. По словам некоторых писателей, Клавдия, в платье, как он приехал, даже бросили в реку. С тех пор он из консуляров подавал голос в сенате всегда последний, — в насмешку его спрашивали после всех. Было даже возбуждено дело о подложном духовном завещании, хотя и он приложил к нему свою печать. Наконец ему пришлось заплатить восемь миллионов сестерциев за получение вновь учрежденной жреческой должности[325]. Это так разорило его, что он не мог уплатить долга казне, и на основании законов о долгах его имущество было для проформы назначено эдиктом префектов в продажу с торгов.

Так прошла большая часть его жизни, когда он на пятидесятом году вступил на престол, благодаря удивительной случайности. Составившие заговор против Гая удалили Клавдия вместе с прочими присутствовавшими, ссылаясь на то, что император хотел остаться один. Клавдий ушел в Гермесову залу, но вскоре, испугавшись шума, поднятого убийцами, бросился на соседний балкон и спрятался за дверной драпировкой. Случайно пробегавший простой солдат[326] заметил чьи-то ноги и, желая знать, чьи они, увидел Клавдия. Он вытащил его и, в то время как Клавдий со страху упал пред ним на колени, поздравил его императором. Затем солдат привел его к прочим своим товарищам, которые все еще не знали, что делать, и только шумели. Они посадили его на носилки и на своих плечах — его рабы разбежались, — сменяясь, принесли в лагерь. Клавдий был грустен и дрожал, а встречные жалели его, думая, что его безвинно тащат на казнь.

Очутившись в лагере, он переночевал в караулке. Он чувствовал себя в большей безопасности, но не особенно верил в успех. Дело в том, что консулы вместе с сенаторами и городскими когортами успели занять форум и Капитолий, желая снова дать всем свободу. Да и сам Клавдий, в ответ на приглашение народного трибуна пожаловать в курию для объяснений, заявил, что его держат силой и вследствие обстоятельств. Но на следующий день сенат вел себя в деле осуществления своих планов менее энергично, из-за утомительных споров между лицами различных партий, а толпа, окружавшая сенаторов, уже начинала требовать себе одного главу, называя при этом Клавдия. Тогда последний разрешил собравшимся в полном вооружении солдатам принести ему присягу, обещая дать каждому по пятнадцати тысяч сестерциев. Это был первый император, купивший за деньги верность своих солдат.

Прочно сев на престоле, он, прежде всего, постарался предать забвению те два дня, которые прошли в спорах относительно перемены формы правления. Итак, он объявил полное прощение всем сделанным в то время поступкам и словам. Казнено было только несколько военных трибунов и центурионов из числа убийц Гая, во-первых, для примера, во-вторых, за то, что, как узнал Клавдий, они требовали и его головы. Затем он решил выполнить свои обязанности в отношении родственников, поэтому самой священной в его глазах и самой любимой была клятва именем Августа. Он позволил установить культ своей бабке Ливии и во время игр в цирке выводить в память ее запряженную слонами колесницу, похожую на колесницу Августа. В честь своих родителей он приказал приносить торжественную заупокойную жертву. Кроме того, он велел устраивать ежегодно, в день рождения отца, игры в цирке, а в честь матери возить в цирке на колеснице ее бюст и затем дать ей титул Августы, от которого она отказалась при жизни. Он выказывал при всяком удобном случае уважение к памяти брата, а при состязании в Неаполе приказал даже поставить на сцене греческую комедию и, по решению судей, дал ей приз[327]. Он не забыл почтить и не оставил без благодарного воспоминания и Марка Антония. В одном из своих эдиктов он заявил, что тем настоятельнее просит праздновать день рождения своего отца, Друза, что он родился в один день с его дедом, Антонием. Он докончил мраморную арку Тиберия, вблизи театра Помпея. В свое время сенат приказал выстроить ее, но оставил недоделанной. Объявив недействительными все распоряжения Гая, Клавдий, однако же, не позволил считать праздником день его насильственной смерти, хотя он был днем вступления его на престол.

Напротив, в отношении личных почестей Клавдий отличался умеренностью и тактом. Он отказался от императорского титула, не принял слишком больших почестей, а день обручения своей дочери и рождения внука провел тихо и приказал отпраздновать лишь домашним богослужением. Без разрешения сената он не вернул ни одного ссыльного и выпросил, как милости, позволение вводить с собой в курию преторианского префекта и военных трибунов и считать законными судейские приговоры его прокураторов. Он получил от консулов право устраивать ярмарки в своих частных имениях. Нередко он присутствовал, в качестве одного из советников, при разборе дел магистратами, когда же последние давали публичные игры, он вместе с остальной публикой вставал и словами и жестами старался выразить им свое почтение. Он извинился пред народными трибунами, явившимися к нему во время разбора дела, что вследствие тесноты не может, выслушивая их, пригласить сесть.

Этим он в короткое время приобрел себе горячую любовь и расположение. Когда, например, разнесся слух, что во время поездки в Остию его предательски убили, народ сильно взволновался и до тех пор не переставал осыпать страшными проклятиями солдат как изменников, а сенаторов как убийц, пока сначала один, потом другой, наконец, несколько человек, поставленных магистратами на кафедру, не уверили, что Клавдий жив и находится недалеко от столицы.

И все-таки он недолго оставался избавленным от покушений, — ему грозили и отдельные лица, и партии, и, наконец, междоусобная война. В глухую ночь возле его спальни поймали простолюдина с кинжалом. Затем арестовали в публичном месте двух всадников, поджидавших Клавдия со стилетом и охотничьим ножом. Один хотел напасть на него при выходе из театра, другой — возле храма Марса, во время жертвоприношения. Государственный переворот хотели произвести привлекшие на свою сторону многих императорских отпущенных и рабов Галл Азиний и Статилий Корвин, внуки ораторов Миллиона и Мессалы. Междоусобную войну затеял далматский легат Фурий Камилл Скрибониан, но через пять дней был убит. Изменившие присяге легионы раскаялись под влиянием религиозного чувства, — когда им было приказано двинуться в путь для встречи нового императора, случайно ли, или по воле свыше, они не могли украсить своих орлов и вытащить из земли древки знамен.

Консулом Клавдий был, не считая прежнего, четыре раза, два первых раза подряд, а затем — через четыре года. Последнее его консульство продолжалось полгода, первое и второе — два месяца. В третий раз он отправлял консульскую должность взамен умершего, чего не было еще ни при одном императоре.

Судопроизводством он занимался весьма усердно и консулом, и тогда, когда еще не отправлял этой должности, даже в торжественные дни для себя и родных[328], а иногда и в старинные, свято почитаемые праздники. Он не всегда следовал букве закона и в некоторых случаях смягчал строгость наказаний или усиливал их, сообразно чувству милосердия и справедливости, руководствуясь личными взглядами. Например, он позволил лицам, вышедшим в своих требованиях из обычной формулы и вследствие этого проигравшим процесс в гражданском суде, возобновлять его. В свою очередь, в отношении тяжких преступников он увеличивал определенное законом наказание и отдавал их на съедение зверям. Что касается производства следствия и решения дел, он проявлял удивительное душевное непостоянство — то он действовал осмотрительно и умно, то глупо и необдуманно, а в некоторых случаях походил на глупца, граничившего с безумием. Ревизуя судейские декурии, он нашел, что один из судей не сказал, что мог получить отпуск, как отец семейства[329], и уволил его, как любителя судов. Другого противная сторона заставила предоставить его процесс на суд императора, тогда как, по его словам, это дело следовало рассматривать в обыкновенном суде. Клавдий приказал немедленно передать тяжбу на его рассмотрение, желая, как он говорил, убедиться, на собственном деле, может ли он быть справедливым судьей в чужом процессе. Одна женщина не признавала кого-то своим сыном. Доказательства с обеих сторон были сомнительны. Тогда император заставил женщину признаться, приказав ей выйти замуж за молодого человека. Об отсутствующих он чрезвычайно легко выносил решение, в пользу стороны, бывшей налицо, не разбирая, не явилась ли одна из сторон к сроку умышленно или по необходимости. Когда кто-то закричал, что подделывающим духовные завещания следует рубить руки, Клавдий немедленно велел явиться палачу с ножом и столом для казни! Одного иностранца обвиняли в присвоении прав гражданства. Между адвокатами произошел глупый спор, в тоге или плаще должен отвечать подсудимый. Император, как бы желая показать свое полное беспристрастие, велел обвиняемому менять платье, сообразуясь с тем, говорил ли обвинитель или защитник. Рассказывают даже, что при разбирательстве одного дела он объявил, на табличке[330], что согласится с теми, которые оказались справедливыми судьями…

Все это настолько подорвало уважение к нему, что ему публично, при каждом удобном случае, выражали презрение. Кто-то заявил, в извинение свидетелю, вызванному Клавдием из провинции, что он не может явиться, но долго не объяснял, почему. Наконец, после целого ряда вопросов, сказал: «Потому, мне кажется, что он умер, с твоего позволения…» Другой, благодаря императора за разрешение защищать обвиняемого, прибавил: «Впрочем, это не представляет собой ничего необыкновенного»… Кроме того, я слышал от старших следующий рассказ. Крючкотворы привыкли так злоупотреблять терпением императора, что, когда он поднимался с трибуны, старались удержать его не только словесно, но и не пускали его, ухватившись за полу его тоги, а иногда и за ноги! Чтобы другие не удивлялись, скажу, что у одного бедного грека, ведшего тяжбу, вырвалось в пылу спора: Καὶ σὺ γέρων εἶ ϰαὶ μερός[331]. Одного римского всадника обвиняли — случай этот достаточно известен — в разврате. Обвинение оказалось ложным и было выдумано его личными врагами, которые не могли остановиться на чем-либо другом. В то время как Клавдий, на глазах обвиняемого, стал вызывать, в качестве свидетельниц против него, проституток самого последнего разбора и выслушивать их показания, всадник, жестоко укоряя императора в глупости и бессердечии, бросил ему в лицо грифель и таблички, находившиеся у него в руках, и сильно поранил ему щеку!

Клавдий занимал и должность цензора, которую долгое время не отправлял никто после цензорства Планка и Павла. Но и здесь он вел себя неодинаково, переменчиво. От его настроения зависели и результаты. Производя смотр всадникам, он отпустил без выговора одного крайне развратного молодого человека, которому давал, однако ж, самую лучшую рекомендацию… его отец! Клавдий заявил, что у него есть свой цензор. В отношении другого, прославившегося своими покушениями на чужую честь и связями с замужними женщинами, он ограничился советом, чтобы тот не злоупотреблял своей молодостью или, в крайнем случае, вел себя осторожнее. «К чему мне знать, кто твоя любовница!» — прибавил он… По просьбе своих знакомых он вычеркнул неодобрительную заметку об одном всаднике, но не мог не сказать: «А след все-таки пусть остается!..» Одного грека хорошей фамилии, игравшего большую роль в своей провинции, но не знавшего по-латыни, Клавдий не только вычеркнул из списка судей, но и отнял у него права римского гражданства. Каждый должен был отдавать отчет в своем поведении лично, как мог, не прибегая к чужой помощи. Император сделал замечание многим, некоторым даже сверх ожидания, притом за проступки необыкновенного рода, — за то, что они смели уехать из Италии без его ведома и позволения! Один был наказан за то, что находился в свите какого-то царя, когда последний был в провинции. Клавдий ссылался на происшедший в старину случай с Рабирием Постумом, которого привлекли к суду за оскорбление величества, так как он, желая спасти данные им взаймы Птолемею деньги, уехал с ним в Александрию[332]. Он хотеть наказать многих, но, благодаря непростительной небрежности следователей, почти всех их нашел невиновными, к тем большему своему позору. Некоторых он обвинял в том, что они холосты, бездетны или бедны, между тем в действительности они оказывались женатыми, отцами семейств и богатыми. Одного обвиняли в желании покончить с собой кинжалом; но он разделся и показал свое нигде не раненное тело.

В числе других интересных фактов, происходивших в его цензорство, упомяну следующие. Он приказал купить серебряную одноколку замечательной работы, выставленную на продажу на Сигилларской улице, и тут же разломать ее. Затем, в один день он издал двадцать эдиктов. Из них любопытны два. В одном из них он приказывал хорошенько просмолить бочки для предстоящего урожая винограда, в другом рекомендовал сок тисового дерева как самое действительное средство от укушения змеи!

Поход он предпринимал вообще только раз, да и то незначительный. Сенат определил дать ему украшения триумфаторов; но эта честь показалась ему малой для человека, носившего титул императора. Ему хотелось отпраздновать настоящий триумф, и для получения его он остановил свой выбор преимущественно на Британии.

После смерти обоготворенного Юлия никто не делал попыток воевать с нею. В ней в это время происходили волнения вследствие невыдачи бежавших из нее. Выйдя в море из Остии, Клавдий едва не погиб два раза вследствие сильной бури, поднятой северо-восточным ветром, первый раз у берегов Лигурии, второй — возле Стехадских островов. Тогда он проделал остальной путь от Массилии до Гезориака посуху, затем высадился в Британии и за несколько дней[333] без всяких сражений и кровопролития покорил большую часть острова.

Через полгода после своего отъезда он вернулся в Рим и отпраздновал блестящий триумф. Посмотреть на него он позволил приехать в столицу не только наместникам провинций, но и некоторым ссыльным. Между взятыми у неприятеля трофеями он приказал выставить на крыше своего палатинского дворца рядом с «гражданским» венком и «морской» венок, в знак того, что он, император, переплыл и как бы покорил океан. За его колесницей ехала в экипаже его супруга Мессалина. Ее сопровождали и получившие в эту войну триумфальные украшения, но все пешком и в праздничных тогах, кроме Красса Фруги: он ехал на лошади в богатой сбруе и в платье, на котором были вышиты пальмы. Эту честь ему оказывали второй раз.

В общем, Клавдий всегда очень заботился о столице и снабжении ее съестными припасами. Когда в Эмилиевом квартале вспыхнул пожар, который было трудно потушить, император две ночи оставался в дерибитории[334]. Тушившие пожар солдаты и императорские рабы выбились из сил. Тогда Клавдий приказал магистратам вызвать на помощь население всех кварталов и, поставив пред ним сундуки с деньгами, просил их помочь, обещая наградить каждого по заслугам. Однажды вследствие повторявшихся несколько лет неурожаев хлеб поднялся в цене. Толпа задержала Клавдия на форуме и, ругая его, вместе с тем так забросала кусками хлеба, что он с трудом, да и то задним ходом, смог благополучно уйти во дворец[335] С тех пор он принимал все меры для подвоза съестных припасов, даже в зимнее время. Так, он обещал хлеботорговцам известный процент, принял на себя убытки, которые могли произойти от бурь на море, и предоставил большие преимущества, сообразуясь с положением каждого, строившим торговые суда. Например, гражданина он освобождал от исполнения закона Папия — Поппея, латинцам давал полное право римского гражданства, женщинам — права матерей, имевших четверых детей[336]. Эти постановления до сих пор в силе.

Он сделал много сооружений; но они были скорей необходимы, нежели величественны. Главные из них — водопровод, начатый Гаем, затем водосточный канал Фуцинского озера и гавань в Остии. Он исполнил все это, хотя знал, что второе сооружение Август отказался сделать, несмотря на усиленные просьбы марсийцев, а третье несколько раз намечал обоготворенный Юлий, но отказался от него вследствие трудности. Император соединил водопровод Клавдия с источниками богатыми холодною водою — один из них называется «Голубым», другой «Курциевым и Албудигнским» — и, кроме того, с помощью глиняных труб провел в столицу воду Нового Аниона, разделив ее на множество чрезвычайно красивых бассейнов. Фуцинский канал был вырыт столько же из выгоды, сколько для славы, — несколько частных лиц брались отвести воду на свой счет, с условием, чтобы им дали осушенное пространство. Этот канал длиной три тысячи шагов. Для него пришлось частью сравнять, частью прокопать гору. Канал был кончен с трудом, через одиннадцать лет, хотя работали постоянно и непрерывно тридцать тысяч человек. При постройке остийской гавани Клавдий сделал с правой и левой стороны мол, а при входе в нее забутил море на значительной глубине. Чтобы конструкция была прочнее, он приказал затопить корабль, привезший из Египта огромный обелиск, и, вбив множество свай, выстроил на них огромный маяк, по образцу Фаросского в Александрии, с целью дать возможность судам держать ночью курс на огни.

Клавдий любил делать подарки народу и очень часто давал представления, отличавшиеся великолепием, не только обыкновенные и в обычных местах, но и невиданные до тех пор и заимствованные из старины, и там, где их не давал никто раньше. Игры при освящении отстроенного им после пожара театра Помпея он открыл с трибунала, поставленного в орхестре, но предварительно принес жертвы в господствовавших над театром храмах[337], а затем сошел на сцену, причем вся публика в молчании оставалась на своих местах. Он отпраздновал и «Столетние» игры, под тем предлогом, что Август дал их преждевременно, не дождавшись срока, хотя в своем историческом труде Клавдий говорит, что Август после долгого промежутка возобновил их, самым тщательным образом сделав надлежащие вычисления. Вот почему смеялись над словами глашатая, приглашавшего на торжественное празднование игр, которых никто «не видел и не увидит», хотя были еще живы несколько человек, видевшие их, и хотя на сцену выступало несколько актеров, участвовавших в прежних играх.

Император часто устраивал цирковые состязания и на Ватиканском холме. В промежутках происходили иногда, каждые пять кругов, звериные травли. В Большом цирке, который Клавдий украсил мраморными сараями и вызолоченными призовыми столбами, — раньше то и другое было из туфа и дерева — он отвел отдельные места сенаторам. Прежде они обыкновенно занимали места произвольно. Кроме скачек на колесницах в четверку, он устраивал так называемую «троянскую игру» и охоту на африканских зверей. С последними вступал в борьбу эскадрон преторианцев, под командой их трибунов или самого префекта. На сцену выступали также конные фессалийцы. Они гонялись по цирку за дикими быками и, когда последние выбивались из сил, вскакивали на них и наклоняли их рогами к земле.

Гладиаторские бои император давал много раз, причем они отличались разнообразием. Раз в году они происходили в лагере преторианцев. Здесь не было ни травли зверей, ни чего-либо особенного. Обыкновенно же и в полном виде их давали «за барьером». Тут же происходило чрезвычайное представление. Оно продолжалось недолго, несколько дней. Клавдий назвал его «закуской», так как, желая дать его в первый раз, объявил в одном из своих эдиктов, что приглашает народ «к приготовленной на скорую руку невзыскательной закуске». Да и ни на одном представлении не вел он себя с большей простотой и доступностью. Доходило до того, что он, высунув левую руку, вместе с народом считал вслух по пальцам золотые, назначенные победителям, и часто просил и приглашал присутствующих веселиться, не переставая называть их «господами», а подчас отпускал шутки, впрочем неудачные и неостроумные. Так, когда его просили вывести на сцену Палумба, он обещал исполнить просьбу, «если его поймают»[338]. Зато чрезвычайно хороша и уместна была другая острота. За одного колесничного бойца просили четверо его сыновей. Клавдий, к чрезвычайному удовольствию всей публики, дал ему отставку и затем издал эдикт, где обращал внимание народа на то, как хорошо иметь взрослых детей, раз они на глазах других могли быть защитой и поддержкой даже гладиатору.

Кроме того, он дал на Марсовом поле военное представление, изображавшее взятие и грабеж города и изъявление покорности британскими царями, при этом руководил спектаклем, одетый в военный плащ, а перед спуском воды из Фуцинского озера устроил даже морское сражение.

Когда участники предстоявшего морского сражения закричали: «Здравствуй, император! Тебя приветствуют идущие на смерть!», он отвечал: «Здравствуйте и вы!..» Его ответ сочли за отмену спектакля, вследствие чего все отказались драться. Клавдий долго раздумывал, не изрубить ли или не сжечь ли всех их, наконец, вскочил со своего места и, бегая вдоль берега озера и при этом отвратительно ковыляя, угрозами и уговорами заставил их сражаться. Во время этого представления сошлись между собой эскадры сицилийская и родийская, состоявшие каждая из двенадцати трирем. Вынырнувший с помощью машины из середины озера серебряный тритон трубою подал знак к началу сражения.

В религиозных обычаях и в гражданских и военных порядках, как и в отношении всех сословий, Клавдий сделал много улучшений, и внешних, и внутренних. Вызвано было к жизни старое, но введено и новое. При выборах новых членов жреческих коллегий он не назначал ими никого, не принеся предварительно присяги. Он тщательно следил за тем, чтобы во время каждого землетрясения в столице претор созывал народное собрание и назначал каникулы для судей. Если в Капитолии замечали зловещую птицу, назначалось богослужение. Разослав извещения об этом, в качестве верховного жреца, император начинал богослужение, окруженный народом, перед ораторской кафедрой, удалив предварительно многочисленных ремесленников и рабов.

Раньше дела разбирались в зимних и летних сессиях; но Клавдий соединил их. Юрисдикция по делам завещательных распоряжений была раньше ограничена столицей и давалась ежегодно лишь магистратам, Клавдий же дал ее навсегда и провинциальными властям. Сделанная Тиберием Цезарем прибавка к закону Папия — Поппея о том, что шестидесятилетние мужчины не могут быть отцами семейств, была отменена Клавдием. Он приказал консулам, в отступление от правила, назначать опекунов малолетним и велел выслать из столицы и Италии лиц, которым запрещено было жить в провинциях местными властями. Он же придумал новый род ссылки в отношении некоторых лиц, — они не имели права удаляться далее трех миль от столицы.

Желая посоветоваться с сенатом о каком-либо важном деле, он садился между консулами на трибунском кресле. Раньше отпуск давал обыкновенно сенат, теперь он зависел от императора. Знаки консульского достоинства Клавдий позволил иметь и прокураторам, если они владели состоянием в двести тысяч сестерциев. Лиц, отказывавшихся от звания сенатора, он лишал и звания всадника. В начале своего царствования он заявил о своей твердой решимости назначать сенаторами, по крайней мере, правнуков римских граждан, между тем дал сенаторскую тогу даже сыну отпущенника, впрочем, с условием, что предварительно его усыновит римский всадник. Но, опасаясь недовольства, он сослался на цензора Аппия Слепого, родоначальника своей фамилии, который давал звание сенатора сыновьям отпущенников. Но Клавдий не знал, что во времена Аппия и позднее отпущенниками назывались не те, которые получали вольную, но их свободорожденные дети. На коллегию квесторов, вместо надзора за мощением дорог, он возложил наблюдение за гладиаторскими играми, отнял у них провинции Остию и Галлию и поручил им по-прежнему заведывание казначейством при храме Сатурна. Временно эту должность исполняли преторы или, как в настоящее время, бывшие преторы.

Он пожаловал триумфальные украшения жениху своей дочери, Силану, хотя он еще не был совершеннолетним. Что касается совершеннолетних, император давал им их так щедро и так легко, что появилось письмо, написанное будто бы от имени всех легионов. Они просили дать консулярным легатам вместе с командой и триумфальные украшения, чтобы они не искали всевозможных поводов к войне. Авлу Плавцию Клавдий разрешил даже малый триумф, при вступлении его в столицу вышел ему навстречу и шел рядом с ним, когда он направлялся в Капитолий и возвращался оттуда. Габинию Секунду он позволил, после победы над германским племенем кавхон, принять титул Кавхского.

В коннице император ввел такой порядок производства: после команды над когортой он давал команду над крылом, после команды над крылом — делал легионным трибуном. Войскам было дано жалованье и введен новый род службы, недействительной, «сверхкомплектной», как ее называли. На нее зачислялись отсутствующие, которые служили только по имени. Солдатам было запрещено ходить с поздравлениями по домам сенаторов. По поводу этого был даже издан сенатский указ. Имущество отпущенников, выдававших себя за римских всадников, было продано Клавдием с публичного торга. Отпущенники, которые оказались неблагодарными в отношении своих патронов и на которых последние принесли жалобы, были снова превращены в рабов. Адвокатам патронов было объявлено, что впредь их жалобы на своих отпущенников будут оставляемы без внимания. Однажды император узнал, что несколько господ, не желая лечить своих больных и увечных рабов, высадили их на остров Эскулапа[339]. Тогда он объявил, что все высаженные свободны и могут, если выздоровеют, не являться к своим господам в качестве рабов. Лицам же, предпочитавшим скорей убить своих рабов, нежели высаживать их на берег, пригрозили судебным преследованием по обвинению в убийстве. Путешественникам было позволено эдиктом проходить италийскими городами исключительно пешком, на креслах или на носилках. В Путеолах и Остии были сформированы отдельные когорты для тушения пожаров. Иностранцам было запрещено принимать римские родовые имена, а присвоившие себе права римского гражданства были обезглавлены на Есквилинском холме. Провинции Ахайя и Македония, объявленные Тиберием императорскими, были снова сделаны сенатскими. Ликийцы, в наказание за их опасные несогласия, были лишены самоуправления, а родийцы, раскаявшиеся в своих прежних поступках, снова получили его. Троянцы, как родоначальники римского народа, были навсегда освобождены от податей, причем было прочитано старинное греческое письмо, где сенат и римский народ обещали царю Селевку дружбу и союз с одним условием, чтобы он освободил от всяких податей единокровное римлянам население Трои. Евреи, постоянно волнуемые Христом, были выгнаны Клавдием из Рима. Германским послам[340] он позволил сидеть в орхестре. На него произвело впечатление их простодушие в соединении с самомнением. Им отвели места среди народа; но когда они заметили, что парфяне и армяне сидят на местах отведенных сенаторам, недолго думая направились туда же, заявляя, что они ничуть не уступают другим храбростью или положением. Культ галльских друидов, отличавшийся жестокостью и запрещенный Августом[341], но только для римских граждан, был окончательно уничтожен Клавдием. Напротив, он старался перенести из Аттики в Рим элевсинские мистерии и позволил возобновить на средства римской казны разрушенный временем храм Венеры Ерикской, в Сицилии. Заключая на форуме союз с царями, Клавдий убивал свинью, произнося при этом древнюю формулу фециалов. Но и в этом случае, и в других, как и вообще в свое правление, он руководился не столько собственной волей, сколько волей жен и отпущенников. Везде он вел себя по большей части так, что или преследовал их интересы, или отвечал их желаниям.

Еще в молодости у него были две невесты — правнучка Августа, Эмилия Лепида, и Ливия Медуллина, называвшаяся также Камиллой, как потомок древнего рода диктатора Камилла. С первой он разошелся, когда она была еще девушкой, вследствие оскорбления, нанесенного Августу ее родителями, вторая заболела в день, назначенный для свадьбы, и умерла. Тогда Клавдий женился на дочери триумфатора, Плавции Ургуланилле, а затем на Эмилии Петине, дочери консула, однако развелся с обеими, с Петиной потому, что между ними произошла легкая ссора, с Ургуланиллой — за ее развратность; кроме того, он подозревал ее в желании убить его. После этого он женился на дочери своего родственника, Мессалы Барбата, Валерии Мессалине, но приказал казнить ее, узнав, что она, не говоря уже о других гадостях и грязных поступках, вышла замуж за Гая Силия, причем брачный контракт был составлен авгурами[342]. На сходке преторианцев император объявил, что, не найдя до сих пор счастья в браке, он не намерен больше жениться, если же женится, позволяет им убить его их руками. Однако он не мог выдержать и не прекращал переговоров о браке, между прочим, даже с Петиной, которую раньше прогнал, и с Лоллией Паулиной, женой Гая Цезаря. Наконец, он увлекся дочерью своего брата Германика Агриппиной и влюбился в нее благодаря своему праву целоваться с нею и быть нежным. Кончилось тем, что он подучил нескольких человек внести в ближайшем заседании сената предложение, что Клавдий должен жениться ввиду важнейших интересов государства и что необходимо вообще разрешить такие браки, которые раньше считались кровосмешением. Едва успел пройти один день, как он уже женился. Его примеру последовали только один отпущенник да примипилар. Свадьбу последнего Клавдий почтил своим присутствием вместе с Агриппиной.

У Клавдия были дети от трех жен: Друз и Клавдия — от Ургуланиллы, Антония — от Петины, Октавия и сын, названный отцом сначала Германиком, а потом Британиком, — от Мессалины. Друз умер еще мальчиком в Помпеях. Во время игры бросили вверх грушу. Друз раскрыл рот и поймал ее, но подавился. Несколькими днями раньше он был обручен с дочерью Сеяна. Тем более удивляет меня, что, по словам некоторых писателей, Друза коварно умертвил Сеян. Отцом Клавдии был отпущенник императора, Ботер. Хотя она родилась за пять месяцев до развода ее матери и хотя ее сначала воспитывали как дочь Клавдия, последний все-таки приказал объявить ее незаконной и бросить голой у дверей ее матери. Антонию он выдал сначала за Гнея Помпея Великого, затем за Фавста Суллу, молодых людей аристократических фамилий, Октавию же, обрученную раньше с Силаном, — за своего пасынка Нерона. Его сын Британик родился в двадцатый день его царствования, во время его второго консульства. Еще ребенка, Клавдий горячо просил любить его и являлся на руках с ним на солдатскую сходку, во время же театральных представлений прижимал его к груди или ставил перед собою, на глазах народа, и желал ему, среди восклицаний толпы, всякого счастья. Из своих зятьев он усыновил Нерона, а Помпея и Силана не только не удостоил этого, но даже приказал казнить.

Из своих отпущенников он особенно любил евнуха Посида, которого даже пожаловал, во время своего британского триумфа, почетным копьем, наравне с военными чинами. Не меньше любил он Феликса[343]. Сделал его сначала начальником когорты, затем — союзных войск и, наконец, наместником иудейской провинции. Феликс был женат три раза, на девушках царственного происхождения. Далее, император любил Гарпократа. Ему он позволил пользоваться в Риме носилками и давать народу публичные игры[344]. Кроме того, любимцем его был ученый Полибий, который, гуляя, нередко имел по сторонам обоих консулов. Но первыми любимцами императора были секретарь его Нарцисс и заведывавший финансами — Паллант. Оба они, с позволения Клавдия, не только получили огромные суммы, на основании указа сената, но и были почтены званиями квестора и претора. Кроме того, он позволял им наживаться и грабить так бессовестно, что, в ответ на его жалобу на недостаток в деньгах, ему остроумно заметили, что он будет очень богат, стоит только ему войти в товарищество с обоими отпущенниками.

Поддавшись, как я говорил выше, влиянию этих людей и своих супруг, Клавдий из государя превратился в слугу. В интересах каждого из них или даже ради исполнения их желания он предоставлял им почетные должности, команду над войсками, освобождение от наказания и самые казни, обыкновенно не давая себе никакого отчета в том, что делает. Не стану вдаваться в подробности и перечислять по мелочам, сколько наград отнято им, сколько судебных приговоров объявлено недействительными, сколько выпущено подложных или даже явно подделанных официальных бумаг, — скажу только, что он приказал убить своего свата Ливия Силана, затем обеих Юлий, одну дочь Друза, другую Германика, за недоказанное преступление, не позволив им даже оправдаться, затем Гнея Помпея, мужа старшей своей дочери, и Луция Силана, жениха младшей из них! Помпея задушили в объятиях любимого им молодого человека, а Силан должен был отказаться 29 декабря от должности претора и в Новый год, в самый день свадьбы Клавдия с Агриппиной, умереть. Император с чрезвычайно легким сердцем казнил тридцать пять сенаторов и более трехсот римских всадников[345]. Когда, например, центурион донес ему, что один из бывших консулов казнен по его приказанию, Клавдий отвечал, что не давал подобного приказания, однако похвалил за исполнение его распоряжений, так как его отпущенники заявили, что солдаты исполнили свои обязанности, поспешив по доброй воле отомстить за императора. Следующий случай прямо невероятен: на свадьбе Мессалины с ее любовником Силием Клавдий подписал брачный контракт, полагая, что все это придумано из желания отвратить от себя и обратить на другого несчастие, которое угрожало ему, судя по некоторым предзнаменованиям!

У него была представительная и привлекательная внешность, стоял ли он или сидел, а в особенности когда спал. Это был мужчина высокого роста, но не худощавый, с красивым лицом, седыми волосами и полной шеей. Но когда он ходил, не мог твердо наступать на ногу, а когда был весел или серьезен, его безобразило многое: смех его был неприятный, а еще непривлекательнее был он в состоянии раздражения: изо рта у него била пена, из носу текло. Кроме того, у него заплетался язык, а голова всегда сильно качалась, даже при незначительном движении. Его здоровье раньше было слабое, но, когда он вступил на престол, ничем не страдал, кроме желудочных болезней. По его словам, он в минуты страданий из-за желудка подумывал даже о самоубийстве. Клавдий любил давать роскошные пиры, притом почти всегда в огромных помещениях, так что очень часто за столом присутствовало разом до шестисот человек. Он устроил пир даже во время спуска вод Фуцинского озера и едва не утонул, когда спущенная вода с силой хлынула и наводнила местность. К столу он каждый раз приглашал и своих детей вместе с мальчиками и девочками хороших фамилий, которые, по старинному обычаю, ели, сидя у ножек соф. Одного гостя заподозрили накануне в краже золотого бокала. Клавдий пригласил его на следующий день и велел поставить ему глиняный кубок. Говорят даже, он хотел издать эдикт, позволявший выпускать ветры за столом, хотя бы громко, так как узнал, что один из гостей, из-за стыда сдерживавшийся, опасно захворал.

Он очень любил поесть и попить вина когда бы то и где бы то ни было. Занимаясь однажды судопроизводством на форуме Августа, он услышал запах от завтрака, который салии готовили в соседнем храме Марса. Клавдий вскочил с кресла, побежал к жрецам и стал с ними есть. Он уходил из столовой только наевшись и напившись до отвала, так что, когда ложился на спину и засыпал с открытым ртом, ему тотчас совали в глотку перо, чтобы облегчить желудок. Спал он поразительно мало — просыпался обыкновенно очень рано, — вследствие чего засыпал подчас во время судопроизводства. Адвокаты, нарочно возвышавшие голос, насилу могли разбудить его. Он чрезвычайно любил женщин, но к мужчинам был совершенно равнодушен. Игра в кости была его страстью[346]. Об этом искусстве он даже написал сочинение. Он играл обыкновенно и во время прогулки, причем игральная доска в его экипаже была приделана так, что игру можно было вести спокойно.

То, что он был кровожадным варваром по натуре, доказывают как крупные, так и мелкие случаи. Он приказывал пытать и казнить отцеубийц в своем присутствии. Однажды ему хотелось посмотреть в Тибуре на казнь по древнему обычаю. Преступников уже привязали к столбу, но палача не было. Клавдий приказал вызвать его из столицы и терпеливо дожидался до вечера. На гладиаторских играх, давались ли они на его счет или на чужой, он приказывал убивать даже тех, которые падали нечаянно, а в особенности ретиариев, единственно из желания посмотреть на выражение лиц умирающих!.. Как-то два гладиатора смертельно ранили друг друга. Император немедленно велел сделать из мечей обоих небольшие ножи для личного употребления[347]. Бойцы со зверями и так называемые «меридианы» приводили его в такой восторг, что он являлся в театр на рассвете и продолжал сидеть, отпустив народ завтракать. Кроме особо назначенных бойцов, на арену посылали людей, виновных в каком-нибудь незначительном или неожиданном проступке, или рабочих, служителей и тому подобных, если плохо работали какие-либо машины или что-нибудь в этом роде. Клавдий приказал выйти на арену даже одному из своих номенклаторов, как он был, в тоге.

Но преобладающими чертами его характера были трусость и недоверчивость. Хотя в первые дни своего царствования Клавдий, как мы говорили, и старался выставить на вид свою доступность, он все-таки не решался ходить на званые обеды без телохранителей, которые становились вокруг него со своими копьями, или без солдат, прислуживавших ему. Он не посетил ни одного больного, не обыскав предварительно его кровати и не пересмотрев самым тщательным образом его подушки и перины. Впоследствии же приставленные им сыщики постоянно подвергали строжайшему обыску всех без исключения являвшихся к нему с визитами. Только позже, да и то с трудом, он разрешил не осматривать женщин, совершеннолетних молодых людей и девушек. Кроме того, было позволено провожатым и писцам иметь при себе футляр с приборами для письма. Когда, во время восстания, Камилл[348], не сомневаясь, что ему удастся напугать Клавдия, не начиная войны, отправил ему оскорбительное, угрожающее и вызывающее письмо, где приказывал ему отречься от престола и жить спокойно частным человеком, Клавдий пригласил к себе высших лиц в государстве, раздумывая, не исполнить ли ему требование Камилла. Он так испугался известия о заговоре, которого в действительности не было, что хотел отречься от престола. Раз, когда во время принесения им жертвы — об этом я рассказывал выше — возле него арестовали человека с мечом, он поспешно созвал через глашатаев сенат и со слезами и всхлипываниями стал жаловаться на свою жизнь, которой, по его словам, всюду грозит опасность. После этого он долго не показывался публично. Клавдий потушил свою пылкую любовь к Мессалине не столько потому, что она нагло оскорбляла его, сколько из страха перед опасностью — он поверил, что любовник императрицы Силий хочет завладеть престолом. Тогда он, позорно дрожа, убежал в лагерь, задавая дорогой один только вопрос: действительно ли его трону не грозит опасность?..[349]

Не было ни одного подозрения, не было ни одного доносчика настолько ничтожного, чтобы Клавдий не приходил в страшное беспокойство и не принимал меры предосторожности и для мести. Один из тяжущихся, здороваясь с ним, сказал ему под секретом, что видел сон, будто его, Клавдия, убили. Через какое-то время он притворился, будто узнал убийцу, и указал на своего противника, который подавал просьбу. Последнего тут же потащили на казнь, как бы поймав на месте преступления. Точно так же, говорят, погиб и Аппий Силан. Сговорившись погубить его, Мессалина и Нарцисс поделили свои роли. Один из них, разыграв смущенного, вбежал на рассвете в спальню своего патрона, уверяя, что ему приснился сон, будто Аппий убил Клавдия, другая, с притворным удивлением, рассказала, что такой же сон снится ей уже несколько ночей! Вскоре по уговору было объявлено, что Аппий спешит во дворец, хотя накануне ему было приказано быть там в известные часы. Это как бы делало сон правдоподобным, и Силана велено было немедленно арестовать и казнить. На следующий день Клавдий, недолго думая, рассказал в сенате, как было дело, и поблагодарил отпущенника за то, что он и во сне заботится о его безопасности…

Сознавая свою вспыльчивость и раздражительность, Клавдий извинял их в одном из эдиктов, обещая, что первая будет коротка и безобидна, вторая не будет безосновательна. Остийцы не прислали навстречу ему лодок, когда он был неподалеку от Тибра. Он жестоко выбранил их в письме, заметив при этом, что они нередко поступали с ним, как с простым солдатом, но затем вскоре простил их, чуть ли не извиняясь в своем поступке. Он собственноручно прогонял лиц, не совсем удобно подходивших к нему в публичном месте. Кроме того, он без оправданий, незаслуженно сослал одного квесторского писца и сенатора, носившего звание претора. Первый поплатился за то, что слишком пристрастно вел себя в одном процессе в отношении Клавдия, второй — за то, что во время своего эдильства оштрафовал в императорских поместьях людей, которые, несмотря на запрет, продавали горячую пищу, а явившегося на место происшествия управляющего велел отодрать плетьми. За это Клавдий отнял у эдилов и надзор за кабаками.

Он не скрывал и своей глупости и в нескольких небольших речах объяснял, что в правление Гая он нарочно прикидывался дураком, — в противном случае он не мог бы остаться в живых и достичь своего настоящего положения. Но ему не удалось никого убедить, — вскоре вышла в свет книжка, под заглавием «Μωρῶν ἐπανάστασις»[350]. В ней говорилось, что никто не может прикидываться дураком.

Между другими недостатками Клавдия люди всего более удивлялись его забывчивости и нерассудительности, или, выражаясь по-гречески, μετεωρίᾳ и ἀβλεψίᾳ. Казнив Мессалину, он вскоре сел за стол и стал спрашивать, почему не идет императрица. Многих из казненных им он уже на следующий день приглашал к столу или играть в кости и, когда они не шли, отправлял посланца, которому приказывал от своего имени выбранить их «сонями»[351]. Решив противозаконно жениться на Агриппине, он не переставал называть ее во всех своих речах «дочерью», «питомицей» или «чуть не родившейся у него на груди и воспитанной им…»[352]. Желая усыновить Нерона — как будто его мало порицали за то, что он усыновил пасынка, имея уже взрослого сына! — он говорил всем и каждому, что в фамилии Клавдиев никто еще не был усыновлен…

В своих выражениях и поведении он был подчас так невнимателен, что заставлял подозревать, будто не знает или не думает, кто он, с кем, когда и где говорит. Когда в сенате зашла речь о мясниках и виноторговцах, он закричал: «Скажите, пожалуйста, кто же может жить без мяса?..» При этом он стал описывать богатство старых шинков, где когда-то и сам часто брал вино! За одного кандидата на должность квестора Клавдий подал голос также и потому, что его отец успел вовремя подать ему холодной воды, когда он был болен! В сенат ввели одну свидетельницу. «Она была отпущенницей моей матери, прислуживала ей, — сказал Клавдий, — но всегда считала и меня своим патроном. Я сказал это потому, что до сих пор еще некоторые лица в моем доме не признают меня своим патроном». Затем, когда жители Остии от имени всех о чем-то просили его, он, во время разбора дела, выскочил и закричал, что не видит оснований исполнить их желание и что он, как и всякий другой, волен в своих поступках. Ежедневно он, чуть не каждый час и минуту, задавал такие вопросы: «Ну что, я не кажусь тебе идеальным человеком?» Или: «Λάλει, ϰαὶ μὴ ϑίγγανε!»[353]. Было много и другого в том же роде, что не могло красить и частное лицо, не говоря о государе, обладавшем даром слова, ученого и, кроме того, усердно занимавшимся литературой.

Историей он начал заниматься еще в молодые годы, по совету Тита Ливия[354], причем ему помогал и Сульпиций Флав. Но когда он в первый раз начал читать свой труд перед многочисленной аудиторией, он насилу кончил его. Он несколько раз был встречен холодно, по своей собственной вине. В начале чтения какой-то толстяк сломал несколько скамеек. Поднялся хохот, причем сам Клавдий, даже после того, как прекратился шум, не мог удержаться и не хохотать время от времени, вспоминая о случившемся.

Он писал очень много и императором и усердно знакомил со своими произведениями через чтеца. Его «История» начиналась со смерти диктатора Цезаря, но затем он перешел к истории позднейшего времени, с окончания междоусобных войн, видя, что ему нельзя рассказывать свободно и правдиво о более ранних событиях, его мать и бабка часто делали ему выговоры[355]. История первого периода содержалась в двух томах, последующего — в сорока одном томе. Клавдий написал и восемь томов «Автобиографии» — но в них было больше нелепостей, нежели безвкусия, — и, кроме того, «Защиту Цицерона против литературных нападок Азиния Галла». Последнее произведение говорит об очень большой эрудиции автора. Он же изобрел три новые буквы[356] и увеличил ими, ввиду крайней необходимости, по его мнению, старый алфавит. Об их целесообразности он еще частным человеком издал целый том, сделавшись же затем императором, легко ввел их в общее употребление. Эти буквы до сих пор еще можно видеть во многих книгах, правительственных известиях и надписях на постройках того времени.

С неменьшей любовью занимался Клавдий греческим языком и при всяком удобном случае признавался в своей любви к нему и его превосходстве перед другими языками. Одному иностранцу, объяснявшемуся по-гречески и по-латыни, он заметил, что тот одинаково хорошо владеет обоими родными его, Клавдия, языками. Отдавая в управление сената провинцию Ахайю, он сказал, что эта провинция дорога ему вследствие возможности вести с ней ученые сношения. Он нередко отвечал греческим депутатам в сенате длинной речью на их языке[357] и даже в суде часто цитировал стихи Гомера. По крайней мере, когда он думал о мести врагу или заговорщику, трибуну дворцового караула, требовавшему, по заведенному порядку, пароля, обыкновенно давал этим паролем следующий стих:

Наконец, он написал на греческом несколько исторических трудов, например, двадцать книг «Истории Этрурии» и восемь книг «Истории Карфагена». За это к старинному зданию александрийской библиотеки было пристроено новое, названное его именем, и вместе с тем приказано в одном из них ежегодно читать в аудитории целиком в определенные дни, сменявшимися лекторами, «Историю Этрурии», в другом — «Историю Карфагена».

Незадолго до своей смерти император ясно дал понять, что раскаивается в своей женитьбе на Агриппине и усыновлении Нерона. Однажды его отпущенники вспомнили с похвалой о том, что накануне он вынес обвинительный приговор женщине, привлеченной к суду за измену мужу. Тогда Клавдий сказал, что и ему выпало на долю иметь жен, которые за свой наглый разврат не должны избегнуть наказания. Встретив затем Британика, он обнял его и пожелал ему вырасти, чтобы выслушать от отца отчет во всех его поступках. В заключение, он громко закричал ему вслед по-гречески: «Ὁ τρώοας ϰαὶ ἰάσεται»[359]. Когда он хотел надеть на несовершеннолетнего еще и юного Британика тогу, так как это позволял сделать его высокий рост, он прибавил: «Пусть, наконец, у римского народа будет настоящий государь!»

Вскоре он даже составил духовное завещание и приказал всем магистратам приложить к нему свои печати. Но прежде чем он мог принять дальнейшие меры, его предупредила Агриппина, совесть которой, не говоря уже о поведении в отношении Клавдия, была нечиста и которую доносчики обвиняли в целом ряде преступлений.

Все согласны, что Клавдия отравили, но где и кто дал ему яд, об этом мнения расходятся. По словам некоторых, его отравил евнух Галот, — который был обязан пробовать кушанья — в то время как Клавдий пировал со жрецами в Капитолии. По рассказу других, его отравила за обедом во дворце сама Агриппина, попотчевавшая его белыми грибами — любимым блюдом. Даже о последствиях отравления говорят разное. Многие рассказывают, что, выпив яд, император лишился владения языком и, страшно промучившись целую ночь, на рассвете умер. По словам других, он сначала заснул, затем его от переполнения желудка вырвало всей пищей. Тогда ему снова дали яду, неизвестно, в каше ли, которой его накормили под видом того, что ему необходимо подкрепиться после рвоты, или же ввели яд в желудок посредством клистира, якобы желая облегчить этим страдания от переполнения желудка пищей и вывести ее вон[360].

Смерть его скрывали, пока не было покончено с вопросом о престолонаследии. Таким образом, за него продолжали молиться, как за больного, а во дворец пригласили комедиантов, под тем предлогом, что ими хочет развлечься император…

Клавдий скончался 13 октября, в консульство Азиния Марцелла и Ацилия Авиолы, на шестьдесят четвертом году жизни и четырнадцатом году своего царствования. Его похоронили со всеми почестями, оказываемыми императору, и причислили к богам. Эту почесть отменил Нерон[361], но затем восстановил Веспасиан.

Главными предзнаменованиями его смерти были следующие: на небе появилась косматая звезда, так называемая «комета», затем, молния ударила в гробницу отца императора, Друза, наконец, в тот же год умерли очень многие из магистратов, занимавшие разные должности. Но и сам Клавдий, по-видимому, прекрасно знал и не скрывал, что он вскоре должен умереть. По крайней мере, это доказывают несколько фактов. Так, назначая консулов, он определил крайним сроком их службы месяц своей смерти. Присутствуя в последний раз в сенате, он горячо убеждал своих детей жить в согласии и просил сенаторов не оставлять обоих из-за малолетства, а в последний раз производя следствие в суде, неоднократно повторял, что смерть его близка, хотя окружавшие и не хотели слышать об этом.

В семействе Домициев приобрели себе громкую известность две ветви — Кальвинов и Агенобарбов. Родоначальником ветви Агенобарбов и, вместе с тем, первым носившим имя Луция был Домиций.

Однажды, когда он возвращался из деревни домой, ему, по преданию, попались навстречу два молодых человека выше обыкновенного роста. Они велели ему объявить сенату и римскому народу о победе, про которую никто еще не знал. Для доказательства своего божественного происхождения они дотронулись до его щек, после чего его черные волосы стали рыжими, похожими на красную медь[362]. Этот отличительный признак сохранили и его потомки, у большинства которых борода была рыжая.

Семь из них были консулами, но двое — триумфаторами и цензорами. Когда их приняли в число патрициев, все они сохранили свое прозвище. Они же назывались исключительно Гнеями и Луциями, с той интересной особенностью, что одно и то же имя носили три лица или подряд, или поочередно, например, первый, второй и третий из Агенобарбов назывались Луциями, а следующие три опять Гнеями, остальные же попеременно то Луциями, то Гнеями.

Мне кажется нелишним познакомиться со многими представителями этого семейства, чтобы тем легче убедиться, что Нерон, не имевший ни одного из нравственных достоинств своих предков, получил как бы по наследству, при самом рождении, пороки каждого из них. Итак, приведу факты из более раннего прошлого.

Прапрадед Нерона, Гней Домиций, рассердившись на понтификов за то, что они выбрали на место его отца другого, а не его, Домиция, отнял во время своего трибунства у жрецов право выбирать новых жрецов и передал его народу. Разбив в свое консульство аллоброгов и арвернов, он проехал в своей провинции на слоне, в сопровождении толпы солдат, точно во время настоящих триумфальных торжеств[363]. К нему относятся слова оратора Лициния Красса: «Неудивительно иметь медную бороду человеку, у которого лоб железный, а сердце свинцовое»[364].

Его сын, в звании претора, привлек Гая Цезаря, отказавшегося от консульства, к суду сената за то, что, по мнению противостоящей партии, он отправлял свою должность наперекор авспициям и законам. Затем он, консулом, пытался отозвать императора от его галльской армии и, объявленный враждебной Цезарю партией его преемником, был в начале междоусобной войны пойман около Корфиния. Его, однако, отпустили. Он отправился к выдерживавшим упорную осаду массилийцам, ободрил их своим приездом, но неожиданно бросил их и, наконец, был убит в сражении при Фарсале.

Это был человек бесхарактерный, но упрямый. В отчаянии он хотел покончить с собою, но испугался, — раскаявшись, удалил посредством рвоты принятый им яд и отпустил на волю своего врача за то, что тот весьма благоразумно дал ему небольшую дозу. Но когда Гней Помпей созвал совет относительно того, что делать с людьми, не присоединившимися ни к одной партии, из желания оставаться нейтральными, лишь Домиций предложил считать их враждебной стороной.

Он оставил после себя сына, без сомнения, самого достойного представителя своей фамилии. Он принадлежал к числу лиц, знавших о заговоре против Цезаря, и был объявлен виновным, на основании закона Педия[365], хотя ничего не сделал. Он отправился к своим близким родственникам, Кассию и Бруту, и после смерти обоих не только удержал под своей командой недавно вверенный ему флот, но и усилил его. Только тогда, когда его партия всюду была окончательно побеждена, он добровольно[366] сдался Марку Антонию. Его поступок сочли огромной заслугой. Из всех осужденных на основании вышеупомянутого закона одному ему позволили вернуться в Рим, где он и занимал высшие должности. Но затем снова вспыхнула междоусобная война, и Домиций поступил легатом на службу к тому же Антонию. Лица, стыдившиеся Клеопатры, предлагали ему начальство над войсками, но он вследствие неожиданной болезни не решился принять его, но не посмел и отказаться от него. Он перешел на сторону Августа и через несколько дней умер. Но и его память не осталась незапятнанной: Антоний говорил всем и каждому, будто Домиций изменил, соскучившись по своей любовнице, Сервилии Наиде.

Сыном его был тот Домиций, который по завещанию Августа назначен покупщиком всего его состояния[367], о чем вскоре узнали все. В молодые годы он славился своим умением править колесницей не меньше, чем впоследствии — триумфальными украшениями, полученными им за войну с германцами. Но он был высокомерен и груб. Встретившись с цензором Луцием Планком, заставил его дать ему дорогу, хотя был только эдилом. Во время своего преторства и консульства он заставлял выступить на сцене, в качестве исполнителей мимов, римских всадников и женщин хороших фамилий. Травли зверей он устраивал и в цирке, и во всех кварталах столицы, как и гладиаторские игры, но с таким бессердечием, что Август был вынужден после бесполезных напоминаний ему частным образом обуздать его своим эдиктом.

От Антонии Старшей у него был сын, будущий отец Нерона, негодяй на протяжении всей своей жизни. По крайней мере, сопровождая на Восток молодого Гая Цезаря, он убил своего отпущенника за то, что последний отказался пить столько, сколько ему приказывали. Его исключили из свиты, однако он продолжал вести себя нисколько не лучше. Так, в одной из деревень по Аппиевой дороге он вдруг погнал экипаж и, нарочно наехав на мальчика, раздавил его, а в Риме, посреди форума, вышиб глаз римскому всаднику, позволившему себе выбранить его сильней, чем следовало. Он отличался при этом такой низостью, что не только не платил денег банкирам за сделанные ими для него покупки, но и во время своего преторства удерживал награды, присужденные кучерам колесниц. Только когда его сестра стала в шутку намекать на это, а вожди цирковых партий жаловаться, он решил на будущее время не задерживать наград. Незадолго до смерти Тиберия его привлекли к суду, по обвинению в оскорблении величества, затем в разврате и кровосмешении со своей сестрой Лепидой; но, благодаря перемене царствования, ему удалось счастливо отделаться. Он умер от водянки, в Пиргах, оставив сына Нерона от дочери Германика Агриппины.

Нерон родился в Антии, на девятом месяце после смерти Тиберия, 15 декабря, при самом восходе солнца. Его лучи, если можно выразиться, коснулись Нерона раньше, чем его положили на землю.

Обстоятельства его рождения тотчас дали повод к целому ряду страшных предзнаменований, замеченных многими. Даже слова его отца Домиция сочли предзнаменованием. В ответ на поздравления своих приятелей он заметил, что от него и Агриппины может родиться только что-либо гнусное и гибельное для всех… Ясно говорил о его будущей несчастной жизни и следующий случай, происшедший в день наречения ему имени. Гай Цезарь, в ответ на просьбу своей сестры дать новорожденному имя, которое пожелает он, император, взглянул на своего дядю Клавдия, — который, вступив впоследствии на престол, усыновил Нерона, — и сказал, что называет ребенка Клавдием. Он сказал это несерьезно, в шутку. Агриппине также не понравилось имя, так как Клавдий служил тогда предметом насмешек двора.

Трех лет Нерон потерял отца. Последний назначил его наследником в третьей части своего состояния; но Нерон и ее получил не вполне: его сонаследник Гай захватил себе все наследство. Затем его мать сослали, и он, почти ничего не имевший и во всем нуждавшийся, был воспитан теткой, Лепидой, под руководством двух воспитателей — танцовщика и цирюльника! Но когда на престол вступил Клавдий, он не только вернул отцовское состояние, но и разбогател, получив наследство от своего отчима Пассиена Криспа[368].

Благодаря тем милостям и тому влиянию, каким пользовалась возвращенная из ссылки мать Нерона, и он стал играть такую выдающуюся роль, что в обществе прошел слух, будто жена Клавдия Мессалина подослала к нему убийц, которые должны были задушить его, как соперника Британика, когда он будет отдыхать. К этой басне прибавили другую — будто убийцы бежали, увидев большую змею, выползавшую из его подушки[369]. Поводом к этой басне служило то обстоятельство, что у него на постели, возле подушек, нашли однажды змеиную кожу. По желанию матери Нерон некоторое время действительно носил ее в золотом медальоне на правом плече. Но когда ему стало, наконец, противно вспоминать о матери, он забросил медальон и снова вспомнил о нем в последний день своей жизни, но не нашел его!

В нежном возрасте, еще мальчиком, не достигшим половой зрелости, он участвовал в цирковых играх и с особенным и неизменным успехом — в так называемой «троянской» игре. На одиннадцатом году своей жизни он был усыновлен Клавдием и отдан на воспитание Аннею Сенеке, в то время уже сенатору.

Говорят, ночью накануне этого Сенека видел во сне, что занимается обучением Гая Цезаря. Нерон в скором времени доказал справедливость этого сна, выказывая свое бессердечие от природы везде, где только ему представлялся удобный случай. Например, он пытался доказать отцу, что его брат, Британик, подкидыш, так как и после усыновления последний называл Нерона, но привычке, Агенобарбом[370]. Он открыто выступил опасным свидетелем против своей привлеченной к суду тетки Лепиды, лишь бы доставить удовольствие матери, ненавидевшей обвиняемую.

Когда его объявили совершеннолетним, он обещал сделать подарок народу и выдать награду солдатам и, назначив смотр преторианцам, шел впереди их со щитом, а затем сказал отцу благодарственную речь в сенате. Когда Клавдий был консулом, он произнес перед ним речь за бононцев по-латыни, а за родийцев и троянцев по-гречески. На празднике латинцев он в первый раз выступил, как городской префект в роли судьи, причем самые известные юристы один перед другим старались предлагать ему на разбирательство не самые простые и требующие мало времени дела, как это было принято, а самые важные, притом в очень большом количестве, хотя это было запрещено Клавдием. Женившись вскоре на Октавии, Нерон дал за здоровье Клавдия игры в цирке и звериную травлю.

Ему было семнадцать лет, когда было объявлено о кончине Клавдия. В седьмом часу Нерон вышел к караулу, весь этот день считался несчастливым, но седьмой час казался наиболее подходящим для вступления на престол. На дворцовой лестнице его поздравили императором, посадили на носилки и понесли в лагерь, а оттуда, немедленно после принесения присяги солдатами, внесли в сенат[371]. Он вернулся уже под вечер, осыпанный бесчисленными почестями. Из них он не принял только титула «Отца отечества», ссылаясь на свою молодость.

Он начал с того, что выказал публично свои родственные чувства: приказал чрезвычайно пышно похоронить Клавдия, сказал в его честь похвальное слово и причислил его к богам. Памяти своего отца он оказал весьма большие почести, матери же своей предоставил полное управление всеми делами, частными и государственными. Даже в первый день своего царствования он дал начальнику дворцового караула пароль «Лучшая из матерей», а затем часто показывался публично, сидя с ней в одних носилках. Он вывел в Анций колонию из преторианских ветеранов и, кроме того, переселил туда самых богатых примипиларов. Здесь он устроил также гавань, стоившую огромных денег.

Чтобы яснее показать, чей он потомок, он объявил о своем намерении продолжать политику Августа и не упускал ни одного случая выказать свою щедрость, милосердие или, по крайней мере, мягкость. Непосильные налоги были или отменены, или уменьшены, награды доносчикам, дававшиеся на основании Папиева закона, сокращены на три четверти. Народу было роздано по четыреста нуммов на человека, всем сенаторам аристократических фамилий, но не имевшим средств, выдано годовое содержание, некоторым до пятисот тысяч сестерциев[372], затем преторианским когортам было приказано ежемесячно выдавать даровой хлеб. Когда Нерону поднесли для обычной подписи чей-то смертный приговор, он вскричал: «О, как я хотел бы не уметь писать!..»[373] Он здоровался иногда со всеми представителями двух первых сословий, обходясь при этом без номенклатора. В ответ на желание сената выразить ему благодарность он сказал: «Надо ее еще заслужить». Он позволял смотреть на свои гимнастические упражнения на Марсовом поле простому народу и нередко декламировал публично. Он читал и свои стихотворения, не только дома, но и в театре. Его встречали с таким восторгом, что по поводу одного чтения было решено устроить благодарственное молебствие, а прочтенный отрывок изобразить золотыми буквами и посвятить Юпитеру Капитолийскому.

Представления он давал очень часто, и они отличались разнообразием. Здесь были и игры для молодежи, и цирковые, и драматические, и гладиаторские. К участию в играх для молодежи он допустил и стариков-консуларов, и старух хороших фамилий[374]. Во время игр в цирке он велел отвести всадникам отдельные места[375] и выпустить на арену колесницы, запряженные верблюдами. На играх, установленных для вечного существования государства и названных им «величайшими», выступали на сцене очень многие представители обоего пола двух первых сословий. Один из известнейших римских всадников ездил верхом на слоне по туго натянутому канату. Здесь разыграна была комедия Афрания «Пожар», причем актерам позволили взять себе обстановку горевшего дома. Во все дни игр народу раздавали всевозможные подарки, ежедневно по тысяче птиц разных пород, множество съестных припасов, марки на получение хлеба, платье, золото, серебро, драгоценные камни, жемчуг, картины, рыбу, скот и даже ручных зверей, наконец, корабли, дома и участки земли.

На гладиаторских играх, которые император давал на Марсовом поле в деревянном амфитеатре, строившемся год, он не позволял убивать никого, даже преступников. Он приказал выступить в качестве бойцов четыремстам сенаторам и шестистам римским всадникам. Некоторые из них были очень богаты и пользовались безупречной репутацией. Представители этих сословий выступали на арене и как бойцы со зверями, исполняя, кроме того, и другие обязанности. Затем Нерон дал морское сражение, причем плавали морские чудовища, далее военный танец, исполненный несколькими молодыми греками. Всем им он, после окончания танца, дал грамоты на римское гражданство. В военном танце фигурировал бык, которого, как думали многие из публики, припустили к настоящей Пазифае, скрытой в деревянном подобии коровы. Актер, представлявший Икара, в самом начале своего полета упал возле ложи императора и обрызгал его кровью, — Нерон только в очень редких случаях был на виду у всех, обыкновенно он лежал и смотрел на сцену через отверстия и лишь впоследствии — с совершенно открытого балкона.

Он первым ввел публичные состязания каждые пять лет. По греческому обычаю, они состояли из трех видов состязаний музыкальных, гимнастических и скачек. Он назвал их «Нероновыми». Для этого были устроены термы и гимназии, причем сенаторам и всадникам масло выдавали даром. Распорядителями над всеми состязаниями император выбрал, по жребию, бывших консулов, которым отводил места, назначенные для преторов. Затем он спустился в орхестру, где сидели сенаторы, и принял присужденный ему с общего согласия венок за речь и стихотворение на латинском языке. В данном случае с ним состязались выдающиеся ораторы и поэты. Судьи присудили ему венок и за игру на кифаре: но он лишь с почтением поклонился ему и приказал положить его у подножия статуи Августа. На гимнастическом празднике, который Нерон дал «за барьером», он принес в жертву нескольких быков и в первый раз выбрил себе бороду. Он спрятал волосы в золотой ящик, осыпанный драгоценнейшим жемчугом, и посвятил его капитолийскому храму. На представления атлетов он пригласил и весталок, так как в Олимпии позволялось смотреть на игры и жрицам Деметры.

Не без основания могу я отнести к числу данных им представлений и вступление в столицу царя Тиридата. Этого армянского царя Нерон с помощью щедрых обещаний уговорил приехать в Рим. Вследствие пасмурной погоды он не мог показать его народу в день, назначенный в эдикте, и выбрал для этого другой, по возможности самый благоприятный день. Перед соседними с форумом храмами были выстроены когорты в полном вооружении. Нерон сидел возле ораторской кафедры, на курульном кресле, в костюме триумфатора, окруженный военными значками и знаменами. Сначала царь подошел к его несколько покатой эстраде и упал на колени. Нерон правою рукой помог ему подняться, поцеловал его и, выслушав его просьбу, снял с него тиару и надел диадему. Бывший претор прочел народу перевод речи царя. Затем император повел Тиридата в театр[376] и, когда тот снова начал просительную речь, посадил его справа от себя. За это его приветствовали как императора. Положив в Капитолии лавровый венок[377], он запер двойные двери храма Яна, как будто больше не могло быть никакой войны.

Консулом он был четыре раза: в первый раз два месяца, во второй и последний — шесть месяцев, в третий — четыре месяца. Второе и третье консульства следовали одно за другим, остальные — через год.

В роли судьи он выносил решения тяжущимся не сразу, а только на другой день, притом в письменной форме. Производя следствие, он отказывался выслушивать обе стороны сразу, а с каждой снимал показания отдельно и по порядку. Всякий раз, как удалялся для совещания, он не принимал участия в общем, или словесном совещании, но читал молча, про себя, мнения, поданные письменно каждым из судей, и выносил решение, какое находил нужным, как бы соглашаясь с большинством.

Он долгое время не пускал в сенат детей отпущенников и обходил почетными должностями лиц, допущенных в число сенаторов прежними императорами. Сверхштатных кандидатов он, в награду за их долгое ожидание, делал командирами легионов. Консульство он давал обыкновенно на шесть месяцев и, если один из консулов умирал около Нового года, не назначал на его место никого. Ему не нравился случай, бывший когда-то с Канинием Ребилом, который исполнял обязанности консула всего один день. Триумфальные украшения он давал даже квесторам и нескольким римским всадникам, притом за заслуги другого рода. Бумаги, посылаемые им в сенат, он приказывал читать обыкновенно консулу, а не квестору, как бы следовало.

Он ввел новую архитектуру для домов в столице. Перед домами дешевых квартир и особняками должны были быть портики, чтобы с их плоских крыш можно было тушить пожар. Несколько таких домов он выстроил за свой счет. Он хотел даже продолжить городские стены до Остии и провести оттуда морскую воду в старый город посредством канала.

При нем были возобновлены многие меры строгости и ограничений, но не меньше сделано и нововведений. Положен предел роскоши: угощения для народа превратились в раздачу порций; в трактирах запрещено продавать вареное кушанье, за исключением стручковых плодов и зелени, между тем как раньше в них предлагали всевозможные блюда. Христиан, представителей новой и вредной секты, стали наказывать смертью. Запрещены были потехи, которые устраивали кучера колесниц в четверку: они пользовались старинным правом ходить в известное время по городу и, под видом шутки, надувать и обворовывать. Клакеры пантомим высланы, и сами пантомимы уничтожены. Против подделывателей документов была тогда в первый раз принята следующая мера: таблички должны были иметь отверстия, через которые три раза продевалась нитка и, наконец, привешивалась печать[378]. В отношении духовных завещаний были приняты следующие предосторожности: первые две дощечки, на которых было написано только имя завещателя, показывались свидетелям ничем не заполненными. Затем, никто из писавших чужое завещание не мог принимать наследства. Далее, тяжущихся обязали выдавать адвокатам строго определенный гонорар[379]. За скамейки в суде они ничего не платили: последние даром доставляло Государственное казначейство. Наконец, дела, касавшиеся казны, были изъяты из ведения Государственного казначейства и рассматривались на форуме, рекуператорами[380]. Кроме того, все апелляции от судей стали передаваться в сенат.

Нерон никогда не хотел увеличивать и распространять границ империи, как и не мечтал об этом. Он даже думал вывести войска из Британии и отказался от этого потому лишь, что боялся показаться умаляющим славу своего отца, и только понтийское да альпийское царства превратил в провинции. Первое с согласия Полемона, второе — после смерти Коттия.

Путешествия за границу он предпринимал всего два раза — в Александрию и Ахайю. Но поездка в Александрию была отменена в самый день отправления, — Нероном овладел религиозный страх: обходя храмы, он сел в храме Весты и, когда хотел встать, сначала зацепился полой, а затем в глазах у него так потемнело, что он не мог ничего видеть. В Ахайе он начал копать перешеек. Собрав преторианцев, попросил их приступить к работе и по данному трубой сигналу первый запустил лопату в землю и в корзинке вынес землю на плечах. Он готовился и к походу за Каспийские ворота[381], набрав для этого новый легион из италийских рекрутов ростом шесть футов. Он назвал его фалангой Александра Великого.

Я сгруппировал эти факты, — частью не заслуживающие порицания, а частью достойные горячей похвалы, — с целью отделить их от пороков и преступлений Нерона, о которых будет речь впереди.

Между другими предметами, входившими в программу юношеского обучения императора, он занимался и музыкой, поэтому немедленно по вступлении на престол пригласил к себе первого современного игрока на кифаре, Терина. Он слушал его игру целые дни после обеда и засиживался с ним до глубокой ночи. Постепенно он и сам полюбил кифару и начал заниматься ею, причем делал все, что обыкновенно делают виртуозы для сохранения или увеличения голоса: лежа на спине, клал на грудь свинцовый лист, очищал желудок клистирами и рвотой и не ел фруктов и вообще вредных для голоса кушаний. Наконец, оставшись доволен успехами, — хотя голос его был слабый и глухой, — он захотел выступить на сцене, причем часто повторял своим родным греческую пословицу: музыка для одного себя не заслуживает уважения[382].

В первый раз он выступил в Неаполе и, не обращая внимания даже на землетрясение, от которого неожиданно задрожал театр, перестал петь тогда лишь, когда кончил номер. Здесь он пел много раз в продолжение нескольких дней и затем дал себе небольшой отдых для укрепления голоса, но не выдержал отсутствия общества, отправился из бани в театр и, пообедав в орхестре, среди многочисленной публики, пообещал — по-гречески — спеть что-нибудь громко, после небольшой выпивки. Он пришел в восхищение от гармонических аплодисментов александрийцев, приехавших в Неаполь с новыми товарами, и многих из них вызвал из Александрии. Одинаково быстро он выбрал молодых людей из сословия всадников и более пяти тысяч самой здоровой молодежи из простого народа, разделил их на группы и стал обучать различным видам аплодисментов — «жужжанью пчел», «ладоням», «черепице», чтобы они аплодировали ему во время пения. Эти молодые люди отличались роскошными волосами и великолепными костюмами. На левой руке у них было по перстню. Их начальники получали по сорока тысяч сестерциев жалованья.

Считая важным давать концерты и в Риме, император возобновил раньше времени Нероновы игры. Все просили его дать им возможность услышать его «небесный голос», и он обещал сначала удовлетворить их желание в своих садах. Но к просьбам народа присоединились просьбы дворцового караула. Тогда Нерон охотно обещал выступить в качестве исполнителя сейчас же. Немедленно он приказал внести свое имя в список кифаредов, объявивших о выступлении перед публикой, опустил в урну свой жребий вместе с другими и, когда до него дошла очередь, вышел на сцену. С ним были преторианские префекты, которые несли его кифару, затем военные трибуны и самые близкие друзья. Остановившись и кончив прелюдию, он объявил через бывшего консула, Клувия Руфа, что споет «Ниобу», и исполнял ее почти до девяти часов.

Получение награды и остальную часть состязаний он отложил до следующего года, чтобы, по его словам, иметь возможность чаще выступать в роли певца. Но этот срок показался ему продолжительным, и он не переставал выступать перед публикой. Недолго думая, он выступил актером и на частных представлениях, когда один претор поднес ему за это миллион сестерциев. Он играл и в трагедиях роли героев и богов или героинь и богинь, в масках, похожих на его лицо или лицо его тогдашней любовницы. Между прочими он исполнял роли готовившейся родить Канаки, матереубийцы Ореста, слепого Эдипа, сошедшего с ума Геракла.

Относительно последней пьесы существует следующий рассказ. Когда один солдат-новобранец, поставленный на карауле у входа в театр, увидел, что императора, согласно содержанию пьесы, наряжают и заковывают в цепи, он прибежал на помощь!

Но едва ли не всего больше любил Нерон лошадей, притом с малых лет, и, несмотря на запрещение, с особенным удовольствием говорил о цирковых лошадях. Однажды он с сожалением рассказывал своим товарищам по учению, что одного из кучеров партии зеленых лошади протащили по земле. За это учитель стал бранить его; но он солгал, что рассказывает про Гектора. В начале своего царствования он ежедневно играл шашками из слоновой кости, представлявшими колесницы в четверку, и ходил из-за города на все скачки, хотя бы на самые пустые, сначала тайком, а потом открыто, оттого все знали, что в тот день он будет в столице. Да он и не скрывал, что хочет увеличить число своих призов. Таким образом, представление, благодаря выступлению на арену множества участвующих, затягивалось до позднего вечера. Вследствие этого и вожди партий соглашались уступать своих ездоков только на целый день.

Вскоре и сам Нерон захотел выступить кучером, чтобы иметь возможность показываться публике. Взяв несколько уроков в своих садах, перед рабами и чернью, он появился в Большом цирке перед населением всей столицы, причем один из отпущенников подал салфеткой знак к началу представления, с того места, с которого его обыкновенно подавали магистраты. Но ему было мало давать доказательства своего искусства в Риме, и он, как мы говорили выше, отправился в Ахайю, главным образом потому, что города, где происходили музыкальные состязания, решили отправить к нему все венки, которыми награждались кифареды. Нерон брал их с большим удовольствием и являвшихся с ними депутатов не только принимал первыми, но и приглашал к своему семейному столу. Некоторые из них попросили его спеть за обедом. Его исполнение приняли с таким восторгом, что он заявил: одни только греки умеют слушать и достойны наслаждаться его искусством. Не откладывая своей поездки, он высадился на берег в Кассионе и немедленно отправился петь перед жертвенником Зевса Кассия[383].

Затем Нерон посетил все игры[384], — он приказал дать в один год и такие, которые бывают совершенно в другое время, а некоторые даже возобновил, в Олимпии же, сверх обыкновения, устроил музыкальные состязания. Чтобы ничто не могло отвлечь или удержать Нерона от его занятий, он в ответ отпущеннику Гелию, напоминавшему ему, что положение дел в столице требует его присутствия, написал следующее: «Хотя в настоящее время ты советуешь мне скорее вернуться и желаешь этого, все же ты должен советовать и желать мне скорей такого возвращения, которое было бы достойно Нерона».

Когда он пел, никому не позволялось выходить из театра, даже по важному делу. Благодаря этому, говорят, несколько женщин разрешилось от бремени во время спектакля, а многие, уставшие слушать Нерона и восторгаться им, тайком соскакивали с городской стены — городские ворота запирались — или притворялись умершими, и их выносили![385]

Между тем трудно поверить, с каким страхом и дрожью выступал он на сцене, как он ревновал соперников, как боялся судей! В глаза он относился внимательно к своим соперникам, как будто они были совершенно равны ему по положению, старался расположить их к себе, а за глаза — ругал, иногда оскорблял словами при встрече, если же они были талантливее его, старался обыкновенно подкупить их. Что касается судей, он, прежде чем начать игру, говорил, обращаясь к ним с глубоким почтением, что сделал все, что следовало сделать, но что успех в руках судьбы, и как люди со вкусом и образованные, они не должны обращать внимания на случайности… Судьи советовали ему не робеть, и он с более спокойной душой отходил от них, но и в таких случаях не переставал волноваться. Молчание и сдержанность некоторых из них он считал суровой критикой и недоброжелательством и называл их подозрительными в его глазах людьми.

При самом состязании он чрезвычайно строго соблюдал театральные правила — никогда не позволял себе плевать и даже пот вытирал рукой.

В то время как однажды он исполнял роль в трагедии, у него упал царский жезл. Он тотчас поднял его, но страшно испугался, что его могут за это исключить из состязания, и успокоился тогда только, когда один из актеров поклялся ему, что случай с ним прошел незамеченным, среди восторгов и радостных криков толпы.

Победителем он провозглашал себя сам, для чего везде устраивал состязания глашатаев. Дабы уничтожить всякую память о других победителях на священных играх, он приказал все их статуи и бюсты сбросить с пьедесталов и стащить крючьями в отхожие места.

Он несколько раз выступал и в роли кучера, а в Олимпии даже правил колесницей в десять лошадей, хотя в одном из своих стихотворений упрекал за это самое царя Митридата[386]. Здесь его выбили из колесницы, но снова поставили на место, однако ж он не мог продолжать скачек и прекратил их раньше времени, тем не менее получив приз. Уезжая затем, он дал самоуправление всей провинции[387] и, кроме того, пожаловал судей правами римского гражданства и крупной денежной суммой. Об этих наградах он лично объявил на стадии, в день истмийских игр.

Вернувшись из Греции, он, по обычаю победителей, въехал на белых лошадях через разобранную часть городской стены в Неаполь, где в первый раз выступил артистом. Таким же образом он вступил в Анций, затем в Албан[388] и, наконец, в Рим.

В Рим он въехал в той же колеснице, в которой въезжал раньше триумфатор — Август. На Нероне была пурпуровая одежда и усеянный золотыми звездами греческий плащ, на голове — олимпийский, в правой руке — пифийский венки. Впереди торжественно везли другие венки, с надписями, где, над кем, каким номером программы или в какой пьесе Нерон получил приз. За колесницей шли, в виде свиты триумфатора, клакеры, кричавшие, что они принадлежат императору и заменяют солдат в его триумфе. Затем Нерон, через разобранную арку Большого цирка, Велабр и форум направился к дворцу и храму Аполлона.

Во время процессии везде в честь императора приносили жертвы, улицы все время поливали настойкой шафрана, выпускали певчих птиц и кидали ленты и сласти. Священные венки Нерон приказал расставить в спальне, вокруг своей кровати, так же как и свои статуи, в платье игрока на кифаре. Были даже отчеканены монеты, представляющие его в этом костюме.

Но и после этого он не охладел к своему любимому занятию, не прекратил его, напротив, ради сбережения голоса сносился с солдатами исключительно письменно, а если присутствовал лично, то говорил через третье лицо. Занимался ли он серьезными делами или развлекался, с ним рядом стоял учитель пения, который напоминал ему, чтобы он пожалел свое горло, и обтирал пот с его лица. Многих Нерон объявил своими друзьями или врагами, основываясь на том, много или мало они хвалили его.

Свою наглость, развращенность, страсть к роскоши, жадность и жестокость он проявлял сначала в отдельных случаях и тайно. Как будто эти пороки доказывали только его юношеское легкомыслие, но уже тогда ни для кого не было тайной, что эти изъяны врожденные, а не свойственные его молодым годам. Как только начинало смеркаться, он брал войлочную шляпу или шапку и отправлялся в трактиры или же шатался по улицам, проделывая разные безобразия, небезопасные, однако ж, для него. Он бил возвращавшихся с обеда, и, если они начинали защищаться, он, изранив их, бросал обыкновенно в помойные ямы. Он любил также разбивать и грабить трактиры. В своем дворце он устроил нечто вроде рынка, где продавалась с торгов за высшую цену полученная добыча, а деньги делились. Нередко во время ссор подобного рода он рисковал потерять зрение или жизнь. Один всадник, жену которого он изнасиловал, избил его чуть не до смерти[389]. Вследствие этого Нерон не рисковал потом выходить в такое время на улицу без трибунов, которые скрытно следовали в отдалении. Впрочем, он и днем приказывал нести себя в театр тайком, в закрытых носилках. Здесь, сидя в верхней ложе авансцены, он подавал знак для драки между пантомимами и наслаждался ею[390]. Когда дело доходило до драки и пускались в ход камни и обломки сидений, Нерон во множестве бросал их в народ и раз даже ранил в голову претора.

Постепенно его порочные наклонности усиливались, и он перестал думать о тайных мальчишеских выходках, а сбросив с себя маску, открыто предался более серьезным порокам. Его обед продолжался от полудня до полуночи, при этом он часто старался освежиться теплыми ваннами, а летом — ледяными. Иногда он обедал на открытом воздухе, ради чего окружил решеткой бассейн для морских сражений, или на Марсовом поле, а также в Большом цирке, где ему прислуживали проститутки и танцовщицы со всей столицы. Каждый раз, как он ехал Тибром в Остию или проезжал мимо баийского залива, на берегу строили гостиницы для проезжающих или веселые дома, где женщины хороших фамилий разыгрывали роль продавщиц в шинках и приглашали его выйти на берег в том или другом месте. Он напрашивался на обеды к своим приятелям. Одному из них стоили четыреста тысяч сестерциев венки из нардовых листьев и шелку[391], а другому еще больше — опрыскивание розовой водой.

Кроме того, что он жил с мальчиками хороших семей и замужними женщинами, он изнасиловал весталку Рубрию. Он едва не женился законным браком на отпущеннице Акте, подговорив нескольких бывших консулов поклясться, что она царственного происхождения. Он оскопил мальчика Спора и, кроме того, хотел превратить его в женщину. Приказал сделать ему приданое, надеть на него брачное покрывало и в торжественной свадебной процессии привести во дворец, где и зажил с ним, как с женой. Насчет этого существует чья-то чрезвычайно остроумная шутка, что человечество было бы счастливо, если б у отца Нерона Домиция была такая жена…

Этого Спора, одетого императрицей, носили на носилках по местам народных собраний и рынкам в Греции, а затем и в Риме, в праздник Сигиллярий, при этом Нерон целовал его. Все верили, что он вступил бы в связь и с родной матерью, если б ее недоброжелатели не запугали его, боясь, что эта горячая и честолюбивая женщина может играть вследствие расположения к ней сына слишком большую роль. Впоследствии он жил с любовницей, говорят, очень похожей на Агриппину. Рассказывают даже, что каждый раз, как его носили на носилках вместе с матерью, на его платье появлялись пятна, доказывавшие их преступные сношения[392].

Он торговал и своим телом, до того, что почти ни одна его часть не осталась неоскверненной. Наконец, он придумал такую игру. Он одевался в звериную шкуру, затем его выпускали из-за решетки, и он кидался на привязанных к столбу женщин и мужчин, хватал их за половые органы. Когда он вполне удовлетворял свою похоть, отпущенник Дорифор валил его наземь, причем голосом и криками император подражал насилуемым девушкам. Дорифор был мужем Нерона, как последний был мужем Спора. Некоторые передавали мне, что император был твердо убежден в том, что нет человека, который был бы невинен и у которого хоть одна часть тела была бы чиста! Большинство, по словам Нерона, притворяется и умеет лишь хитро таить свои недостатки, поэтому он прощал все остальные пороки людям, не скрывавшим своей физической нечистоты.

Богатство и деньги он считал полезными потому только, что их можно было мотать. В его глазах люди, умевшие жить разумно, были презренными скрягами, а моты и расточители прекрасными и во всех отношениях настоящими людьми. Он хвалил своего дядю Гая и удивлялся ему больше всего за то, что он сумел в короткое время спустить огромные суммы, оставленные Тиберием! Вот почему Нерон не знал меры ни в отношении щедрости, ни в отношении расточительности. Трудно поверить, что он выдавал ежедневно на содержание Тиридата восемьсот тысяч нуммов, а на дорогу подарил ему более ста миллионов сестерциев. Кифареду Менекрату и мирмилону Спикулу[393] он подарил имения и дома прежних триумфаторов. Ростовщика Церкопитека Панерота, богача, имевшего недвижимую собственность в столице и за городом, похоронил чуть не по-царски. Он не надевал два раза никакого платья, играл в кости по четыреста сестерциев очко, рыбу ловил вызолоченной сетью, сплетенной из пурпуровых и розовых веревок. Говорят, в дороге его сопровождало всегда не менее тысячи экипажей, причем подковы у мулов были серебряные, а платье на погонщиках канузийской работы[394]. Поезд сопровождало множество украшенных ожерельями мазаков[395] и скороходов на лошадях в богатой сбруе.

Главным образом Нерон тратил деньги на постройки. Он расширил дворец от Палатинского холма до Эсквилинского и назвал его «проходным дворцом», а затем, когда он сгорел, отстроил его и назвал «золотым».

Чтобы дать понятие о его величине и великолепии, достаточно рассказать следующее. В его вестибюле стояла колоссальная статуя Нерона высотой сто двадцать футов. Дворец был так велик, что одни портики, состоявшие из трех рядов колонн, занимали в длину тысячу футов. Затем был пруд, напоминавший море и окруженный по берегам зданиями, которые должны были представлять город. Здесь были, кроме того, поля, чередовавшиеся с пашнями, виноградниками, пастбищами для скота и лесами с множеством всякого рода скота и диких животных. Все остальное было покрыто золотом, осыпано драгоценными камнями и жемчужными раковинами. Потолки в столовой были паркетной работы с досками из слоновой кости, которые, вращаясь, осыпали гостей цветами, а из прикрепленных к ним трубочек прыскали на них духами. Главная столовая была круглая. Ее потолок вращался день и ночь, как земной шар. В бани была проведена частью морская вода, частью вода из Албула. Когда император закончил этот дворец, он, при его освящении, сказал, желая выразить свое удовольствие, что теперь только начинает жить по-человечески!..

Кроме того, он стал рыть пруд для рыбы. Последним предполагалось соединить Мизен с Авернским озером, покрыв и окружив его портиками. В него Нерон хотел спустить всю воду теплых баийских источников. Он же проектировал канал из Авернского озера до Остии, длиной сто шестьдесят миль и такой ширины, чтобы в нем могли разойтись два встретившихся пятивесельных судна. Для окончания этих работ он приказал перевезти в Италию всех арестантов, где бы они ни находились. Точно так же наказание для всех преступников заменяли участием в этих работах[396].

Безумно расходуя деньги, он рассчитывал, что ему это позволено как императору; но, кроме того, у него неожиданно появилась надежда найти огромный зарытый в земле клад. Об этом сказал ему один римский всадник[397], уверявший, что в Африке в огромных пещерах лежат очень много лет сокровища, которые царица Дидона унесла с собой из Тира во время бегства и которые можно вырыть без особого труда. Но Нерон обманулся в своей надежде и очутился в безвыходном положении. Его денежные средства были истощены, и вследствие недостатка в них он был принужден отсрочивать и оттягивать выдачу жалованья солдатам и пенсии ветеранам. Тогда он выступил в роли клеветника и грабителя.

Прежде всего, он сделал распоряжение, чтобы из имущества, остававшегося после умерших отпущенников, ему выдавалось пять шестых[398], если умершие, без уважительной причины, носили имена семей, с которыми император состоял в родстве. Далее, имущества лиц, оказавшихся неблагодарными в отношении императора в своем завещании, переходили в казну, причем юристы, писавшие или составлявшие духовные, не оставались безнаказанными. Наконец, все дела и слова рассматривались как оскорбление величества, если только на них являлся доносчик. Нерон потребовал назад награды, которые дал городам, наградившим когда-либо его венками за победы на состязаниях. Запретив носить платье фиолетового и пурпурового цвета, он подослал кого-то на рынок и велел ему продать несколько унций этих красок, а затем опечатал все лавки. Говорят даже, что, заметив в театре, во время своего концерта, одну женщину хорошей фамилии, одетую в платье пурпурового цвета, он указал на нее своим прокураторам. Ее выволокли, и Нерон отнял у нее не только платье, но и состояние. Назначая кого-либо на должность, он каждый раз прибавлял: «Ты знаешь, чего у меня нет!» и «Постараемся, чтобы ни у кого ничего не было!». Наконец, он взял из многих храмов их вклады и перелил золотые и серебряные статуи богов, в том числе пенатов. Их потом снова отлил Гальба[399].

Убивать родственников и убивать вообще он начал с Клавдия. Впрочем, он не был виновником его убийства, но принимал в нем участие, и не скрывал этого. Например, он любил, употребляя греческую пословицу, хвалить, как пищу богов, белые грибы, которыми отравили Клавдия. Конечно, он всячески издевался над покойным на деле и на словах и то обвинял его в глупости, то в кровожадности. Он шутил, что тот перестал «медлить» на этом свете, причем первый слог этого слова произносил, как долгий[400]. Он объявил недействительным целый ряд решений и определений Клавдия, как принадлежащих человеку, граничившему в своей глупости с сумасшествием. Наконец, он не позаботился огородить, как следует, место, где было сожжено тело Клавдия, а обнес его низенькой плохой решеткой[401].

Британика он отравил как из зависти к его голосу, который был приятнее, чем у Нерона, так из боязни, что рано или поздно он будет играть в государстве выдающуюся роль благодаря доброй памяти о его отце. Нерон достал яду от известной отравительницы Лукусты; но яд действовал слишком медленно и только расстроил желудок Британику. Тогда Нерон призвал к себе Лукусту и стал бить своей рукой, обвиняя ее, что вместо яду она дала лекарство. Она отвечала в оправдание, что дала меньшую дозу, желая скрыть преступление. «Конечно, я боюсь Юлиева закона!»[402] — сказал Нерон и заставил ее при себе, в спальне, сварить самый сильный и быстродействующий яд. Затем он сделал опыт с ним над козлом. Козел не мог издохнуть пять часов, и Нерон приказал несколько раз прокипятить яд, который дал затем поросенку. Последний тотчас околел. Нерон распорядился принести яд в столовую и дать обедавшему вместе с ним Британику. Едва сделав глоток, Британик упал мертвым. Нерон солгал гостям, будто несчастный умер от часто случавшихся с ним припадков падучей, и на следующий день быстро похоронил его, в проливной дождь, без всякой торжественности[403]. Лукусте он объявил прощение за ее прежние преступления, подарил большие поместья[404] и, кроме того, дал учеников[405].

В отношении своей матери, которая строго следила за его поступками и словами и критиковала их, он ограничился сначала тем, что хотел внушить общую ненависть к ней, распуская слух о своем намерении отречься от престола и уехать в Родос. Затем, однако, он лишил ее всех почестей и власти, отнял у ней почетный караул из римских солдат и германцев, а потом выгнал и из ее покоев во дворце[406]. Мало того, он бессовестно оскорблял ее всевозможным образом, например, подсылал лиц, которые, в то время как она оставалась в Риме, мучили ее процессами, когда же она жила за городом, не давали ей отдыха своею бранью и шутками, проезжая мимо ее местонахождения сухим путем или морем.

Но ее угрозы и сильный характер испугали императора, и он решил покончить с ней. Он три раза пытался отравить ее, но, узнав, что она заранее приняла противоядие, велел устроить в спальне красивый потолок, который должен был посредством механических приспособлений обрушиться ночью на спящую. Однако участники этого плана плохо скрывали его, и Нерон придумал корабль, который легко распадался, и его мать должна была или утонуть, или погибнуть под обломками своей каюты[407]. С этой целью он притворился примирившимся с нею и, написав ей чрезвычайно любезное письмо, пригласил в Байи, для совместного празднования Квинкватр. Командирам судов был отдан приказ повредить, якобы нечаянно столкнувшись, яхту, на которой ехала Агриппина. Нерон между тем нарочно продолжал пировать до ночи. Когда императрица хотела вернуться в Бавлы[408], он дал ей взамен поврежденного судна новое, собственного изобретения, любезно проводил ее и на прощание даже поцеловал в грудь.

Остаток ночи Нерон провел без сна, в страшном беспокойстве, ожидая, чем кончится его план. Он узнал, однако, что потерпел полную неудачу и что Агриппине удалось спастись, так как она умела плавать. Не зная, что делать, он приказал незаметно бросить кинжал возле ее отпущенника, Луция Агерина, явившегося с радостным известием, что императрица жива и невредима, и затем арестовать его, как подосланного убить его, мать же велел умертвить. Распущен был слух, что она добровольно покончила с собой, когда ее преступление было обнаружено.

Некоторые известные писатели рассказывают еще большие ужасы. По их словам, Нерон прибежал посмотреть на труп убитой[409]. Он ощупал ее тело, причем некоторые его части расхаял, другие расхвалил, и, в заключение, напился, когда его стала томить жажда! Солдаты, сенат и народ принесли ему поздравления, желая ободрить его, однако ж он ни тогда, не позже не мог совладать с угрызениями совести. Он часто признавался, что его мучат призраки матери и фурий с их бичами и горящими факелами[410]. Он даже пытался через магов принести жертву и, вызвав тени, умилостивить их. Во время своего путешествия по Греции он не посмел принять участия в элевсинских мистериях, в которые посвящать, по объявлению глашатая, нельзя было преступников и злодеев.

Убив мать, он покончил и со своею теткой. Он посетил ее, когда она лежала в постели, страдая несварением желудка. Старуха стала гладить, по обыкновению, его начинавшую отрастать бороду и в шутку сказала: «Я не прочь умереть, когда эта борода будет у меня в руках». Нерон обратился к окружающим и иронически обещал немедленно обрить бороду. Он приказал врачам, не жалея, давать больной слабительное и, хотя она еще не успела умереть, завладел всем ее состоянием, украв ее завещание, не желая делиться ни с кем.

Кроме Октавии, у него было потом еще две жены — Поппея Сабина, дочь квестора, бывшая раньше замужем за римским всадником[411], а затем Оттилия Мессалина, правнучка Тавра, который два раза был консулом и справлял триумф. Чтобы овладеть ею, Нерон приказал убить ее мужа, консула Аттика Вестина, во время отправления им своей должности[412].

Супружество с Октавией скоро надоело императору. В ответ на неудовольствия близких к нему людей он заметил, что она, Октавия, должна довольствоваться честью быть его женой. Затем он несколько раз пытался задушить ее, но напрасно, и, наконец, развелся с нею, под предлогом ее бесплодия. Народ, однако, был недоволен разводом и не переставал осыпать Нерона бранью. Тогда он сослал Октавию и, в заключение, велел убить, обвиняя ее в измене[413]. Обвинение было до того нагло и ложно, что во время следствия все дали показания в пользу Октавии. И вот Нерон подослал в качестве обвинителя своего дядьку Аникета, который объявил, будто был в связи с Октавией!

На Поппее Нерон женился на двадцатый день после развода с Октавией и страстно любил ее. Но и ее он положил на месте, ударив ногой за то, что она стала бранить его за позднее возвращение со скачек. Между тем она была больна и беременна… От нее у него была дочь Клавдия Августа, умершая еще ребенком.

Не было ни одного родственника, уцелевшего от его преступных рук. Он убил дочь Клавдия, Антонию[414], которая отказалась выйти замуж за него после смерти Поппеи. В оправдание он заявил, что она замышляла государственный переворот. Одинаково не пощадил он и остальных родственников или вошедших с ним в свойство, среди них молодого Авла Плавция. Перед смертью он изнасиловал его и сказал: «Пусть теперь моя мать придет целовать моего преемника!» При этом он рассказывал всем, что был любовником матери, которая сулила ему престол. Он приказал рабам своего еще юного пасынка, сына Поппеи Руфия Криспина, утопить его в море, во время рыбной ловли, — рассказывали, будто тот, играя, называл себя полководцем и императором. Он сослал сына своей кормилицы Туска за то, что тот во время своего наместничества в Египте позволил себе мыться в банях, выстроенных по случаю ожидаемого приезда Нерона. Он заставил покончить самоубийством своего учителя Сенеку, хотя на его усиленные просьбы об отпуске и обещание отдать Нерону все свое состояние последний торжественно клялся, что его подозрения неосновательны и что он предпочтет умереть, нежели обидеть его…[415] Он обещал дать префекту Бурру лекарство от горловой болезни, между тем прислал ему яд[416]. Богатых старых отпущенников, которые когда-то хлопотали о его усыновлении и затем были его советниками, когда он взошел на престол, он убил, дав им отраву или в кушанье, или в питье[417].

Не менее жестоко поступал он и с посторонними, чужими ему людьми. В течение нескольких ночей на небе появлялась комета[418], предвещавшая, по общему мнению, смерть коронованным особам. Испуганный Нерон обратился за советом к астрологу Балбиллу. Последний объявил, что цари стараются обыкновенно отвращать от себя подобного рода приметы казнью какого-либо выдающегося лица, обращая несчастья от себя — на головы придворных. Тогда Нерон решил уничтожить всю аристократию, тем более что у него был благовидный предлог, — раскрыты были два заговора, из которых один, более ранний и опасный, затевал в Риме Пизон, а во втором попался, в Беневенте, Виниций[419]. Заговорщиков привели на суд в тройных цепях. Одни из них сознались добровольно, зато другие, хвастаясь, говорили, что могли помочь Нерону, запятнанному всевозможными преступлениями, лишь его убийством… Дети осужденных были высланы из столицы и отравлены или уморены голодом. Известно, что некоторых из них изрубили за одним завтраком вместе с их воспитателями и рабами, носившими сумку, другим — не позволили принимать ежедневную пищу.

С тех пор для Нерона не существовало ни выбора для жертв, ни меры. Он убивал кого хотел и под любым предлогом. Не вдаваясь в подробности, я скажу, что Сальвидиену Орфиту поставили в вину то, что он отдал внаймы депутации вольных городов три находившиеся в его доме трактира, вблизи форума. Слепого юриста Кассия Лонгина обвинили в том, что в родословном дереве своей древней фамилии он поместил портрет убийцы Цезаря, Гая Кассия[420]. Пет Тразея не понравился своею серьезностью, заставлявшею принимать его за воспитателя[421].

Осужденным на самоубийство император давал сроку всего несколько часов. Чтобы не было остановки, он приставлял к ним врачей с приказанием, если несчастные медлили, безотлагательно приступить к лечению — так он называл смерть посредством вскрытия артерий. Говорят даже, он хотел бросить несколько человек на съедение живьем одному египетскому обжоре, который ел всегда сырое мясо и все, что бы ему ни давали. Страшно гордясь такими своими «успехами», Нерон говорил, что ни один из государей до него не знал, что им все позволено, и часто давал целый ряд прозрачных намеков в подтверждение своих слов — обещал не пощадить ни одного из оставшихся сенаторов и вообще уничтожить это сословие, поручив управление провинциями и команду войсками римским всадникам и отпущенникам. И действительно, ни во время отъезда, ни при возвращении он не целовал никого из сенаторов и не отвечал даже на их приветствия. Открывая работы по прорытию перешейка, он среди огромной толпы громко пожелал успеха себе и римскому народу, преднамеренно не упомянув ни слова о сенате.

Но он одинаково не щадил как народ, так и постройки столицы. Кто-то сказал в обыденном разговоре:

«Нет, — возразил Нерон, — ἐμοῦ ζῶντος!» И он доказал это на деле. Под тем предлогом, что ему не нравились некрасивые старинные здания и тесные и кривые улицы, он велел поджечь столицу, так нагло, что многие из консула-ров застали в своих домах его комнатную прислугу с паклей и факелами, но тронуть побоялись[423]. Ему была очень нужна земля под хлебными амбарами, поблизости его «золотого» дворца, и он приказал разломать их военными машинами — стены амбаров были из крепкого камня — и сжечь.

Шесть дней и семь ночей свирепствовал пожар. Народ должен был искать убежища в надгробных памятниках и склепах. В это время, кроме массы частных домов, сгорели дома древних полководцев, все еще украшенные неприятельскими трофеями, храмы богов, выстроенные по обету и освященные царями, а затем во время войн с карфагенянами и галлами, и вообще оставшееся от старины и заслуживавшее осмотра и сбережения. Нерон глядел на пожар с высоты Меценатова дворца, был в восторге от красоты огня, как он выражался, и в своем знакомом всем театральном костюме воспевал взятие Трои…[424] С целью поживиться чем только можно, пограбить и в этом случае, он никому не позволил брать остатки его имущества, обещая убрать трупы и мусор на казенный счет. Он не только не отказался от денежных подарков, но и потребовал их от провинций, причем почти совершенно разорил частных лиц.

К этим страшным несчастьям и низким поступкам, виной которых был император, присоединились случайности. По книгам храма Венеры Либитины, в одну только осень умерло от чумы тридцать тысяч человек[425]; во время катастрофы в Британии были разграблены два больших города, убито множество римских граждан и союзников[426]. На Востоке, в Армении, легионы должны были сдаться позорно; только с трудом удалось удержать в наших руках Сирию[427].

При всем том удивительно и едва ли не замечательнее всего, что к злословию и брани других на свой счет Нерон относился чрезвычайно терпеливо. Ни с кем он не поступал мягче, как с лицами, острившими на его счет или писавшими стихи по его адресу. Многое в этом роде было написано на греческом и на латинском и распространено в публике, например:

Нерон не старался разыскивать авторов, когда же на некоторых из них донесли в сенат, он запретил строго наказывать их. Когда однажды он шел по улице, киник Исидор стал громко бранить его за то, что он хорошо воспевает несчастия Навплия, но дурно распоряжается собственным счастьем[432]. Комический актер Дат, исполняя один номер в пьесе, с такими жестами произнес фразу «ϒγίαινε πάτερ, ὑγὶαινε μῆτερ!»[433], что в одном случае представлял пьющего, в другом — плавающего, т. е. намекал на смерть Клавдия и Агриппины. Произнося последний стих «Вас тащит за собой Смерть!», он своей жестикуляцией указывал на сенаторов. Актера и философа Нерон наказал только тем, что запретил им жить в столице и Италии, быть может, из чувства презрения к наносимым ему оскорблениям вообще, а быть может, из нежелания раздражать умы, признанием своей душевной муки.

И такого государя мир должен был терпеть почти четырнадцать лет! Наконец все отступились от него. Начало подали галлы, под предводительством тогдашнего пропретора Галлии Юлия Виндика[434].

Астрологи давно предсказали Нерону, что рано или поздно его свергнут с престола. Этим и объясняются его всем известные слова: «Τὸ τέχνιον ἡμᾶς διαϑρέψει»[435]. С этой целью он и занимался усердно игрой на кифаре, составлявшей удовольствие для него, как для государя, и необходимой для него впоследствии, если б он стал частным человеком. Некоторые, впрочем, обещали, что в случае его низложения ему отдадут в управление Восток, другие прямо называли Палестину, а многие сулили восстановление его прежнего положения во всем. Он больше верил последнему и думал, что спасся от предназначенных ему несчастий, в особенности когда обе потерянные провинции, Британия и Армения, были снова отвоеваны. Когда же Аполлон Дельфийский ответил на его вопрос, что он должен бояться семьдесят третьего года, Нерон решил, что умрет только в этот год, нисколько не думая о годах Гальбы. Вследствие этого он стал твердо верить, что не только доживет до старости, но и будет неизменно и необыкновенно счастлив. Таким образом, когда он потерял вследствие кораблекрушения несколько чрезвычайно дорогих вещей, он уверенно заявил в кругу близких ему людей, что вещи вернут ему рыбы…[436]

В Неаполе, в тот самый день, как убил свою мать, он узнал о восстании. Известие о нем он принял без волнения, спокойно и, можно было думать, даже с радостью, что ему представляется случай ограбить, по праву войны, одну из богатейших провинций. Немедленно он отправился в гимназий, где с чрезвычайным интересом смотрел на борьбу атлетов. Правда, за ужином его стал беспокоить тревожный тон письма; но его раздражение ограничилось тем, что он пригрозил разделаться с бунтовщиками. Словом, прошло целых восемь дней, а он никому не писал и не думал давать поручения или приказания, — он старался замять дело молчанием!

Наконец его испугали следовавшие один за другим оскорбительные для него эдикты Виндика, и он отправил письмо в сенат, требуя, чтобы последний отомстил за него и за государство. Свою невозможность явиться в заседание он объяснял горловой болезнью. Но сильней всего оскорбило Нерона то, что его ругали дрянным игроком на кифаре и вместо Нерона называли Агенобарбом! Он объявил о своем намерении снова принять свое родовое имя, служившее для него предметом оскорбительных насмешек, и отказаться от фамилии приемного отца. Другие оскорбления он называл клеветой и приводил в оправдание тот довод, что его упрекали в незнании такого искусства, которым он занимался в высшей степени усердно и в котором достиг совершенства! При этом он то и дело задавал вопросы отдельным лицам, знают ли они лучшего артиста, чем он?

Между тем прибывавшие один за другим гонцы заставили его вернуться в сильном страхе в Рим. По дороге он заметил на одном памятнике барельеф, представлявший галльского солдата, которого тащит за волосы римский всадник. Это незначительное предзнаменование ободрило его. Взглянув на барельеф, он подпрыгнул от радости и обратился с молитвой к Небу. Но и тогда он не созвал открыто ни сената, ни народного собрания, а пригласил к себе во дворец нескольких выдающихся лиц и, после короткого совещания с ними, провел остальную часть дня в опытах над вновь изобретенным, неизвестным до тех пор водяным органом[437]. Он показывал его отдельные части и говорил об особенностях и замысловатости механизма, причем обещал даже вскоре показать все это в театре, «если только позволит Виндик»…

Но когда затем он узнал, что и Гальба в обеих Испаниях поднял знамя бунта, упал и долго лежал в отчаянии, молча и почти в обморочном состоянии. Придя в себя, он разорвал на себе платье и стал бить себя по голове, громко крича, что пропал. Кормилица стала говорить ему, в утешение, что и с другими государями происходило раньше нечто подобное; но он отвечал, что его несчастия — неслыханные и неизвестные другим: он теряет престол при жизни… И все-таки он по-прежнему вел развратную и праздную жизнь, ничуть не изменившись к лучшему, напротив, когда из провинций приходили какие-либо благоприятные известия, он не только задавал великолепные званые обеды, но и читал игривые, насмешливые стихотворения насчет вождей восстания, сопровождая их соответственной мимикой. Эти стихотворения были впоследствии распространены в публике. Пойдя однажды тайком в театр, Нерон приказал передать одному актеру, нравившемуся публике, что он злоупотребляет, присваивая себе принадлежащее другим, то есть императору[438].

Говорят, в самом начале восстания Нерон хотел издать целый ряд бесчеловечных распоряжений, отвечавших, однако, его характеру, например, не только сменить начальников над войсками и провинциями, но и подослать к ним убийц, считая их вполне преданными заговорщикам, затем перебить всех ссыльных и всех находившихся в столице галлов. Он опасался, что первые могут пристать к восставшим, а вторые сделаться сообщниками и помощниками своих земляков. Затем он хотел отдать на разграбление войскам обе Галлии, отравить за обедом всех сенаторов и зажечь столицу, а с целью затруднить тушение пожара — напустить на народ диких зверей. Однако он струсил, не столько потому, что в нем пробудилось раскаяние, сколько потому, что отчаялся привести в исполнение свои планы.

Считая поход неизбежным, он раньше срока лишил консулов их власти и вместо двух стал консулом один: на основании предсказания, завоевать Галлию мог только консул.

Взяв в свои руки отправление консульских обязанностей, Нерон, выйдя однажды после обеда из столовой, заявил уверенным тоном, опираясь на плечо одного из приближенных, что немедленно по прибытии в Галлию он безоружным выйдет к войску и будет только плакать. Восставшие, по его словам, раскаются, а на следующий день он будет задорно петь за столом победные песни веселым гостям! Сочинением этих песен, продолжал он, ему необходимо заняться сегодня же.

Приготовляясь к походу, он, прежде всего, приказал выбрать телеги для перевозки своих костюмов и инструментов, выстричь по-мужски своих любовниц, которых хотел везти с собой, и вооружить их по-амазонски, топорами и небольшими щитами. Затем он велел городским трибам явиться к знаменам, но, не найдя ни одного годного к военной службе, потребовал от богачей, чтобы они выставили известное число рабов. В каждом доме он брал самых лучших людей, не делая исключения ни для экономов, ни для секретарей. Далее, по его распоряжению все сословия должны были отдать ему даже часть своего состояния; кроме того, жильцов частных домов и дешевых квартир обязали уплатить казне годовую плату за квартиру. Император требовал чрезвычайно строго и настойчиво, чтобы деньги были хорошей чеканки, чистого серебра или высокопробного золота. В результате многие открыто отказались от взносов и единогласно требовали, чтобы лучше взяли обратно все награды, полученные доносчиками.

Вследствие дороговизны хлеба усилилась ненависть к Нерону, любившему кулачные бои, — народ голодал, а в это время случайно узнали, что из Александрии пришло судно с песком для придворных борцов. Это навлекло на императора общую ненависть, и он стал подвергаться всевозможным оскорблениям. К голове его статуи прикрепили клок волос[439], с греческою надписью, что теперь только наступает настоящее состязание и что Нерон может, наконец, отдаться ему… На шею другой статуи привязали кожаный мешок со словами: «Что я мог сделать? А вот ты стоишь кожаного мешка»[440]. Делались надписи и на колоннах, например о том, что своим пением Нерон разбудил даже галлов![441] Многие по ночам уже разыгрывали ссоры с рабами, причем то и дело требовали мстителя![442]

Нерона пугали, кроме того, и ясные предзнаменования во сне и гаданиях, и вообще приметы, как старые, так и новые. Раньше ему не снились сны, и только после убийства им своей матери он увидел сон, будто, управляя кораблем, уронил руль. Затем ему снилось, что его жена Октавия тащит его в непроницаемый мрак, далее, что его покрывает множество крылатых муравьев или окружают стоящие пред Помпеевым театром статуи покоренных народов[443], мешая ему идти. Потом снилось ему, будто у его любимого иноходца зад превратился в обезьяну и что у него осталась по-прежнему только голова, которой он громко ржал. Двери мавзолея раскрылись сами собой, и послышался голос, звавший Нерона по имени. 1 января разукрашенные статуи лар упали на землю во время самого приготовления к жертвоприношению. В то время как император занимался авспициями, Спор подарил ему перстень. Его гемма представляла похищение Прозерпины. Когда множество представителей разных сословий собрались для принесения торжественных обетов, насилу нашли ключи от Капитолия. В то время как в сенате читали место в речи Нерона, направленное против Виндика, где говорилось о близком наказании и достойном конце преступников, все вскричали: «Твои слова оправдаются, государь!» Не прошло незамеченным и то, что заключительным стихом в роли изгнанника — Эдипа, в которой император выступил публично последний раз, — был следующий:

Между тем во время завтрака пришло известие, что против Нерона взбунтовались и остальные войска. Он разорвал в клочки поданное ему письмо, опрокинул стол, ударил об пол два любимые свои бокала, которые звал «гомеровскими»[445], так как на них были вырезаны сцены из поэм Гомера, взял у Лукусты яд и, спрятав в золотую коробку, ушел в Сервилиевы сады. Отсюда он отправил в Остию самых надежных из своих отпущенников с приказанием приготовить флот к выходу в море. Он попытался уговорить бежать вместе с ним и преторианских трибунов и центурионов; по они частью отвернулись, частью открыто отказались, а один даже громко сказал: «Неужели смерть так ужасна?»[446]

Императора волновали разные мысли, — то он хотел умолять парфян или Гальбу не оставить его, то думал выйти в траурном платье на форум и, встав пред ораторской кафедрой, употребить все средства, с целью внушить сострадание к себе и добиться прощения прошлому, если же другие останутся непреклонны, то умолять о позволении остаться ему хотя бы наместником Египта… Впоследствии в его портфеле действительно нашли речь подобного содержания. Но Нерон отказался от своего намерения, как полагают, потому, что его могли разорвать на куски еще по дороге к форуму.

Итак, он отложил дальнейшие соображения на следующий день, но около полуночи проснулся и вскочил с постели, узнав, что солдаты караула ушли. Он послал за своими друзьями, но, не получив ни от кого ответа, направился сам в сопровождении немногих к комнатам каждого из них в отдельности. Но все двери оказались запертыми; ему никто не отвечал, и он вернулся в спальню, откуда успела бежать и прислуга, ограбив предварительно даже его постель. Унесли и коробочку с ядом. Нерон немедленно приказал отыскать мирмилона Спикула или какого-либо другого гладиатора, желая умереть от их руки, но не нашел никого. «Значит, у меня нет ни друзей, ни врагов!» — сказал он и побежал, с целью броситься в Тибр.

Но его первый порыв прошел, и он попросил указать ему какое-либо уединенное место, где он мог бы собраться с мыслями. Отпущенник Фаон предложил ему свой загородный дом, между Саларийской и Номентанской дорогами, приблизительно в четырех милях от столицы. Как был, босой, в одной рубашке, накинув на себя только выцветший, старый плащ да прикрыв голову и лицо платком, Нерон вскочил на лошадь. С ним было лишь четверо, в числе их Спор[447].

Землетрясение и блеснувшая перед глазами у него молния страшно испугали его, как вдруг до него донеслись крики из ближайшего лагеря. Солдаты посылали проклятья ему и желали счастья Гальбе. Затем навстречу ему попались несколько прохожих. Один из них сказал: «Они ищут Нерона». Другой спросил: «Что нового в столице о Нероне?»

Его лошадь испугалась брошенного на дороге разлагавшегося трупа. С лица императора упал платок. Один из отставных преторианцев узнал его и поклонился ему. Доехав до окольной дороги, всадники пустили лошадей на волю, а Нерон стал пробираться сквозь кусты и терновник, пока с трудом, подстилая под ноги платье, не вышел на проложенную через осоку тропинку и затем добрался до задней стены загородной дачи. Здесь Фаон советовал ему спрятаться пока в яме из-под песка; но Нерон отказался «идти живым в землю». Прошло немного времени, пока искали тайный вход в виллу. Император, желая напиться, зачерпнул рукой воды из находившейся вблизи лужи и сказал: «Вот прохладительное питье Нерона!» Затем он снял свой разодранный терновником плащ и стал очищать его от колючек, а потом прополз на четвереньках через вырытую узкую дыру в ближайшую комнату. Здесь он лег на кровать с убогой подушкой, прикрывшись старым плащом. Ему захотелось есть, а потом пить. Ему принесли черного хлеба; но он отказался от него, выпил немного теплой воды.

В это время все стали настоятельно просить его, чтобы он постарался, по возможности скорее, обезопасить себя от грозящих ему оскорблений. Он приказал вырыть при себе могилу — причем смерил себя — и вместе с тем, если возможно, положить один возле другого несколько кусков мрамора, затем принести воды и дров, так как, говорил он, вскоре это понадобится его телу. Отдавая вышеупомянутые распоряжения, он не переставал плакать и повторять: «Какой великий артист должен сойти в могилу в моем лице!»

Пока происходило это, явился с письмом гонец Фаона.

Нерон вырвал письмо из рук и прочел, что сенат объявил его вне закона и что его ищут, с целью наказать «по обычаю предков». Нерон спросил, в чем состоит это наказание. Ему сказали, что виновного раздевают, всовывают его голову в колодку и затем засекают до смерти. Нерон в ужасе схватил два кинжала, которые носил с собой, и, попробовав, остры ли они оба, спрятал их, заметив, что час его смерти еще не пришел… То он требовал, чтобы Спор начал грустную похоронную песню, то просил, чтобы кто-нибудь собственным примером показал ему, как надо умирать. Иногда же он укорял себя в малодушии, говоря: «Какая гнусная, позорная жизнь!.. Οὐ πρέπει Νέρωνι, οὐ πρέπει…νήφειν δεῖ ὲν τοῖς τοιούτοις…ἄγε ἔγειρε σεαυτόν!..»[448]

Солдаты, которым было приказано схватить его живым, были уже близко. Заметив это, он, дрожа, произнес стих:

и с помощью своего секретаря Епафродита вонзил в горло меч.

Он был еще в агонии, когда в комнату ворвался центурион. Он приложил свой плащ к ране, делая вид, будто прибежал на помощь Нерону, но последний мог только ответить ему: «Поздно!» и «Вот что значит быть верным!..». С этими словами он умер.

Его открытые и выпучившиеся глаза приводили в ужас окружающих. От своих спутников он требовал прежде и более всего, чтобы они не позволили отрубить ему голову, а во что бы то ни стало сожгли его неизуродованным. Отпущенник Гальбы Икел, который недавно был выпущен из тюрьмы, куда попал в начале восстания, исполнил его желание.

Его похороны стоили двести тысяч сестерциев. Его покрыли белым, шитым золотом покровом, который был при нем 1 января. Его кормилицы Еклога и Александрия и любовница Акта похоронили его прах в фамильном склепе Домициев. Последний выстроен на Садовом холме и виден с Марсова поля. В этом склепе стоит урна из красного мрамора, а выше — алтарь из лунского мрамора[450]. Все окружено оградой из тасского мрамора.

Нерон был среднего роста. Его тело было прыщеватое, с противным запахом. Волосы у него были русые, лицо скорее красивое, нежели приятное, глаза — голубые и близорукие, шея — толстая, живот выдавался вперед, ноги были чрезвычайно тонкие. Он отличался здоровьем. Несмотря на всевозможные излишества, он во все свое четырнадцатилетнее царствование болел только три раза, причем продолжал пить вино и вести прежний образ жизни.

В отношении своей внешности и своего костюма он был крайне небрежен. Например, он всегда заплетал волосы косичкой, а во время путешествия по Ахайе даже распустил по плечам. Он очень часто появлялся публично в халате, повязав шею платком, неподпоясанный и босиком[451].

Уже в молодых годах он занимался всеми науками и искусствами, кроме философии. Последней ему не советовала заниматься мать, — по ее словам, будущему императору не пристало учиться философии. С древними ораторами его познакомил наставник Сенека, чтобы заставить Нерона дольше уважать его ораторский талант[452]. Чувствуя склонность к поэзии, Нерон усердно и легко писал стихи, но не думал, как воображают некоторые, выдавать чужие стихи за свои собственные. У меня были его записные книжки и тетради с некоторыми написанными его рукой всем известными стихами. Из этого ясно видно, что они не заимствованы у других и не писаны под чужую диктовку, а, несомненно, сочинены автором и составителем, что доказывает и множество поправок и приписок вверху и внизу строк[453]. Нерон очень любил также живопись и скульптуру.

Но больше всего он стремился к приобретению популярности. Он завидовал всем, кто так или иначе сумел привлечь к себе народные сердца. Ходил слух, что, получив призы в качестве актера, он намеревался выступить через ближайшие пять лет атлетом в Олимпии, — он очень усердно занимался борьбой и, кроме того, смотрел во всей Греции на гимнастические состязания исключительно в звании судьи, причем сидел на стадии на голой земле, и если какая-либо пара бойцов уходила слишком далеко, своими руками снова ставил ее на место. Считая себя в пении равным Аполлону, а в управлении колесницей — богу Солнца, он решил подражать и подвигам Геркулеса. Говорят, был припасен лев, которого Нерон должен был голый, на арене амфитеатра, на глазах публики убить дубиной или задушить руками.

Как известно, незадолго до смерти он дал обет, что, если власть останется в его руках, он даст игры в честь своей победы, где выступит в качестве игрока на водяном органе, флейтиста и волынщика, а в последний день и актером и протанцует роль Вергилиева Турна. По словам некоторых, он велел убить и актера Парида, считая его своим опасным соперником[454].

У него было страстное, но глупое желание сделать память о себе вечной, бессмертной. С этой целью старые названия многих предметов и мест были уничтожены и заменены новыми, соединенными с его именем. Он назвал апрель неронием и хотел также переименовать Рим в Нерополь.

К религии он всю жизнь относился с пренебрежением и чтил только Сирийскую богиню[455]. Но вскоре он и к ней почувствовал такое презрение, что обмочил ее. Взамен того, он поддался суеверию и остался неизменно верен ему. От какого-то неизвестного плебея он получил в подарок статуэтку девушки, которая будто бы должна была спасать его от покушений на его жизнь. Действительно, вскоре был открыт заговор. Считая статуэтку одним из высших божеств, император продолжал три раза в день неизменно приносить ей жертвы и хотел распустить слух, что благодаря ее указаниям он знает будущее. За несколько месяцев до смерти он гадал по внутренностям жертв; но предсказания были всегда неблагоприятны.

Он умер на тридцать втором году от рождения, в тот самый день, когда несколько лет назад приказал убить Октавию. Его смерть была встречена везде с таким восторгом, что народ бегал в шапках свободы по всему городу[456]. И все-таки нашлись люди, которые долго украшали его могилу, весной и летом, цветами и то выставляли у ораторской кафедры его бюсты в нарядной тоге, то выпускали эдикты, где говорилось, что он жив и в скором времени вернется и заставит своих недругов дрожать от страха! Даже царь парфянский Вологез, отправляя посольство в сенат для возобновления союза, убедительно просил чтить память Нерона. Наконец, спустя двадцать лет, — в то время я был молодым человеком — когда появился неизвестный, выдававший себя за Нерона, его имя пользовалось таким сочувствием у парфян, что они горячо помогали ему и выдали его только с трудом[457].

В лице Нерона пресекся род Цезарей. Это было предсказано целым рядом предзнаменований, из которых самыми ясными были едва ли не следующие два. Раз, когда Ливия, вскоре после свадьбы с Августом, посетила свое поместье в Вейях, летевший мимо орел опустил ей на грудь белую курицу, живую, как унес ее, с лавровой веткой во рту[458]. Ливия приказала кормить курицу, а ветку посадить. Курица принесла столько цыплят, что вилла и теперь еще называется Куриной, лавр же так разросся, что императоры резали его ветки для своего триумфа. Кроме того, триумфаторы тотчас сажали на том же месте новые ветки[459]. Замечали, что со смертью каждого из них засыхало и посаженное им дерево; но в последний год жизни Нерона до корня засохла вся лавровая роща и переколели все находившиеся в вилле куры. Через некоторое время молния ударила в храм Цезарей. У всех статуй оказались разбитыми головы, а у статуи Августа вышибло из рук скипетр.

Вступивший на престол после Нерона Гальба ни в каком отношении не состоял в родстве с домом Цезарей, но, без сомнения, принадлежал к одной из знатнейших фамилий, отличавшейся многочисленностью и древним происхождением. Например, в надписях на своих статуях он всегда называл себя правнуком Квинта Катула Капитолийского, а вступив на престол, даже поставил в атрии поколенную роспись своей фамилии, где выводил себя со стороны отца — от Юпитера, со стороны матери — от супруги Миноя, Пасифаи[460].

Было бы долго рассказывать историю его предков, поэтому ограничусь небольшой заметкой об одной ветви его семьи.

Кто из Сульпициев первым получил прозвище Гальбы, для чего или почему, сказать трудно. По рассказам некоторых, один из Сульпициев долго и без успеха осаждал какой-то город в Испании, пока не сжег его факелами, намазанными гальбаном (galbanum)[461]. По словам других, он во время своей продолжительной болезни постоянно носил браслет (galbeum), т. е. целебное средство, обернутое в шерсть. По мнению третьих, он отличался непомерной толщиной, по-галльски — «гальба» (galba), или же, напротив, был необычайно худ, как маленькие насекомые, водящиеся в дубах и называемые гальбами (galbae).

Первым прославил свою фамилию бывший консул Сервий Гальба, один из величайших ораторов своего времени[462]. Получив после окончания службы претором в управление Испанию, он, говорят, предательски перебил тридцать тысяч лузитанцев, что послужило поводом к войне с Вириатом. Его внук был легатом Цезаря в Галлии. Рассердившись на него за свою неудачную попытку получить консульство, он принял участие в заговоре Кассия и Брута[463], за что был осужден на основании Педиева закона. От него произошли дед и отец императора Гальбы.

Дед был известен скорее своими учеными занятиями, нежели должностями, — он не пошел дальше звания претора, зато был автором обширного и превосходно обработанного исторического труда. Отец Гальбы был консулом и, несмотря на свой небольшой рост и даже горб, а кроме того, незначительный ораторский талант, усердно занимался адвокатурой. Он был женат сначала на Муммии Ахейской, внучке Катула и правнучке Луция Муммия, разрушителя Коринфа. Во второй раз он женился на очень богатой красавице Ливии Оцеллине. Говорят, она очень хотела выйти замуж за него, как за аристократа. Тогда он, в ответ на ее усиленные просьбы, однажды разделся, с глазу на глаз с нею, и показал ей свой физический недостаток, не желая, чтобы его считали обманщиком неопытной женщины. От Муммии у него были дети, Гай и Сервий. Старший из них, Гай, потеряв свое состояние, уехал из столицы и, когда Тиберий отказал ему в праве выступить, в ближайший срок, кандидатом на должность проконсула, покончил с собою[464].

Император Сервий Гальба родился 24 декабря, в консульство Марка Валерия Мессалы и Гнея Лентула, на даче под горою, близ Террацины, влево от дороги в Фунды. Его усыновила мачеха, Ливия; он стал называться ее именем и в то же время принял фамилию Оделлов, отказавшись от своего первого имени, — вплоть до вступления на престол он продолжал называться вместо Сервия Луцием. Известно, что, когда он еще мальчиком явился вместе со своими сверстниками с поздравлениями к Августу, последний взял его за щеку и сказал: «Καὶ σὺ τέϰνον τῆς αρχῆς ἡμῶν παρατρώξῃ»[465].Но и Тиберий, узнав, что Гальбе суждено вступить на престол только в старости, отвечал: «Пусть он живет себе, раз не мешает мне!» Затем, когда его дед приносил умилостивительную жертву против неблагоприятного предзнаменования молнии, орел вырвал из его рук внутренности жертвы и унес на дуб, покрытый желудями. Это знамение объяснили следующим образом: один из представителей фамилии Гальба будет императором, хотя и в преклонном возрасте. «О да, — сказал, смеясь, Сульпиций, — когда ожеребится самка лошака!» Между тем, когда впоследствии Гальба затеял государственный переворот, его ободрило главным образом то обстоятельство, что самка лошака ожеребилась. В то время как остальные смотрели на это со страхом, видя здесь дурное предзнаменование, один Гальба был очень рад — он помнил о жертвоприношении и словах своего деда.

Уже совершеннолетний, он увидел во сне богиню Счастья. Она, по ее словам, устала стоять у его дверей и грозила, если он не примет ее, предоставить себя в распоряжение первому встречному. Проснувшись и открыв двери в атрий, Гальба нашел на пороге медную статуэтку богини, вышиной более локтя, положил ее за пазуху и увез в Тускул, где обыкновенно проводил лето. Здесь он освятил ее и поставил между домашними богами, причем каждый месяц приносил ей жертвы и ежегодно устраивал в честь ее ночное празднество.

Хотя он не был еще совершеннолетним, тем не менее строго соблюдал старинный уже позабытый и сохранившийся только в его доме обычай: отпущенники и рабы два раза в день должны были собираться у него и утром здороваться, а вечером — прощаться с ним, каждый поодиночке.

Из научных предметов он занимался и правом. Он исполнил свои обязанности в отношении брачной жизни[466], но, потеряв свою жену Лепиду и двух сыновей от нее, остался навсегда вдовцом. Никакие советы не могли потом заставить его изменить свое решение, даже сама Агриппина. Оставшись вдовой после смерти Домиция, она пускала в ход все средства, чтобы влюбить в себя Гальбу, в то время женатого и вовсе не думавшего о жизни вдовца. Дело дошло до того, что однажды, в присутствии избранного дамского общества, мать Лепиды сперва стала бранить ее, а затем даже надавала ей пощечин.

Гальба особенно уважал Ливию Августу. В свою очередь, и она очень милостиво относилась к нему при жизни, а после ее смерти он мог почти разбогатеть, получив от нее наследство, — ему было предпочтительно перед другими наследниками отказано пять миллионов сестерциев; но эта сумма была обозначена цифрами, а не прописью, вследствие чего Тиберий уменьшил сумму наследства до пятисот тысяч сестерциев. Однако Гальба не получил и этого.

На государственную службу он поступил раньше срока. В звании претора он на играх в честь Флоры[467] дал необычайное представление — вывел на сцену ходящих по канату слонов. Затем он около года управлял аквитанской провинцией и после того в продолжение полугода был обыкновенным консулом. Случайно ему пришлось быть преемником отца Нерона, Домиция, как его преемником был отец императора Отона, Сальвий Отон. Это было своего рода предзнаменованием — его царствование было средним между царствованиями сыновей Домиция и Отона.

Назначенный Гаем Цезарем на место Гетулика, он на другой день по приезде заметил, что солдаты на одном из праздничных представлений выражали свой восторг аплодисментами. Он издал приказ, чтобы они держали руки под плащом. Сейчас же по лагерю стал ходить стих:

Одинаково строгим он показал себя и в отношении отпусков — запретил их. Ветеранов и новобранцев он сделал здоровыми людьми, постоянно заставляя их работать, скоро прогнал варваров, собиравшихся уже вторгнуться в Галлию, и во время посещения ее Гаем заслужил такую похвалу лично себе и состоявшим под его начальством военным силам, что из множества войск, собранных со всех провинций, ни одно не получило стольких похвал и наград, как войско Гальбы. Лично он сделался известным главным образом потому, что во время маневров был в полном вооружении и, кроме того, пробежал двадцать тысяч шагов за колесницей императора.

Когда пришло известие о смерти Гая, многие советовали Гальбе воспользоваться обстоятельствами; но он предпочел оставаться спокойным. За это его очень полюбил и приблизил к себе Клавдий. Он относился к нему с таким уважением, что, когда Гальба неожиданно захворал, хотя и неопасно, император отложил поход на Британию.

Два года Гальба управлял, в качестве проконсула, Африкой[469]. Его выбрали без баллотировки, а единственно для того, чтобы водворить порядок в провинции, страдавшей от внутренних раздоров и от нападений варваров. И он водворил в ней порядок как беспощадной строгостью, так и справедливостью, даже в мелочах. Одного солдата уличили в том, что во время похода, при сильном недостатке провианта, он продал остаток своего пайка, мерку пшеничной муки, за сто денариев. Гальба запретил кому бы то ни было помогать ему, если у него нечего будет есть, и солдат умер с голоду.

Как о судье, о нем рассказывают следующий случай. Разбиралось дело, кому принадлежала одна рабочая скотина. Обе стороны приводили недостаточно веские доказательства и ссылались на таких же свидетелей. Словом, было очень трудно добиться правды. Тогда Гальба приказал завязать скотине глаза и привести ее к обыкновенному водопою. Здесь было велено развязать ей глаза и отдать тому, к кому она сама пойдет после водопоя.

За свои тогдашние отличия в Африке и, позже, в Германии он получил триумфальные украшения и был выбран жрецом в трех коллегиях, — его приняли в члены «коллегии пятнадцати»[470], братства Тиция и затем в жрецы Августа. С тех пор он почти до половины царствования Нерона жил большей частью уединенно, причем никогда не выезжал, даже на прогулку, чтобы следом за ним не ехала телега, где находился миллион сестерциев золотом[471]. Наконец, когда был в Фундах, он получил в управление Тарраконскую Испанию.

По приезде его в провинцию случилось следующее чудо. Когда он приносил жертву в одном из общественных храмов, у мальчика, который прислуживал, держа кадильницу, неожиданно поседела вся голова. В толкователях не оказалось недостатка. По их объяснению, на престоле должна была произойти перемена, — старик должен наследовать молодому человеку, то есть Гальба Нерону. Вскоре после этого в одно из озер в Кантабрии ударила молния, и в нем нашли двенадцать топоров, ясный знак императорской власти.

Гальба управлял провинцией восемь лет, но вел себя далеко не одинаково. Вначале он был энергичен и строг, причем не знал меры в наказаниях за преступления. Так, одному меняле, мошенничавшему при размене денег, он приказал отрубить руки и прибить к его столу, затем он распял на кресте опекуна за то, что тот отравил сироту, к которому его назначили опекуном. Обвиняемый взывал о защите к законам и доказывал, что он римский гражданин; но Гальба, как бы желая утешить его и облегчить ему наказание какой-либо почестью в отношении его, велел переменить ему крест, сделав его много выше обыкновенных и выкрасив белой краской. Постепенно он, однако, сделался ленивым и небрежным: ему не хотелось обращать на себя внимание Нерона, а также потому, выражаясь его словами, что никто не обязан давать отчета в своей бездеятельности.

Присутствуя при открытии суда в Новом Карфагене, он из просьбы легата Аквитании о помощи узнал о волнениях в Галлиях. Помимо того, он получил несколько писем от Виндика, который приглашал его выступить вместе с другими спасителем человечества и быть вождем движения[472]. Гальба недолго раздумывал и принял его условия, частью из чувства страха, частью из чувства надежды, — он узнал, что Нерон отправил прокураторам тайное приказание убить его, Гальбу, при этом его ободряли чрезвычайно счастливые ожидания и предзнаменования. В заключение одна девушка хорошей семьи дала ему предсказание. Он не мог не верить ему, тем более что такое же предсказание, сделанное двумя столетиями раньше пророчицей-девушкой, нашел жрец Юпитера в Клунии, в святилище, получив указание во сне. Содержание предсказания состояло в том, что рано или поздно из Испании выйдет государь, владыка мира.

Тогда, под видом отпущения на волю рабов, Гальба взошел на трибунал, выставив множество бюстов осужденных и убитых Нероном, при этом рядом с ним стоял молодой человек хорошей фамилии, ссыльный, нарочно вызванный им с одного из ближайших Балеарских островов. Гальба с грустью говорил о тогдашнем положении дел.

Его провозгласили императором; но он назвал себя только легатом сената и римского народа, затем он объявил прекращение судопроизводства и велел набрать из низших классов населения провинции солдат для легионов и вспомогательных войск, в подкрепление его старой армии, состоявшей из одного легиона, двух эскадронов конницы и трех когорт.

В свою очередь, из аристократии и лиц, отличавшихся умом или умудренных опытом, он образовал нечто вроде сената, с которым, в случае необходимости, совещался о всех более важных делах. И из молодых людей, принадлежавших к сословию всадников, он выбрал несколько человек. Они по-прежнему носили золотые перстни, но назывались «добровольцами» и стояли на часах у его спальни, вместо солдат. Кроме того, он разослал эдикты по провинциям, где требовал, чтобы каждый в отдельности и все вместе присоединялись к нему и чтобы всякий по мере сил помогал общему делу.

Приблизительно около этого времени при укреплении одного города, избранного им сборным местом для войск, нашли перстень старинной работы. На его гемме была вырезана богиня Победы с трофеем. Затем в Дертозу пришел из Александрии с грузом оружия корабль, без капитана, матросов и пассажиров. Благодаря этому, для всех стало ясно, что предпринимаемая война справедлива, ведется из честных намерений и приятна богам, как вдруг одна случайность едва не разрушила всех планов. Солдатами одного из эскадронов овладело раскаяние вследствие нарушения ими присяги. Когда Гальба подходил к лагерю, они сделали попытку отказать ему в повиновении. С трудом можно было заставить их слушаться. Кроме того, рабы, присланные одним из отпущенных Нерона, якобы в подарок Гальбе, а в действительности для его предательского умерщвления, едва не убили его, когда он шел узким переулком в баню. Но они стали советовать друг другу не упускать удобного случая. Их спросили, о каком «удобном случае» они говорили, и с помощью пытки вынудили у них признание.

Ко всем этим опасным обстоятельствам присоединилась еще смерть Виндика. Она произвела на Гальбу чрезвычайно тяжелое впечатление, он походил на человека, во всем отчаявшегося, и был близок к самоубийству. Но в это время пришли известия из столицы. Гальба узнал, что Нерон погиб и что все присягнули ему, Гальбе. Тогда он перестал называться легатом, принял титул цезаря и двинулся в путь, одетый в плащ, с привязанным к шее и свешивавшимся на грудь кинжалом. Тогу он надел лишь тогда, когда были убиты все замышлявшие государственный переворот, — городской префект Нимфидий Сабин, в Риме, и легаты — Фонтей Капитон, в Германии, и Клодий Макр, в Африке[473].

Гальбе предшествовала молва о его кровожадности и вместе с тем скупости — медлившие пристать к нему испанские и галльские города он наказал тяжелыми контрибуциями, а у некоторых приказал даже разрушить стены, высшие власти и прокураторов казнил вместе с женами и детьми, а поднесенный ему населением Тарраконы золотой венец, взятый из древнего храма Юпитера, пятнадцать фунтов весом, распорядился переплавить и взыскал недостававшие до полного веса три унции.

Эта молва нашла подтверждение и усилилась, лишь только он вошел в столицу. Матросы, которых Нерон из гребцов сделал настоящими солдатами, отвечали отказом на требование Гальбы нести прежнюю службу и, кроме того, настойчиво требовали себе орла и военных значков. Тогда он не только разогнал бунтовщиков, приказав коннице атаковать их, но и подверг децимации[474]. Затем он распустил и без всякой награды отослал на родину когорту германцев — набранную когда-то прежними императорами в качестве телохранителей и неоднократно доказавшую свою непоколебимую верность — под тем предлогом, что она более расположена к Гнею Долабелле, близ садов которого стояла лагерем. Про него рассказывали, с целью посмеяться над ним, — неизвестно, была ли это правда или ложь — следующее: когда ему подали более роскошный обед, чем всегда, он вздохнул, затем, каждый раз, когда его эконом подавал ему краткий счет расходов, он протягивал ему небольшое блюдо с овощами, в награду за его трудолюбие и прилежание, флейтисту же Кану, игра которого очень понравилась ему, подарил пять денариев, вынув из своего кошелька[475].

Вот почему его прибытие никем не было встречено с радостью, в чем можно было убедиться в ближайшее театральное представление. Когда, по крайней мере, в одной из ателлан запели всем известную песню «Пришел Онезим из деревни», вся публика дружно докончила песню и несколько раз повторила стих, сопровождая его соответствующей жестикуляцией. Таким образом, его любили и уважали больше тогда, когда он добивался престола, нежели тогда, когда сделался императором, хотя он дал много доказательств, заставлявших видеть в нем превосходного правителя. К сожалению, тогдашние его поступки не возбудили столько любви к нему, сколько возбудило ненависти его последующее поведение.

Им управляли трое. Они жили вместе с Гальбой во дворце и никогда не разлучались с ним. В публике их звали его «дядьками». То были Тит Виний, его легат в Испании, отличавшийся ненасытной алчностью, Корнелий Лакон, из помощника судьи сделанный преторианским префектом, личность непомерно заносчивая и ленивая, и отпущенник Икел, незадолго до этого пожалованный во всадники, с правом называться Марцианом, и уже кандидат на высшую должность, какую только мог занимать римский всадник[476]. Этим-то людям, зараженным разными пороками, Гальба дал полную волю распоряжаться во зло себе до того, что едва походил сам на себя, — то он был строг и бережлив, то снисходителен и нерадив более, чем можно было быть избранному в императоры человеку его лет.

Несколько выдающихся лиц двух первых сословий он казнил без суда. Права римского гражданства он давал редко, а права отцов троих детей дал едва одному или двум, да и то на известный, точно обозначенный срок. Судьям, просившим о прибавке шестой декурии, он не только отказал, но и отнял у них милость, оказанную Клавдием, — отмену созыва судов зимой и в начале года. Говорили даже, он хотел ограничить срок службы сенаторов и всадников двумя годами и назначать на их должности исключительно лиц, отказывавшихся от них. Из подарков, сделанных Нероном, оставлена собственникам лишь одна десятая часть. Для возвращения и отобрания их было назначено пятьдесят римских всадников. Если оказывалось, что актеры или бойцы успели продать когда-то полученные ими подарки, но не могли уплатить вырученных за них денег, всадникам было приказано отбирать вещи у купивших их.

Напротив, сам император через своих приближенных и отпущенников позволял покупать или получать, как милость, все, что угодно, — освобождал от уплаты повинностей или от наказания — невиновных и от кары — виноватых. Мало того, когда римский народ требовал казни Галота и Тигеллина, самых гнусных из всех клевретов Нерона, Гальба из всех только их оставил живыми и, кроме того, дал Галоту очень важную прокуратуру и сделал даже в своем эдикте выговор народу за его жестокость в отношении Тигеллина[477].

Его поведение возмутило почти все сословия; но едва ли не всех больше против него были возбуждены солдаты. Их начальник объявил им, когда они присягали Гальбе в его отсутствие, что их жалованье будет увеличено, однако император не только не подтвердил своего обещания, но и несколько раз повторил, что привык набирать солдат, а не покупать, чем вооружил против себя все провинциальные войска. Но он возмутил и преторианцев недоверием и презрительным отношением к ним, продолжая отставлять многих из них от службы, подозревая в них сторонников Нимфидия. Больше же всего роптала против него армия, стоявшая в Северной Германии, за то, что ее обманули, не выдав наград за услуги, оказанные ею против галлов Вин-дика. Благодаря этому, она первой решилась отказать Гальбе в повиновении. В день Нового года эти солдаты объявили о своем желании не присягать никому, кроме сената, и немедленно решили отправить депутацию к преторианцам, поручив передать, что им не нравится император, выбранный в Испании, и что они советуют преторианцам выбрать такого императора, за которого подали бы свой голос все войска.

Узнав об этом, Гальба пришел к убеждению, что его презирают не столько за его преклонные года, сколько за бездетность. В то время как ему представлялось однажды множество лиц, он неожиданно взял за руку прекрасного молодого человека хорошей фамилии, Пизона Фруги Лициниана[478], о котором давно отзывался с самой лучшей стороны и которого всегда назначал в своих духовных наследником своего состояния и имени, объявил его своим сыном, привел в лагерь и усыновил на глазах собравшихся солдат, но и в этом случае не обмолвился ни словом относительно подарка. Этим он облегчил Марку Сальвию Отону возможность привести в исполнение его планы, на шестой день после усыновления Пизона.

Целый ряд чудесных явлений, не перестававших повторяться со дня вступления Гальбы на престол, предвещал его смерть. На всем его пути в столицу, справа и слева, приносились жертвы. В это время один бык, пришедший в ярость от удара топором, оборвал веревку, налетел на колесницу Гальбы, встал на нее передними ногами и забрызгал кровью всего императора. Последний хотел выскочить, и в этот момент один из его телохранителей, в давке, чуть не ранил его копьем. Но и после того, как он вступил в столицу, а затем во дворец, его встретило землетрясение и какой-то звук, похожий на мычание. За этим последовали еще более ясные предзнаменования. Из всех сокровищ Гальба выбрал ожерелье, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, с целью повесить его на находившуюся в Тускуле статую богини своего счастья, но затем решил, что оно достойно высшего божества, и посвятил его Венере Капитолийской. В ту же ночь ему явилась во сне богиня Счастья, которая жаловалась, что ее обманом лишили назначенного ей дара, и грозила, в свою очередь, отнять у Гальбы все, что дала ему. В испуге Гальба рано утром немедленно выехал в Тускул, отправив предварительно людей, которые должны были приготовить все необходимое для жертвы, желая умилостивить ею явившуюся во сне богиню. Но Гальба нашел только теплый пепел на алтаре да одетого в траурное платье старика, державшего на стеклянном блюде ладан, а в глиняной чашке — вино. Не прошло также незамеченным, что во время жертвоприношения 1 января с головы императора свалился венок, а когда он хотел начать авспиции, куры разбежались. Затем, в день усыновления Пизона, когда он хотел говорить речь солдатам, служители забыли поставить на трибунале обычное кресло, а в сенате его курульное кресло поставили вверх ногами. В день насильственной смерти Гальбы, когда он утром приносил жертву, гаруспик несколько раз советовал ему принять меры против грозившей ему опасности — находящихся вблизи убийц[479].

Вскоре он узнал, что Отон в лагере[480]. Многие предлагали ему немедленно идти туда, — он мог своим авторитетом и присутствием одержать верх над соперником, — но Гальба решил оставаться во дворце и призвать для своей защиты легионы, которые стояли лагерем в разных местах. Тем не менее он надел полотняные латы, хотя не мог не сознавать, что они мало защитят от ряда ударов мечом.

Однако ж он решил выйти из дворца: заговорщики хотели выманить его на улицу и стали нарочно распускать слух — несколько человек даже, без всякого основания, поверило им, — будто все кончено, бунтовщики истреблены, а остальные идут только поздравлять Гальбу и готовы безусловно повиноваться ему.

Император вышел им навстречу и был уверен в своей безопасности. Когда один солдат стал хвастаться, что убил Отона, император спросил, кто дал ему такое приказание?[481] Так он дошел до форума. В это время конные солдаты, которым было велено убить его, прискакав улицей на форум, разогнали лошадей, рассеяли толпу народа и, завидев издали Гальбу, немного приостановились, затем опять пустились вскачь и изрубили его, покинутого свитою на произвол судьбы…

По словам некоторых, он в начале нападения на него закричал: «Что вы делаете, товарищи? Я ваш и вы мои!..» При этом он обещал им сделать подарок. Большинство, однако, рассказывает, что он сам подставил шею и советовал им делать свое дело и ударить по ней, если это необходимо[482]. Но весьма удивительно, что никто из присутствовавших не решился помочь императору и что все, к кому обращались с подобною просьбой, оставляли ее без внимания, кроме отряда германцев. Они поспешили на помощь к нему, в благодарность за недавно сделанное им добро, за то, что император окружил крайне заботливым уходом этих больных инвалидов; но было поздно… Не зная места, они пошли окольным путем и опоздали.

Гальбу убили неподалеку от Курциева озера и оставили лежать там. Наконец, один простой солдат, возвращаясь с пайком хлеба, положил свою ношу и отрубил Гальбе голову. Он не мог ухватить ее за волосы, поэтому положил за пазуху, затем всунул ей в рот палец и поднес Отону. Последний отдал ее маркитантам и чернорабочим, которые насадили ее на копье и стали с ругательствами носить по лагерю, не переставая кричать: «Красавчик Гальба, наслаждайся своей молодостью!»

К этим дерзким выходкам их побуждало главным образом следующее обстоятельство: несколько дней тому назад в публике распространился слух, будто Гальба отвечал кому-то, восторгавшемуся его все еще цветущей и здоровой внешностью: «Ἔτι μοὶ μένος ἒμπεδόν ὲοτιν»[483]. Затем отпущенник Патробия Нерониана купил у солдат голову за сто золотых и бросил там, где по приказу Гальбы был казнен его патрон. Прошло немало времени, пока эконом Гальбы Аргив похоронил его голову и остальное тело в собственном его саду на Аврелиевой дороге.

Гальба был хорошего роста и совершенно плешивый. Глаза у него были голубые, нос горбатый, руки и ноги были до того поражены ревматизмом, что он не мог даже носить башмака, читать книжку или вообще держать что-либо. На правом боку у него был нарост, который выдавался настолько, что его с трудом могли перевязывать.

Говорят, император обладал превосходным аппетитом и зимой любил есть даже до рассвета. Обед его был так обилен, что он приказывал поочередно обносить присутствующих остатками и, наконец, делить их между прислугой. Он любил больше мужчин, нежели женщин, и то лишь поджарых и давно занимающихся своим ремеслом. Когда Икел, один из старых его любовников, объявил ему в Испании о смерти Нерона, он не только осыпал его самыми нежными поцелуями, но и стал просить его тут же удовлетворить его желание, для чего отвел его в сторону.

Он погиб на семьдесят третьем году жизни и на седьмом месяце царствования. Сенат, при первом удобном случае, приказал поставить ему статую на том месте форума, где он был убит. Постаментом ей должна была служить колонна, украшенная корабельными носами. Но Веспасиан отменил этот указ, подозревая, что Гальба из Испании подсылал к нему убийц в Иудею.

Отон принадлежал к происходившей от этрусских царей старинной и почтенной семье из города Ференция. Его дед Марк Сальвий Отон был сыном римского всадника; но происхождение его матери неизвестно. Быть может даже, она не была свободорожденной. Благодаря Ливии Августе, в доме которой вырос дед Отона, он сделался сенатором, но дальше звания претора не пошел.

Отец Отона Луций со стороны матери происходил из знаменитой фамилии, бывшей в родстве со многими влиятельными семьями, и пользовался таким расположением Тиберия и так походил на него лицом, что многие считали его сыном императора. Во время своей службы в столице, проконсульства в Африке и команды над войсками вне очереди он отличался строгостью. В Иллирии он решился казнить даже тех солдат, которые раскаялись в участии в бунте Камилла и убили своих начальников, как зачинщиков восстания против Клавдия, и приказал исполнить приговор в своем присутствии, перед своею палаткой, хотя знал, что именно за их поступок Клавдий повысил их чином. Этим он, конечно, увеличил свою славу; но император несколько охладел к нему. Вскоре, однако, он вернул себе его милость, открыв заговор одного римского всадника, замышлявшего, как он узнал от изменивших ему рабов, убить Клавдия[484]. За это сенат удостоил его чрезвычайно редкой награды — поставил во дворце его статую, Клавдий же включил его в число патрициев, осыпал похвалами и, в заключение, прибавил: «Я даже не хочу, чтобы мои дети были лучше его!»

От вполне достойной женщины Альбии Теренции у него было двое сыновей — Луций Тициан и, младший, Марк, носивший одно имя с отцом. У него была и дочь, которую он, раньше наступления ее половой зрелости, обручил с сыном Германика Друзом.

Император Отон родился 28 апреля, в консульство Камилла Аррунция и Домиция Агенобарба. С юных лет он отличался таким мотовством и наглостью, что отец часто сек его за это. Говорят, он любил бродить но ночам и, если ему попадался либо слабосильный, либо пьяный, схватывал его, клал на растянутый плащ и подбрасывал в воздух. После смерти отца он прикинулся влюбленным в одну отпущенницу, игравшую большую роль при дворе, хотя она была старуха и почти отжила свой век. Этим он хотел вернее добиться своей цели. Благодаря ей он вкрался в доверие к Нерону и без труда сделался одним из лучших его друзей, вследствие сходства их характеров и потому — так, по крайней мере, рассказывают некоторые, — что они занимались друг с другом недозволенною любовью. Отон пользовался таким влиянием, что, получив крупную взятку от одного консулара, обвиненного в лихоимстве, недолго думая, привел его в заседание сената, для засвидетельствования благодарности последнему, хотя еще не выхлопотал полного прощения консулару.

Посвященный во все планы и тайны Нерона, он в день, назначенный Нероном для умерщвления его матери, пригласил, для отвлечения подозрения, обоих их на обед и великолепно угостил. Поппея Сабина была в то время еще любовницей Нерона. Когда ее отняли от мужа и Нерон стал просить Отона принять ее на время к себе, последний вступил с ней в брак для виду. Но ему было мало жить с ней в связи — он влюбился в нее настолько сильно, что не мог равнодушно даже подумать иметь своим соперником Нерона!

Говорят, по крайней мере, он не только не впустил посланных за ней, но раз не позволил войти и самому Нерону, который стоял у дверей и напрасно требовал возвращения вверенного Отону, перемежая просьбы угрозами! Поэтому брак был расторгнут и Отон удален. Для отвода глаз его назначили легатом в Лузитанию. Нерон не хотел идти дальше, — он боялся, что, если строже накажет виновного, вся разыгранная комедия может выплыть на свет. Несмотря на это, она не осталась тайной, как видно из следующего двустишия:

Отон управлял провинцией десять лет, в звании квестора, отличаясь при этом редкой умеренностью и воздержанностью. Когда же, наконец, представился случай мести, он первым поддержал попытку Гальбы.

В то же время он и сам поверил, что ему можно достичь престола благодаря положению дел, а еще больше — вследствие уверений астролога Селевка[486]. Последний ручался раньше, что Отон переживет Нерона, тогда же явился к нему неожиданно, без приглашения, и обещал, что вскоре он будет и императором. Вследствие этого Отон не упускал случая быть полезным другим и пускал в ход всевозможные средства для привлечения на свою сторону. Всякий раз, как приглашал императора к обеду, он раздавал каждому из его телохранителей по золотому. Одинаково старался он привязать к себе другими путями и других солдат. Раз его пригласили судьей в споре одного собственника со своим соседом относительно их межи. Он купил у соседа весь участок и подарил его выбравшему его в посредники[487]. Благодаря этому едва ли кто не был убежден теперь и не говорил громко, что один Отон достоин наследовать престол!

Он, впрочем, надеялся, что Гальба усыновит его, и ждал этого со дня на день; но император предпочел ему Пизона. Надежда Отона рушилась, и он обратился к насилию. Кроме оскорбленного самолюбия, его побуждали к этому и большие долги, — он не скрывал, что может стать на ноги только как император и что для него безразлично, пасть ли в сражении, от неприятеля, или на форуме, от взысканий аудиторов.

За несколько дней до своей попытки ему удалось выжать у одного из рабов императора миллион сестерциев за доставленное ему место по счетной части. С этою суммою он приступил к своему обширному предприятию.

Сперва он поверил свою тайну пяти спекулаторам, затем десяти другим. Из них первые пять завербовали каждый по два. Было выплачено по десяти тысяч сестерциев на человека и обещано еще но пятидесяти тысяч. Они подговорили других, хотя и не многих, но были твердо уверены, что в решительный момент к ним примкнет больше участников. Думали немедленно по усыновлении Пизона овладеть лагерем и напасть на Гальбу, когда он будет ужинать во дворце, но от этого плана отказались, принимая во внимание стоявшую тогда на часах когорту. Боялись усилить ненависть против нее, — в то время как она занимала караул, был убит Гай и оставлен на произвол судьбы Нерон. Промежутком времени между усыновлением и убийством Гальбы нельзя было воспользоваться вследствие религиозных соображений и предостережений Селевка.

Тогда Отон назначил другой день, предупредив своих сообщников, чтоб они ждали его на форуме, вблизи храма Сатурна, около «золотого»[488] верстового столба, а сам отправился утром с визитом к Гальбе, который, по обыкновению, поцеловал его, и присутствовал даже при жертвоприношении, причем слышал предсказания гаруспика. Затем явился отпущенник, сказавший, что пришли архитекторы, это было условным знаком — и Отон, под предлогом осмотра покупаемого им дома, ушел и быстро направился через заднюю дверь дворца к назначенному месту. По словам других, он притворился больным лихорадкой и просил окружающих извиниться тем же за него, если спросят о причине его отсутствия. Затем он торопливо сел в женские носилки и поспешил в лагерь. Но носильщики устали. Тогда он вышел и пошел пешком. У него свалился с ноги башмак, и он остановился, тогда окружающие подняли его на плечи и поздравили императором.

Среди пожеланий счастья и обнаженных мечей он прибыл к палатке командующего. Встречавшиеся присоединялись к нему, как его участники и сообщники. Затем он послал людей с приказанием убить Гальбу и Пизона, а на сходке солдат, вместо всяких обещаний для привлечения солдат на свою сторону, говорил только, что будет считать своей собственностью то лишь, что они оставят ему. Затем, уже под вечер, он явился в сенат, в немногих словах рассказал, что его подхватили на улице и силой заставили взять в свои руки императорскую власть, — причем обещал управлять в согласии со всеми — и ушел во дворец.

Не говоря уже о других выражениях почтения со стороны поздравлявших и льстецов, простой народ назвал его Нероном. Он ничем не выказал своего неудовольствия, напротив, как рассказывают некоторые, подписывая грамоты и первые свои письма некоторым провинциальным властям, прибавлял к своему имени прозвище Нерона. Во всяком случае, он позволил восстановить его бюсты и статуи, вернул его прокураторам и отпущенным их должности и первым из императоров подписал ассигновку в пятьдесят миллионов сестерциев на окончание «золотого» дворца.

Говорят, в первую ночь после убийства Отон, испугавшись во сне, громко застонал. Сбежавшиеся нашли его лежащим на полу возле кровати. Он пытался всевозможными очистительными жертвами умилостивить тень Гальбы, которая, как чудилось ему, пугала и гнала его вон. На другой день, во время гадания, поднялась буря. Отон с силой упал на землю, не переставая шептать: «τὶ γάρ μοι ϰαὶ μαϰροῖς αὐλοῖς»[489].

Почти одновременно войска, стоявшие в Германии, присягнули Вителлию. Узнав об этом, Отон предложил сенату отправить депутацию, которая должна была объяснить, что император уже избран, и просить не нарушать мира и согласия, а сам между тем послал Вителлию через посредников письмо, где предлагал ему себя как товарища по управлению государством и зятя. Но война была неизбежна, и посланные вперед Вителлием войска, под командой его вождей, уже приближались к столице.

В это время Отон убедился, как верны ему преторианцы, причем едва не погибли все сенаторы. Отон решил поручить матросам перевезти оружие, нагрузив его на суда. Пока его собирали ночью в лагере преторианцев, последние заподозрили измену и подняли шум. Все они неожиданно, без своих командиров, сбежались к дворцу, требуя головы сенаторов. Трибуны пробовали удалить их; но они прогнали их, а некоторых даже убили, и, как были, в крови, ворвались в столовую, спрашивая, где император, и успокоились тогда только, когда увидели его[490].

Отон готовился к исходу энергично и даже слишком поспешно; он не обратил внимания не только на требования религии, но и на то, что щиты еще носили по улицам и не успели спрятать по-прежнему в храм, а это с давних пор считалось дурным предзнаменованием[491]. Затем он выступил в поход в тот день, когда поклонники Матери богов начинают плакать и рыдать. Кроме того, и предсказания не обещали ничего хорошего. Например, Отон получил счастливые предзнаменования при жертвоприношении Плутону, между тем при таких жертвоприношениях именно неблагоприятные знаки во внутренностях животных считаются лучшими. При начале похода его задержало наводнение Тибра, а на двадцатой миле от города он нашел, что дорога заграждена обрушившейся постройкой.

Одинаково необдуманно решил он вступить в сражение при первой возможности, хотя непременно следовало тянуть войну: неприятель страдал от голода и неудобной позиции. Быть может, Отон не мог долго мучиться неизвестностью и надеялся нанести решительный удар до прибытия Вителлия, а быть может, был не в состоянии сдержать пыла своих солдат, требовавших сражения. Он не участвовал ни в одной битве и оставался в Брикселле. В трех, правда незначительных, сражениях, около Альп, близ Илаценции и неподалеку от «рощи Кастора», он одержал победу, но в последнем и главном бою, у Бедриака, потерпел поражение благодаря хитрости. Начаты были для виду переговоры. Солдат вывели, как бы для выработки условий мира, и вдруг, в то время как они здоровались с неприятелем, им пришлось сражаться![492]

Отон тотчас решился умереть. Многие — и небезосновательно — думают, что ему было скорей стыдно удерживать за собой власть, подвергая страшной опасности государство и своих подданных, нежели он отчаивался и не доверял своим войскам[493]: в его распоряжении оставались еще тогда вполне целыми резервы, к тому же к нему шли другие войска, из Далмации, Паннонии и Мезии, да и побежденные вовсе не отчаивались отомстить за свой позор и готовы были подвергнуться любой опасности даже одни, без подкреплений.

В этой войне участвовал мой отец, Светоний Лет, трибун тринадцатого легиона, имевший право носить тунику с узкой полосой. Впоследствии он любил рассказывать, что Отон еще частным человеком с таким отвращением относился к междоусобным войнам, что задрожал, когда за чьим-то столом зашла речь о смерти Кассия и Брута. Он не поднял бы восстания против Гальбы, если бы не был уверен, что дело может обойтись без войны.

В то время ему подал мысль покончить с собою пример простого солдата. Он принес известие о поражении войска Отона; но ему никто не верил. Его обзывали то лжецом, то трусом, бежавшим из сражения. Тогда он бросился на свой меч, у ног Отона. Увидев это, последний сказал, что не хочет больше подвергать опасности таких мужественных и достойных людей. Затем он посоветовал своему брату, сыну брата и каждому из друзей позаботиться о себе, кто как может, обнял, перецеловал всех и, простившись с ними, остался один. Он написал два письма, одно утешительное — сестре, другое — вдове Нерона Мессалине, на которой хотел жениться. Ее он просил похоронить и не забывать его. После этого он сжег всю свою корреспонденцию, не желая, чтобы она навлекла на кого-либо опасности со стороны победителей или повредила ему, и, наконец, разделил между прислугой все бывшие при нем деньги.

Таким образом он приготовился к смерти. Его мысли были уже посвящены исключительно ей, как вдруг послышался шум. Оказалось, что солдат, которые начали уходить, покидая Отона, другие удерживали, как дезертиров. Узнав об этом, император сказал (привожу его слова буквально): «Проживу еще ночь!» и запретил прибегать к насилию в отношении кого-либо. До позднего вечера в его спальню мог входить каждый желающий. Потом ему захотелось пить. Он выпил холодной воды, взял два кинжала, попробовал, остры ли оба они, положил тот и другой под подушку и, притворив двери, заснул как убитый. Он проснулся только днем и нанес себе один удар, ниже левого соска. При первом же его стоне к нему прибежали люди. То показывая им рану, то закрывая ее, он скончался и, согласно его приказанию, был немедленно погребен, на тридцать восьмом году от рождения и в девяносто пятый день своего царствования.

Величию его души отнюдь не отвечало ни его тело, ни его внешность. Говорят, он был небольшого роста, с некрасивыми, кривыми ногами. Одевался он почти как женщина. Он выщипывал волосы на теле и вследствие плохой шевелюры носил парик, который был прикреплен и прилажен так искусно, что его нельзя было отличить от настоящих волос. Кроме того, он ежедневно брился и натирал лицо тестом, не желая иметь бороды. Это он начал делать с тех пор, как у него показался первый пушок. В праздник Изиды он нередко появлялся публично в холщовом платье, предписанном религией. Потому-то, мне кажется, его смерть, очень мало согласовывавшаяся с его жизнью, и возбудила тем большее удивление. Многие из находившихся при нем солдат, горько плача, целовали руки и ноги трупа, называли его героем и несравненным императором и тут же, у костра, убивали себя. Но многие и из отсутствовавших, получив известие о его смерти, с горя выходили на смертный поединок между собою. Наконец, многие, без снисхождения проклинавшие его живого, хвалили его мертвого, вследствие чего даже установилось общее мнение, что Отон убил Гальбу не столько из желания завладеть престолом, сколько из желания вернуть государству свободу.

О происхождении фамилии Вителлиев существуют разные, притом совершенно противоположные, рассказы. Одни считают ее древней и аристократической, другие — новой, неизвестной и даже вышедшей из народа. Лично я обвинил бы в этом льстецов и порицателей императора Вителлия, если б уже несколько раньше не существовало противоречий относительно происхождения этой фамилии. Есть книжка, посвященная Квинтом Елогием квестору обоготворенного Августа, Квинту Вителлию. В ней говорится, что Вителлии происходят от туземного царя Фавна и Вителлии, культ которой существовал во многих местностях. Вителлии царствовали над всем Лацием. Оставшиеся в живых их потомки из Самния переселились в Рим, где были приняты в число патрициев. Памятники этой фамилии существовали долгое время, например, Вителлиева дорога, от Яникула до моря, затем одноименная колония. Вителлии давно выхлопотали себе право защищать ее средствами своей фамилии против эквикулов. Затем, во время Самнитской войны, когда для защиты Апулии были отправлены войска, некоторые из Вителлиев поселились в Нуцерии, а потомки их, много лет спустя, вернулись в Рим и были приняты в сенаторское сословие.

Напротив, большинство писателей считает основателем этой фамилии вольноотпущенника. Кассий Север и другие рассказывают, что он чинил старые башмаки. Его сын скупкой конфискованного имущества и доносами на неизвестных до того государственных должников нечестно нажил себе состояние. Он был женат на женщине из простонародья, дочери будочника, некоего Антиоха; но сын его был уже римским всадником.

На эти противоречия мы не станем обращать внимания. Все равно, был ли Публий Вителлий, происходивший из одной фамилии Нуцерии, древнего рода, или же его родители и предки были простолюдины, он, несомненно, был римским всадником и управляющим Августа. После него осталось четыре сына. Все они занимали высшие должности и носили одну фамилию, отличаясь только именами, — Авла, Квинта, Публия и Луция.

Авл умер в то время, когда был консулом вместе с отцом императора Нерона, Домицием. Он любил пожить и славился своими великолепными обедами. У Квинта отняли звание сенатора, когда Тиберий решил исключить из числа сенаторов и оставить не у дел неспособных сенаторов. Публий, состоявший в свите Германика, привлек к суду его врага и убийцу, Гнея Пизона, и добился его осуждения. Затем он стал претором, но был арестован как сообщник Сеяна и отдан под надзор брату. Перочинным ножом он перерезал себе жилы, но не столько из страха смерти, сколько под влиянием просьб своих родственников, позволил сделать себе перевязку и стал лечиться, но умер от болезни, под домашним арестом. Луций после консульства был наместником в Сирии, причем чрезвычайно хитро уговорил парфянского царя Артабана не только явиться на свидание с ним, но и поклониться знаменам легионов. Потом он два раза отправлял вместе с императором Клавдием обыкновенную консульскую должность и был цензором. В отсутствие Клавдия, во время его похода на Британию, он управлял государством. Это был человек бескорыстный и деятельный, но опозоривший свою репутацию связью с отпущенницей. Он смешивал ее слюну с медом и не наедине или изредка, а ежедневно и при всех мазал этой смесью, как лекарством, горло и шею! Кроме того, он был замечательный льстец[494]. Он первым стал воздавать божеские почести императору Гаю, когда, по возвращении из Сирии, не решился подойти к нему, не закутав предварительно голову[495], а затем упал на землю. Желая каким-либо образом угодить Клавдию, отдавшемуся своим женам и отпущенникам, он выпросил у Мессалины, как величайшей милости, позволения снять с нее башмаки! Скинув башмак с ее правой ноги, он постоянно носил его между тогой и туникой и изредка целовал. Золотым бюстам Нарцисса и Палланта он молился, как ларам. Поздравляя Клавдия, когда тот давал «Столетние» игры, он произнес известные слова: «Желаю тебе чаще праздновать их!»

Он умер от паралича, на другой день после того, как заболел, и оставил двух сыновей, от Секстилии, прекрасной во всех отношениях женщины хорошей фамилии. Он видел их консулами, притом обоих в тот же год, до конца его, — младший занял место старшего через шесть месяцев. Когда он умер, сенат почтил его похоронами на казенный счет и, кроме того, поставил ему статую на форуме, с надписью: «Неизменно верен своему императору».

Император Авл Вителлий, сын Луция, родился 24-го или, по другим источникам, 7 сентября, в консульство Друза Цезаря и Норбана Флакка. Его гороскоп, составленный астрологами, так напугал его родителей, что отец не переставал употреблять все усилия, чтобы ему не была вверена при его жизни в управление какая-либо провинция. Когда же ему дали команду над легионами и затем провозгласили императором, его мать тотчас стала оплакивать его, как погибшего.

Свое детство и юношеские годы он провел на Капри, среди товарищей Тиберия по разврату, вследствие чего за ним всю жизнь осталось прозвище «спинтрия». Думают, что его красота послужила началом и причиной возвышения его отца.

Но и после он запятнал себя всевозможными пороками, вследствие чего занял выдающееся положение при дворе. Гай очень уважал его, как прекрасного ездока, Клавдий — как любителя игры в кости. Но еще больше ценил его Нерон, как за его таланты, так и за особенную услугу, оказанную лично ему. Вителлий председательствовал на одном из состязаний, устроенных Нероном[496]. Когда последний хотел вступить в состязание с кифаредами, но не решался выйти, несмотря на общее требование, и даже ушел из театра, Вителлий явился к нему под видом депутата от народа, настаивавшего на своем требовании, и убедил его вернуться и исполнить его просьбу.

Таким образом, Вителлий, благодаря расположению к нему трех императоров, занимал не только высшие должности, но и был членом известных жреческих коллегий. После проконсульства в Африке он отправлял должность смотрителя за публичными работами. В обоих случаях он вел себя неодинаково, как неодинаково было и сложившееся мнение о нем. В провинции, в течение двух лет подряд, — его назначили легатом при сменившем его в должности брате — он выказывал полное бескорыстие, но, занимая должность в столице, он, говорили, украл из храмов вклады и украшения или подменил в некоторых случаях золото — медью, а серебро — оловом.

Он был женат на дочери консулара, Петронии, и имел от нее сына Петрониана, слепого на один глаз. Мать Петрониана объявила его наследником, с условием, чтобы он вышел из-под власти отца. Вителлий отпустил его на волю, но, по рассказам, вскоре убил, объявив, будто он покушался на отцеубийство, но под влиянием угрызений совести выпил яд, приготовленный им для преступления. Затем Вителлий женился на дочери бывшего претора, Галерии Фундане, и имел двоих детей обоего пола и от нее, причем мальчик так заикался, что почти не говорил, и его можно было принять за немого.

Против ожидания, Гальба послал Вителлия в Южную Германию. Думают, что за него замолвил слово Тит Виний, пользовавшийся тогда огромным влиянием, старый знакомый Вителлия и, как он, сторонник партии голубых. Лично Гальба говорил открыто, что всего менее боится людей, думающих об одном брюхе, и что германская провинция может наполнить огромный желудок Вителлия. Отсюда всякому ясно, что Вителлия назначили на его пост скорее из чувства презрения, нежели из желания оказать ему милость. Известно, что, когда он хотел ехать, у него не было денег на дорогу, семья же его, жена и дети, которых он оставлял в Риме, жили так бедно, что, тайком наняв для них помещение на чердаке, он отдал остальную часть дома внайм, вырвал из уха матери ценную жемчужную серьгу и заложил ее, чтобы иметь возможность уехать. Масса кредиторов окружила его, не пуская. Среди них были синуесцы и формийцы, у которых он присвоил городские налоги. Он сумел отделаться от них только угрозами оклеветать их перед судом. Действительно, он привлек к суду одного отпущенника, слишком энергично требовавшего доли, и обвинил его в нанесении оскорбления действием, в том, будто отпущенник ударил его ногой. Он взял свою жалобу обратно только после того, как содрал с него пятьдесят тысяч сестерциев.

Когда он приехал, войско, не расположенное к императору и склонное к бунтам, приняло его любезно, с распростертыми объятиями. В сыне человека, бывшего три раза консулом, находившемся в расцвете лет и слывшем за любезного и щедрого, оно видело своего рода дар свыше.

Издавна установившееся мнение о нем Вителлий подкрепил новыми фактами. Всю дорогу он целовал каждого из встречавшихся с ним простых солдат и был необыкновенно любезен с погонщиками и путешественниками на постоялых дворах и в гостиницах. Утром он спрашивал каждого, завтракал ли тот, давая знать рыганием, что лично он успел закусить.

Вступив в лагерь, он исполнил все просьбы и даже по доброй воле простил лишенных чести, освободил от суда и помиловал присужденных к наказанию. Благодаря этому, не прошло еще месяца, как солдаты, не обращая внимания ни на день, ни на час, неожиданно вытащили его под вечер из палатки, как он был, в домашнем платье, поздравили императором и стали обносить вокруг наиболее населенных мест. В руках у него был обнаженный меч обоготворенного Юлия. Кто-то взял его из храма Марса и поднес Вителлию при первом же поздравлении его. Он вернулся в свою палатку тогда только, когда в столовой вспыхнул пожар от печки. Все были смущены и сочли это за недобрый знак; но Вителлий сказал: «Успокойтесь! Этот свет засиял для нас!»

Больше он не сказал солдатам ни слова. Когда затем на его избрание согласилось и войско, которое стояло в Северной Германии и, отказав раньше в повиновении Гальбе, объявило себя на стороне сената, Вителлий весьма охотно принял поднесенный ему с общего согласия титул Германика. Принятие титула Августа он отложил на время, от титула же Цезаря отказался окончательно.

Затем пришло известие о насильственной смерти Гальбы. Уладив дела в Германии, Вителлий разделил свою армию. Часть ее он послал вперед против Отона, другую повел сам. Передовые войска увидели счастливое знамение — с правой стороны от них неожиданно показался орел. Покружившись вокруг знамен, он медленно полетел впереди выступивших в поход. Напротив, когда снялся с лагеря сам Вителлий, все конные статуи, поставленные в честь его во многих местах, упали, — у них неожиданно подломились ноги — а лавровый венок, который Вителлий, строго соблюдая религиозный обычай, надел себе на голову, свалился в ручей. Затем, когда он занимался судопроизводством на трибунале в Виенне, петух взлетел сперва ему на плечо, а потом на голову. Этим приметам отвечал конец, — Вителлий не мог удержать за собой власти, которую упрочивали за ним его легаты.

О победе при Бедриаке и смерти Отона он узнал еще в Галлии и немедленно одним эдиктом уволил от службы все когорты преторианцев, как подавших крайне дурной пример, приказав им сдать оружие трибунам, сто же двадцать человек — он нашел прошения, поданные ими Отону о вознаграждении их за участие в насильственной смерти Гальбы, — были по его распоряжению отысканы и казнены. Этот действительно прекрасный во всех отношениях и великолепный поступок позволял надеяться, что Вителлий будет одним из замечательнейших государей. К сожалению, в остальном он следовал своим природным побуждениям и примерам прошлой жизни, забывая о величии своей власти. Во время своего марша он проезжал через города, как триумфатор[497], через реки — на роскошнейших судах, украшенных всевозможными венками и снабженных бесконечными запасами провизии. Ни среди рабов, ни среди солдат не существовало дисциплины. К грабежам и своеволию всех их он относился шутливо. Если солдатам не нравились обеды, которые они получали на казенный счет, они отпускали на волю кого хотели, когда же встречали отпор с чьей-либо стороны, того били и драли, зачастую ранили, а иногда даже убивали. Когда Вителлий пришел на поле, где произошло сражение, некоторые стали отворачиваться от разлагавшихся трупов; но он, решившись ободрить их, произнес слова, заслуживающие проклятия: «Прекрасно пахнет убитый враг, а еще лучше гражданин!»[498] Однако ж он, не стесняясь, выпил, чтобы несколько заглушить вонь, очень много чистого вина, приказав выдать его и другим. Не менее хвастливым и дерзким показал он себя и тогда, когда взглянул на надгробный памятник Отона[499]. «Это достойный его мавзолей!» — сказал он и приказал послать кинжал, которым император покончил с собой, в Колонию Агриппины и посвятить Марсу. На высотах Апеннин он устроил даже ночной праздник.

Наконец, он вступил в столицу, при звуках военной музыки. На нем был военный плащ; на бедре висел меч. Его окружали военные значки и знамена. Его свита была в военных плащах, а солдаты с обнаженными мечами[500].

Все более и более попирая затем все законы, божеские и человеческие, он в день сражения при Аллии[501] принял должность верховного жреца, приказал комициям собираться раз в десять лет и объявил себя пожизненным консулом. Чтобы не оставлять сомнения, кого изберет образцом себе при управлении государством, он устроил заупокойное торжество в память Нерона, на Марсовом поле, куда пригласил множество государственных жрецов. Во время торжественного обеда он громко приказал одному кифареду, понравившемуся гостям, сыграть что-нибудь из сочинений Нерона. Когда кифаред исполнил песню его сочинения, Вителлий первым стал выражать аплодисментами свой восторг.

Таково было начало его правления, а затем большинство государственных дел он стал решать исключительно по совету и мнению самых последних из числа актеров и колесничных кучеров и, в особенности, отпущенника Азиатика. Последний в молодые годы занимался с Вителлием недозволенною любовью; но затем такая жизнь надоела ему, и он бежал. Вителлий поймал его в Путеолах, когда он торговал водой с уксусом[502], сковал, но немедленно освободил и снова сделал своим любовником. Затем, однако, он опять рассердился на него за его страшную грубость и наглость и продал его странствующему учителю гладиаторов. Раз он должен был выступить на арене, в конце гладиаторских игр, как вдруг Вителлий увел его и отпустил на волю, но не прежде, чем получил команду над войсками в провинции. В первый день своего вступления на престол он пожаловал его, за столом, званием римского всадника, между тем как утром самым бесцеремонным образом выругал, говоря, в ответ на просьбы всех за него, что такой человек только опозорит сословие всадников.

Его главными пороками были едва ли не чревоугодие и жестокость. Он ел всегда три, а иногда и четыре раза. Согласно сделанному им разделению, он дважды завтракал, обедал и ужинал. Во всех этих случаях он ел с аппетитом, так как обыкновенно принимал рвотное. Он заставлял разных лиц приглашать его к обеду в один и тот же день, причем каждому такой прием стоил по крайней мере четыреста тысяч сестерциев. Больше всего возбудил толков о себе ужин, данный в честь прибытия Вителлия его братом. Говорят, здесь было подано две тысячи штук самой изысканной рыбы и семь тысяч птиц. Но Вителлий затмил и этот ужин, освящая блюдо, которое он за его огромную величину назвал щитом Минервы-Πολιοῦχος[503]. В нем было рагу из печенок клювыша, мозгов фазаньих и павлиньих, языков фламинго и муреньих молок. Все это было привезено капитанами кораблей, начиная с Парфии и кончая Испанским проливом[504]. Но Вителлий был не только обжорой, но и не знал в данном случае ни времени, ни стыда. Он не мог сдержаться ни во время жертвоприношения, ни в дороге — перед самым алтарем хватал прямо с огня жертвенное мясо или лепешки, а в дороге ел в гостиницах кушанья, вонявшие дымом или приготовленные накануне и наполовину съеденные.

При своей страсти к убийствам и казням он не разбирал ни лиц, ни причин. Он убил, прибегнув к разного рода хитростям, нескольких аристократов, затем своих школьных товарищей и приятелей, которых привлек к себе всевозможными любезностями и чуть не сделал их участниками правления. Одного из них он даже отравил, подав ему сам холодную воду, когда тот, в лихорадке, попросил пить.

Из ростовщиков, дававших деньги под векселя, и откупщиков, если они когда-либо требовали с него долги в Риме или пошлину за провоз, в дороге, он едва ли кого пощадил. Одного из них он приказал во время самого визита отвести на казнь, но немедленно велел вернуть его. Когда все стали хвалить его милосердие, он распорядился тут же убить несчастного, говоря, что хотел доставить себе приятное зрелище[505]. Приказав казнить другого, он вместе с ним распорядился убить и двух его сыновей, за их попытку вымолить прощенье отцу. Когда одного римского всадника тащили на казнь, он громко закричал, обращаясь к Вителлию: «Ты мой наследник!» Император велел принести его духовную, прочитал ее и, найдя, что, кроме него, наследником назначен отпущенник, распорядился убить всадника вместе с отпущенником. Несколько человек из простого народа были казнены за то, что громко ругали партию голубых. По мнению Вителлия, они хотели выказать свое презрение к нему и решились на это в надежде на его скорое падение.

Но ни к кому не относился он строже, чем к сочинителям пасквилей и астрологам. Все, на кого из них доносили, наказывались смертью без суда. Вителлий был раздражен вот почему. Немедленно после издания им эдикта, на основании которого астрологи должны были к 1 октября выехать из столицы и Италии, появился следующий пасквиль: «В добрый час! Астрологи, со своей стороны, доводят до всеобщего сведения, что Вителлий Германик до того же дня 1 октября не должен быть в живых».

Его подозревали и в смерти матери. Когда она заболела, он, говорят, запретил давать ей есть, так как одна хаттянка, которой он верил не меньше, чем оракулу, предсказала, что он будет царствовать спокойно и очень долго, если только переживет мать. По другим рассказам, мать, тяготясь настоящим и боясь за будущее, сама попросила яду у сына и получила его, конечно, без труда…

Через семь месяцев по его вступлении на престол против него взбунтовались войска, стоявшие в Мезиях и Паннонии, а затем войска заморских провинций — Иудеи и Сирии, и присягнули Веспасиану, частью заочно, частью лично[506]. Тогда, желая сохранить симпатии и любовь остальных, Вителлий пустил в ход все средства, чтобы привлечь к себе щедростью всех вообще и отдельные личности. Он произвел набор в столице, обещая добровольцам не только отпуск после победы, но и преимущества, которыми пользуются лишь ветераны, прослужившие полное число лет. Затем он выслал против неприятеля, наступавшего и морем, и по сухому пути, с одной стороны, своего брата с флотом, новобранцами и отрядом гладиаторов[507], с другой — войска, участвовавшие в сражении при Бедриаке, под той же командой[508]. Но он был везде или разбит, или оставлен на произвол судьбы, вследствие чего вошел в переговоры с братом Веспасиана, Флавием Сабином, и купил у него жизнь за миллион сестерциев.

Он немедленно спустился по дворцовой лестнице и объявил собравшимся солдатам, что слагает с себя власть, которую принял не добровольно. Все начали отговаривать его, и он отказался от своего намерения. Однако, едва наступила ночь, он на рассвете надел траурное платье, подошел к ораторской кафедре и, горько плача, стал говорить то же самое, только читая по книжке. Солдаты и народ снова перебили его, советуя ему не падать духом и один за другим обещая всеми силами помогать ему. Вителлий ободрился, неожиданно напал на Сабина и остальных сторонников Флавиев, переставших бояться чего-либо, и заставил их удалиться в Капитолий, после чего приказал зажечь храм Юпитера и перебить их. Он смотрел на сражение и пожар из Тибериева дворца, где обедал. Вскоре, однако, он раскаялся в своем поступке и, сваливая вину на других, созвал народное собрание. Он присягнул сам и заставил присягнуть остальных, что общее спокойствие будет высшей целью их стремлений, затем вынул кинжал, который носил на поясе, и протянул сперва консулу, а когда тот отказался взять его, — магистратам, потом каждому из сенаторов поодиночке. Но никто не взял его, и он ушел, говоря, что хочет положить его в храм богини Согласия. Тогда некоторые закричали, что он сам олицетворение согласия, и он, вернувшись, заявил, что не только оставит у себя кинжал, но и примет прозвище Согласия.

Сенату он предложил отправить к сторонникам противной партии депутацию в сопровождении весталок и заключить с ними мир или, по крайней мере, потребовать у них сроку для обсуждения дел[509]. Он ждал ответа, когда на следующий день лазутчик объявил о приближении неприятеля. Тогда Вителлий немедленно спрятался в сидячие носилки и в сопровождении только двух человек, булочника и повара, тайком направился на Авентин, в дом своего отца, думая бежать оттуда в Кампанию. Но затем он поверил ни на чем не основанному, сомнительному слуху о заключении мира и приказал нести себя обратно во дворец. Здесь он не нашел никого; постепенно разбежались и бывшие с ним. Он обвязал себя вокруг пояса золотыми и убежал в комнатку сторожа, привязав к двери собаку и постелив перед дверями матрац и подушку.

Уже солдаты авангарда ворвались во дворец и, не встретив никого, принялись, по обыкновению, везде шарить. Они вытащили Вителлия из его убежища и стали спрашивать, — они не знали его в лицо — где Вителлий. Он обманул их; но затем его узнали. Он не переставал умолять, — под предлогом, что знает кое-что касающееся жизни Веспасиана, — чтобы его продержали временно хоть в тюрьме. Наконец, ему связали руки за спиной, накинули на шею веревку и, разорвав платье, почти нагим приволокли на форум. На протяжении всей Священной улицы его жестоко оскорбляли словами и действием. Его схватывали за волосы и загибали ему голову, — как это проделывают обыкновенно с преступниками — подставляли ему под подбородок меч, острием кверху, чтобы видеть его лицо и не позволить ему опускать голову. Некоторые швыряли в него навозом и нечистотами, другие называли его поджигателем и обжорой. Часть черни издевалась даже над его физическими недостатками, — он был безобразно толст, с багровым от пьянства лицом, с выдававшимся животом и, кроме того, хромал на одну ногу, о которую когда-то ударила колесница, в то время как он был помощником Гая на скачках. Наконец, его всего искровавили, нанося ему едва заметные раны, убили в Гемониях и, вытащив оттуда крюком, бросили в Тибр.

Он погиб вместе с братом и сыном, на пятьдесят седьмом году своей жизни. Те, кто объяснял случай, происшедший в Виенне, — о нем мы говорили выше[510] — таким образом, что он попадет в руки галла по происхождению, не ошиблись: Вителлия убил один из вождей противной партии, Антоний Прим, уроженец Толозы. В детстве его звали Бекком, то есть «петушиным носом».

Вследствие восстании трех государей и их насильственной смерти императорская власть недолго оставалась в одних руках и, если можно выразиться, переходила от одного к другому, пока не досталась, наконец, семейству Флавиев, которые укрепили ее. Правда, эта фамилия была незнатного происхождения и не могла хвастаться своими предками, тем не менее она не заставила страдать государство, и только Домициан, как известно, заслуженно поплатился за свою алчность и жестокость.

Тит Флавий Петрон, уроженец муниципия Реаты, служил во время междоусобной войны на стороне Помпея, центурионом или добровольцем, неизвестно. Он бежал из фарсальского сражения и прибыл на родину. Здесь он выхлопотал себе прощение, вышел в отставку и получил место кассира в банкирской конторе. Его сын, но прозвищу Сабин, не служил в военной службе — хотя, по словам некоторых, он был примипиларом, а по рассказам других, ему позволили выйти в отставку вследствие плохого здоровья, когда он еще служил центурионом, — и был в Азии сборщиком двухсполовинной процентной пошлины. Позже еще были целы бюсты, поставленные ему различными городами, с надписью: Καλῶς τελωνήσαντι[511]. Затем он занимался банкирскими операциями в Гельвеции, где и умер, оставив после себя жену Веспасию Поллу и двух прижитых с нею детей.

Старший из них, Сабин, был городским префектом, младший, Веспасиан, даже достиг престола. Полла родилась в хорошей семье, в Нурсии. Отец ее, Веспасий Поллион, был три раза военным трибуном и лагерным префектом, брат — сенатором, в должности претора. В шести милях от Нурсии, если идти в Сполеций, есть на очень высокой горе место, называемое Веспасиями. Здесь находится очень много памятников рода Веспасианов, ясно доказывающих славу и древность этой фамилии. Я не хочу вступать в спор с некоторыми, уверяющими, что отец Петрона, уроженец транспаданской области, отдавал внаймы рабочих, которые ежегодно ходили из Умбрии в Самний для полевых работ. По их словам, он поселился в городе Реате и там же женился. Несмотря на свои тщательные изыскания, лично я не нашел относительно этого ни малейших указаний.

Веспасиан родился в Самнии, в небольшой деревне Фалакрине, к северу от Реаты, вечером 17 ноября, в консульство Квинта Сульпиция Камерипа и Гая Поппея Сабина, за пять лет до кончины Августа. Его воспитала бабка по отцу, Тертулла, в своем поместье близ Ко́зы. Вот почему он и императором часто посещал место своего воспитания. Дача сохранялась в прежнем виде, для того, разумеется, чтобы глаза видели все, на что привыкли смотреть. К памяти бабки Веспасиан относился с такой любовью, что в торжественные и праздничные дни всегда пил из ее серебряного стаканчика.

Сделавшись совершеннолетним, он долго не хотел надевать тоги с широкой полосой, хотя ее носил его брат, и только просьбы матери могли, наконец, уговорить его надеть ее. Матери удалось сделать это скорее бранью, чем просьбами или своим авторитетом. Осыпая сына оскорблениями, она не переставала называть его «слугой» брата.

Военным трибуном он служил во Фракии. Как квестору, ему достался по жребию Крит и провинция Кирена. Он выставил свою кандидатуру на должность эдила, затем претора, но первую должность получил с трудом, — потерпев поражение при выборах, — и то шестым, между тем как вторая досталась ему тотчас, как он выступил искателем ее, причем получил в числе первых. В звании претора он, желая во что бы то ни стало расположить к себе Гая, вооруженного против сената, выступил с предложением дать не в очередь игры в честь его победы в Германии. Он также подал мнение увеличить наказание для заговорщиков, бросив их тела без погребения[512]. Наконец, в собрании сената Веспасиан благодарил императора за честь, которой он удостоил его, пригласив к своему столу.

В это время Веспасиан женился на Флавии Домитилле, прежней любовнице римского всадника Статилия Капеллы, из африканского города Сабраты. Она имела права только латинского гражданства, но затем, вследствие решения суда рекуператоров, была объявлена свободорожденной и римской гражданкой, так как Флавий Либерал, ферентиец по происхождению, удочерил ее, хотя был не более чем квесторский писец. От нее Веспасиан имел детей Тита, Домициана и Домитиллу. Он пережил жену и дочь и лишился обеих еще частным человеком. После смерти своей жены он снова сошелся с прежней своей любовницей, отпущенницей и вместе с тем секретаршей Антонии[513], Ценидой, и даже императором считал ее чуть не законною женою.

В царствование Клавдия его, по рекомендации Нарцисса, отправили в звании легата с одним легионом в Германию. Оттуда он переправился в Британию, где имел тридцать сражений с неприятелем. Он заставил покориться два самых сильных племени, более двадцати городов и лежащий около берегов Британии остров Вект. Главнокомандующим войсками был частью консуларный легат Авл Плавций, частью сам Клавдий. За это Веспасиан был награжден триумфальными украшениями, в короткое время получил два места в жреческих коллегиях и, наконец, консульство. В этой должности он был два последние месяца года. Все время до получения им проконсульства он провел спокойно, в удалении от дел. Он боялся Агриппины, все еще имевшей влияние на сына и жестоко ненавидевшей даже друзей покойного Нарцисса.

Затем ему досталась по жребию Африка. Он управлял ею вполне бескорыстно и пользовался глубоким уважением, если не считать того факта, что во время одного бунта в Гадрумете его забросали репой. По крайней мере, он вернулся оттуда ничуть не богаче прежнего, вследствие чего потерял почти всякий кредит и принужден был заложить брату чуть не все свои имения. Чтобы поддержать свое достоинство, он должен был заняться торговлей мулами, отчего в публике его звали «погонщиком мулов». Говорят даже, он был уличен в том, что взял с одного молодого человека двести тысяч сестерциев, выхлопотав ему позволение носить сенаторскую тогу, против желания его отца, за что и получил строгий выговор.

Он находился в свите Нерона во время его путешествия по Ахайе и навлек на себя жестокую немилость — когда император пел, Веспасиан или часто выходил, или дремал. Ему не только не позволили жить при дворе, но и не разрешили являться с официальными визитами. Он удалился в небольшой, лежащий в стороне городок и жил там скромно и в крайнем страхе, пока не получил неожиданно команды над войсками[514].

По всему Востоку было распространено старинное предание, в которое крепко верили, — что людям, вышедшим в это время из Иудеи, суждено владычествовать над миром[515]. Это предание, относившееся, как оказалось впоследствии, к римскому императору, евреи отнесли к себе и восстали. Они убили наместника[516] и нанесли поражение спешившему к нему на помощь консуларному сирийскому легату, отняли у него орла. Для подавления этого восстания нужна была более многочисленная армия под предводительством энергичного вождя, которому вместе с тем можно было бы поручить такую важную задачу. Веспасиана выбрали предпочтительно перед другими, — он был человек испытанной храбрости; при этом его можно было совершенно не опасаться, вследствие неизвестности его происхождения и имени. Усилив затем свои войска двумя легионами, восемью эскадронами и десятью когортами и взяв с собой, в числе легатов, и старшего сына, он выступил из своей провинции, причем обратил на себя внимание соседних провинций, — дисциплина была немедленно восстановлена, а в нескольких сражениях Веспасиан показал такую храбрость, что при осаде одной крепости был ранен камнем в колено, в щит же его впилось несколько стрел.

После смерти Нерона и Гальбы, в то время как Отон и Вителлий боролись за престол, у Веспасиана появилась более твердая надежда сделаться императором. Она жила в нем уже давно, благодаря следующим чудесным знамениям. В поместье Флавиев посвященный Марсу старый дуб три раза, при каждом разрешении Веспасии от бремени, неожиданно давал от корня отдельные побеги, что, несомненно, служило знаком судьбы, ожидавшей каждого из детей. Первый побег был тонок и вскоре засох, и действительно, родившаяся у Сабина дочь не прожила и года. Второй был очень толстый и длинный, обещая второму ребенку большое счастье, третий же был похож на дерево. Вследствие этого, говорят, отец их, Сабин, предположение которого подтвердил и гаруспик, объявил своей матери, что ее внук будет императором. Она, напротив, в ответ ему только засмеялась, удивляясь, что ее сын успел сойти с ума, тогда как сама она еще в полном рассудке. Когда затем Гай Цезарь, рассердившись на него, что он — эдил — плохо заботится об исправном содержании дорог, приказал солдатам наложить ему в складки тоги грязи, нашлись лица, которые объяснили этот случай следующим образом: когда государство будет в опасном положении и без защиты, вследствие революции, Веспасиан в свое время примет его под свое покровительство и, если можно выразиться, пригреет у себя на груди. Однажды он завтракал, и вдруг с перекрестка вбежала неизвестно чья собака с человеческой рукой и положила ее под стол[517]. Затем во время обеда рабочий вол, сбросивший свое ярмо, ворвался в столовую, разогнал слуг, упал к ногам Веспасиана и, как бы неожиданно устав, протянул ему шею. Далее росший на поле его деда кипарис вырвало с корнем и повалило на землю, хотя не было никакой бури. На другой день кипарис снова стоял на своем месте, зеленее и здоровее прежнего. В Ахайе Веспасиану приснилось, что счастье его и его семьи начнется с того времени, как у Нерона вырвут зуб. На следующий день вышедший в атрий врач действительно показал Веспасиану зуб, только что вырванный им у императора. Когда Веспасиан вопрошал оракул бога Кармела, неподалеку от границ Иудеи, жребии наверно обещали ему исполнение всех его намерений и желаний, хотя бы обширных[518]. Один из знатных пленных, Иосиф[519], ручался, в то время как его отводили в тюрьму, что вскоре его освободит то же лицо, но уже как император. Веспасиан получил известие и о знамениях, имевших место в столице. Например, Нерону за несколько дней до смерти было приказано во сне перевести колесницу Юпитера Подателя Благ и Владыки из святилища в дом Веспасиана, а оттуда в цирк. Вскоре запись, когда Гальба открывал комиции для своего второго консульства, статуя обоготворенного Юлия сама собой повернулась лицом к востоку. Перед сражением при Бедриаке на виду у всех начали драться два орла. Один из них был побежден, и тогда с востока налетел третий и прогнал победителя. Но, несмотря на желания и настояния солдат, Веспасиан не делал никаких попыток, пока случайно не объявили себя на его стороне войска, не знавшие его и стоявшие вдалеке.

В это время на помощь Отону было отправлено из мезийской армии по две тысячи человек от каждого из трех легионов. Во время марша солдаты получили известие о поражении и самоубийстве Отона, тем не менее продолжали идти, как бы не веря слуху, до Аквилеи. Здесь они, пользуясь благоприятным случаем и отсутствием дисциплины, стали позволять себе всевозможного рода безобразия и грабежи. Боясь, что им придется по возвращении дать отчет и поплатиться, они решили выбрать и провозгласить нового императора. В своих глазах они были ничуть не хуже испанской армии, возведшей на престол Гальбу, преторианцев Отона или германской армии, провозгласившей императором Вителлия. Итак, составили список всех консуларных легатов, где только они ни находились, но всех их браковали по разным причинам. В это время несколько солдат третьего легиона[520], незадолго до смерти Нерона переведенного из Сирии в Мезию, стали лестно отзываться о Веспасиане. Остальные поддержали их и немедленно выставили его имя на всех знаменах. Правда, в то время это дело заглохло, — в когортах на известное время была восстановлена дисциплина, но слух о происшедшем успел распространиться, и префект Египта, Тиберий Александр, первый заставил присягнуть свои легионы Веспасиану, 1 июля. Этот день считался впоследствии днем вступления его на престол. Затем 11 июля присягнула лично ему и армия, стоявшая в Иудее.

Успеху очень много способствовало распространенное во множестве списков — неизвестно, настоящее или подложное, — письмо покойного Отона Веспасиану. Отон горячо умолял его отомстить за него и просил помочь государству. Вместе с тем был распространен слух, что Вителлий после своей победы решил переменить зимние квартиры легионов и стоявшие в Германии перевести на восток, где служить было спокойнее и легче! Кроме того, сторону Веспасиана приняли из провинциальных префектов Лициний Муциан[521], а из царей — царь парфянский Вологез. Первый из них, отказавшись от недоброжелательства к Веспасиану, которое открыто выражал раньше, из зависти, обещал предоставить в его распоряжение войска, стоявшие в Сирии, последний — сорок тысяч стрелков.

Таким образом, вспыхнула междоусобная война. Отправив вперед войска в Италию, под командой своих вождей, Веспасиан между тем занял Александрию, чтобы иметь в своем распоряжении ключ Египта[522]. Желая вопросить оракул, будет ли прочна его власть, он велел выйти всем и один вошел в храм Серапида. Он долго молился богу и хотел, наконец, уйти, когда — так показалось — его отпущенник Базилид поднес ему, по обыкновению, несколько ветвей, венки и жертвенные лепешки. Между тем его никто не впускал, да и притом все знали, что он давно с трудом мог ходить вследствие нервной болезни и находился далеко оттуда[523]. Сразу после этого пришли письма с известием, что войска Вителлия разбиты под Кремоной, а сам он убит в столице.

Веспасиану недоставало авторитета и, если можно выразиться, величия, — конечно, как государю, вступившему на престол неожиданно и происходившему не из древней фамилии, — но и этот недостаток был пополнен. Когда он сидел на трибунале, к нему подошли два простолюдина, один слепой, другой хромой. Они просили его вылечить их. Как можно было сделать это, им, по их словам, сказал во сне Серапид: слепой вылечится, если Веспасиан плюнет ему в глаза, хромой будет хорошо ходить, если император удостоит дотронуться до него ногой. Веспасиан с трудом верил в успех, поэтому не решался делать испытания, но, наконец, но совету приятелей произвел опыт над обоими калеками на виду у всех и имел удачу. В Аркадии, в Тегее, по указанию гадателя были вырыты в это же время в священном месте сосуды древней работы. На одном из них был портрет, поражавший своим сходством с Веспасианом[524].

Таким образом, Веспасиан с громкой славой вернулся в Рим и отпраздновал триумф в честь победы над Иудеей. Не считая первого раза, он был консулом еще восемь раз. Он занимал и должность цензора. Во все время своего правления его заветной целью было, прежде всего, восстановление государства, находившегося на краю гибели, колебавшегося в своем основании, а затем заботы об его украшении.

Солдаты, одни гордясь своей победой, другие стыдясь своего поражения, позволяли себе всевозможные вольности и дерзости. Но и провинции вместе с городами, пользовавшимися самоуправлением, так же как и некоторые царства, враждовали друг с другом. Вот почему Веспасиан очень многих солдат Вителлия исключил из службы и обуздал, а участникам своей победы не только не оказал никаких особенных милостей, но и не поторопился выплатить им следуемое по праву вознаграждение.

Он не упускал ни одного случая, чтобы поддержать дисциплину. Один молодой человек явился к нему раздушенным, благодарить за полученную им должность префекта. Император состроил презрительную гримасу и, в заключение, сделал ему строжайший выговор. «Я предпочел бы, чтоб от тебя пахло чесноком!» — сказал он и приказал отобрать патент на чин. Матросы, которые до сих пор еще ходят пешком из Остии и Путеол в Рим и обратно, просили прибавить им жалованья, ссылаясь на то, что они много тратят на сапоги, однако Веспасиан не только прогнал их без ответа, но и приказал им впредь ходить босыми. С тех пор они так и ходят[525].

Ахайя, Ликия, Родос, Бизантий и Самос были лишены самоуправления, а Фракию, Киликию и Коммагену, имевших раньше своих царей, император превратил в римские провинции. Войска, стоявшие в Каппадокии, были вследствие постоянных набегов варварских племен усилены несколькими легионами. Вместо римского всадника этой провинцией стал управлять консуларный префект.

Рим, от бывших прежде пожаров, стал некрасивым и лежал в развалинах. Веспасиан позволил всем брать себе свободные места и застраивать их, если их настоящие владельцы долго оставляли их пустыми. Он принял на себя почин восстановления Капитолия, причем первым стал очищать его от мусора и несколько мешков его вынес на своих плечах[526]. Затем он же приказал восстановить три тысячи сгоревших со всем остальным медных досок, для чего велел отовсюду выслать копии с них. Это был превосходнейший государственный архив, глубокой древности. Здесь хранились решения сената, почти с основания города, решения народных собраний относительно союзов, договоров и разных привилегий. Веспасиану принадлежат и новые сооружения — храм Мира, в ближайшем соседстве с форумом, храм обоготворенного Клавдия, на Делийском холме, начатый, правда, Агриппиной, но разрушенный Нероном почти до основания, наконец, амфитеатр в центре города. Веспасиан узнал, что его хотел построить Август.

Оба высшие сословия государства частью уменьшились в числе вследствие частых казней их членов, частью опозорили себя издавна практиковавшимися среди них злоупотреблениями. Веспасиан произвел ревизию сенаторам и всадникам и очистил и пополнил эти сословия новыми членами. Самые недостойные были исключены, а их места заняли высокочестные люди из Италии и провинций. С целью показать, что и оба вышеупомянутые сословия отличаются между собою не столько преимуществами, сколько положением, император объявил следующее решение по поводу ссоры одного сенатора с римским всадником: «Бранить сенаторов нельзя, но отвечать на их брань имеет право каждый гражданин».

Всюду количество нерешенных дел страшно возросло, — старые продолжали оставаться без разбора вследствие прекращения судопроизводства, между тем к ним прибавлялись благодаря волнениям новые. Тогда Веспасиан выбрал по жребию нескольких судей, на обязанности которых лежало возвращение награбленного во время войны. Они же должны были решать в чрезвычайных заседаниях дела, которые были подсудны центумвиральным судам и для разбора которых едва ли могли бы дожить тяжущиеся стороны, и стараться насколько только возможно сокращать их.

Разврат и роскошь перешли всякую меру, — их никто не сдерживал. Император предложил сенату издать указ, на основании которого полноправная женщина, жившая с чужим рабом, сама считалась рабой[527]. Затем ростовщикам было безусловно запрещено требовать деньги, данные детям, не вышедшим еще из-под отцовской власти, то есть даже после смерти их отцов. В других случаях император был снисходителен и милостив с первого дня вступления на престол вплоть до самой смерти.

Он никогда не скрывал своего прежнего незначительного положения, а часто даже гордился им. Некоторые старались вывести происхождение рода Флавиев от основателей Реаты, в числе которых был один из товарищей Геркулеса — его памятник стоит на Саларийской улице, — но Веспасиан со смехом отказался от подобного происхождения. Он был совершенно равнодушен к внешним знакам отличий. Например, в день триумфа он устал и утомился от медленности торжественной процессии, причем не преминул заметить, что наказан поделом: он так глупо пожелал себе триумфа в старости, что можно было думать, что этот триумф заслужили его предки или что он мечтал о нем когда-либо сам! Даже должность трибуна и титул «Отца отечества» он принял лишь впоследствии. Что до обычного обыска являвшихся на аудиенции, он отменил его еще во время междоусобной войны.

К откровенности друзей, замаскированным колкостям юристов и дерзостям философов он относился чрезвычайно снисходительно.

Известный развратник Лициний Муциан, полагаясь на оказанные им услуги[528], не отдавал ему должного почтения; но император выразил свое неудовольствие исключительно в четырех стенах и в умеренной форме. Так, жалуясь на это в присутствии одного из общих приятелей, он прибавил: «Ведь я все-таки мужчина!» Сальвия Либерала он даже похвалил, когда тот, защищая в суде одного богача, позволил себе сказать: «Что нам император, если у Гиппарха сто миллионов сестерциев?!» Киник Деметрий, встретившийся с ним в дороге уже после своего осуждения, не только не удостоил его вставания или приветствия, но даже послал ему вслед какое-то ругательство. Император ограничился тем, что назвал его собакой[529].

Он никогда не помнил нанесенных ему оскорблений и вражды и не мстил за них. Например, он не только сыграл великолепнейшую свадьбу дочери своего врага, Вителлия, но и дал за ней хорошее приданое. При Нероне ему запретили являться ко двору, и он испуганно спрашивал, что ему делать или куда идти. Тогда один из придворных, прогоняя его, велел ему отправиться в Морбовию[530]. Впоследствии тот же придворный стал просить у него прощения. Веспасиан выразил свое неудовольствие исключительно словами — он ответил ему почти тем же количеством слов и почти той же фразой. Когда ему советовали убить кого-либо, внушая подозрение против него или запугивая его, императора, он был вполне далек от этой мысли. Его приятели советовали ему остерегаться Меттия Помпузиана, которому, по общему мнению, было суждено сделаться императором, на основании его гороскопа; но он, в заключение, сделал его консулом, ручаясь, что Меттий рано или поздно вспомнит об оказанной ему милости.

Трудно найти человека, которого он наказал бы без суда. Если такие случаи и происходили, то разве в его отсутствие, без его ведома, или, по крайней мере, помимо его воли и путем обмана. По возвращении Веспасиана из Сирии один только Гельвидий Приск[531] приветствовал его, как частного человека. Во время отправления им должности претора он во всех своих эдиктах непочтительно пропускал его имя. Император вспылил тогда лишь, когда Гельвидий своей в высшей степени грубой бранью чуть не заставил его замолчать. Но и его Веспасиан сначала отправил в ссылку и только после велел казнить. Тем не менее он принял все меры, горячо желая спасти ему жизнь. Он послал приказание вернуть исполнителей казней и спас бы Гельвидия, если б его не обманули, заявив, что того успели казнить. Но он никогда не радовался ничьей смерти и плакал даже по казненным справедливо и жалел их.

В нем был только один недостаток, который заслуженно ставят ему в вину, — он любил деньги. Не довольствуясь восстановлением налогов, отмененных в царствование Гальбы, он ввел новые, притом тяжелые. Налоги в провинциях были увеличены, а в некоторых случаях даже удвоены; затем император публично обделывал такие коммерческие дела, которых должен был бы стыдиться и частный человек, например, скупал товар исключительно для того, чтобы перепродавать его потом с барышом. Он не постеснялся продавать даже общественные должности кандидатам и оправдательные приговоры подсудимым, правым и виноватым, без разбору. Говорят, он нередко давал высшие должности самым вороватым из прокураторов, с целью вынести им обвинительный приговор, когда они еще больше разбогатеют. В публике рассказывали, что он поступает с ними, как с губками, — дает им набрать воды, пока они сухи, а когда они станут мокрыми, выжимает их…

По словам некоторых, он отличался необычайной алчностью от природы. Один старик-пастух упрекал его в том в лицо. Веспасиан отказался, уже императором, даром отпустить его на волю, о чем умолял старик. Тогда последний громко сказал: «Лисица меняет шерсть, не нравы». Другие, напротив, думают, что он вынужден был прибегать к добыванию и выжиманию денег вследствие полного истощения Государственного казначейства. В самом начале своего царствования он заявил, говоря о казначействе, что для поправления финансов государства необходимо сорок миллиардов сестерциев. По-видимому, это была правда, так как беззастенчиво собранными деньгами Веспасиан распорядился превосходно.

Он отличался щедростью к лицам всех классов — сенаторам пополнил недостающее до ценза, бедным консуларам назначил ежегодную пенсию в пятьсот тысяч сестерциев и возобновил в лучшем против прежнего виде множество городов империи, разрушенных землетрясением или пострадавших от пожара.

К ученым или художникам он относился едва ли не с особенным вниманием. Он первый приказал выдавать жалованье из казны, по сто тысяч сестерциев ежегодно, римским и греческим риторам. Выдающиеся поэты и художники получили крупные суммы и щедрые награды, среди них реставратор статуи Косской Афродиты[532] и Родосского Колосса. Один инженер, вызвавшийся перевезти в Капитолий с ничтожными издержками несколько огромных колонн, был богато награжден за свою изобретательность; но император не позволил ему осуществить его проект, сказав, что просит у него разрешения дать хлеба простому народу.

Во время игр, которые давал при освящении вновь отстроенного театра Марцелла, он позволил выступить прежним исполнителям. Из них драматический актер Апеллар получил от него четыреста тысяч сестерциев, кифареды Терин и Диодор — по двести тысяч, некоторые по сто, а другие по крайней мере по сорок тысяч сестерциев, не считая множества золотых венков. У него постоянно были званые обеды, часто очень большие и роскошные, — он хотел помочь торговцам съестными припасами. В Сатурналии он делал подарки мужчинам, а 1 марта — женщинам. Тем не менее он и в этом случае не оставался свободным от прежних упреков в скупости. Александрийцы не переставали называть его Цибиосактом[533] — прозвищем одного из своих царей, отвратительного скряги. Мало того, даже на его похоронах первый из мимов, Фавор, шедший в его маске и, по обыкновению, копировавший дела и слова живого, громко спросил прокураторов, сколько стоят похороны. Ему отвечали, что десять миллионов сестерциев. Он закричал, что лучше б ему дали сто тысяч сестерциев, а его труп бросили бы хоть в Тибр!

Веспасиан был хорошего роста, плотного и пропорционального телосложения. На его лице, если можно выразиться, было написано напряжение, вследствие чего один известный шутник, в ответ на требование Веспасиана, чтобы и он сказал что-либо о нем, заявил весьма остроумно: «Скажу, когда ты перестанешь испражняться». Он отличался замечательным здоровьем, хотя все его меры для сбережения здоровья заключались в том, что он массировал известное количество времени в бане горло и остальное тело да раз в месяц не ел.

День свой он распределял приблизительно следующим образом. Императором он вставал всегда рано, до света, и, прочитав затем письма и разные доклады всех должностных лиц, допускал к себе приближенных. Пока они здоровались с ним, он обувался или одевался, без посторонней помощи. Рассмотрев текущие дела, он прогуливался, после чего отдыхал, причем с ним лежала одна из его любовниц, которых он после смерти Цениды набрал в огромном числе. Из спальни он шел в баню, а оттуда в столовую. Говорят, никогда не был он более милостив и ласков. Этот момент особенно ловили придворные, если у них были какие-либо просьбы.

За столом он, как всегда, отличался веселостью и не переставал шутить. Он был большой остряк, хотя его остроты были иногда пошлы и вульгарны, так как он не удерживался подчас даже от сквернословия. Зато некоторые его остроты, дошедшие до нас, весьма удачны. Из них приведу следующие. Консулат Местрий Флор заметил ему, что следует говорить не plostra, а plaustra. На другой день император, здороваясь с ним, назвал его Флавром. Одна женщина пристала к нему, заявляя, что умирает от любви к нему. Он удовлетворил ее просьбу и подарил ей за ее любезность сорок тысяч сестерциев. Когда эконом спросил его, как он прикажет записать в отчетной книге эту сумму, император отвечал: «На влюбившего в себя Веспасиана». Он умел употреблять, кстати, и греческие стихи, например, по адресу одного человека высокого роста и с непропорционально большим членом:

Богатый отпущенник Церул, не желая исполнять требований фиска, объявил себя свободорожденным и, переменив свое имя, стал называться Лахетом. Веспасиан сказал про него:

Но главным образом он острил тогда, когда заходила речь о его не совсем честных приемах в денежных делах. Он старался ослабить какой-либо остротой возбуждение против себя и обратить его в шутку.

Один из его любимых слуг раз просил его о месте эконома для человека, которого выдавал за своего брата. Веспасиан обещал дать ответ в другой раз, а сам в это время велел позвать к себе кандидата и, взяв с него сумму, которую он обещал своему ходатаю, немедленно определил его на место. Через некоторое время слуга заспорил с императором; но последний сказал: «Ищи себе другого брата. Тот, кого ты выдаешь за своего брата, мой брат!» Раз, в дороге, он заподозрил своего кучера в том, что, соскочив якобы для ковки мулов, он в действительности хотел дать просителю время подойти к императору. Он спросил, за сколько он уговорился подковать мулов, и условился с ним, чтобы часть взятки он уделил ему. Его сын Тит стал с неудовольствием говорить ему, что он придумал брать пошлину даже за право пользования публичными клозетами. Тогда Веспасиан поднес к его носу первые вырученные за это деньги и спросил, воняют они или нет. Тот отвечал отрицательно. «Между тем это пошлина с мочи», — сказал император. К нему явилась депутация, объявившая, что ему решили на общие деньги поставить дорогую колоссальную статую. Он протянул пустую руку и сказал: «Пьедестал готов».

Даже страх и непосредственная близость смерти не могли удержать его от шуток. Было замечено несколько дурных предзнаменований. Неожиданно раскрылись двери мавзолея, а на небе появилась комета. Относительно первого император заметил, что оно относится к происходившей из фамилии Августа Юлии Кальвинии, второе — относил к парфянскому царю, носившему длинные волосы. Лишь только император заболел, он сказал: «Мне кажется, я, к сожалению, становлюсь богом…»[536]

В девятое свое консульство он в Кампании почувствовал легкое нездоровье и немедленно вернулся в столицу, откуда поехал к Кутилийским водам[537] и в свое реатское поместье, где всегда проводил лето. Его болезнь усиливалась, между тем он благодаря весьма частым приемам холодной воды испортил себе желудок. Тем не менее он, как всегда, занимался государственными делами и даже лежа давал аудиенции послам. Вдруг у него открылся страшный понос, и он окончательно обессилел. «Император должен умирать стоя», — сказал он и, стараясь подняться, скончался на руках тех, кто хотел помочь ему, 23 июня, шестидесяти девяти лет, одного месяца и семи дней от рождения.

Всем известно, что он всегда глубоко верил в счастливый час рождения, как свой, так и своих детей, — несмотря на целый ряд составленных против него заговоров, он решился уверенным тоном заявить в сенате, что его наследниками будут или его сыновья, или никто! Говорят даже, он видел когда-то во сне, что посредине вестибюля палатинского дворца стоят весы, в равновесии. На одной чашке стояли Клавдий и Нерон, на другой — сам Веспасиан и его сыновья. Сон сбылся: Клавдий с Нероном царствовали столько же лет и вообще столько же времени, сколько Веспасиан с сыновьями.

Тит, удержавший родовое имя отца[538], назывался «любовью и утешением человеческого рода», — в такой степени ему удалось заслужить всеобщее расположение к себе. Быть может, причиной тому были его природные качества, а быть может, его искусство или счастье. Он заслужил любовь тогда, когда это было всего труднее, — на престоле, между тем как частным человеком и даже тогда, как его отец был уже императором, все не только порицали его, но и ненавидели!

Он родился 30 декабря, в год, отмеченный смертью Гая, неподалеку от Септизония[539], в бедном доме, в крошечной и темной комнатке. Она уцелела, и ее показывают до сих пор. Воспитывался он во дворце вместе с Британиком, причем они проходили одни и те же предметы, под руководством тех же учителей. Говорят, в это время отпущенник Клавдия Нарцисс пригласил одного физиогномиста взглянуть на Британика. Тот весьма решительно заявил, что Британик, в противоположность стоявшему возле Титу, никогда не будет императором. Они очень любили друг друга, так что, когда Британика отравили, и лежавший возле Тит, говорят, попробовал яду, за что и поплатился продолжительной и тяжелой болезнью. В память всего этого Тит впоследствии поставил Британику золотую статую во дворце и освятил другую — конную — из слоновой кости. Ее и теперь носят в торжественной процессии в цирке.

Его выдающиеся телесные и душевные качества давали знать о себе еще в детстве и продолжали развиваться все более и более с течением времени. Он был очень красив, причем грация соединялась в его красоте с величием, и отличался замечательной силой, хотя, при невысоком росте, имел несколько выпятившийся живот. У него была необыкновенная память, и притом способность ко всем искусствам, военным и гражданским. Владеть оружием и ездить верхом он умел в совершенстве, так же как легко сочинял речи и стихи по-латыни и по-гречески и без труда говорил даже экспромтом. Его нельзя было назвать невеждой и в музыке, — он пел и играл на кифаре, приятно и не без таланта. От многих я слышал, что он знал и стенографию, и устраивал для шутки и забавы состязания в ней со своими писцами, кроме того, подстраивался под любую руку, стоило ему только раз увидеть чужой почерк, поэтому нередко заявлял, что из него мог бы выйти замечательный подделыватель духовных завещаний.

Он служил военным трибуном в Германии и Британии, проявляя себя усердным служакой и не менее бескорыстным человеком, что видно из множества его статуй и бюстов с соответствующими надписями, поставленных в обеих провинциях.

После военной службы он выступил в качестве адвоката, больше для приобретения себе хорошей репутации, нежели для практики. В это время он женился на Аррецине Тертулле, дочери римского всадника, но раньше занимавшего должность префекта преторианских когорт. После смерти жены он женился вторично на аристократке Марции Фурнилле, но, когда она родила ему дочь, развелся с ней.

После квестуры ему дали команду над легионом, причем он покорил два самых укрепленных города Иудеи, Тарихеи и Гамалу[540]. Здесь в одном сражении под ним убили лошадь. Тогда он пересел на другую, убив в бою ее хозяина.

Когда затем на престол вступил Гальба, Тита отправили с поздравлениями к нему. Везде, где он ни проезжал, о нем думали, что его вызвали для усыновления. Узнав, однако, что в столице снова вспыхнуло общее возмущение, он вернулся с дороги и заехал вопросить оракул Афродиты Пафской относительно своего путешествия морем[541]; но ему, сверх всего, подтвердили его надежду, что он будет императором. В скором времени это сделалось вероятным.

Оставленный для усмирения Иудеи, он, при последней осаде Иерусалима, убил двенадцать его защитников столькими же стрелами и в день рождения своей дочери взял город. Радость и восторг солдат были так велики, что, поздравляя, они провозгласили его императором. Затем, когда он собрался уезжать из провинции, они стали удерживать его и горячо просить, а частью даже требовать с угрозами, чтобы он или оставался, или взял с собой и всех их. Отсюда явилось подозрение, будто Тит хотел отложиться от отца и сделаться царем на Востоке. Подозрение это увеличилось, когда Тит на своем пути в Александрию при обоготворении в Мемфиде быка Аписа присутствовал в диадеме. Правда, этого требовал обычай и ритуал древнего праздника, тем не менее в превратных толкованиях не было недостатка. Поэтому Тит поспешил в Италию. Сперва он приехал на купеческом судне в Регий, оттуда в Путеолы и затем, не медля ни минуты, отправился в Рим. Здесь, как бы желая доказать неосновательность слухов о нем, он обратился к не ожидавшему его отцу со словами: «Я здесь, батюшка, здесь!..» С тех пор он не переставал не только принимать участие в правлении, но и заботиться о государстве.

Вместе с отцом он праздновал триумф и был с ним цензором. Он же был его товарищем по должности народного трибуна и семь раз по консульству. Он принял на себя отправление почти всех государственных дел — лично диктовал письма от имени отца, составлял эдикты, вместо квестора читал в сенате даже письма императора, исполнял обязанности и преторианского префекта, возлагавшиеся раньше исключительно на римского всадника, но в этой должности выказал свою суровость и грубость больше, чем можно было ожидать от него. Так, он посылал лиц, которые рыскали по театрам и лагерям, требуя для наказания, якобы от общего имени, людей, казавшихся очень подозрительными — Титу. Затем их немедленно убивали по его приказанию. В их числе был консулар Лил Цецина. Тит пригласил его к обеду, но, едва тот вышел из столовой, велел умертвить его. Впрочем, решиться на этот шаг его побудила опасность — ему попалась в руки писанная рукой Цецины черновая его речи солдатам.

Правда, такими поступками Тит в достаточной степени обезопасил себя на будущее время, но в настоящее — навлек на себя жестокую ненависть, так что другой человек с такой дурной репутацией и еще более — с общим нерасположением к себе едва ли мог бы так легко вступить на престол.

Кроме жестокости, Тита не любили за его невоздержанность — он до поздней ночи пьянствовал в обществе самых безнравственных из своих товарищей, — а также за разврат, за окружавшие его толпы развратников и скопцов и, кроме того, за его известные близкие отношения к царице Беренике[542], на которой он, говорят, даже обещал жениться. Его обвиняли и в корыстолюбии. Известно, что он торговал судебными приговорами отца и брал взятки. Словом, о нем откровенно думали и говорили, что из него выйдет второй Нерон. Между тем эта репутация принесла ему пользу и превратилась в горячие похвалы по его адресу, — позже в нем нельзя было найти ни одного порока, зато можно было указать на выдающиеся нравственные достоинства.

Теперь его пирушки можно было назвать скорей приятным препровождением времени, нежели бросанием денег. Он выбрал своими новыми друзьями таких людей, которых и его преемники считали полезными лично себе и государству и услугами которых особенно пользовались. Беренику он немедленно удалил из столицы, хотя это было тяжело и ему и ей. Некоторым из своих любимцев, несмотря на то что они были замечательные танцоры и впоследствии с выдающимся успехом выступали на сцене, он не только перестал оказывать особенные милости, но и отказался вообще от удовольствия смотреть на их искусство публично. Ни у одного гражданина он не отнял ничего. Он не брал чужой собственности, никогда ни у кого и не принимал даже дозволенных и обычных подношений. Тем не менее в щедрости он не уступал никому из своих предшественников. Когда он освятил новый амфитеатр и затем быстро выстроил возле него новые бани, он дал великолепные игры, поражавшие своей обширной программой. Он устроил и примерное морское сражение на месте старой навмахии и там же — бой гладиаторов. В один день было выпущено на арену пять тысяч всевозможных зверей.

Тит отличался от природы замечательной добротой. По распоряжению Тиберия все императоры признавали оказанные их предшественниками милости действительными тогда только, когда подтверждали их по просьбе награжденных. Тит первый одним своим эдиктом оставил в силе прежние определения, не требуя подтверждения им. Что касается других просьб к нему, он строго держался правила: не отпускать от себя никого, не обнадежив его. Когда придворные обращали его внимание на то, что он обещает больше, нежели в состоянии сделать, он отвечал, что никто из разговаривавших с государем не должен уходить печальным. Вспомнив однажды за столом, что во весь день он никому не помог ничем, он произнес свои знаменитые и заслуженно прославляемые слова: «Друзья, я потерял день!»

Всему народу он старался при каждом удобном случае оказывать свое особенное внимание. Когда были объявлены гладиаторские игры, он сказал, что даст их, сообразуясь со вкусами народа, а не со своим собственным, и действительно сдержал слово. Он не только исполнял все желания, но и требовал, чтобы его просили, не стесняясь, о чем угодно. С целью показать свою любовь к гладиаторам, выступавшим во фракийском вооружении, он нередко шутил с народом насчет своей любви и словами, и жестами, не поступаясь, однако, величием своего сана или справедливостью. Чтобы ничего не оставлять без внимания для приобретения популярности, он, моясь в своих банях, иногда пускал туда народ.

В его царствование произошло несколько несчастных случайностей — извержение Везувия в Кампании, пожар в Риме, продолжавшийся три дня и три ночи, наконец, чума, свирепствовавшая с такой силой, как никогда раньше.

Среди таких ужасных бедствий Тит выказал себя не только заботливым государем, но и единственным по своей любви отцом, — он то утешал своими эдиктами, то помогал по мере сил. Из числа бывших консулов была, по его приказанию, выбрана по жребию комиссия для помощи населению Кампании; выморочные имущества погибших при извержении Везувия было приказано отдать в распоряжение жителей пострадавших городов. После пожара столицы император заявил, что возместит все убытки от пожара публичных зданий, и затем велел все украшения из своих дворцов отдать на восстановление зданий и храмов. Для ускорения работ было назначено несколько человек римских всадников, для борьбы же с болезнью и уменьшения смертности Тит употребил все средства, доставляемые религией и людьми, обратившись к всевозможным жертвам и лекарствам.

Говоря о несчастиях той эпохи, следует упомянуть и о доносчиках и лицах, подучавших их и долгое время не старавшихся сдерживаться. Император всегда приказывал сечь их на форуме и бить палками, затем проводить по арене амфитеатра и, наконец, или продавать, в качестве рабов, или ссылать на острова, отличающиеся нездоровым климатом. С целью раз навсегда отучить от подобных попыток он, наряду с прочим, запретил одно и то же дело рассматривать несколько раз, ссылаясь на равные законы, и наводить справки о звании того или другого из умерших дольше известного срока.

Звание верховного жреца он, по его собственным словам, принял главным образом для того, чтобы не обагрять кровью своих рук, — и оправдал свои слова. С тех пор он не казнил никого сам, как и не давал согласия на казнь по представлению других. Конечно, у него были иногда поводы к мести; но он с клятвой говорил, что предпочитает погибнуть лично, нежели погубить другого. Двух патрициев уличили в намерении искать престола. Тит ограничился тем, что посоветовал им отказаться от их желания. «Престол, — сказал он, — дается судьбою» — и обещал исполнить любое из других их желаний. Он немедленно приказал отправить к жившей далеко матери одного из обвиняемых своих курьеров и объявить ей, что ее сын, за которого она боялась, жив. Затем он не только пригласил их к своему семейному обеду, но и на следующий день нарочно поставил их, во время гладиаторских игр, возле себя, причем подал им принесенное ему оружие бойцов, чтобы они могли посмотреть его. Говорят даже, узнав гороскоп их обоих, он сказал с уверенностью, что тот и другой должны погибнуть, но впоследствии и не от него. Его слова сбылись.

Его брат не переставал рыть ему яму, чуть не открыто подговаривал войска к бунту и, наконец, задумывал бежать; но император не мог решиться убить его, сослать или, по крайней мере, обращаться с ним менее почтительно, напротив, как и с первого дня своего вступления на престол, продолжал называть его своим товарищем по положению и наследником и только изредка со слезами умолял его наедине, чтобы он ответил, наконец, любовью на его любовь к нему!.. И в это время смерть так рано похитила императора, к большему несчастью для человечества, нежели лично для него!

В тот раз публичные игры подходили к концу. Когда они кончились, Тит горько заплакал на глазах народа и затем уехал в Самний, еще более опечаленный тем обстоятельством, что во время принесения им жертвы жертвенные животные разбежались, а при ясном небе раздался удар грома. При первом же ночлеге в дороге у него открылась лихорадка. Его понесли дальше на носилках, причем он, говорят, отдернул занавески и, взглянув на небо, стал горько жаловаться, что незаслуженно умирает так рано, не сделав ничего, в чем должен был бы каяться, кроме разве одного поступка… В чем он заключается, этого он не сказал тогда сам и не могли узнать другие. По мнению одних, он вспомнил о своей связи с женой брата. Но Домиция торжественно клялась, что не была его любовницей. Притом, если б это вообще происходило в действительности, она не стала бы скрывать, напротив, даже хвасталась бы, что для этой в высшей степени безнравственной женщины не составляло бы никакого труда.

Тит скончался в той же даче, где умер его отец, 13 сентября, через два года два месяца и двадцать дней по восшествии на отцовский престол, на сорок втором году жизни.

Когда распространилось известие об этом, все стали громко выражать свое горе, как бы по близкому им человеке. Сенат сбежался в курию, не получив еще указа о созыве его, и сперва при закрытых, а затем при открытых дверях почтил усопшего такими выражениями признательности и похвалы, каких никогда не выпадало ему на долю при его жизни и в его присутствии.

Домициан родился 24 октября, — в то время, как его отец был назначен консулом и должен был на следующий месяц вступить в отправление своей должности, — в шестом городском квартале, в доме, находившемся неподалеку от так называемого Гранатового дерева. Впоследствии Домициан переделал этот дом в храм фамилии Флавиев.

Мальчиком и в первые годы юношеского возраста он был так беден и жил в такой неприглядной обстановке, что в хозяйстве у него не было ни одной серебряной вещи. Достаточно известно, что у бывшего претора Клодия Поллиона — на него написано стихотворение Нерона, под заглавием «Кривой», — хранилось собственноручное письмо Домициана, которое он иногда показывал. В этом письме Домициан предлагал себя на ночь. Некоторые уверяют даже, что он был в связи и со своим преемником Нервой.

Во время войны с Вителлием Домициан вместе со своим дядей Сабином и частью бывших при них войск бежал в Капитолий, куда, однако, ворвались неприятели и зажгли храм. Тогда Домициан тайком переночевал у храмового сторожа, а утром, в платье жреца Изиды, ушел вместе с жрецами этого нелепого культа и, очутившись на другой стороне Тибра, в сопровождении одного только человека, явился к матери своего школьного товарища. Здесь он сумел так хорошо скрыться, что высланные по его следам не могли найти его[543]. Он вышел из своего убежища только после победы отца и был провозглашен цезарем.

Должность городского префекта с консульскою властью он отправлял лишь номинально, — заниматься судопроизводством он поручил своему ближайшему товарищу, — но при всем том так злоупотреблял своею властью, в качестве члена царствующего дома, что уже тогда позволял судить о себе в будущем. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что он изнасиловал множество замужних женщин и отнял у Элия Ламии даже его жену Домицию Лонгину, на которой и женился. Затем в один день он раздал новым лицам более двадцати должностей в столице и провинции, вследствие чего Веспасиан не раз выражал свое удивление, почему он и ему не посылает преемника.

Поход против Галлии и обеих Германий[544] — хотя в нем не было необходимости и хотя его не советовали начинать друзья его отца — он предпринял исключительно из желания сравняться с братом делами и известностью. За это ему сделали выговор, а для того, чтобы лучше напоминать ему об его летах[545] и положении, ему было велено жить вместе с отцом. Когда император и брат Домициана появлялись публично, носилки последнего несли за их носилками, как во время триумфа обоих, в честь победы над Иудеей, он ехал на белой лошади — сзади их.

Из шести своих консульств он только раз вступил в отправление должности, когда следовало, да и то вследствие уступки со стороны брата, который подал голос за него. Он умел — и очень удачно — разыгрывать из себя человека скромного и главным образом любителя поэзии, хотя раньше не занимался ею, а впоследствии относился к ней с глубоким презрением. Он даже выступал в роли публичного чтеца[546]. Тем не менее, когда парфянский царь Вологез просил помочь ему в борьбе с аланами и назначить при этом главнокомандующим одного из сыновей Веспасиана, Домициан употребил все силы, чтобы послали именно его. Но дело расстроилось, и он старался подарками и обещаниями убедить и других царей Востока обратиться с такою же просьбой.

Когда умер его отец, он долго раздумывал, не дать ли солдатам двойную награду, и любил говорить, не стесняясь, что его назначили участником правления, но что духовную отца подменили. С тех пор он не переставал рыть ямы брату и тайно, и явно, до тех пор, пока Тит серьезно не заболел, причем Домициан приказал оставить его одного, как мертвого, хотя император в действительности еще не умер! Когда же Тит скончался, он оказал ему одну только почесть — приказал обоготворить его — и часто даже иносказательно бранил его в своих речах и эдиктах.

В начале своего царствования Домициан любил ежедневно на час запираться в кабинете и занимался там исключительно ловлей мух, которых натыкал на чрезвычайно острый грифель для письма. Благодаря этому Вибий Крипс на чей-то вопрос, нет ли кого у императора, весьма остроумно ответил: «Нет даже мухи!»

Через некоторое время он развелся со своей женой Домицией, от которой у него, во второе его консульство, родился сын и которому он на следующий год дал титул Августа. Виной была ее страстная любовь к актеру Париду[547]. Однако ж император не мог выдержать разлуки с ней и вскоре, якобы по настоятельному желанию народа, снова взял ее к себе.

Что касается управления империей, он какое-то время не давал составить понятия о себе, — пороки в нем были смешаны в равной степени с нравственными достоинствами, пока не превратились в пороки и эти нравственные достоинства. Насколько можно предположить, он, против своей природы, сделался алчным вследствие нужды и жестоким — вследствие страха.

Игры император давал часто и не только в амфитеатре, но и в цирке. Они были великолепны и стоили больших денег. На них, кроме обыкновенных скачек колесниц в пару и четверку, он устраивал двойные сражения, между конницей и пехотой, а в амфитеатре и морские сражения. Травли зверей и гладиаторские игры он давал даже по ночам, при свете факелов, причем дрались не только мужчины, но и женщины. Кроме того, император постоянно присутствовал на играх, которые давали квесторы и которые он восстановил после короткого перерыва. При этом он предоставлял народу право требовать вывода на арену двух пар гладиаторов его собственной школы. Они выходили в конце представления в вооружении, которое давалось от двора. Во все время гладиаторских игр у ног императора стоял одетый в красное карлик с необыкновенно малой головой. Домициан разговаривал с ним о многом, иногда и о серьезных делах. По крайней мере, слышали, что он спрашивал карлика, известно ли ему, почему он, император, решил, при последнем назначении на должности, дать префектуру над Египтом Мецию Руфу?

Морское сражение он дал так, что в нем приняли участие почти настоящие эскадры. Для этого возле Тибра вырыли бассейн и выстроили вокруг места. Несмотря на проливной дождь, император просидел до конца представления.

Он отпраздновал и Столетние игры, считая время не от того года, в котором их недавно давал Клавдий, а от того, когда их давно давал Август. В день, когда эти игры происходили в цирке, Домициан, желая облегчить возможность дать сто миссов[548], сократил число отдельных объездов с семи до пяти.

Он ввел каждые пять лет и состязания в честь Юпитера Капитолийского. Они были трех родов — музыкальные, конные и гимнастические, причем на них выдавалось много больше наград, чем теперь. Состязались и в прозе на греческом и на латинском, затем, кроме кифаредов, здесь выступали хоровые кифаристы и игроки на одной кифаре. На стадии бегали и девушки. Состязаниями распоряжался император. Он был в греческих башмаках и в пурпуровой тоге греческого же образца. На голове у него была золотая корона с изображением Юпитера, Юноны и Минервы. Рядом сидели жрец Юпитера и жрец храма Флавиев, в одинаковом платье; но на их коронах находилось изображение императора. Он же ежегодно праздновал на Албанской горе Квинкватрии в честь Минервы, для которой учредил коллегию жрецов. Из них выбирали по жребию распорядителей празднества. В их обязанности входило устройство великолепных травлей зверей, сценических представлений и, кроме того, состязаний ораторов и поэтов.

Домициан три раза делал подарки народу, по триста нуммов, а во время одного праздника роскошно угостил публику. В праздник Семи холмов[549] он велел даже раздать сенаторам и всадникам корзины с провизией, а народу небольшие порции кушаний, причем первым начал есть. На другой день он приказал бросать всевозможные подарки, а так как большая часть из них попала в места, занимаемые народом, он распорядился раздать на каждое из отделений, где сидели всадники и сенаторы, по пятидесяти марок для получения провизии.

Он восстановил множество великолепных зданий, уничтоженных пожаром, в том числе Капитолий, сгоревший вторично. Но при этом он в надписях на всех постройках ставил исключительно свое имя, ни словом не упоминая о прежних строителях. Им выстроен в Капитолии новый храм Юпитеру Хранителю, форум, называющийся теперь форумом Нервы, затем храм фамилии Флавиев, стадий, одий и бассейн для морских сражений. Из камней последнего, снова обожженных, сделана впоследствии ограда вокруг Большого цирка.

Воевал он частью по собственному побуждению, частью по необходимости, по собственному побуждению — с хаттами, по необходимости — один раз с сарматами, перебившими легион вместе с его легатом, и два раза с дакийцами, первый раз, чтобы отомстить за поражение консулара Оппия Сабина, второй — за разбитие главнокомандующего, префекта преторианских когорт Корнелия Фуска[550]. После нескольких нерешительных сражений с хаттами и дакийцами он отпраздновал двойной триумф, а после похода на сарматов принес только лавровую ветвь в дар Юпитеру Капитолийскому.

Междоусобную войну, начатую наместником Северной Германии Луцием Антонием[551], он кончил, не принимая в ней личного участия и удивительно счастливо, — в самый час решительного сражения на Рейне начался ледоход, помешавший войскам варваров присоединиться к Антонию. Домициан узнал об этой победе через предзнаменования, раньше, чем получил известие о ней. В самый день сражения огромный орел обхватил крыльями его статую в Риме и издал крик, полный торжества. Вскоре даже распространился слух, что Антоний убит, при этом многие уверяли, будто видели его голову, принесенную в столицу.

Домициан сделал много перемен и в народной жизни — отменил выдачу кушаний народу и ввел обычай настоящих обедов, к четырем прежним партиям цирка прибавил две новые, отличавшиеся золотистыми и пурпуровыми повязками, запретил пантомимам выступать на сцене и позволил им показывать свое искусство только в частных домах, принял меры к уничтожению скопчества, причем цены евнухов, находившихся еще в распоряжении торговцев рабами, были понижены. В одно время было получено очень много вина и вместе с тем мало хлеба. Думая, что, благодаря слишком усердным заботам о разведении виноградников, забрасывают занятие хлебопашеством, император запретил эдиктом разводить новые виноградники, а в провинциях приказал вырубить их вовсе, оставив половину там лишь, где их было очень много. Но его эдикт не имел дальнейших результатов. На некоторые из высших должностей он назначал вместе с римскими всадниками и отпущенников. Он запретил соединять в одном лагере два легиона и иметь кому-либо из солдат в полковой кассе более тысячи нуммов, потому что Луций Антоний, затевая восстание именно с двумя легионами, очень рассчитывал, по-видимому, на крупные суммы, скопленные его солдатами. Домициан увеличил жалованье солдатам на четверть, на три золотых.

Судопроизводством он занимался прилежно и тщательно, очень часто появлялся на форуме перед трибуналом, в роли чрезвычайного судьи, и уничтожал пристрастные приговоры центумвиральных судей. Он не переставал напоминать рекуператорам, чтобы в процессах, где шла речь о праве владеть рабом, они не принимали во внимание не серьезных доказательств. Судей-взяточников он штрафовал вместе с их товарищами. Он позволил народным трибунам привлечь одного скупого эдила к суду по обвинению в лихоимстве и требовать от сената назначения следствия по этому поводу. Магистратов в столице и наместников в провинциях он старался держать так строго, что никогда не было таких честных и справедливых должностных лиц, как при нем, между тем как многие из них впоследствии, на наших глазах, привлекались к суду по обвинению во всевозможных преступлениях.

Взяв в свои руки заботы об упорядочении нравственности, Домициан прекратил злоупотребления, практиковавшиеся в театре, где каждый садился на места, отведенные всадникам. Во множестве ходившие по рукам пасквили, где поднимались на смех влиятельные личности и женщины, он приказал истребить, оштрафовав авторов. Одного бывшего квестора он исключил из числа сенаторов за его любовь к пантомимам и танцам. У развратных женщин было отнято право пользоваться носилками и получать выдачи по завещанию и наследства. Одного римского всадника он велел лишить судейского звания за то, что, разведясь с женой, он привлек ее к суду за неверность, но затем снова взял к себе. Несколько членов двух первых сословий было осуждено им на основании Скатиниева закона[552], а весталок, оставленных без наказания за разврат его отцом и братом, он наказал без пощады различным образом, — совершивших преступления до вступления его на престол приказал просто казнить, сделавшихся виновными позже — лишить жизни по старинному обычаю. Так, окулатским сестрам и затем Варронилле он позволил выбрать себе любой род смерти, а их соблазнителей сослал, между тем как позже провинившуюся, старшую из весталок, Корнелию, в свое время оправданную, но после долгого промежутка времени снова привлеченную к суду и объявленную виновной, велел зарыть живой, а ее любовников засечь розгами на комиции, всех, кроме бывшего претора. Дело и тогда было сомнительное, показания сбивчивы, а обвиняемый сознался только после допроса под пыткой, поэтому император помиловал его, ограничившись ссылкой.

Чтобы не оставлять безнаказанным ни одного оскорбления, нанесенного религии, он велел солдатам разрушить надгробный памятник, который один из его отпущенных сделал своему сыну из камней, назначенных для храма Юпитера Капитолийского, а кости и останки покойника бросить в море.

Вначале он относился со страшным отвращением к пролитию крови вообще. Когда его отец был еще в отсутствии, он вспомнил стих Вергилия:

и хотел запретить эдиктом приносить в жертву быков. Также он едва ли когда мог дать на первых порах заподозрить себя в алчности или скупости, и как частный человек, и как император. Напротив, он не раз подавал живые примеры не только воздержанности, но и щедрости. Он делал богатейшие подарки всем приближенным и, прежде всего, строго советовал им не обделывать грязных делишек. Он не принимал ни одного из оставленных ему наследств, когда у завещателя оказывались дети, и объявил недействительным даже один из пунктов духовной Русция Цепиона, который обязывал своего наследника ежегодно выдавать каждому вступающему в курию сенатору известную сумму денег. Всех привлеченных к суду, если их имена были выставлены в Государственном казначействе за пять лет до вступления его на престол, он объявил свободными от преследования и не позволял привлекать к суду ранее года, с условием, что обвинители, в случае проигрыша процесса, будут в наказание сосланы. Квесторские писари, занимавшиеся, по обыкновению, в нарушение Клодиева закона[554], торговлей, были освобождены Домицианом от наказания за прошлое.

Земли, оставшиеся свободными в разных местах, после раздела их между ветеранами, он отдал в пользование прежним владельцам вследствие права давности. От ложных взысканий в пользу казны он отучил при помощи суровых наказаний ложным доносчикам. При этом получили общую известность его слова: «Государь, оставляющий доносчиков без наказания, плодит их».

Но он изменил заветам милосердия и бескорыстия и, прежде всего, выказал свою жестокость, а потом уже алчность. Он приказал убить еще молодого и притом тяжелобольного ученика пантомима Парида за то только, что талантом и наружностью он очень напоминал своего учителя, а Гермогена Тарсского — за намеки, сделанные им в некоторых местах своей «Истории», переписчиков же его труда велел даже распять на кресте. Когда один отец семейства выразился об одном фракийце, что, не уступая мирмиллону, он уступает распорядителю игр[555], император приказал вытащить его с его места на арену, привязать к нему доску с надписью: «Этот сторонник партии фракийцев виновен в оскорблении величества» — и затем бросить собакам.

Домициан казнил очень многих сенаторов, в том числе нескольких консуларов, например, Цивику Цереала, когда последний был проконсулом в Азии, или Сальвидиена Орфита и Ацилия Глабриона — в то время как они находились в ссылке. Их казнили под предлогом затеваемого ими заговора, а остальных по самым ничтожным обвинениям. Так, Элий Ламия поплатился головой, правда, за двусмысленную, но старую и безобидную шутку, — когда император, отняв у него жену, стал хвалить его голос, Ламия сказал, что сидит на диете, затем, когда Тит советовал ему жениться вторично, отвечал: «Μὴ ϰαὶ σύ γαμῆσαι ϑέλει»[556]. Сальвий Кокцейан погиб за то, что праздновал раньше день рождения своего дяди, императора Отона, Моттий Помпузиан — за то, что его считали в народе потомком царственного дома, что у него была нарисованная на пергаменте карта света, далее, что у него нашли выписанные из Тита Ливия речи царей и полководцев[557], и, наконец, за то, что он назвал своих рабов одного Магоном, другого — Ганнибалом. Саллюстий Лукулл, легат Британии, был казнен за то, что позволил называть копья нового образца «лукулловскими». Юний Рустик — за то, что издал сочинение, где отзывался с похвалой о Пете Тразее и Гельвидии Приске, называя их людьми «олицетворенной честности». Под предлогом последнего процесса Домициан приказал выслать всех философов из столицы и Италии. Он велел казнить и сына Гельвидия, обвиняя его в том, что он в заключительном фарсе одной трагедии намекал, в лице Парида и Эноны[558], на развод императора с его супругой, и одного из своих двоюродных братьев — Флавия Сабина, за то, что в день консуларных комиций, где он был назначен консулом, глашатай публично назвал его, по ошибке, вместо консула императором.

Вскоре после победы над восставшими против него он выказал еще большую жестокость. Отыскивая скрывавшихся участников заговора, он подверг новой до того пытке многих сторонников противной партии, — приказывал сжигать их члены, а некоторым велел отрубить руки. Ни для кого не тайна, что из более известных лиц он простил только двух, трибуна, имевшего право носить тогу с широкой полосой, и центуриона. С целью легче доказать свою невиновность они объявили себя педерастами и сказали, что не могли пользоваться вследствие того никаким уважением ни со стороны своего начальника, ни со стороны солдат.

Император был не только неумолимо жесток, но и умел в данном случае хитрить и выказывать свою кровожадность тогда лишь, когда этого нельзя было ожидать. Он пригласил к себе в спальню своего казначея накануне того дня, когда велел распять его на кресте, приказал ему сесть рядом с ним на постель, отпустил его спокойным и веселым и, в знак милости, прислал ему даже несколько блюд со своего стола. Решив казнить одного из своих приближенных и шпионов, консулара Аррецина Клемента, он в этот момент обходился с ним по-прежнему милостиво и едва ли даже не милостивее, чем раньше. Дело дошло до того, что, сидя с ним в одних носилках, он, взглянув на его доносчика, спросил: «Хочешь, завтра мы выслушаем этого отъявленного мерзавца-раба?..»

Чтобы с тем большим презрением злоупотреблять терпением народа, он никогда не объявлял смертного приговора, не предпослав ему вступления, где шла речь о милости, так что именно милостивое начало и служило верным признаком жестокого конца. Введя в курию несколько человек обвиняемых в оскорблении величества, он заявил предварительно, что хочет в этот день испытать, пользуется ли он расположением сенаторов. Ему удалось без труда добиться смертного приговора обвиняемым, притом по древнему обычаю. Но затем он испугался жестокости этой казни и, желая смягчить ненависть к себе, выступил ходатаем за обвиняемых — нарочно привожу его слова буквально — в следующих выражениях: «Позвольте, господа сенаторы, воспользоваться вашей любовью ко мне, — хотя я знаю, что добьюсь исполнения своего желания только с трудом, — и просить вас предоставить осужденным самим выбрать род смерти. Благодаря этому вам не придется наблюдать страшную картину, и, вместе с тем, все узнают, что я присутствовал в заседании сената».

Он истощил казну, израсходовав деньги на публичные работы, устройство игр и прибавку жалованья солдатам, поэтому пытался сократить издержки на военные потребности, уменьшив число солдат. Но он увидел, что подвергся вследствие этого нападениям варваров и в то же время не освободился от финансовых затруднений. Тогда он, не заботясь ни о чем, стал грабить под всевозможными видами. Отбиралось имущество у живых и после покойников, где бы, о чем бы и кто бы ни доносил на них или ни обвинял их. Достаточно было указать на чей-либо поступок или выражение, чтобы быть обвиненным в оскорблении величества императора. Конфисковались состояния (на которые Домициан не имел ни малейших прав), если выискивался хоть один, кто заявлял, что слышал от покойника, пока он был еще жив, что он назначает своим наследником императора! Особенно строго взыскивали налоги с евреев. Этот налог должны были платить и те, кто, не объявляя себя евреями, жили, однако ж, как евреи, и те, кто, желая избежать уплаты налога, который был обязан платить этот народ, скрывал свое настоящее происхождение. Помню — я был тогда еще мальчиком, — как одного девяностолетнего старика осматривал прокуратор в сопровождении многочисленных товарищей по должности, желая убедиться, не обрезанный ли он.

Уже с молодых лет Домициан отнюдь не отличался приветливостью, напротив, был горд и не умел сдерживаться ни на словах, ни на деле. Когда Ценида, любовница его отца, хотела по возвращении своем из Истрии, по обыкновению, поцеловать его, он протянул ей руку. Недовольный тем, что прислуга зятя его брата носила, как и его собственная, белое платье, он громко продекламировал стих:

Вступив на престол, он не постеснялся похвастаться в сенате, что дал императорскую власть отцу и брату, а они, в свою очередь, отдали ее ему. Снова сойдясь с женой, после развода с ней, он объявил, что вторично призывает ее на свое «божеское» ложе. Он также с удовольствием слушал, когда, в дни угощения, его приветствовали в амфитеатре: «Слава императору и императрице!» Но когда во время состязания в честь Юпитера Капитолийского все, по общему уговору, стали просить его возвратить звание сенатора раньше лишенному его, а теперь получившему награду за красноречие Пальфурию Суре, император не удостоил их ответом и только приказал им чрез глашатая замолчать. Диктуя циркулярные письма от имени своих прокураторов, он одинаково заносчиво начинал их так: «Император и бог наш приказывает сделать следующее». С тех пор всем было предписано не называть его иначе ни в письмах, ни устно. Он позволил ставить себе в Капитолии исключительно золотые или серебряные статуи, притом определенного веса. Он настроил в различных кварталах столицы столько ворот и арок с колесницами в четверку и триумфальными украшениями, притом таких больших, что на одной из них сделали надпись по-гречески: «Довольно».

Консулом он был семнадцать раз — столько, сколько никто не был до него. Семь средних консульств он отправлял одно за другим, но почти все только номинально, причем ни одно не дольше 1 мая, а большинство только до 13 января. Справив два триумфа, он принял титул Германика и переименовал месяцы сентябрь и октябрь, по своим титулам, в германик и домициан, так как в одном он вступил на престол, в другом — родился.

Его поступки привели всех в ужас и возбудили ненависть против него, и он, наконец, погиб, когда против него составили заговор его ближайшие друзья и отпущенники, вместе с супругой. Он знал уже заранее год, день и даже час своей смерти, знал, наконец, какой смертью умрет. В молодости ему предсказали все это халдеи. Даже отец посмеялся однажды ему в глаза, за обедом, когда Домициан отказался от грибов, что он не знает, что ждет его, и боится не оружия, а скорей другого. Поэтому чувство страха и боязни не покидало Домициана никогда; он не в меру пугался даже самых ничтожных подозрений. Говорят, он отменил свой эдикт о вырубке виноградников главным образом потому, что появилась книжка, где были следующие стихи:

Из того же чувства страха он отказался от вновь придуманной для него сенатом почести, хотя был очень падок до всего подобного. Декретом сената было постановлено, чтобы каждый раз, как он будет отправлять должность консула, впереди его шли вместе с ликторами и служителями выбранные по жребию римские всадники в трабеях[561] и с боевыми копьями.

Приближалось время, которое он считал опасным для себя. Со дня на день он становился беспокойнее. В стены портиков, под которыми он обыкновенно прогуливался, он приказал вставить куски фенгита[562], чтобы по отражениям на его блестящей поверхности он мог видеть, что делается у него за спиной. Многих заключенных он слушал наедине, с глазу на глаз, держа в руках их цепи. С целью дать понять своим слугам, что не следует даже ради хороших целей решаться на убийство своего патрона, он осудил на смерть секретаря Епафродита за то, что он, по общему мнению, помог лишенному престола Нерону покончить с собою. Наконец, он убил своего двоюродного брата Флавия Клемента, личность вполне ничтожную. Двух его сыновей, когда они были еще малютками, он официально объявил своими наследниками и, переменив их прежние имена, велел называться одному Веспасианом, другому — Домицианом. Флавия он казнил неожиданно, по самому ничтожному подозрению, чуть не во время самого его консульства. Этим поступком он главным образом и ускорил свою смерть.

Целые восемь месяцев молния сверкала так часто, что, слыша о ней, он вскричал однажды: «Пусть разит, если хочет!» Молния ударила в Капитолий, в храм фамилии Флавиев, затем во дворец и, наконец, в спальню императора. Буря с силой сорвала даже надпись на постаменте его триумфальной статуи и бросила к находившемуся вблизи памятнику. Дерево, которое было вырвано с корнем, когда Веспасиан был еще частным человеком, и затем снова пошло в рост, теперь неожиданно опять повалилось на землю. Пренестинская Фортуна, которая всегда давала Домициану счастливый жребий, когда он поручал каждый новый год ее покровительству, во все время своего царствования, в последний год дала жребий крайне печальный, где шла речь об убийстве. Императору приснилось, что Минерва, которую он чтил до суеверия, выходит из своего святилища и объявляет, что не может больше защищать его, так как Юпитер отнял у нее оружие. Но всего больше потрясли его ответ астролога Асклетариона и происшествие с ним. На него донесли, — да он и сам не думал отпираться — что он, благодаря своему искусству, знает будущее. Домициан спросил его, какая смерть ждет его самого. Асклетарион уверенно отвечал, что вскоре его разорвут собаки. Император приказал немедленно казнить его и, для доказательства лживости его профессии, похоронить самым тщательным образом. Когда приготовлялись исполнить последнее распоряжение Домициана, неожиданно поднявшаяся буря раскидала костер, и обгорелый наполовину труп разорвали собаки. Это видел случайно проходивший мило мимический актер Латин и, между прочими дневными происшествиями, рассказал об этом за обедом императору.

Накануне своей насильственной смерти Домициан, приказывая приберечь на завтра поднесенные ему трюфели, прибавил: «Если только ими удастся полакомиться!» Затем он обратился к ближайшим из окружавших его и сказал уверенным тоном: «Завтра луна вступит в знак Водолея и будет обрызгана кровью. Произойдет такое событие, о котором заговорит весь мир!»

Около полуночи он в страшном испуге вскочил с постели. Затем рано утром он выслушал присланного из Германии гадателя, который на его вопрос относительно молнии сказал, что предстоит перемена правления. Император велел казнить его[563]. В это время он сильно почесал нагноившийся у него на лбу прыщ. Брызнула кровь. «О, если б этим все кончилось!» — вскричал он. Тогда он спросил, который час. Ему нарочно ответили, что шестой: пятого он боялся. Думая, на радостях, что успел избежать опасности, он торопливо направился в баню, когда его вернул начальник над комнатными служителями, Партений. Он объявил, что неизвестно кто желает сообщить ему важное известие, не терпящее отлагательства. Тогда император велел удалиться всем, вошел в спальню и был там убит.

Относительно плана убийства и приведения его в исполнение существует приблизительно следующий рассказ.

Заговорщики не могли сговориться, когда и каким образом напасть на Домициана, — в бане или за обедом. Тогда главный управляющий Домициллы Стефан, которого в то время привлекли к суду по обвинению в хищениях, предложил им свой план и свои услуги. Для отвлечения подозрения он несколько дней перевязывал себе левое плечо бинтами и прикладывал к нему шерсть, как будто оно болело у него. В назначенный час он вложил туда кинжал. Затем он объявил, что желает дать показания относительно заговора, поэтому его впустили. Пока император читал, пораженный как громом, бумагу, поданную Стефаном, последний ударил его в живот. Раненый Домициан стал защищаться. Тогда на него напали помощник центуриона Клодиан, отпущенник Партения Максим, десятник комнатных служителей Сатурий и один гладиатор. Они убили его, нанеся ему семь ран.

Убийство произошло на глазах мальчика, который постоянно находился в спальне, при алтаре лар. Он передавал следующие подробности. Получив первую рану, Домициан немедленно велел подать ему лежавший под подушкой кинжал и позвать слуг. Но под подушкой нашлась только рукоятка, кроме того, мальчик нашел все запертым. Император между тем схватил Стефана, повалил на пол и долго боролся с ним, стараясь то отнять у него кинжал, то вырвать ему глаза, хотя бы своими израненными пальцами.

Домициан погиб 18 сентября, на сорок пятом году жизни и на пятнадцатом году царствования. Тело его, положенное на обыкновенные носилки, вынесли носильщики. Его кормилица, Филлида, похоронила его в своем загородном доме на Латинской дороге, а кости тайно поставила в храм фамилии Флавиев, смешав их с прахом дочери Тита Юлии, которую она также выкормила.

Домициан был высокого роста. Его очень румяное лицо выражало скромность. Глаза у него были большие, но несколько близорукие. Кроме того, он отличался красотой всего тела и внушительным видом, в особенности в молодые годы. Только пальцы на ногах были несколько коротки. Но впоследствии плешь, отвислый живот и жидкие ноги, сильно похудевшие из-за продолжительной болезни, обезобразили его. Он отлично знал, что его скромный вид производил благоприятное впечатление, поэтому однажды не преминул похвастаться этим в сенате в следующих выражениях: «До сих пор, по крайней мере, вам нравились и мои убеждения, и моя наружность». Своей плешивостью он был очень недоволен и считал личным оскорблением, если другие намекали на нее в шутку или в ссоре. Между тем в своем сочинении «Об уходе за волосами», посвященном им одному своему приятелю, он, стараясь утешить его и вместе с тем себя, цитирует даже следующий стих:

«Несмотря на это, мои волосы ждет судьба одинаковая со всеми; но я мирюсь с тем, что мои волосы седеют уже в молодости. Не забудь, нет ничего приятнее красоты, но нет ничего и недолговечнее».

Всякий физический труд был ему противен, поэтому он только в исключительных случаях гулял по городу пешком. В походе и марше он редко ездил верхом, обыкновенно его несли на носилках. Он не любил упражняться с оружием, но был большой охотник до стрельбы из лука. Многие видели, как он, уединившись в свое албанское поместье, убивал часто до сотни зверей разных пород, причем иногда нарочно целил им в голову так, что две стрелы впивались в нее, наподобие рогов. Подчас он ставил на далекое расстояние от себя мальчика и, приказав ему растопырить пальцы правой руки, выбирал ее целью, так ловко пуская стрелы, что все они пролетали в пространстве между пальцами, не раня их[565].

Занятия литературой он забросил со времени своего вступления на престол, хотя старался, не жалея расходов, восстановить истребленные пожаром библиотеки. Везде приобретались новые экземпляры сочинений, а в Александрию были отправлены лица, которым было поручено снять новые копии и исправить старые. Тем не менее Домициан не старался познакомиться ни с историей, ни с поэзией или хотя бы с самыми необходимыми правилами стилистики. Кроме «Записок» и политических произведений императора Тиберия, он не читал ничего. Письма, речи и эдикты он поручал сочинять другим, но, несмотря на это, его разговор отличался замечательным изяществом и пересыпался иногда удачными остротами. Например, он сказал однажды: «Я хотел бы быть таким же красивым, каким считает себя Метий»[566]. Говоря об одном человеке, у которого волосы на голове были различного цвета, рыжеватые с сединой — он сравнил их со снегом, смешанным с медовым вином. «Очень грустна участь тех государей, — говаривал он, — об открытии заговора против которых верят тогда только, когда их убивают».

На досуге он постоянно играл в кости, даже в будни и утром. Днем он мылся и завтракал очень плотно, поэтому за обедом ел только матиевы яблоки[567] и немного пил из небольшой бутылки. Он часто давал роскошные званые обеды; но они продолжались недолго, во всяком случае, не дольше солнечного захода. Он не ужинал и только прогуливался один, без посторонних, пока не ложился спать. Он был страшно сладострастен. Свои ежедневные сношения с женщинами он, как в своем роде гимнастические упражнения, называл «постельною борьбой». Говорят, он сам выщипывал волосы у своих любовниц и купался с проститутками самого последнего разбора. Ему предлагали жениться на дочери брата, когда она была еще девушкой; но его жена Домиция крепко держала его в своих сетях, поэтому он решительно отказался. Вскоре Юлию выдали за другого. Тогда Домициан соблазнил ее, притом еще при жизни Тита. Когда затем умерли ее отец и муж, он открыто стал выказывать свою горячую любовь к ней и был даже причиной ее смерти, так как велел ей вытравить плод, когда она забеременела от него.

Народ отнесся к его насильственной смерти равнодушно; но солдаты глубоко сожалели о нем. Они немедленно решили обоготворить его и хотели отомстить за него, однако у них не нашлось предводителей. Впрочем, вскоре они добились своего, упорно требуя казни убийц императора. Зато сенат был вне себя от радости. Все сенаторы один перед другим спешили в курию, где не могли удержаться от самых оскорбительных и резких восклицаний по адресу покойного. По их распоряжению были даже принесены лестницы, после чего в их присутствии щиты и бюсты Домициана были сняты, тут же брошены и разбиты об пол в куски. Наконец, было приказано везде уничтожить его имя и изгладить всякую память о нем[568].

За несколько месяцев до его умерщвления ворона прокричала по-гречески в Капитолии: «Ἔσται πάντα ϰαλῶς»[569]. Кто-то переложил это предсказание стихами следующим образом:

Говорят, и сам Домициан видел во сне, что у него на спине вырос золотой горб. Он был уверен, что после него население империи будет счастливее и веселее. Сон действительно вскоре сбылся, — преемники Домициана отличались честностью и бескорыстием.