«Таллиннский переход» написан при участии Дмитрия Михайловича Васильева.

Командующий Краснознаменным Балтийским флотом (КБФ) вице-адмирал Трибуц, откинувшись в кресле, на секунду закрыл глаза. Непрекращающийся грохот артиллерийской канонады не давал сосредоточиться. Уже более суток боевые корабли КБФ, сгрудившиеся на Таллиннском рейде, вели непрерывный огонь, сдерживая стремительное продвижение противника. Но положение было безнадежно. Город обречен. И еще немножко промедления и он станет могилой флота в лучших военно-морских традициях. Севастополь, Порт-Артур, Новороссийск... Это понимал уже не только Военный совет КБФ, но и последний морской пехотинец, из последних сил сдерживающий натиск врага у памятника «Русалке». Это понимали все, но не понимал штаб Северо-западного направления, не давая разрешения на эвакуацию. Впрочем, прямо об эвакуации никто не просил. Ни Трибуц, ни его начальник штаба, контр-адмирал Пантелеев, ни член Военного совета КБФ, контр-адмирал Смирнов, не желали быть расстрелянными по обвинению в паникерстве. Само слово «отступление» было запрещено. Но адмиралы продолжали надеяться, что командование Северо-западного направления само разберётся в обстановке и отдаст приказ об эвакуации...

Прошли уже два месяца войны, и эти два месяца были для командования Балтийским флотом временем какого-то непрерывного багрового кошмара. Удар группы армий «Север» генерал-фельдмаршала Лееба был страшен. Из двух армий прикрытия 11-ая перестала существовать почти сразу, разрезанная и рассеянная танковыми клиньями генерал-полковника Гёпнера. Вторая из армий прикрытия границы — 8-ая — стремительно откатывалась на восток. Бездарный и некомпетентный командующий Северо-западным фронтом, генерал-полковник Кузнецов, уже в первые часы войны потерял управление войсками, израсходовав все свои танки в безумно-авантюрном наступлении на Тильзит. В считанные дни противником были захвачены Либава, Рига, Усть-Двинск, Вентспилс. Столь быстрый разгром сухопутной армии в Прибалтике загнал Балтийский флот в смертельную ловушку. Имя этой ловушке было Таллинн. Никаких планов сухопутной обороны Таллинна не существовало, как, впрочем, не существовало планов обороны ни одной из баз флота. Война «малой кровью на чужой территории» не требовала никаких оборонительных планов. Мощный советский флот не имел равных на Балтике. Два линкора, два крейсера, три десятка эсминцев, флотилии подводных лодок, торпедных и сторожевых катеров, сотни вспомогательных кораблей были готовы ко всему: и следовать на Запад, прикрывая правый фланг победоносно наступающей Красной Армии, прорвав проливы и выйдя из тесной Балтики на просторы Северного моря и Атлантики, неся свободу пролетариям всего мира, и встретить на Балтике Гранд-флит, устроив ему второй Ютланд (потому на новых эсминцах было столько торпедных труб и не было зенитных орудий; потому строились новые линкоры и линейные крейсеры, но каждый тральщик приходилось «выбивать» в Москве под страхом стать «врагом народа»), и высадить десант в Швеции, и еще к многому другому, что рождалось в воспаленной партийными интригами и идеями мировой революции голове Иосифа Виссарионовича Сталина. На этих авантюрно-агрессивных доктринах был воспитан весь флот: от адмиралов, уцелевших в кровавых чистках 30-х годов, до матросов- новобранцев, приходящих на корабли из учебных отрядов Кронштадта.

Первые дни войны развеяли все барабанно-фанфарные предвоенные доктрины. Катастрофа была многоплановой и страшной. Это была прежде всего катастрофа внешней политики, проводимой малограмотной бездарностью, возомнившей себя великим государственным деятелем. Это была катастрофа внутренней политики, прежде всего политики строительства вооруженных сил.

Несмотря на беспрецедентную в истории милитаризацию всей общественно-политической жизни страны, ни страна,‘ ни вооруженные силы оказались не готовыми к требованиям современной войны. И это была военная катастрофа. Боевая подготовка войск была вопиюще низкой на *всех уровнях: от командующих фронтами до рядовых. Разделив военную науку на две части: на загнивающую буржуазную и передовую пролетарскую, от буржуазной напрочь отказались, а пролетарскую так и не придумали.

Зажатый в тисках этих катастроф, захваченный войной на чужой, враждебной территории Прибалтийских государств, флот начал агонизировать в первые же часы войны. В панике оставлялись базы, взрывались корабли и склады, оставлялось противнику бесценное, накопленное годами флотское имущество. Горели стратегические запасы топлива. От разрушенных пирсов отваливали переполненные беженцами транспорты, чтобы стать легкой добычей авиации и мин противника. Без всякого плана и цели, как обалдевшие от страха тараканы, метались боевые корабли по Балтике и Рижскому заливу. Их обнаруживали и прихлопывали, как тараканов.

Начиная с 22 июня, не было и дня, чтобы не погибло несколько кораблей. Линкоры, как водится, укрылись в Кронштадте. Туда же пришел искалеченный подрывом "на мине, потеряв носовую часть, крейсер «Максим Горький». Второй крейсер — «Киров» — буквально волоком протащили по Моонзундскому проливу, чтобы не бросить в Риге. Гибли, переламываясь пополам, эсминцы, взрывались тральщики, исчезали навсегда в пучине подводные лодки, горели, грузно переворачиваясь, транспорты с тысячами людей на борту.

И весь ужас обстановки еще увеличивался тем, что у немцев флота на Балтике практически не было.. Две флотилии торпедных катеров, две флотилии вспомогательных тральщиков, самоходные баржи, плавбазы да четыре старых финских подводных лодки — вот все, что удалось немцам наскрести для Балтийского театра. Уже в ходе войны несколько старых пароходов переоборудовали во вспомогательные заградители. И хотя в своих официальных отчетах Военный совет КБФ называл немецкие плавбазы крейсерами, а тральщики типа — эсминцами, все хорошо знали правду, и от этого становилось жутко. Не было целей для грозных строенных торпедных аппаратов и 130-миллиметровых орудий эсминцев, не было целей для 180-миллиметровых орудий крейсеров и 12-дюймовых орудий линкоров.

А корабли гибли. Гибли каждый день! Гибли от мин, гибли от авиации, гибли от навигационных ошибок. Впрочем, в единственном артиллерийском бою, имевшем место на Балтике в течение всей войны, тихоходная немецкая плавбаза, шедшая Ирбенским проливом в сопровождении двух тральщиков, рассеяла артиллерийским огнем своих четырех 88-миллиметровых орудий целый дивизион наших эсминцев, шедших под флагом капитана 1-го ранга Хорошкина, и чуть не утопила один из них — «Сильный».

Метался флот. О поддержке правого фланга армии и речи не было. Во-первых, никто не знал, где этот фланг находится, я во-вторых, постоянно приходилось думать о собственном спасении, об эвакуации баз, о новом развертывании. А противник, не имея флота, возил подкрепления для своей наступающей армии транспортами Рижским заливом. И метались эсминцы по Рижскому заливу, взрываясь на минах и корежась от близких разрывов авиабомб, но не могли обнаружить конвои противника — так лихо работала разведка КБФ. А если удавалось обнаружить конвой, то вступали эсминцы в героический бой с торпедными катерами охранения, и хорошо еще, если эти бои заканчивались вничью.

Ещё более трагичной оказалась судьба подводных лодок. Двадцать лодок погибли на Балтике летом 1941 года, не достигнув, фактически, никакого результата.

И с первого же дня войны адмирал Трибуц отчаянно запрашивал командование фронтом, штаб ВМФ в Москве, Ленинградский военный округ: кто ответственен за оборону военно-морских (ВМБ) баз с суши. «Восьмая армия», - отвечали ему, когда командование ВМБ Либавы, при выходе немецких автоматчиков на пирсы, бежало на торпедных катерах, выбросив в пылающем порту несколько десятков боевых кораблей и судов. «Восьмая армия», - отвечали ему, когда эсминцы адмирала Дрозда вырвались из Риги уже под огнем ротных минометов противника, бросив склады мин и боеприпасов, не успев уничтожить даже шифровальный отдел штаба ВМБ. «Восьмая армия», — отвечали ему, когда противник захватил Вентспилс. «Восьмая армия», — отвечали Трибуцу, когда встал вопрос об обороне главной базы флота — Таллинна, куда постепенно собирались остатки флота, уцелевшие в двухмесячной бойне на Балтике. «Восьмая армия», - продолжали отвечать Трибуцу, когда 9 июля передовой отряд немецкого 667-го инженерно- саперного полка под командованием полковника Уллершпергера, сходу захватив Пярну, устремился по приморскому шоссе к Таллинну.

Восьмая армия!.. Но никто не знал, где находится 8-ая армия, и что она из себя представляет, как боевая единица. Не знала Ставка в Москве, не знало командование Северо-западным фронтом, не знал и противник, форсировавший Западную Двину и устремившийся в погоню за 8-ой армией — так стремительно она бежала.

Снятие с должности и расстрел командующего Северо- западным фронтом, генерал-полковника Кузнецова, и начальника его штаба, генерал-лейтенанта Кленова, и замена смещенных генералов маршалом Ворошиловым, естественно, не могли остановить бегство 8-ой армии, не имевшей ни воздушного прикрытия, ни танков, ни горючего, ни продовольствия, ни боеприпасов, ни компетентного командования. Не могли изменить положение и сменяемые чередою командующие 8-ой армией.

В стремительной гонке на восток 4-ая танковая группа Гёпнера все-таки догнала 8-ую армию и разрезала ее пополам, хотя сама этого и не заметила, считая, что вся 8-ая армия стремительно откатывается через Псков на Лугу. А между тем на Лугу откатывался только XI корпус 8-ой армии, в то время как X корпус из состава 8-ой армии под командованием генерал-майора Николаева, имея в своем составе 10898 человек, был отброшен к Таллинну.

Пока это все происходило, передовой отряд полковника Уллершпергера в ночь на 10 июля вышел севернее Мярьямаа на подступы к Таллинну, а передовые подразделения 217-ой пехотной дивизии генерал-лейтенанта Балцера вышли в то же время к Виртсу. С третьего направления, через Вильянди-Пылтсамаа, рвалась к Таллинну 61-ая пехотная дивизия противника (из состава 26-го армейского корпуса) под командованием генерал-лейтенанта Хеннеке. И вот тогда вице-адмиралу Трибуцу сообщили, что за оборону Таллинна с суши отвечает флот.

И хотя это решение ошеломило командующего КБФ, в принципе, оно было традиционным, если обозреть военную историю нашей страны за последние сто с гаком лет. Уже сколько было случаев, когда экипажи покидали свои бездействующие корабли и, примкнув штыки, кидались оборонять свои базы с суши, ибо армия никогда не была в состоянии это сделать самостоятельно. 16000 моряков сошли на берег для обороны своей главной базы. Крейсер, два лидера, девять эсминцев, три канонерские лодки, девять батарей береговой обороны и три полка зенитной артиллерии (274 орудия разных калибров от 305 до 37-миллиметровых) были включены в оборону. Деморализованные и измученные части X корпуса были приведены в чувство. Командир корпуса, генерал Николаев, был назначен заместителем Трибуца по сухопутной обороне. Артиллерия корпуса добавила в систему обороны Таллинна еще 64 орудия (из них 37 калибром 152 миллиметров).

Немцы, просмотревшие в запале наступления тот факт, что они разрезали 8-ую армию пополам, считали, что двух передовых отрядов будет достаточно для оккупации Эстонии. Так, в общем, и случилось. Эстонию они оккупировали, но взять Таллинн, обороняемый пятидесятитысячным гарнизоном, поддерживаемым с моря мощным соединением флота и эскадрильями морской авиации, они, естественно, не могли. Немцы остановились, а на нескольких участках и попятились, запрашивая подкреплений. Из Курляндии в район Пярну была срочно переброшена 291-ая пехотная дивизия полковника Ломайера и 402-ой батальон самокатчиков. Из резерва к Таллинну была выдвинута 254-ая пехотная дивизия генерал-лейтенанта Бешнитта и 207-ая охранная дивизия генерал-лейтенанта Тидемана. 16 июля в Эстонию был переброшен последний резерв группы «Север» — 93-я пехотная дивизия генерала инженерных войск Тиманна.

Пока в районе Таллинна противник перегруппировывал силы, 18-ая армия генерал-полковника Кюхлера, выйдя 22 июля к Чудскому озеру, повернула на северо-восток и, преодолевая усиливающееся сопротивление советских войск, вышла 7 августа на побережье залива в районе Кунда, завершив тем самым окружение Таллинна с суши. Выйдя к побережью, части 18-ой армии разделились: 26-ой корпус противника развернулся, наступая на Нарву, а 42-ой корпус — в сторону Таллинна.

Собрав в кулак войска, усилив их танковыми и артиллерийскими подразделениями, при поддержке с воздуха самолетами 806-ой авиабоевой группы, немцы 20 августа начали штурм Таллинна. 254-ая дивизия, сосредоточенная на берегу Финского залива западнее Кунды, начала наступление вдоль Нарвского шоссе. Главный удар вдоль Тартусского шоссе наносили смежные фланги 61-ой и 217-ой пехотных дивизий. Левее наступала боевая группа генерал-лейтенанта Фридрихса в составе 594-ого пехотного полка, первого дивизиона 291-го артиллерийского полка и частей усиления 291-ой дивизии. 21 августа группа генерала Фридрихса, начавшая наступление с рубежа Вигала-Кирбла, вышла к реке Казари, 217-ая дивизия заняла Рапла, а 254-ая дивизия — Ягала. 22 августа группа Фридрихса достигла Ристи. 23 августа, преодолевая отчаянное сопротивление частей морской пехоты и X корпуса, 254-ая дивизия вышла на рубеж реки Пирита. Выбитые с позиций морские пехотинцы соединения полковника Сутырина и разрозненные подразделения X корпуса начали отход к городу, а противник, продолжая наступление, вошел в зону действия артиллерии крейсера «Киров» и 305-миллиметровых орудий береговой батареи на острове Аэгна.

Огромные снаряды морской артиллерии начали вздымать тонны земли, камней и щебня над немецкими позициями. Сметались с лица земли постройки, рушились вековые сосны, стонала и дрожала земля. Несмотря на непрерывный артогонь, немцы продолжали наступление и к началу 24 августа вышли вплотную к городу. Теперь уже открыли огонь все корабли: лидеры, эсминцы, сторожевики, канонерские лодки, вооруженные транспорты. Но как и 37 лет назад в Порт-Артуре сосредоточенный огонь корабельной артиллерии не смог остановить наступление японцев, так и теперь флот замедлил наступление немцев, но остановить его не мог.

Зловещая аналогия пронеслась в голове адмирала Трибуца: «Порт-Артур стал могилой флота. Не уготована ли подобная судьба Таллинну? Надо уходить. Надо спасти хотя бы самые ценные корабли: «Киров» и новые эсминцы». На ставке слишком много, включая его собственную голову.

В его мозгу проносятся сведения из совершенно секретных сводок о потерях флота только с 10 июля, то есть с того дня, когда ему объявили, что он отвечает за оборону Таллинна: 14 июля эсминец «Страшный» получил прямые попадания авиабомбами, корабль горел несколько часов, ранены более 60-ти человек, искалеченный эсминец с трудом удалось отбуксировать в Таллинн... 18 июля подорвался на собственной мине СКР «Туча», корабль лишился руля и винтов, погибло 8 человек... 19 июля эсминец «Сердитый», получив попадание авиабомбы, вспыхнул, как спичечный коробок, взорвался и затонул, ранены более 100 человек... 20 июля эсминец «Страшный» при буксировке для ремонта из Таллинна в Кронштадт подорвался на мине, носовую часть оторвало по мостик, погибло 27 человек... 21 июля подводная лодка «М-94» торпедирована немецкой подводной лодкой, «M-94» погибла, чудом спаслись 12 человек. В этот же день единственный танкер, обеспечивающий действия эсминцев — «Железнодорожник» — подорвался на мине и затонул... 22 июля подорвался на мине эсминец «Грозящий», корабль задним ходом вернулся на базу. В этот же день в бою с немецкими катерами погиб ТКА-71... 23 июля подорвался на собственной мине заградитель «Ристна», но, слава Богу, 12 остался на плаву... 24 июля эсминец «Суровый» поврежден близкими разрывами авиабомб в Рижском заливе... 25 июля шесть человек убито на эсминце «Артем» при обстреле его самолетами противника... 26 июля финская канонерка «Уусимаа» артогнем потопила МО-238 с десантом на борту, никто не спасся... 27 июля подорвался на мине и погиб эсминец «Смелый», погибло 28 человек. Выскочил на камни ВТ-648 «Минна»... 28 июля погибли ледокол «Лачплесис» и буксируемый им торпедный катер, экипажи частично погибли, частично захвачены в плен... 30 июля подорвался на мине и затонул со всем экипажем ТЩ-51... 31 июля тяжело поврежден финской артиллерией БТЩ-203 «Патрон»...

1 августа подорвался на мине и затонул БТЩ-216... 2 августа подорвалась на мине и погибла подводная лодка С-11, только трем морякам удалось спастись через торпедные аппараты... 3 августа подорвались на минах и затонули 2 тральщика: БТЩ-201 «Заряд» и БТЩ-212 «Шток»... 4 августа погиб на мине пароход, идущий из Ленинграда в Таллинн за транспортом «Луга», название не припоминается... 7 августа подорвался на мине эсминец «Энгельс», но, слава Богу, остался на плаву. Нет, не на мине, а две авиабомбы упали вблизи борта и утопили еще и танкер «Спиноза», а на мине в тот же день погиб МТЩ «Смелый»... 8 августа авиация противника потопила эсминец «Карл Маркс», погибло 38 человек, ранено 47. Рядом с эсминцем был потоплен со всем экипажем МО-229... 10 августа погиб ВТ-572 «Бартава»... 11 августа подорвался на мине и погиб почти со всем экипажем БТЩ-213 «Крамбол»... Подорвались на минах и получили тяжелые повреждения эсминец «Стерегущий» и транспорт «В. Молотов» с ранеными на борту, погибло много людей... Авиация противника утопила транспорт «Алтай»... В Ирбенском проливе под авиабомбами погибли со всеми экипажами заградитель «Суроп» и обеспечивающее судно «Вал»... Артогнем поврежден транспорт «Даугава»... 13 августа немецкими и финскими торпедными катерами потоплен транспорт, ТЩ-101, МТЩ «Скат»... Подорвался на мине у самого Таллинна и погиб ТЩ- 68. Тральщики! Каждый из них на вес золота, а гибнут они один за другим... 15 августа погиб на мине БТЩ- 202 «Буй», погиб транспорт «Кретинга» и захвачен немцами в Локсе брошенный командой пароход «Коралле»... 16 августа погибло посыльное судно «Артиллерист»... 17 августа тяжело повреждено попаданием авиабомбы гидрографическое судно «Норд»... 18 августа подорвался на мине и погиб эсминец «Статный». Он хорошо знал его командира — капитана 3-го ранга Алексеева... 19 августа две авиабомбы угодили в госпитальное судно «Сибирь» с ясно видимыми знаками Красного Креста. Пожары, паника, погибло более 600 человек, судно затонуло... 20 августа подорвался на мине и затонул МО-207... 21 августа при переходе из Кронштадта погиб на мине транспорт «Леени» БТ-503... 22 августа самолеты противника атаковали прямо на таллиннском рейде крейсер «Киров», корабль весь исчез в всплесках близких разрывов, но каким-то чудом избежал прямого попадания... 23 августа БКА-215, получив повреждения, выбросился на берег и был захвачен финнами...

А что было с начала войны до 10 июля вообще страшно вспоминать: ежедневно десятки кораблей и судов: погибших, брошенных, захваченных, сдавшихся. Он уже не помнит их названий и тысяч людей, поглощённых огненно-кровавым водоворотом первых трех недель войны, когда флот, охваченный паникой, просто не знал, какие собственно задачи он должен решать. Все предвоенные планы лопнули, как мыльный пузырь, после первого же боевого выстрела, а никаких новых планов в подобной обстановке, естественно, составить было невозможно. А противник, не имея флота, владел морем. Почти без потерь осуществляли немцы морские перевозки по Балтике и Рижскому заливу и ставили мины в тылу КБФ с такой наглостью и простотой, как будто это была Кильская бухта. Предвоенная советская военно-морская наука объявила теорию адмирала Мэхэна псевдонаучной и ложной, но опять же никакой новой теории взамен мэхэновской не придумала.

Самоубийственные чистки 30-х годов лишили флот лучших специалистов, а уцелевших навсегда лишили инициативы и агрессивности — двух качеств, вытекающих из свободного осознания собственного достоинства, без которых побеждать в войне, и особенно в войне на море, просто невозможно.

Вознесенный волной кровавых чисток на пост командующего флотом вице-адмирал Трибуц по кругозору своего мышления оставался посредственным старпомом, способным еще кое-как выполнять свои обязанности в масштабах корабля под надзорам опытного командира, но оказавшимся совершенно неспособным руководить флотом, да еще в такое время. Сын петербургского околоточного, проведший все свое детство в певчем хоре церкви на углу Бассейной и Надеждинской, а юность — в фельдшерской школе, мог ли он подумать, что в 40 с небольшим лет он сядет в кресло адмирала Эссена, раздавленного за один год непосильной ответственностью.

Все это адмирал Трибуц отлично понимал. Потеряв голову в начале войны, он искал козлов отпущения. По его личному приказу был расстрелян герой Либавы, командир эсминца «Ленин», капитан-лейтенант Юрий Афанасьев, который, не потеряв в отличие от Трибуца головы, под самым носом у немцев сумел вывести из строя наиболее ценные в боевом отношении корабли, брошенные в Либаве. За что он был расстрелян? Именно за взрыв этих кораблей. У многих на флоте создалось впечатление, что кто-то заверил немцев, что они захватят в Либаве советские корабли целыми и невредимыми, а капитан-лейтенант Афанасьев сорвал этот план, за что и был казнен. И хотя уже очень давно никто не высказывал своих впечатлений вслух, Трибуц о них знал. А сколько было таких случаев!

Противник и военные трибуналы так называемого Прибалтийского военного округа косили личный состав флота почти с одинаковой кровожадностью. И сам Трибуц понимал, что не является исключением. Каждую минуту он ждал сообщения о своем снятии с должности с вызовом в Ленинград или Москву, что означало расстрел. Он отлично также понимал, что плен для него невозможен. Если немцы отсекут все пути отступления, к нему на КП придет «особист» и просто его пристрелит, после чего официально объявит, что он героически застрелился. И в довершение всего, его могущественный покровитель — секретарь Ленинградского обкома партии Жданов — почти ясно дал ему, Трибуцу, понять, что если он погубит остаток боевых кораблей и, самое главное, — крейсер «Киров», ему так же придется ответить головой. Но как спасти флот, вернее — его остатки, если приказа на эвакуацию нет? И все нет ответа из штаба Главнокомандующего Северо-западного направления. Может быть они опомнятся и дадут хотя бы сегодня приказ оставить Таллинн?

В штабе КБФ, занимающем несколько просторных помещений на стоявшем в Минной гавани теплоходе «Вирония», обстановка полного хаоса предыдущих полутора месяцев сменилась строгой и созидательной рабочей атмосферой. И если до сих пор штаб КБФ, фактически ничем не управляя, лишь фиксировал задним числом великую трагедию Балтийского флота, то в настоящее время он наконец занялся реальным делом: штаб планировал эвакуацию флота и гарнизона из Таллинна.

Существовало несколько вариантов плана — от весьма вероятных до фантастических. К последним, безусловно, можно было отнести доложенный в Ставку план прорыва к Ленинграду через территорию Финляндии. В плане весьма туманно говорилось, что должен был делать флот после высадки на территорию Финляндии частей X корпуса, моряков и гражданских лиц: то ли топиться там же у берегов Финляндии, то ли попытаться какими-то способами добраться до Кронштадта, то ли интернироваться в Швеции.

Существовали также три варианта прорыва флота в Кронштадт по трем имеющимся фарватерам: прибрежному, центральному и северному. Северный пугал больше всего — он был более безопасным в минном отношении, но проходил уж очень близко к финскому побережью. А кто знает, что успели немцы сосредоточить в финских шхерах? Кто-нибудь может и знает, но разведка флота не знает ничего. Штабу мерещились атаки бесчисленных торпедных катеров и подводных лодок и даже грозный силуэт «Тирпица», расстреливающего из-за линии горизонта беспомощный конвой своими чудовищными 381 миллиметровыми орудиями.

Заманчивым выглядел прибрежный фарватер: ночью проскочить под берегом в Кронштадт казалось довольно просто. Кто-то, конечно, на минах подорвется, кто-то на мель выскочит, но место мелководное — немецким лодкам там не развернуться, да и «Тирпиц» вряд ли туда полезет. Но пока придет приказ на эвакуацию, южное побережье Финского залива будет, видимо, полностью захвачено противником. А это означает бесконечные налеты авиации, наличие береговых батарей, которые будут в упор расстреливать проходящие под берегом корабли и суда.

Центральный фарватер в одинаковой степени таит опасности северного и южного, разве что уменьшает вероятность появления «Тирпица». Но мины, авиация, торпедные катера и подводные лодки с яростью набросятся на этом фарватере на остатки флота и разорвут его на куски. Впрочем, пока конвои ходят из Таллинн в Кронштадт и обратно — с потерями, конечно, но с терпимыми. Но это маленькие конвои, а для того, чтобы провести эвакуацию, нужно много тральщиков. Минимум сто, а их чуть больше десятка. И при такой острой нехватке тральщиков лучшие из них подряжены возить авиабомбы и бензин на остров Эзель, обеспечивая совершенно ненужные в военном отношении налеты авиации на Берлин, с помощью которых хотят поднять боевой дух деморализованного бесконечными поражениями личного состава.

С неменьшей надеждой всматривался в гонимую порывистым юго-восточным ветром низкую облачность командир эскадренного миноносца «Энгельс», капитан 3-го ранга Васильев. Его эсминец был назначен основной боевой единицей прикрытия уходящего в Кронштадт каравана, и капитан 3-го ранга Васильев хорошо понимал, как мало он сможет сделать, если на охраняемые им транспорты навалится авиация противника. Низкая облачность внушала надежду, как внушает надежду приговоренному к смерти поданная им апелляция, которую никто не собирается рассматривать. Эсминец дрожал и вибрировал, готовясь к снятию с якоря, как боевой конь, ожидающий зовущего в атаку бодрящего звука кавалерийского рожка. Из трёх прямых, слегка откинутых назад труб валил густой дым — показатель низкого качества мазута и низкого качества котлов эсминца-ветерана.

Старший лейтенант Радченко, стоя на мостике плавбазы «Аэгна», размышлял о превратностях судьбы. Еще и суток не прошло с тех пор, как командир бригады подводных лодок капитан 2-го ранга Орел приказал ему вступить в командование плавбазы и в составе конвоя перегнать «Аэгну» в Кронштадт, а затем в Ленинград для дальнейшего обеспечения действий бригады, если ей удастся вырваться из блокированного Таллинна.

«Аэгна» — бывший каботажный пароходик водоизмещением всего 615 тонн — была куплена еще в 1935 году эстонцами у Германии и совершала рейсы с грузами и пассажирами на многочисленные острова, разбросанные у побережья Эстонии. После захвата Прибалтики «Аэгну» включили в состав КБФ и переоборудовали в плавбазу подводных лодок типа «Малютка». База имела длину 59,4 метра, одну палубу и два трюма грузоподъемностью 270 тонн. В жилых помещениях «Аэгны» можно было разместить до 300 человек. Паровая машина тройного расширения образца 1912 года обеспечивала судну скорость 14 узлов. Четыре шлюпки (одна из них моторная), пять плотиков и триста пятьдесят пробковых нагрудников составляли спасательные средства плавбазы.

В переходе «Аэгна» должна была играть роль спасательного судна, и на ее борту находился старший врач бригады подводных лодок Кузьмин с командой санитаров. Выведя «Аэгну» на рейд, старший лейтенант Радченко занял позицию в кильватере танкера №11, соблюдая установленную дистанцию в 2 кабельтова. За «Аэгной» высилась громада «Андрея Жданова». Еще не все суда каравана вышли на рейд, но в серых сумерках начинающегося рассвета Радченко видел, как тральщик «Ударник» и пять вспомогательных тральщиков типа «ижорец» выстроились строем уступа, на ходу выставляя тралы и ложась на первый рекомендованный курс. Радченко с тревогой поглядывал то на часы, то на небо. Начинало светать, а с первыми же лучами рассвета обещали воздушный налет. Успеть бы выйти до него. Но что-то запаздывает «Гидрограф», находящийся в Купеческой гавани...

Капитан-лейтенант Лисица, командир ГИСУ «Гидрограф», нервничал, раздраженно поглядывая на часы. Только накануне вечером последовал приказ о переводе всего состава Гидрографического отдела на суда. Весь личный состав и оборудование отдела должно было быть эвакуировано на двух гидрографических судах: «Гидрографе» и «Рулевом». Все карты, штурманские приборы и другое имущество уже две недели находились на этих двух судах, и все снабжение кораблей флота велось с них. И то, что «Гидрографу» и «Рулевому» было приказано покинуть 24 августа Таллинн, лучше всех других признаков говорило о том, что дни Таллинна сочтены, удержать его не удастся.

Однако, когда начальник гидрографической службы флота, капитан 2-го ранга Зима, доложил контр-адмиралу Раллю — начальнику минной обороны флота, ведавшему формированием и движением конвоев, что гидрографические суда готовы к выходу в море, адмирал приказал уходить только «Гидрографу», а «Рулевому» ожидать следующего конвоя, который предполагалось сформировать через 24 часа. Сам Зима решил уходить на «Гидрографе», пожелав своему военкому — полковому комиссару Пятышеву догонять его на «Рулевом». Все это привело к задержкам, перераспределению личного состава по двум судам и к томительному ожиданию, когда капитан 2-го ранга Зима закончит все свои дела в штабе.

Поэтому, когда капитан-лейтенант Лисица вывел «Гидрограф» к бонному заграждению, караван, построившись в одну кильватерную колонну, уже медленно двигался за тральщиками. Первым за тральщиками шел крупнейший на флоте танкер с бортовым номером 11, за ним — плавбаза «Аэгна», в кильватере которой двигался «Андрей Жданов». За турбоэлектроходом Лисица увидел вооруженный ледокол «Октябрь» и даже узнал на мостике знакомую фигуру его капитана Козлова. Вслед за «Октябрем» суровый латыш Пауль Брашкис вел свою «Даугаву», срочно переоборудованную, как и «Жданов», в госпитальное судно. На бортах «Даугавы» ясно виднелись наспех заделанные пробоины: 11 августа при следовании в Таллинн судно попало на южном фарватере под обстрел береговой батареи противника, выпустившей по пароходу тридцать шестидюймовых снарядов. Получив шесть пробоин, Брашкис все-таки довел «Даугаву» до Таллинна и, не завершив ремонта, встал под погрузку раненых. Далее следовал эстонский пароход «Эстиранна», имея на борту более тысячи человек рабочих-эстонцев, главным образом, с судоремонтного завода. Пять маленьких эстонских пароходиков, каждый водоизмещением около 400 тонн, следовали за «Эстиранной». Лисица пристроил «Гидрограф» в их кильватерную струю, внимательно следя за курсом.

Южный ветер усиливался, трехбалльная волна в белых гребешках неслась навстречу набирающему ход каравану. С левого борта проплыли и остались за кормой высоченные сосны острова Аэгна. Следовавший с правого борта «Гидрографа» эсминец «Энгельс», как хороший пастух, пропустив караван мимо себя, пристроился в кильватере «Гидрографа». Далеко впереди каравана маленькими черточками прыгали на волне два катера «МО», обеспечивающие противолодочное охранение.

Неожиданно капитан-лейтенант Лисица услышал тревожные гудки с шедшего сзади эсминца «Энгельс» и в ту же секунду крик собственных сигнальщиков: «Воздух!» Оторвав взгляд от карты, капитан-лейтенант выскочил на крыло мостика. Спрашивать, что случилось, не было нужды: в разрыве облаков высоко над караваном лениво кружилась «рама»...

Контр-адмирал Дрозд, сидя в своем салоне на крейсере «Киров», зябко кутаясь в шинель, пил остывший чай. Одна нога у него была в сапоге, вторая — в валенке. Адмиралу было 33 года, но вряд ли кто-нибудь узнал бы в нем довоенного Дрозда, легендарного дона Рамона республиканского флота Испании, затем командующего Северным флотом вместо расстрелянного Душенова — командующего, не побоявшегося вступить в открытый конфликт со всемогущим сталинским наместником Заполярья Иваном Папаниным. Этот конфликт стоил Дрозду должности, но не головы, как его предшественнику.

Капитан 1-го ранга Сухоруков, командир крейсера «Киров», выскочив на левое крыло ходового мостика, с тревогой наблюдал, как четыре огромных грязно-серых столба воды, поднятых немецкими снарядами, медленно оседали в каких-нибудь 50 метрах от левого борта крейсера. Было совершенно ясно, что за ночь противник подтянул к городу тяжелую артиллерию, видимо, 152 или 203-миллиметровые орудия, и с рассвета начал обстрел гавани.

После того, как 22 августа в 20 часов 25 минут «Киров» открыл огонь орудиями главного калибра по стремительно наступающему на Таллинн противнику, капитан 1-го ранга Сухоруков, как, впрочем, любой из его подчиненных, практически не спал, забываясь только в тревожной дремоте в плетенном кресле на мостике. Беспрерывно сыпались заявки сухопутного командования, просящего, молящего, взывающего об артиллерийской поддержке. Стоило крейсеру хотя бы на полчаса прекратить огонь, как радиорубка корабля взрывалась от панических запросов и истерических просьб: «Огня! Огня!» И три трёхорудийные 180-миллиметровые башни «Кирова» непрерывно извергали огонь. Командир дивизиона главного калибра старший лейтенант Шварцберг, недавно переведенный на «Киров» с эсминца «Сметливый», подтвердил свою репутацию лучшего артиллериста на флоте: огонь крейсера был очень эффективным, и прорваться через него было фактически невозможно. Во всяком случае, войдя в зону поражения артиллерии «Кирова», немцы очень заметно замедлили темп своего наступления.

Но «Киров» был единственным крейсером на Таллиннском рейде и единственным советским крейсером на Балтике — его однотипный собрат «Максим Горький», искалеченный в первые дни войны, ремонтировался в Кронштадте. И не мог один «Киров» обеспечить все участки сухопутного фронта, а поскольку он был один, было несложно нейтрализовать его, а при удаче — тяжело повредить или даже утопить. Ещё вчера полевые орудия противника навязали крейсеру контрбатарейную борьбу, отвлекая его внимание от поддержки сухопутных войск, выпустив по кораблю более 600 снарядов. Тесна была для маневра такого корабля как «Киров» акватория таллиннского рейда, к тому же перегороженная от Пириты до Пальясаара противолодочными боновыми сетями.

Гром канонады сорвал с койки в каюте №111 на транспорте «Вирония» корреспондента Вишневского, прославившегося еще до войны своими ультрапатриотическими пьесами, сценариями и статьями. Его знаменитая пьеса «Незабываемый 1919-й» стала одним из тех краеугольных камней, на которых, как на фундаменте, окреп и вырос уродливый, средневековой культ Сталина. Будучи в Испании, Вишневский посылал в Москву победные реляции, так что и много лет спустя те, кто читали его корреспонденцию в «Правде», не могли толком сказать, чем же все-таки закончилась гражданская война в Испании. Он был крупной фигурой в Главном политуправлении флота, мог без доклада входить к самому начальнику ГлавПУРа Рогову — знаменитому Ивану Грозному, как его прозвали на флотах, был запросто с самим наркомом и вдохновенно нёс, как позже напишут его биографы, «пламенное большевистское слово в матросские массы».

Активный по натуре, амбициозный, безусловно смелый и обладавший завидной энергией и работоспособностью, Вишневский носился с одного участка фронта на другой, посещал корабли, читал лекции и боевые листки, следил за настроениями, сигнализировал, предостерегал, информировал, опрашивал, заполняя бесчисленные записные книжки нервным, почти иероглифическим почерком.

В последнее время казалось, что Вишневский остался единственным, кто еще верил в то, что Таллинн удастся удержать. Он доказывал, стыдил, угрожал, доносил, произносил целые речи о мощных подкреплениях, идущих из Кронштадта, развив в этом отношении такую кипучую деятельность, что даже его коллеги-журналисты, «аккредитованные» при штабе КБФ: Михайловский, Тарасенков, Рудный и Маковский, предпочитали с ним не встречаться: того и гляди, напишет донос, обвинив их в паникерстве и пораженческих настроениях. Вишневского не без оснований побаивались даже в штабе флота. Видимо, Вишневский сам верил в то, что говорил, поскольку накануне, придя в политотдел флота и узнав, что все сотрудники политотдела получили приказ быть готовыми к немедленной погрузке на «Виронию», он искренне расстроился и впервые за трое суток появился в каюте на «Виронии», предоставленной в распоряжение флотских журналистов, а там, грохнувшись на койку, не раздеваясь, мгновенно уснул.

Разбуженный канонадой, Вишневский вышел на палубу «Виронии», некогда бывшей роскошным океанским лайнером, но потерявшей былую щеголеватость из-за боевого камуфляжа, которым были покрашены ее борта и надстройки. Первое, что он увидел, был отходящий от стенки минной гавани сторожевик «Циклон» с включенной аппаратурой химической защиты. Клубы густого, упругого, белого дыма, поднимаясь над кормой сторожевика, обволакивали рейд, укутывая, как в ватную упаковку, корабли и суда, скрывая их на какое-то время от зорких глаз немецких корректировщиков. Далеко на рейде был виден стремительный силуэт «Кирова» и суетящийся вокруг него буксир «С-103». Через каждые полторы минуты ослепительно вспыхивал огнем весь борт крейсера, и гул канонады смешивался с ревом тяжелых снарядов, летящих через гавань и город. В городе бушевали пожары, и Вишневский видел, как немецкие снаряды взрываются в парке Кадриорг. Маневрируя невычисленными курсами в тесной гавани, два лидера - «Ленинград» и «Минск» — вели огонь по берегу из своих стотридцаток. Становилось холоднее, но дождь перестал. Вдали над рейдом небо очистилось от туч, и двойная радуга повисла над морем.

Вынув записную книжку, Вишневский быстро записал:

Неожиданно, сквозь гром канонады Вишневский услышал рев строевой песни, доносящейся со стороны стенки. Перебежав на другой борт «Виронии», он увидел, что по стенке с винтовками на плечах идет строй матросов, судя по ленточкам на бескозырках, с «Кирова» и эсминцев. Моряки направлялись на фронт в дополнение к тем 14 тысячам своих товарищей, которых уже выплеснули корабли для нужд сухопутной обороны Таллинна. Значит, корабли отдают уже последних специалистов.

Неизвестно, о чем думал писатель, драматург и журналист Вишневский, глядя на этих молодых людей, идущих на верную смерть. Возможно, он вспоминал свои статьи, появлявшиеся чуть ли не в каждом предвоенном номере газеты «Красный флот», в которых он убеждал матросов, что война, любая война, которую будет вести Советский Союз, «будет вестись на чужой территории малой кровью», призывая моряков «сплотить ряды, повысить бдительность и разоблачить как можно больше врагов народа, затаившихся в их рядах». Возможно, он думал о чистках и интригах на флоте, к которым он приложил свою, любящую писать, руку. Неизвестно, о чем думал этот человек — один из мелких архитекторов нашей военной катастрофы, но о чем бы он ни думал, он решил весь сегодняшний день провести в своей каюте на «Виронии» и писать листовки с призывами к морякам, захлебывающимся в крови, пытаясь уже у самых стен города задержать наступление противника вдоль Нарвского шоссе.

Адмирал Трибуц пытался унять нервную дрожь, только сейчас по-настоящему начиная осознавать случившееся. Два часа назад он чуть не попал в плен вместе с командующим сухопутной обороной Таллинна генералом Николаевым, членом военного совета КБФ, адмиралом Смирновым, и генералом Москаленко. Получив в 01:10 приказ главнокомандующего Северо-западным направлением о сосредоточении в районе Вирсту отряда численностью в 5000 человек с целью нанесения контрудара во фланг группировке противника, наступавшей вдоль приморского шоссе на Таллинн, командующий КБФ срочно выехал на КП своего заместителя по сухопутной обороне базы, командующего X корпусом, генерал-майора Николаева.

Ознакомившись с приказом главкома, генерал пришел в ужас. О каком контрнаступлении можно сейчас говорить? Управление войсками нарушено. Потеряна связь с командирами секторов. В частности, командир восточного сектора обороны города, полковник Парафило, уже два часа не отвечает на радиотелефонные вызовы. Бригада полковника в районе Палдиски практически окружена. Артиллерии в частях нет, нет и ни одного танка. Моряки не умеют сражаться на суше. Нет-нет, они безусловно храбры, но, к сожалению, совершенно не обучены приемам сухопутного боя: они не умеют ни окапываться, ни ползать по-пластунски, ни рассыпаться в цепь, ни привязываться к местности. Словом, несут большие потери и, если говорить прямо, толку от них мало. Боевые порядки пехоты практически открыты для ударов с воздуха. Все зенитные батареи командующего ПВО флота, генерал-майора Зашихина, уже выдвинуты на передовые рубежи для борьбы с танками. Других средств противотанковой обороны фактически нет. Если бы не поддержка артиллерии флота, всё бы уже давно рухнуло. Но сколько еще они будут способны поддерживать такой темп огня? Ну, еще день, два, три, а потом? Потом будет конец. Погибнет флот, погибнет гарнизон. Неужели в штабе Северо-западного направления этого не понимают?

Трибуц должен правдиво доложить обстановку в штаб маршала Ворошилова. Правдиво — это значит прямо сказать главкому, что обстановка безнадежна.

Адмирал Трибуц, молча слушавший генерала Николаева, наконец, прервал его, заметив, что получен приказ и его надо выполнять. А если он не нравится, то потом его обжаловать. Сначала выполнить приказ, а потом его обжаловать — таково главное армейское правило. Генерал Николаев пробовал отшутиться: в армии бытует другая поговорка: «Не торопись выполнять приказ, ибо его отменят», но если говорить серьезно, он не видит возможности выполнения приказа до выяснения обстановки на участке полковника Парафило, а связи с ним нет. Единственный выход — лично съездить на КП бригады морской пехоты, которой командовал Парафило, и выяснить обстановку. Трибуц согласился, что другого выхода нет. Два адмирала и два генерала в машине Трибуца поехали на КП полковника Парафило — закаленного морского пехотинца, героя лыжных десантов кроваво-морозной войны с Финляндией.

Как выяснилось позднее, немцы около двух часов ночи, после короткого артналета, внезапной атакой выбили морских пехотинцев с позиций, отбросили и рассеяли бригаду. Сам полковник Парафило чуть не был захвачен на своем КП. Отстреливаясь из автомата, с группой офицеров своего штаба он укрылся в каком-то леске на окраине города, потеряв управление бригадой и не имея никаких средств связи, чтобы доложить о случившемся. Нарочные, посланные генералом Николаевым, не нашли полковника и не вернулись назад.

А между тем машина со всем высшим командованием морской и сухопутной обороны Таллинна, сопровождаемая полуторкой с полувзводом автоматчиков личной охраны Трибуца, выехала на то место, где по вчерашним данным должен был находиться КП полковника Парафило. Это была не машина с эвакуируемыми детьми из пионерлагеря, случайно обнаружившая, что уже два часа едет по территории, занятой противником. Это была машина с опытнейшими военными, выше которых по должности не было в осажденном Таллинне. Никто лучше этих людей не знал общей обстановки на распадающемся фронте вокруг города. Они знали, что с полковником Парафило уже несколько часов нет связи, что нарочные, посланные на его КП, не вернулись, что противник наступает со всех направлений.

Можно ли было на основании этой информации предположить, что полковник Парафило убит или попал в плен, а его КП разгромлен или захвачен? Или, скорее, можно было предположить, что полковник Парафило не выходит на связь, экономя электроэнергию, а нарочных не отпускает, не накормив обедом? Почему же всё-таки два генерала и два адмирала поехали на КП полковника Парафило? На КП, который, что должно было быть им совершенно ясно, уже был в руках противника. Смирнов, Николаев и Москаленко могут сказать, что это им приказал сделать Трибуц. А зачем поехал Трибуц? Чтобы лично убедиться в невозможности выполнить приказ главкома Северо-западного направления, или чтобы избежать ответственности за невыполнение приказа? Или, поняв, что командование направлением решило пожертвовать им в большой стратегической игре, адмирал решил принять какое-то собственное решение? Или...

Реальная обстановка грубо нарушила ход мыслей Трибуца. Взрывы мин легли почти у самой машины. Еще серия взрывов — поодаль у обочины. Осколками были ранены несколько автоматчиков, сгрудившихся в кузове полуторки. Немцы, закрепившиеся на отбитых у морских пехотинцев позициях, вели спорадический огонь из минометов в направлении отхода бригады. Увидев машину Трибуца, они, не поняв в чем дело, усилили огонь. Не ожидая приказа, шофер развернул машину и, объехав полуторку с охраной, из которой сыпались на землю, расползаясь по обочине, автоматчики, помчался обратно в город, не веря до конца в чудо — осколки мин не разорвали у машины скаты...

Вернувшись на свой КП, Трибуц бегло просмотрел пришедшие без него сводки. Сухопутный фронт трещал и рушился: прервалась связь с бригадой полковника Костикова, командир 156-го пехотного полка полковник Бородкин требовал артогня и подкрепления, откровенно грозя бросить позиции, одна батарея 242-го отдельного артдивизиона X корпуса прямо на марше была захвачена противником, в районах расположения других зенитных батарей повсеместно идут рукопашные схватки. Оперативные сводки сообщали Трибуцу то, что он сам отлично знал: гарнизон Таллинна держится из последних сил. Еще день-два и всё развалится...

Командир зенитно-артиллерийского дивизиона правого борта крейсера «Киров» лейтенант Александровский, находясь в башенке стабилизированного поста наводки (СПН) правого борта вместе с двумя наводчиками и дальномерщиком, не успел дать никакой команды на подчиненные ему три одноствольные универсальные артустановки стомиллиметровых орудий. Пробив низкую облачность почти прямо над кораблем, два «юнкерса», как ястребы, камнем устремились вниз, ревя моторами и завывая сиренами. Два огромных грязно-бурых столба воды обрушились на палубу и надстройки «Кирова». Корабль подбросило, он резко накренился на левый борт, выпрямился и также стремительно повалился на правый. На какой-то миг Александровскому показалось, что крейсер перевернётся, но он быстро понял, что «Киров» кренится не столько от ударной волны упавших вблизи авиабомб, сколько от резко положенного на борт руля, что и позволяет ему избегать прямых попаданий.

Прильнув к визиру и положив руку на лимб кратности, Александровский напрягся в ожидании нового налета. Уже достаточно большой боевой опыт молодого лейтенанта подсказывал ему, что ждать придется недолго. Вслед за первой парой пикировщиков высоко под прикрытием облаков уже, конечно, разворачивается и ложится на боевой курс вторая.

В башенках СПН, возвышавшимся над правым и левым бортами «Кирова», было тесно, но уютно. Создавалась какая-то непонятная иллюзия безопасности. В них была смонтирована первая на советском флоте система управления зенитным огнем, без которой невозможно было решить задачу встречи снаряда с целью. Война развеяла всю методику предвоенных учений. Очень быстро комендоры-зенитчики поняли — немцы по заученным таблицам не летают: они маневрируют скоростью, высотой и курсом, атакуют стремительно, оставляя расчетам «универсалок» доли секунды для реагирования.

На пульте управления перед Александровским был «магический» выключатель: поворот-ревун — автоматически встали на место трубки дистанционных взрывателей... И вот они снова. Почти в том же месте, пробив облака, стремительно падая на левое крыло, в вое, визге и грохоте, еще одна пара «юнкерсов», выставив хищные когти пятисоткилограммовых авиабомб, устремилась на крейсер. Поворот выключателя — залпом грохнули стомиллиметровки. Огромные шапки разрывов встали далеко позади приближающихся с невероятной скоростью самолетов. Гром взрывов, на этот раз за кормой, стон и лязг извивающихся в смертельных напряжениях конструкций, уходящая из-под ног палуба, белые; клочья дымзавесы, клубы откуда-то валящего черного дыма, мечущийся около борта буксир, далекие пожары на рейде и берегу — все в какой-то калейдоскопической мозаике пронеслось перед глазами Александровского, и только одна чёткая мысль не выходила из головы: как это «юнкерсам» удается выскакивать из облаков прямо над крейсером?

Этот вопрос не в меньшей степени занимал и находившихся на мостике «Кирова». Капитан 2-го ранга Сухоруков отлично понимал, что какие бы четкие и нужные команды он ни отдавал опытнейшему рулевому, главстаршине Андрееву, как бы филигранно ни выполнял эти команды главстаршина, но если немцы вот так будут вываливаться из туч прямо над крейсером, не давая возможности зениткам выставить завесу заградогня, сегодняшний день вполне может стать последним в истории крейсера «Киров». Кто так точно наводит на корабль авиацию противника? Радисты «Кирова» уже в течение нескольких дней в диком хаосе военного эфира пытались определить и запеленговать таинственную станцию наведения. Перекрестия пеленгов засекли, наконец, передатчик с непонятными сигналами в той части гавани, где стояло несколько каботажных пароходиков и эстонское рыболовное суденышко. Выбрали последнее.

Двенадцативёсельный крейсерский баркас, наполненный вооруженными матросами под командованием военкома Столярова, подошел к эстонскому суденышку. Восемь человек команды не оказали сопротивления, держались молчаливо, никаких вопросов не задавали. На судне был обнаружен передатчик — редкость в общем-то на рыболовецких баркасах. Улика несомненная. Пытались допросить — эстонцы молчали; то ли делали вид, что не понимают по-русски, то ли действительно не понимали. При обыске у двоих были обнаружены пистолеты. Всех восьмерых свезли в Пириту, в лес, и расстреляли. Без суда и следствия. Никто из них не просил пощады. Вторая несомненная улика.

Возвращаясь с матросами на «Киров», комиссар Столяров увидел свой корабль весь окутанный дымом залпов и всплесками немецких снарядов. Вдруг тройка «юнкерсов», снова пробив облачность прямо над крейсером, устремилась на него почти в вертикальном пике. Три огромных столба выросли перед носом и с обоих бортов корабля, совершенно скрыв его из вида. Водяные столбы оседали мучительно медленно, но когда они, наконец, осели, комиссар увидел свой корабль снова без видимых повреждений, с башнями главного калибра, развернутыми в сторону берега. Ослепительно полыхнули огнем все девять стовосьмидесятимиллиметровых стволов и тяжелые снаряды с гулом понеслись туда, где истекала кровью сухопутная оборона главной базы Балтийского флота, прижимая противника к земле, останавливая его танки и мотопехоту, не давая им возможности окончательно опрокинуть обороняющихся и, ворвавшись на их плечах в город, захватить 50 тысяч пленных и более двухсот кораблей и судов, которых каждая минута задержки приказа об эвакуации все более и более обрекала на плен или гибель.

Лейтенант Дармограй — адъютант второй эскадрильи 71-го истребительного авиаполка КБФ — с тоской оглядел небольшой пятачок на мысе Пальяссаар за Минной гаванью, которому суждено было стать последней базой авиации флота в районе Таллинна. В течение суток горстка матросов из числа наземного персонала под руководством Дармограя рыла здесь капониры для самолетов, уравнивала то, что можно было лишь с большой натяжкой назвать взлетной полосой. Штатные аэродромы морской авиации в Лаксберге и Юлемисте, находившиеся под убийственным и непрерывным огнем противника, пришлось срочно бросить — проводить летные операции с них было уже невозможно.

«Пятачок» располагался на косе у рыбацкого поселка. Он представлял из себя полоску земли, крайне ограниченных размеров, между домами и урезом воды. Дармограй и его валящиеся от усталости с ног люди наблюдали, как один за другим самолеты 71-го авиаполка садились на импровизированную полосу. От двух некогда мощных полков морской авиации остались три «чайки» и около десятка «ишачков» — И-16. Часть самолетов рассовали по капонирам, но большая часть стояла впритык к домикам рыбаков и между сараями, замаскированная сетями и чем попало. Вряд ли воздушная разведка противника опознает этот кусок песчаной косы как боевой аэродром.

А заявки на оставшиеся самолеты сыпались непрерывно. По одному, по два самолеты, подпрыгивая на неровной полосе, взмывали в воздух, подтверждая тот факт, что последние из оставшихся в живых пилоты морской авиации были мастерами высокого класса. Полеты с пятачка требовали большого, поистине ювелирного летного мастерства.

Горстка оставшихся самолетов пыталась прикрыть корабли в гаванях, с воем, на низкой высоте проносилась над немецкими позициями, имитируя штурмовку, схлестывалась в ожесточенных воздушных боях со стремительными «мессершмиттами», превосходивших устаревшие «ишаки» и «чайки» по всему диапазону летных характеристик.

Но оставшихся в строю полтора десятка морских летчиков, уцелевших в страшной двухмесячной воздушной мясорубке, уничтожить было уже не так просто. Они не смогли выполнить свою задачу прикрытия кораблей с воздуха так же, как и ВВС не смогли выполнить задачу прикрытия сухопутных войск. Мало того, самолеты морской авиации избегали полетов в районах базирования кораблей КБФ. Приученные с начала войны, что все летающее принадлежит противнику, и рассматривающие красные звезды на крыльях как очередную военную хитрость немцев, корабли лупили по своим самолетам из всех орудий с той же яростью, как и по самолетам противника, но по закону подлости с гораздо большим успехом. На кораблях так же не умели опознавать свои самолеты, как и на самолетах не умели опознавать свои корабли, как, впрочем, и никакие другие. Баржи принимались за эсминцы, тральщики — за крейсера, плавбазы — чуть ли не за линкоры.

Тактически неправильно используемая, совершенно не умеющая и не обученная взаимодействию с флотом, возглавляемая тактически безграмотными генералами, морская авиация, несмотря на индивидуальный героизм ее летчиков, захваченная нарастающим водоворотом панического отступления, не смогла выполнить ни одной из поставленных перед ней задач, даже задачи сохранить костяк своих сил до лучших времен. Обескровленная и истерзанная морская авиация КБФ так же, как и флот, частью которого она являлась, будет не в состоянии прийти в себя до самого конца войны.

Горстка оставшихся в Таллинне летчиков, конечно, не могла решать никаких оперативно-тактических задач. Но беспощадно-кровавый двухмесячный естественный отбор выковал из этой горстки пилотов настоящих воздушных асов, возвращающихся невредимыми с каждого боевого задания и обязательно — с индивидуальной победой. И счет индивидуальных побед неуклонно рос. Бомбы ливнем продолжали падать на корабли, на береговые батареи, на гавани, на боевые порядки войск, но и немцы в каждом налете что-то теряли: где-то истребитель, где-то разведчик, где-то бомбардировщик. Пусть не сбитыми, но подбитыми. Пусть даже не подбитыми, а просто с пулевыми пробоинами на крыльях и фюзеляжах, возвращались «юнкерсы» и «мессершмитты» на свои полевые аэродромы, но и немцы сами уже чувствовали, что уничтожив все, что можно было уничтожить, они выковали из остатков морской авиации КБФ своего рода неуничтожаемую элиту... Жаль только, что эта элита была столь немногочисленна, что никоим образом не могла уже повлиять ни на ход событий, ни, тем более, на их исход и ни на что вообще, кроме приумножения собственной славы.

Лейтенант Дармограй, руководивший, помимо всего прочего, и делопроизводством этого сборного авиасоединения, не удивился, когда на «пятачок» въехала «эмка» с членом военного совета КБФ, адмиралом Смирновым. Прервав на некоторое время лихорадочно-суетливую деятельность импровизированного аэродрома, произошла короткая торжественная церемония. Летчики построились напротив одного из свежевырытых капониров. Здесь были все — вся элита, просеянная через шестьдесят два кровавых решета шестидесяти двух дней войны: Романенко, Коронец, Михалёв, Соловьёв, Абрамов, Гаврилов, Якушев, Батурин, Сатрадзе и Семёнов. И хотя Романенко был полковником, Коронец — майором, а Семёнов - младшим лейтенантом, они уже не различались по чинам — так мало их осталось.

Адмирал Смирнов вручил лейтенанту Михалёву Золотую звезду Героя Советского Союза за мастерски проведенный таран. Четверо других: Соловьев, Абрамов, Гаврилов и Якушев получили ордена Красного Знамени. Ордена Красной Звезды поручили инженер эскадрильи Берзин и техник Макаров.

За грохотом канонады трудно было разобрать, что говорил награжденным адмирал Смирнов. Говорил он мало, то и дело поглядывая на густые клубы дыма, поднимавшегося над гаванью, в тесной акватории которой призрачными тенями двигались невычисленными курсами серые силуэты эскадренных миноносцев...

Капитан 3-го ранга Ефет — командир эскадренного миноносца «Гордый» — взглянул на рубочные часы. Уже полтора часа его корабль, двигаясь по гавани переменными ходами с невычисленными курсами, вел огонь по скоплению танков противника на Нарвском шоссе. Все утро была надёжная связь с заблаговременно развернутыми по берегу корректировочными постами, дающими целеуказания командиру БЧ-11 эсминца — старшему лейтенанту Дутикову, управляющему огнём четырех стотридцаток корабля. Передав управление эсминцем своему старпому, капитан-лейтенанту Красницкому, Ефет вышел из рубки на крыло мостика.

Машинально отметив, насколько крупнее стали «свечи» от немецких снарядов, падавших в гавани, Ефет взглянул на разгорающиеся на берегу пожары, на дым, стелившийся по поверхности гавани, на свои стотридцатки, каждые сорок секунд почти бесшумно извергавшие пламя в сторону берега в фантастической какофонии непрекращавшейся канонады; он почему-то вспомнил, как перед войной он требовал от своих офицеров знания оперативно-тактических данных немецкого линкора «Бисмарк», проверял их подетально, по лично им вычерченной схеме линкора, повешенной в кают-компании, вел занятия по тактическим приемам выхода на «Бисмарк» в торпедные атаки. С затаенной завистью он читал в «Красной звезде» от 30 мая 1941 года о гибели «Бисмарка» в Северной Атлантике в огненном вихре снарядов и торпед разъяренных потерей «Худа» англичан. Но ничего! У империалистов, жаждущих покончить с Советским Союзом, еще много линкоров: только у Англии их 17, у американцев более 20, да и у немцев еще хватит: «Тирпиц», «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Дойчлянд», «Шеер» да еще несколько на стапелях. Для этого и созданы прекрасные «семёрки», к числу которых 62 принадлежит и «Гордый», чтобы страшными строенными клыками своих шести торпедных аппаратов рвать на части эти империалистические чудовища. Поэтому он, Ефет, так стремился перейти со старого эсминца «Карл Маркс» на новую «семёрку».

Его мечта осуществилась в августе 1940 года, когда он принял «Гордый», стоявший на капремонте у стенки Балтийского завода. Полгода войны с Финляндией довели новейший эсминец, вступивший в строй лишь 23 ноября 1938 года, до капитального ремонта. А в Европе уже полыхала война, разгораясь с каждым днём.

В марте 1941 года Государственное Военно-морское издательство НКВМФ Союза ССР выпустило в свет книгу члена-корреспондента АН СССР Л. Н. Иванова под заголовком: «Вторая Империалистическая война на море». Ефет, внимательно следивший за всеми новинками военно-морской литературы, вдумчиво прочел эту книгу, как всегда с карандашом в руках, отмечая наиболее интересные места.

22 июня застало «Гордый» на рейде Роя в Усть-Двинске. По левому борту эсминца возвышалась серая громада только что вступившего в строй крейсера «Максим Горький», а по правому — стояли на якоре родные братья «Гордого»: эсминцы «Гневный» и «Стерегущий». Томительно долго на «Кирове», стоявшем в устье Даугавы, шло совещание командиров кораблей и замполитов. Наконец, в 17 часов 57 минут «Максим Горький», подняв вымпел начальника штаба ОЛС капитана 2-го ранга Святова, в сопровождении «Гордого», «Гневного» и «Стерегущего» вышел из Рижского залива и проследовал через Ирбенский пролив. Их курс лежал на север к устью Финского залива. Там, на линии Ханко-Осмуссаар, минные заградители «Марти» и «Урал», лидеры «Ленинград» и «Минск» под прикрытием эсминцев «Карл Маркс», «Артём» и «Володарский» ставили мины. Отряд Святова должен был прикрыть минную постановку.

Быстроходные корабли шли без сопровождения тральщиков с выставленными параванами. Обстановка была напряжённой. Ждали встречи с надводными кораблями противника, ожидали и атаки самолетов. На мостике «Гордого», рядом с Ефетом, тревожно вглядывался в горизонт командир дивизиона эсминцев, капитан 2-го ранга Солоухин. Впереди и несколько правее «Гордого» вырисовывался силуэт «Гневного», идущего головным. Белел бурун за его кормой, легкий дымок, вырываясь из трубы, пугливо прижимался к воде. Справа на траверзе, разрезая воду острым форштевнем, грузно шел флагман-крейсер «Максим Горький»: стволы зенитных орудий сердито воткнулись в небо, от массивного корпуса широким веером разбегались волны. А дальше, за крейсером, в дымке виднелся силуэт «Стерегущего». Ход — 22 узла, курсы — переменные. Размерно гудели машины, привычно пахло дымом и горелым мазутом. Тревожно и радостно бились сердца: каждую минуту мог начаться бой с появившимися на горизонте немецкими линкорами и тяжелыми крейсерами — бой, которому была подчинена вся их жизнь с первого курса училища...

И вдруг тихое море рванулось от оглушительного раскатистого взрыва. Тревожно загудел корпус «Гордого». Капитан 3-го ранга Ефет услышал испуганный крик сигнальщика: «Взрыв на эсминце «Гневный»! и метнулся к ограждению мостика: на месте «Гневного» он увидел клубы пара и медленно оседавший огромный столб воды. Окутанный туманом брызг и испарений «Гневный» — первенец всей серии «семёрок» — беспомощно раскачивался на волнах. На палубе и надстройках метались люди, в воде вокруг корабля чернели головы выброшенных взрывом за борт. Ефет инстинктивно перевел ручки телеграфов на «стоп», а затем на «полный назад». «Гордый» задрожал от резкого изменения режима хода. Мостик сильнее заволокло дымом, на головы из труб полетела гарь. Над «Гневным» взвились красные ракеты: призыв к помощи. Над ходовым мостиком «Гневного» поднялся сигнальщик, лихорадочно махая флажками: «Начальнику штаба. Хода не имею, в корпус поступает вода. Нуждаюсь в помощи». Через минуту с «Максима Горького» передали приказ командиру «Стерегущего», капитану 3-го ранга Збрицкому, оказать помощь «Гневному». Но «Стерегущий» не мог выполнить приказ — на нём царила обстановка весьма близкая к панике, а капитан 3-го ранга Збрицкий, пытаясь навести порядок, подобно пирату старых времен, бегал по мостику с пистолетом в руках.

Тогда Ефет, видя, что и на «Стерегущем» тоже что-то случилось, получив разрешение Солоухина, сам решил оказать помощь «Гневному». Выставив вперёдсмотрящих и наблюдателей по бортам и приготовив шлюпку к спуску, «Гордый» медленно, толчками приближался к тому месту, где несколько минут назад «Гневный» наткнулся на свою смерть. Напряженная тишина стояла на ходовом мостике. Все понимали, возможно, еще бессознательно, что кавалерийская лихость, с которой отряд мчался на долгожданную встречу с немецкими линкорами, привела его на минное поле, заблаговременно и незаметно выставленное противником в разгар белых ночей...

Наконец, нос «Гордого» приткнулся к корме «Гневного», и они сошлись корпус к корпусу — два брата, исходившие вместе не одну тысячу миль в условиях нечеловеческих морозов и зимних штормов финской войны. Стонали и кричали раненые. Вокруг «Гневного» сиротливо плавали матросские койки, аварийный лес, щепки; кричали и взывали о помощи выброшенные за борт люди. Не верилось, что это - тот самый «Гневный», который еще несколько минут назад так браво шел головным в строю кораблей. Теперь — с оторванным носом, исковерканными взрывом магистралями, кабелями, листами бортовой обшивки и палубами — он, словно обезглавленная птица, раскачивался на волнах.

На корму «Гневного» спустили шторм-трап, и по нему на борт подорвавшегося эсминца поднялись комдив Солоухин и командир БЧ-У «Гордого» капитан-лейтенант Дергачёв с аварийной партией матросов. Старпом «Гневного» капитан-лейтенант Дмитриев и комиссар Лужин доложили обстановку: убит командир БЧ-5 Ильин и политрук Васильев. Погибли 18 матросов и старшин. Тяжело ранены: командир корабля капитан 3-го ранга Устинов, лейтенанты Свидельский и Баландин, главный боцман Зайцев и много матросов, точное число которых уточняется. Борьба за живучесть, несмотря на все принятые меры, не принесла успехов: вода ломала переборки и затопляла одно помещение за другим.

Распорядившись начать эвакуацию раненых, Солоухин и Дергачёв спустились в машинное отделение «Гневного». Быстро разобравшись, что спасти эсминец уже невозможно, Солоухин доложил об этом на «Максим Горький» Святову. Святов, заслуживший в первые же дни войны свою печально знаменитую кличку «Иван Топитель» за отдаваемые без минуты колебаний приказы добивать поврежденные корабли, распорядился снять с «Гневного» команду, а корабль затопить. На носилках пеньковыми канатами начали поднимать на приспустивший флаг «Гордый» убитых и раненых. Палуба «Гордого» заполнилась воющими и стонущими, наспех забинтованными, обожженными и контуженными моряками «Гневного», многие из которых находились в состоянии шока.

Пока фельдшеры обоих эсминцев Бурбан и Пахоменко делали все возможное, чтобы поскорее распределить раненых по помещениям и каютам, тревожно поглядывавший на небо Солоухин приказал Ефету поспешить с отходом. Отходя малым ходом от «Гневного», Ефет увидел высоко в разрыве облаков два самолета, идущих на юг. Толком опознавать самолеты на кораблях никто не умел. Решили, что это самолеты противника. Дали залп из зениток. Самолеты скрылись в облаках. Занятые самолетами все на мостике «Гордого» неожиданно вздрогнули от тяжелого взрыва. Высокий огненный смерч взметнулся выше матч крейсера «Максим Горький». Когда вода опала, все увидели, что у «Максима Горького» оторвана носовая часть по первую башню. Ужас и оцепенение, близкие к шоку, прорвавшимся в общем, похожем на вой, крике, охватили всех на «Гордом».

На подорвавшемся крейсере у кого-то, то ли у самого Святова, то ли у командира крейсера капитана 2-го ранга Петрова, то ли у сигнальщиков от ужаса начались галлюцинации, поскольку на мачте «Максима Горького» поднялся сигнал: «Вижу подводную лодку противника». Идущий малым ходом «Гордый» на этот сигнал никак не мог отреагировать, но «Стерегущий», на котором капитану 3-го ранга Збрицкому удалось водворить порядок, начал сбрасывать глубинные бомбы. Они рвали море на части, устремляя к небу бело-зеленые султаны. Море стонало.

В 4 часа 47 минут к грохоту глубинных бомб присоединился взрыв мины в параване «Гордого». Корпус корабля сильно подбросило вверх, а затем накрыло волной. Погас свет. Ефет и все стоящие на мостике были сбиты с ног. Взрывом выбросило за борт матроса Немирю, но его тут же вытащили, схватив за волосы. Взрыв и наступившая темнота привели к панике. Ничего не соображая, матросы метались по кораблю. Многие бросались за борт. В темном кубрике электромеханической боевой части, куда поместили большую группу моряков из еще не опомнившегося экипажа «Гневного», началось настоящее безумие. Потеряв контроль над собой, обезумевшие от страха люди, давя друг друга в полной темноте, кинулись к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Воем и хрустом костей огласились внутренние помещения «Гордого». Страшная давка на трапе не давала возможности вырваться наверх.

Старшина 1-ой статьи Анисимов и несколько матросов «Гордого» преградили им путь, пустив в ход деревянные кувалды для забития клиньев при заделке пробоин. Гулкие удары кувалдами по головам, ругань, вопли, тяжелая матерная брань смешались в темноте. Загоняя матросов «Гневного» обратно в кубрик, Анисимов обещал размозжить голову каждому, кто попытается без команды выйти на верхнюю палубу.

Через 10 минут на корабле вновь появился свет, заработали механизмы. Эсминец малым ходом, почти на ощупь, выбирался с минного поля. Ефет, сжав ручки телеграфа, был готов мгновенно рвануть их назад, если придется остановить корабль.

В 6 часов 2 минуты почти у самого левого борта коротко сверкнул второй взрыв. Ефету показалось, что залпом ударили сразу несколько орудий. Нос эсминца сначала подняло вверх, затем выгнуло среднюю часть палубы. «Гордый» задрожал и заскрежетал изгибающимся корпусом. Вылетели из гнезд репитеры гирокомпаса. В кают-компании сорвало с креплений столы. Лопнули плафоны освещения. Вышли из строя оптические приборы. Вновь погас свет. Остановилась вторая машина. В помещение третьего котельного отделения и в машины хлынула вода. Многим казалось, что это уже конец. Но на этот раз паники не было. Люди остались на своих местах. Шла яростная борьба за живучесть: крепились переборки, заводились пластыри. Все водоотливные средства работали с полной нагрузкой.

Едва живым выбрался «Гордый» с минного поля, а изуродованный корпус «Гневного» все еще покачивался на волнах. С идущего задним ходом искалеченного «Максима Горького» поступил приказ «Гордому» добить «Гневный» артогнём. Побледнев, артиллерист «Гордого», старший лейтенант Дутиков, дал установку и четыре стотридцатки эсминца сделали первый за время войны залп и не по противнику, а по собственному собрату. Залп за залпом давал «Гордый», в клочья разрывая все довоенные иллюзии и доктрины. После четвертого залпа на «Гневном» вспыхнул сильный пожар. Увеличивая дистанцию, «Гордый», не прекращая огня, отходил малым ходом. Пожар на «Гневном» все больше разгорался, а затем море снова вздрогнуло от страшного взрыва. Высоко взметнулся огненный смерч в сгустках черного дыма и летящих обломков. Когда столб огня и воды осел, «Гневного» на поверхности не было. Сняв вместе со всеми фуражку, капитан 3-го ранга Ефет понял, что, что бы не случилось в будущем, он никогда в жизни не забудет этого первого боевого выхода в море. Не знал он только, что жить ему и его кораблю судьбою было отмерено чуть меньше пяти месяцев.

На буксире канонерской лодки «Москва» «Гордый» пришёл в Таллинн для ремонта полученных повреждений, что было большим сюрпризом для штаба флота, куда поспешили сообщить, что «Гордый» погиб вместе с «Гневным». Видимо, кто-то на «Максиме Горьком» решил на всякий случай подстраховаться. События последующих полутора месяцев запечатлелись в памяти Ефета как какой-то багрово-чёрный сон, сон человека, заснувшего после долгой бессонницы с острой зубной болью. Столбы воды, обрушивающиеся на палубу от близких попаданий авиабомб; метание по Рижскому заливу; матросы, перебравшиеся в кормовые кубрики на случай новых подрывов на мине; плачущий на корме «Гордого», обожженный, измазанный мазутом, потерявший фуражку капитан 3-го ранга Письменный — командир «Сердитого», с которого «Гордому» пришлось, как и с «Гневного», снимать команду; повреждение винтов о грунт в проливе Виртсу; доковый ремонт в Таллинне...

11 августа «Гордый» вышел из дока, и вскоре ему «нарезали» сектор обстрела между Нымме и Пиритой. Две недели у всех на эсминце, стоявшем в Минной гавани и постепенно отдававшем одного за другим матросов своего экипажа в мясорубку сухопутного фронта, затаенно теплилась надежда, что противник не войдет в зону действия их не такой уж крупной артиллерии. Надежда эта таяла с каждым днем, а 24 августа эсминцам поступил приказ флагарта флота капитана 1- го ранга Фельдмана, переданный через флагманского артиллериста ОЛС Сагояна: выдвинув на берег корректировочные посты, открыть огонь по наступающему противнику. Огонь «Гордого» успокаивал Ефета. Наконец-то его корабль наносит реальный урон противнику. Если и не его кораблям, то хоть танкам и пехоте. Кончились мучительные дни хаоса и неразберихи — наконец, реальное дело.

На мостик поднялся военком эсминца Носиков. Он только что закончил политбеседу со свободными от вахты. Уже два месяца в глазах матросов, привыкших ничего не говорить вслух, светился немой вопрос: что же происходит? Почему поражения следуют за поражениями? Почему бежит сухопутная армия? Почему так нелепо используется флот? Привычные довоенные ссылки на троцкистов, на бухарино-зиновьевский блок, на кулаков и вредителей всех мастей, на врагов народа всех оттенков и даже на международный империализм уже не годились. А нового ничего не было. Пришлось прибегнуть к старому, веками оправдывавшему себя приему — затронуть чуткие, хорошо реагирующие на любое прикосновение струны великорусского национализма. Россия — мать наша! Сколько раз она подвергалась нашествию. Вставайте, люди русские! Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр Великий, Суворов, Кутузов, Нахимов, Скобелев и Макаров, как выпущенные из тюрьмы духи после двадцатипятилетнего заключения, замелькали на плакатах, заставках боевых листков, стенгазет, многотиражек, врывались в центральную прессу. Правда, муки Дмитрия Донского перед бранью с Мамаем смотрелись несколько абстрактно в условиях конкретной военной катастрофы, но всё-таки эта линия действовала.

Слово «Россия», почти запрещённое в течение двух десятилетий, снова получило право на существование и своим могучим звучанием вдохновляло измученных морально и физически людей. Идея, вбиваемая в головы тысячелетиями, в 1941 году полностью поглотила слишком сложные рассуждения о генеральной линии.

И комиссар Носиков, глядя на измученные, осунувшиеся лица немногих оставшихся на борту матросов, давно забывших о четырех вахтах и мечтавших хотя бы о трех, вдруг, впервые за многие годы, нашел для них простые слова, неначертанные в директивах ГлавПУРа ВМФ. Он не стал говорить ни о Чудском побоище, ни об артиллеристах Ивана Грозного, повесившихся на своих пушках, чтобы не попасть в плен, ни даже о великой мудрости товарища Сталина, видевшего вперед на сотни лет. Носиков знал, как мало эти вопросы беспокоили матросов. Сейчас в их глазах светился один вопрос: почему не уходим? Мы же все погибнем в этих лужах. «Немцы подходят к Ленинграду,» — сказал Носиков. Точных данных у него нет, но бои, кажется, идут уже около Луги. Мы здесь и сдерживаем несколько гитлеровских дивизий, не давая им принять участие в марше на Ленинград. Он не знает планов высшего командования, но даже если ими и решили пожертвовать во имя спасения Ленинграда и родного им всем Кронштадта, то им остается только выполнить свой долг.

Носиков нес отсебятину. Он сам ничего не понимал. Если Ленинград в опасности, то флот должен быть переброшен туда вместе с гарнизоном Таллинна, гарнизонами бесчисленными островов и с гарнизоном Ханко. Ленинград важнее всей этой чужой, враждебной и незнакомой территории. Каждая минута отсрочки эвакуации только увеличивает, по существу, напрасные потери в кораблях и личном составе. Даже если, как обещали на семинаре в политотделе, мы не сегодня-завтра перейдем в контрнаступление, ведомые гением Сталина, то как в этом контрнаступлении будет участвовать флот с искалеченными и износившимися кораблями, укомплектованными лишь наполовину по сравнению со штатами мирного времени?

Увидев командира на крыле мостика, Носиков козырнул ему и хотел уже рассказать о проведенной политбеседе, но увидел, что капитан 3-го ранга смотрит куда-то мимо него, в сторону берега. Переведя взгляд туда же, Носиков увидел, как далеко и низко над горизонтом чернела жирная туша привязного аэростата...

Вскинув бинокль к глазам, капитан 2-го ранга Нарыков — командир эскадренного миноносца «Сметливый» — мгновенно оценил ситуацию. Немцы подняли привязной аэростат для прицельного расстрела кораблей и судов в гавани. Как в Порт-Артуре после взятия горы Высокой перед японскими корректировщиками открылись обе гавани со сгрудившимися там кораблями несчастной Тихоокеанской эскадры, что позволило их быстро и эффективно уничтожить артиллерийским огнем с берега, так и сегодня немцы за неимением сопок вокруг Таллинна решили использовать для этой цели привязной аэростат.

Нарыков видел, как со всех кораблей, как по команде, повалил белый дым химической защиты, и, приказав так же включить химию, удовлетворенно подумал, что аэростат — это все-таки не сопка: больше двух часов не провисит, да и уничтожить его несложно. На «Сметливом» кончалось топливо, и прекратив огонь, который он вел с рассвета по позициям противника, Нарыков повел корабль малым ходом в тот угол Минной гавани, где, прижавшись друг к другу, стояли нефтеналивные баржи. Самое неприятное — это прием топлива и боезапаса под обстрелом или под воздушным налётом противника, а иногда и одновременно — и под обстрелом, и под воздушным налетом. Тогда хода нет, у борта — баржа с мазутом или еще хуже — со снарядами. Но «Сметливому» пока везло. С тех пор, как Нарыков в марте 1940 года принял командование эсминцем, ему было грех жаловаться. Да и до этого корабль имел уже большую биографию.

Главстаршина Веретенников вытер катящийся по лбу пот и посмотрел на свои покрытые ссадинами и кровавыми волдырями руки. Он уже сам не мог вспомнить, когда последний раз держал в руках лопату. После окончания в 1939 году музыкального училища при Ленинградской консерватории Веретенников был призван на флот в Ансамбль песни и пляски КБФ. Будучи певцом и аккомпаниатором, Веретенников в жутких условиях финской войны провел бесчисленное количество концертов, сценой для которых была палуба кораблей, обледенелые мостки пирсов или заснеженные бункеры береговых батарей. Он боялся, что песни, которые он пел на страшном морозе, приведут к какой-нибудь хронической болезни горла и потере голоса. Но все обошлось, а медаль «За боевые заслуги», украсившая его грудь после окончания Зимней войны, позволяла чувствовать себя боевым ветераном. Эти медали «выбил» для артистов ансамбля адмирал Пантелеев, слывший на флоте покровителем искусств вообще и балерин из Ансамбля песни и пляски КБФ в частности.

В самый канун войны Веретенников хотел уже было уволиться в запас «по семейным обстоятельствам», чтобы продолжить свое музыкальное образование и, наконец, воссоединиться со своей молоденькой женой — студенткой консерватории, а также престарелыми родителями, оставшимися в Ленинграде. Война, заставшая его в Таллинне, перечеркнула эти планы.

Артисты ансамбля, располагавшегося в доме 20 по улице Лай, были переведены на казарменное положение. Вольнонаемных артистов-мужчин мобилизовали и всем выдали винтовки, патроны, гранаты и противогазы. Артистам было приказано ежедневно выделять по три человека для патрулирования улицы Лай: «Для поддержания порядка в районе своей части», как говорилось в приказе.

Стремительное продвижение немцев к Таллинну заставило уже в первой декаде июля эвакуировать с главной базы некоторые тыловые службы, включая и ансамбль, который вместе с театром КБФ отплыл из Таллинна в Ленинград, погрузив на борт все свое имущество, включая огромный концертный рояль профессора Нахутина — в прошлом аккомпаниатора самого Шаляпина, а в то время работавшего в ансамбле по вольному найму. Однако в Ленинграде Веретенникову пришлось пробыть недолго. Он был включен в состав фронтовой бригады, направлявшейся в Таллинн, куда прибыл на грузовике 4 августа, успев проскочить по пустынному приморскому шоссе, попав под артобстрел в районе Кунды. В Таллинне, Палдиски и на островах бригада успела дать более сорока концертов, пытаясь поднять настроение деморализованного поражениями личного состава флота и армейских частей. Именно такую задачу поставил перед артистами «патрон» ансамбля, батальонный комиссар Бусыгин из Политуправления КБФ...

Сегодня же, 24 августа, все артисты были подняты по тревоге около половины четвертого утра. Всем приказали построиться с оружием. Будучи старшим в бригаде, Веретенников построил своих солистов, танцоров и балерин во дворе казармы. Там же были построены и артисты театра КБФ во главе со своим режиссером Пергаментом. Перед строем появился военком Бусыгин и торжественно, как показалось многим, объявил, что концертной деятельности пришел конец. Пока конец. С этой минуты из артистов формируется пехотная рота, включенная в оборону Таллинна. Две бригады Веретенникова — «солисты» и «ансамблеры» — составили 1-ый взвод новой роты. Превратившись в командира взвода, главстаршина Веретенников повел своих подчиненных на отведенный взводу участок обороны в парке Кадриорг.

Идти пришлось долго по пустынным улицам, по которым стлался дым пожаров. Где-то, как казалось, очень близко, рвались снаряды. Со стороны Купеческой гавани, обгоняя бредущих без всякого энтузиазма артистов, прошла колонна моряков. В Кадриорге артистов построили у памятника «Русалке». Пожилой армейский сапер подкатил на телеге, которую тащила худая, постоянно вздрагивавшая лошадь. Телега была нагружена лопатами, ломами, кирками и ручными носилками. Перед строем артистов откуда-то появился армейский майор с дикими, красными глазами. Приказав поставить винтовки в козлы, разобрать лопаты; кирки и ломы и начать под руководством саперов рыть окопы полного профиля в рост, майор услышал нервный смех Веретенникова. Зло взглянув на главстаршину, майор заорал, чтобы тот прекратил дурацкий смех. А засмеялся Веретенников, потому что представил, как будет рыть окопы балерина Дандрэ, никогда в жизни не державшая лопату в руках. Он вспомнил, как еще недавно, одетая в испанское платье, Дандрэ танцевала «Болеро» и «Тарантеллу». Воспользовавшись своим правом старшего и требованиями устава, Веретенников поставил Татьяну Дандрэ часовым к сложенным в козлы винтовкам. Остальные начали работу.

Солнце уже стояло высоко, накипала жара. Саперы-советники не советовали снимать рукавиц, но их мало кто слушался. Через несколько минут артисты были уже мокрыми от пота. Певица Маша Григорьева первая разодрала в кровь руки. Сердобольный сержант-сапер достал бинт и перевязал певице ладони. Работать она уже не могла и Веретенников поставил ее вторым часовым к оружию. Работа не клеилась. Появляясь время от времени, майор с красными глазами орал то на Веретенникова, то на режиссера театра КБФ Пергамента, считавшегося командиром роты. Лицо Пергамента покрывалось пятнами, но он молчал. Молчал и Веретенников. Совсем близко за памятником «Русалке» вставали столбы огня и дыма — рвались снаряды и мины. Обомлевшие, необстрелянные артисты утыкались лицами в красноватую сухую землю, поднимаясь только на окрик саперов-советников: «Хорош филонить!» Наконец, к десяти часам утра, удалось отрыть что-то похожее на окопы. У Веретенникова и у всех остальных руки были стерты в кровь, спины не разгибались.

Пришел майор, критически осмотрел окопы, но орать не стал, а приказал разобрать оружие и занять в этих окопах оборону. Балерина Дандрэ и певица Григорьева были назначены санинструкторами роты. Сжимая своими тонкими белыми руками пианиста шершавое ложе винтовки, Веретенников прислонился к стенке окопа. Перевязанные руки горели и саднили. Неожиданно начавшийся мелкий дождь немного привел его в себя и с большим удивлением главстаршина осознал, что уже совершенно не реагирует на разрывы снарядов, которые рвались все ближе и ближе к отрытым артистами окопам...

Военком 94-го отдельного артиллерийского дивизиона Ечин видел, как еще одна четверка «юнкерсов» разворачивается для атаки на батареи дивизиона. Четвертый налет за день, который фактически еще и не начинался! В общем-то это не удивительно — уж очень сильной помехой немецкому продвижению к городу являлись батареи дивизиона, дислоцированные на острове Аэгна.

Дивизион включал в себя три батареи: 305-миллиметровую башенную №334, 152-миллиметровую №183 и батарею полубашенных 100-миллиметровых орудий №184. Кроме того, в состав дивизиона входили еще две батареи, одна из которых №185 с полубашенными 100-миллиметровыми орудиями была развернута на полуострове Вирмси, а вторая — с 152-миллиметровыми — на мысе Рандвере. Помимо мощных береговых орудий, дивизион имел также собственную противовоздушную оборону. Полубашенные универсальные батареи №184 и 185 способны были вести эффективный огонь не только по морским и сухопутным, но и по воздушным целям. Кроме того, каждая батарея имела штатные зенитные пулеметы и отряд прикрытия численностью более ста человек с приданным автотранспортом. Вся эта огневая мощь имела своей целью прикрытие главной базы КБФ с моря, а 305-миллиметровая батарея существовала еще с царских времен, будучи частью знаменитой минно-артиллерийской позиции времен первой мировой войны. Создаваемая в свое время для противодействия немецким дредноутам флота Открытого моря, эта мощная система береговой артиллерийской обороны и далее развивалась для борьбы с тяжелыми кораблями противника, если они вздумают прорваться в устье Финского залива.

Правда, легкомысленные эстонцы в период своей независимости, ни от кого не ожидая нападения, довели старую русскую батарею до состояния полного запустения. Но за год с небольшим, прошедший после аннексии Эстонии, на острове Аэгна была проделана поистине титаническая работа. Достаточно сказать, что старые двенадцатидюймовые стволы были заменены на новые, а кто знает, как это делается, тот оценит проделанную работу, а кто не знает — тому и не рассказать.

Кроме того, были развернуты новые полубашенные 100-миллиметровые батареи, оборудована система центральной наводки, вырыты подземные посты управления огнем, улучшена связь и, конечно, не поздоровилось бы английским линкорам, сунься они к Таллинну под надуманным предлогом восстановления независимости Прибалтики.

Но английские линкоры не появились, не появились и немецкие, и всему этому мощному узлу береговой обороны совершенно неожиданно для всего личного состава пришлось действовать против танков и пехоты противника, отбиваясь от все усиливавшихся воздушных налетов. А всего этого на батареях делать не умели. Пришлось срочно переучиваться в стрельбе по танкам, учиться ходить в атаки, ползать по-пластунски, окапываться, равно как и прочим вкусным приемам пехотной тактики. Не очень доверяя противотанковым возможностям своих мощных морских орудий, моряки, в дополнение к ним, начали массовое изготовление бутылок с зажигательной смесью, названных «анисимовками» в честь их изобретателя командира батареи №185 лейтенанта Анисимова. А помощник командира 305-миллиметровой батареи изобрел даже самоходную противотанковую пушку, установив ствол 37-миллиметрового учебного орудия на вагонетку.

С началом боёв береговые батареи, как и корабли, начали отдавать своих моряков на сухопутный фронт. 94-ый дивизион еще в конце июля сформировал стрелковую роту, которую бросили в бой на Пярнуское направление в составе морского батальона капитана Шевченко. В то же время комендорами дивизиона укомплектовали железнодорожную батарею. В распоряжение пехотных частей передавались военные запасы дивизиона, пулеметы, винтовки, патроны, гранаты. Таял личный состав, а неудержимый вал немецкого наступления продолжал катиться к Таллинну.

20 августа 254-ая дивизия противника, наступая вдоль шоссе Нарва-Таллинн, вступила в непосредственный бой с батареями дивизиона. Первой открыла огонь с мыса Рандвере батарея №186. В течение суток батарея потеряла половину материальной части и личного состава. От полного уничтожения батарею №186 спас главный калибр дивизиона - двенадцатидюймовые орудия.

22 августа немецкая авиация нанесла первый удар по 12-дюймовой батарее, а затем самолеты противника стали появляться над позициями дивизиона почти каждые два часа. Спасая главный калибр, захлебывались огнем универсальные батареи и счетверенные зенитные пулеметы, принимая удар на себя. Гибла матчасть, гибли люди. Закованные в броню и залитые в бетон, двенадцатидюймовые орудия продолжали вести огонь, поддерживая сухопутные войска на всех участках обороны и наводя ужас, как на чужих, так и на своих. Огромные снаряды совсем не предназначались для непосредственной поддержки пехоты, уничтожая с одинаковой легкостью и волны немецкого наступления, и собственные укрепления, и эстонские домики с черепичными крышами. В районе Пирита огромный снаряд, предназначенный для английских линкоров, попал в костел, куда, по наивности, памятуя об экстерриториальности и неприкосновенности храмов в зоне боевых действий, собрались женщины, дети и старики близлежащих поселков. Сейчас там площадь и каменный обелиск, гласящий, что именно здесь держали оборону солдаты 5-го и 83-го полков 22-ой мотострелковой дивизии НКВД...

После грохота взрывов немецких авиабомб наступившая в штабной землянке тишина показалась военкому Ечину какой-то сверхъестественной, неживой. Он не любил тишины, она всегда казалась ему ненормальной, предвестницей какого-нибудь несчастья. Гораздо спокойнее он чувствовал себя в рёве своих и чужих орудий, в грохоте авиабомб, в заливистом лае крупнокалиберных пулеметов. И всегда эти несколько минут тишины между уходом очередного звена «юнкерсов» и поступлением первых докладов о потерях угнетали его, ложась какой-то страшной тяжестью на плечи и спину, выворачивая внутренности.

Тишина оборвалась пронзительным воем сирен, заглушающим стрекот зуммеров полевых телефонов: горели склады боепитания и горюче-смазочных материалов. Потекли доклады из подразделений: на батарее №185 уничтожено два орудия, много убитых, включая командира батареи, лейтенанта Анисимова, на батарее №183 уничтожен вместе со всем расчетом счетверенный зенитный пулемет, повреждено орудие. Много раненых, некому гасить пожары, исправлять повреждения.

Ечин выскочил из землянки, чтобы навести порядок, но первое, что он увидел — это четверку «юнкерсов», стремительно заходящих в пике, как ему показалось, прямо на него. Падая на землю, военком пытался вспомнить: слышал он сигнал воздушной тревоги или нет. Возможно, этот сигнал был заглушен воем пожарных сирен...

Адмирал Трибуц устало вздохнул, стараясь не глядеть в холодные голубые глаза Иоганнеса Лауристина — главы эстонского правительства. Возглавляя правительство Эстонии, Лауристин, в сущности, был помощником Трибуца по всем делам, касающимся порядка и спокойствия среди местного эстонского населения и лояльности этого населения по отношению к советской власти вообще и к советскому народу в частности. Именно за это отвечал Лауристин, и адмирал вызвал его, довольно резко отчитав за отсутствие порядка в городе.

Впрочем, «отсутствие порядка» это было совсем не то выражение, которым можно было бы охарактеризовать существовавшую в городе ситуацию. С чердаков, из окон, из подворотен велась стрельба по советским патрулям. Несколько моряков, следовавших в город по одиночке, бесследно пропали. Дело дошло до того, что автоматная очередь прошила машину начальника штаба флота адмирала Пантелеева, просто чудом никого не задев. В пригородах орудовали банды националистов — «айсаргов». Одного моряка, кажется с лидера «Минск», попавшего к ним в руки, они изжарили на медленном огне. Сколько это может продолжаться? Разве Лауристин не обещал ему, Трибуцу, что обеспечит порядок в тылу обороны? Что стоят его «истребительные батальоны», если банды националистов орудуют уже в центре города?

Лауристин молчал. Он мог бы ответить адмиралу, что его «истребительные батальоны», имеющие приказ расстреливать любого подозрительного эстонца и даже задерживать любого подозрительного русского, очень немногочисленны. И хотя их громко называют во множественном числе «батальоны», их личный состав по численности не составит и одного полного батальона. А «айсаргов», к сожалению, очень много. Было мало времени, чтобы по-настоящему перевоспитать эстонцев. Он, Лауристин, еще до войны представил куда следует списки подлежащих высылке из Эстонии, но этот план был выполнен едва ли на треть из-за нехватки транспорта. Эстонцы несознательны и страшно консервативны. Им не дано понять, какое счастье неожиданно обрушилось на их головы. Для того, чтобы они это поняли, необходимо время и комплекс различных воспитательных мероприятий.

Вслух же Лауристин заверил командующего КБФ, что правительство Эстонии приложит все силы с целью наведения порядка. Сказал он это не слишком уверенным голосом и неожиданно спросил, когда начнется эвакуация Таллинна. Трибуц очень хотел бы и сам знать, когда начнется эвакуация, но сделав вид, что ему-то все хорошо известно, сухо заметил Лауристину, что тот может не беспокоиться — для него самого и его сотрудников всегда отыщется место.

Секретная инструкция, с которой под расписку был ознакомлен Трибуц, гласила: под страхом строжайшей личной ответственности обеспечить эвакуацию членов эстонского советского правительства, а также работников НКВД, Прокуратуры и народных судов Эстонской ССР. При разработке плана эвакуации штаб КБФ распределил всех по боевым кораблям, у которых шансов прорваться из блокированного Таллинна было теоретически гораздо больше, чем у громоздких, тихоходных транспортов, тем более, что штаб пуще всего боялся подводных лодок и надводных кораблей противника.

Однако настырный эстонец (хотя злые языки и утверждали, что он никакой не эстонец, а швед из Коминтерна) столь же сухо ответил командующему флотом, что он понимает — его и его сотрудников за все хорошее, что они сделали с 1939 года, не бросят на растерзание собственному народу хотя бы для того, чтобы не создавать на будущее столь неприятного прецедента. Но в данном случае речь идет совсем о другом: необходимо срочно эвакуировать ценности Государственного банка Эстонии. Адмирала совсем не похвалят, если он оставит противнику столь большое количество валюты в золотых монетах и ассигнациях.

Адмирал был, мягко говоря, озадачен. Он почему-то считал, что золотой запас Эстонии давно вывезен в Москву, а активы в зарубежных банках заморожены.

Лауристин уточнил: речь идет не о неприкосновенном золотом запасе. Тот действительно давно в Москве, а о текущих валютных фондах, которые составляют тем не менее достаточно крупную сумму в пересчете на фунты стерлинги. Трибуц попросил назвать сумму. Лауристин ответил, что он расчетов не производил, но по правительственным каналам имеет приказ любой ценой обеспечить доставку валюты из Таллинна. Сказано это было таким тоном, что многоопытный в таких вопросах Трибуц моментально понял, что в данном случае ему ничего больше знать не положено, а значит не положено задавать и никаких уточняющих вопросов.

Очень хорошо! Ему и без того достаточно ответственности: за оборону города, за сотни кораблей и десятки тысяч людей. Ему еще надо отвечать за какое- то золото... Пусть Лауристин сам и отвечает за это золото. В конце концов, кто он, Трибуц, такой? Он всего-навсего командующий флотом. Он даже не адмирал, а всего лишь вице-адмирал. А Лауристин — глава правительства Эстонии. Немедленно сменив командный тон на язык подчиненности, адмирал Трибуц сказал: «Хорошо. Обсудим на Военном совете, и я вам немедленно доложу...»

Нарком военно-морского флота СССР, адмирал Кузнецов, тщательно пытался сдержать учащённые удары сердца. Каждый раз, когда, вслед за кивком лысой, как биллиардный шар, головы Поскрёбышева, перед ним открывалась дверь сталинского кабинета, сердце адмирала было готово выскочить из груди. Потом адмирал успокаивался и даже после весьма резких разносов, которые ему порой устраивал Сталин, уходил из кабинета диктатора вполне спокойным. А вот при входе Кузнецов ничего с собой поделать не мог — сердце стучало так, что адмирал, мужчина огромного роста и атлетического сложения, боялся потерять сознание.

С рассвета бригада морской пехоты полковника Костикова пыталась сдержать наступление противника на Палдиски. Моряки несли страшные потери. Помощь раненым фактически уже не оказывалась, и они лежали, кто на плащ-палатках, а кто просто на земле в подтеках и лужах засохшей крови, забинтованные любым попавшим под руку материалом: обрывками форменок, тельняшек, кальсон. Бинтов не было, выбыл из строя почти весь медперсонал бригады. Кончались боеприпасы, а натиск противника, рвущегося вперед при поддержке танков и ударов с воздуха, с каждым часом становился все яростнее. Артиллерия бригады вся была уничтожена в предыдущих боях, а артиллерийская поддержка, которую пытались оказать канонерские лодки «Москва» и «Аргунь», оказалась малоэффективной, главным образом, из-за постоянно плохой связи с береговыми постами.

К полудню связи вообще не стало, а затем произошло то, чего полковник Костиков со страхом ждал каждую минуту: слабые, висящие в воздухе фланги бригады были смяты, опрокинуты, и бригада оказалась в окружении. Никаких средств для ведения боя в окружении уже не было. Последняя радиостанция была разбита, и о случившемся уже невозможно было доложить в штаб обороны города.

Собрав вокруг себя уцелевших людей, число которых постоянно таяло под ураганным огнем противника, полковник Костиков принял самостоятельное решение: пробиваться с остатками бригады к городу. Это было тяжелое решение — приходилось бросать раненых и много боевого снаряжения, поскольку никакого транспорта в бригаде уже давно не было.

С револьвером в руке полковник Костиков повел своих людей на прорыв. Под прикрытием ураганного огня из пулеметов и минометов группы немецких автоматчиков несколько раз сходились с моряками врукопашную. Люди дрались прикладами, ножами, зубами и кулаками. Полковник Костиков, раненый и истекающий кровью, давно уже потерял управление своим отрядом и с трудом шел, поддерживаемый матросами, еще оставшимися около него.

Но и те несколько человек, которые окружали полковника, вскоре были убиты, и Костиков остался один. Стрельба и крики удалялись в сторону Палдиски. Полковник попытался ползти, опираясь на руки и волоча перебитые ноги. Кровь и пот заливали ему лицо, сознание мутилось. Каким-то уже почти звериным чутьем он почувствовал, что кто-то подходит к нему, и только потом увидел неясные тени и услышал гортанные звуки чужой речи. Подняв наган, он выстрелил по приближавшимся теням, а затем рывком поднес ствол револьвера к виску и прострелил себе голову...

Лишь немногим морякам из бригады Костикова удалось пробиться из окружения к Палдиски. Многие были убиты, многие попали в плен. Из прорвавшихся был срочно сформирован отряд, которым стал командовать полковник Сутырин. Задача была прежней: не дать немцам прорваться на Палдиски. Полковник Сутырин отлично понимал - ещё несколько часов и его сводный отряд так же будет смят, частично уничтожен, частично рассеян и отброшен к городу, где уже невозможно будет организовать фронтальное сопротивление, помешать противнику прорваться к гаваням и завершить ликвидацию Балтийского флота и гарнизона Таллинна. И хотя многие события выходили за рамки того, что положено знать полковнику Сутырину, опытный офицер хорошо понимал, что у командования флотом, видимо, очень крепко связаны руки, если до сих пор не отдан долгожданный приказ об эвакуации. Каждый час промедления увеличивал жертвы и делал все более рискованной, если не сказать невозможной, операцию по прорыву в Ленинград. Но из штаба обороны города продолжал поступать только один приказ: «Держаться! Держаться любой ценой!»

Капитан-лейтенант Лисица — командир судна «Гидрограф» — с удовольствием опустился на брезентовый стул, стоявший на мостике, и, сняв фуражку, подставил голову под легкий бодрящий ветерок. День был прекрасным. Ясное небо, яркое солнце, легкий ветерок с севера — остаток надвигавшейся с утра непогоды. А главное, — все спокойно. Уже более десяти часов конвой находился в пути и, если не считать спорадического появления на горизонте немецких самолетов-разведчиков, до сих пор никаких происшествий. Тишина стояла над морем, и под ее впечатлением люди успокаивались, оживали, освобождаясь от напряжения предшествовавших дней. Эсминец «Энгельс» ушёл вперед, в голову конвоя, и «Гидрограф» стал замыкающим. Впереди шел эстонский пароход «Эстиранна» с рабочими, эвакуируемыми в Кронштадт. Легкий плеск волны, легкий ветерок, блики, играющие по поверхности залива...

Лисица не слышал ни крика «Воздух!», ни какого- либо другого сигнала тревоги, когда два пикирующих бомбардировщика «Ю-87», выскочив из-под солнца, стали стремительно приближаться к концевым судам конвоя. Забыв о минной опасности, Лисица резко положил руль на борт, с чувством облегчения наблюдая, как бело-грязный столб от упавшей далеко за кормой бомбы медленно, как бы нехотя, оседает в приглушенном рокоте подводного взрыва. Приведя «Гидрограф» на курс, Лисица с удивлением взглянул на идущую впереди «Эстиранну». На эстонский пароход, суда по всему, также были сброшены бомбы, но Лисица не мог сказать точно, получила «Эстиранна» повреждения или нет. Во всяком случае, визуально пароход был совершенно цел, но то, что он делал, мягко говоря, вызывало недоумение. Описав небольшую циркуляцию, «Эстиранна» легла на обратный курс. На палубе ее толпились люди. Неожиданно пароход остановился, и часть находившихся на палубе людей стала прыгать за борт. Через несколько минут, не поднимая людей из воды, «Эстиранна» дала ход и стала удаляться в сторону острова Кэри.[3]

Караван ушёл уже далеко вперёд, и капитан-лейтенанту Лисице не оставалось ничего другого, как начать вылавливать из воды выбросившихся с «Эстиранны» людей. Были развернуты импровизированные пункты первой помощи, где женщины-синоптики во главе с Е. Корниловой стали оказывать поднятым из воды медицинскую помощь.

В течение часа «Гидрограф» выловил из воды около ста человек, из опроса которых выяснилось, что сразу же после налета самолетов капитан «Эстиранны» объявил с мостика, что он принял решение покинуть караван и идти к немцам. Кто не хочет, может прыгать за борт. Эстонцы ответили на слова капитана криками восторга, а русские, сопровождаемые свистом и руганью, стали кидаться за борт.

Пожалев, что на его «Гидрографе» нет орудий, чтобы влепить вслед уходящему дезертиру пару снарядов, Лисица стал думать над тем, что же делать дальше. Людей он спас, но его собственное положение значительно ухудшилось, так как караван ушёл, и «Гидрографу», помимо всего прочего, грозила опасность потери протраленного фарватера, который и так имел ширину не более одного кабельтова и, естественно, никак не был обозначен. Кроме того, оставшись в одиночестве без охранения, «Гидрограф» мог в любую минуту подвергнуться атакам авиации и, что было еще страшнее для невооруженного судна, — нападению торпедных катеров противника.

Глядя с мостика на стоящих, сидящих и лежащих на палубе «Гидрографа» мокрых ошеломленных людей, выкинувшихся с «Эстиранны», которых даже не во что было переодеть, капитан-лейтенант Лисица вздохнул и малым ходом направил свое судно в сторону скрывшегося за горизонтом конвоя, уже не надеясь его догнать. Однако, вопреки опыту прошлого, надежда дойти в одиночку без происшествий до Кронштадта еще теплилась где-то в глубине души.

Эта надежда растаяла без следа, когда на горизонте появились характерные буруны — усы трёх финских торпедных катеров, идущих строем пеленга прямо на «Гидрограф». Положение было катастрофическое: кроме нескольких винтовок и револьверов, на судне не было никакого оружия, а отбиваться из винтовок от торпедных катеров — такого не предусматривала ни теория, ни практика войны на море. Палубы «Гидрографа» были забиты людьми и становилось страшно от мысли, что с ними будет, если финны, просто проходя мимо, прочешут «Гидрограф» очередями крупнокалиберных пулеметов. В войне на море финны отличались особой жестокостью: редко кого подбирали из воды, а если и подбирали, то часто выбрасывали обратно за борт, дав предварительно тесаком по поджилкам или перебив руки. Немцы же, напротив, если была возможность, скрупулезно всех из воды подбирали, порой даже рюмку шнапса давали и только на берегу уже начинали разбираться: кто комиссар, кто коммунист, а кто еврей... Интересным было это сочетание традиций «кайзермарине» с гитлеровской идеологией.

Пока Лисица лихорадочно обдумывал, что ему предпринять: поднять флаг «Красного Креста», затопить судно или героически погибнуть, произошло чудо - встречным курсом, наперерез финским катерам направились вдруг появившиеся наши морские охотники, возвращавшиеся в Таллинн из Кронштадта. Морские охотники, быстро оценив обстановку, открыли огонь по финнам. Финны были лихими моряками, но открытых морских боёв среди бела дня не любили. Быстро изменив курс, финские катера развернулись и, лениво отстреливаясь, полным ходом скрылись за горизонтом. Морские охотники, повернув, полным ходом прошли по левому борту «Гидрографа». Лисица и все находившиеся на мостике радостно махали им руками и фуражками. На мостике головного охотника Лисица увидел знакомую фигуру помощника флагманского штурмана флота, капитан-лейтенанта Ковеля. Тот помахал в ответ фуражкой, и через мгновение катера-охотники уже скрылись из вида в юго-западном направлении.

На «Гидрографе» царило радостно-возбуждённое настроение, как всегда бывает с людьми, которых неожиданно миновала смертельная опасность. Подобранные с «Эстиранны» рабочие что-то шумно обсуждали, показывая то в ту сторону, куда скрылись финские торпедные катера, то в ту сторону, где еще маленькими черточками чернели уходящие в сторону Таллинна наши морские охотники. Однако радость капитан-лейтенанта Лисицы по поводу столь чудесного спасения от неминуемой гибели или плена улетучилась столь же быстро, как и надежда добраться до Кронштадта без происшествий.

Справа по носу, всего в каких-нибудь 10-15 метрах от «Гидрографа», на блестящей от солнца поверхности залива плясал на небольшой волне зловеще-черный рогатый шар. Поодаль еще один, а за ним еще. Было очевидно, что эти мины подсечены тральщиками ушедшего вперед конвоя. Значит, конвой идет через минное поле. Лисица с ужасом вспомнил, что осадка «Гидрографа» более 3 метров, и что он, помимо всех прочих недостатков, является самым глубокосидящим гидрографическим судном на флоте. И при всем при том, никак не обозначен протраленный фарватер. Но выхода не было. Конвой уже все равно не догнать, а в Кронштадт идти надо. Не возвращаться же в Таллинн!.. Выставив наблюдателей по носу и бортам, снабдив матросов и спасенных рабочих шестами, чтобы отталкивать плавающие мины, Лисица малым ходом повел «Гидрограф» вперед, по возможности оставляя мины с подветренного борта.

По мере продвижения «Гидрографа» вперёд Лисица всё с большей и большей тревогой всматривался вдаль, где далеко и низко над горизонтом чёрными точками роились самолеты. Опыт подсказывал, что столь непринужденно в воздухе могут себя вести только самолеты противника. Неожиданно над горизонтом вместе с клубами дыма поднялись мачты и трубы нескольких судов. Сердце у Лисицы дрогнуло: ему удалось нагнать конвой. Еще не задавая себе вопрос, как это могло произойти, командир «Гидрографа», мигом забыв о минной опасности, увеличил ход до полного и быстро пошел на сближение с кораблями и судами родного конвоя...

Старший лейтенант Радченко — командир плавбазы «Аэгна» — схватившись за поручни мостика, на мгновение закрыл глаза. Взрывная волна, рванувшая судно, хлыстом ударила по ушам и глазам офицера. Огромный столб воды поднялся между идущими впереди тральщиками, и грохот мощного взрыва мины прокатился по заливу. Конвой находился на траверзе мыса Юминда-Нина, уже захваченного противником. Придя в себя, Радченко услышал тревожные крики впередсмотрящих, докладывавших о появлении плавающих мин с разных курсовых углов. «Аэгна» все также шла в кильватере танкера №11, имея за кормой санитарный транспорт «Андрей Жданов». Радченко приказал сократить дистанцию до танкера и стал держать нос «Аэгны» в струе его винтов, чтобы уменьшить вероятность столкновения с плавающими минами. На траверзе «Жданова» виднелись мачты «Энгельса», прикрывавшего транспорт от возможных атак подводных лодок противника. Два катера МО, шедшие впереди конвоя, периодически сбрасывали глубинные бомбы, ведя профилактическое бомбометание — сигнальщикам постоянно мерещились перископы.

Столб воды, неожиданно поднявшийся между танкером и «Аэгной», заставил Радченко почти автоматически перевести машинный телеграф на «стоп». Предупредив тревожным свистком идущий сзади «Жданов», Радченко малым ходом стал отходить от танкера. Еще один столб воды встал в сорока метрах от левого борта танкера, затем другой — метрах в тридцати от правого. Грохот разрывов, свист осколков, зазвеневших о нос «Аэгны» - всё это подсказывало Радченко, что идет артобстрел. Но откуда? Кораблей противника в видимости не было. Огонь велся с берега. Видимо, немцы развернули уже на мысе Юминда береговую батарею — судя по столбам воды, не менее, чем шестидюймовую. К счастью, батарея стреляла очень неточно и вскоре прекратила огонь, видимо, экономя боеприпас для более «жирных» целей.

Конвой продолжал движение. Продолжая держать «Аэгну» в кильватере танкера №11, Радченко услышал почти одновременный крик своих сигнальщиков и впередсмотрящих: «Воздух!» Справа, на курсовом 170, на высоте 3-3,5 тысячи метров, параллельно курсу конвоя шли несколько пикирующих бомбардировщиков противника. Радченко видел, как ведущий самолет стал падать на крыло, заходя в атаку то ли на «Аэгну», то ли на танкер №11...

Матрос Князев — комендор второго орудия на эсминце «Энгельс» — услышав сигнал «Дробь», стал разворачивать свое орудие по диаметральной плоскости корабля. Он уже устал ворочать тяжелую стопятку то на левый, то на правый борт в ответ на тревожные крики сигнальщиков: «Перископ справа по носу 40» или «Слева по корме 30. Ясно вижу перископ!» Подводные лодки мерещились постоянно. Сказывались годы предвоенного обучения, когда матросам и офицерам постоянно вдалбливали, что главную опасность для надводных кораблей Красного флота представляют подводные лодки.

Стоя на амортизационной подушке, Князев вращал штурвал горизонтальной наводки орудия, почему-то вспомнив, как еще до войны в Кронштадте в один из выходных дней, когда он был в увольнении и «тралил» девочек на танцплощадке в парке, туда неожиданно заявился командир эсминца, капитан 3-го ранга Васильев, со старшиною Стукаловым, исполняющим обязанности комиссара. Увидев, как неуклюже танцует Князев, командир подозвал его и сказал: «Хорошо бы вам подучиться танцевать, а то что это за моряк!» Да, только учиться танцевать и не хватало. Тут у орудия так натанцуешься, что и дорогу в Петровский парк забудешь. Рядом с Князевым толпились расчеты двух кормовых орудий: командир 2-го орудия Корнеев, комендоры Кузенин и Хурманенко и подносчик снарядов Наумкин — молчун, мечтавший поскорее вернуться в свою деревню где-то в Мордовии и все свободное время изучавший устройство трактора...

С правого борта эсминца возвышалась громада теплохода «Андрей Жданов». Палубы его были забиты эвакуируемыми легкоранеными. Они толпились на палубах, белея повязками.

Князев не мог толком сказать, что он услышал раньше: взрыв мины в тралах впереди идущих тральщиков, крик сигнальщика: «Слева по носу плавающие мины!» или команду: «Воздух!» Но он ясно видел, как с правого борта, из-под берега, вызывающе ревя моторами, выставив неубирающиеся шасси, как когтистые лапы огромных хищных птиц, на корабли каравана стремительно заходили пикирующие бомбардировщики с видимыми невооруженным глазом огромными знаками свастики на хвостовых стабилизаторах.

Князев видел, как два пикировщика ринулись на танкер №11. Через мгновение раздался взрыв огромной силы, и над кормой танкера взметнулось пламя. Судно стало стремительно крениться на левый борт и садиться на корму. Последнее, что успел заметить Князев, было то, что «Энгельс» стал описывать циркуляцию вправо, то ли обходя плавающие мины, то ли пытаясь зайти между берегом и конвоем, чтобы по возможности прикрыть суда от атак авиации. Князев не слышал взрыва мины, рванувшего под кормой эсминца. Он только успел почувствовать, как какая-то страшная сила оторвала его от орудия, подняла в воздух и грохнула об палубу, потащив по ней в потоке хлынувшей откуда-то воды. Князев потерял сознание...

Капитан 3-го ранга Васильев, схватившись за поручни мостика, с трудом удержался на ногах. Стоявший на крыле мостика старшина Стукалов тоже успел за что-то ухватиться, а сигнальщика, стоявшего рядом с ним, выбросило за борт. Корабль подбросило из воды и резко опустило вниз. Огромный водяной столб обрушился на корму, разметав и смыв за борт расчеты кормовых орудий и торпедного аппарата. Корабль потерял ход, вышло из строя управление рулём, и эсминец стало сносить ветром на плавающие мины, которые остались у него на левом траверзе на расстоянии 40-50 метров.

Васильев приказал срочно отдать левый якорь. Дрейф корабля замедлился, но он продолжал покачиваться на волне без хода, оседая кормой. Связались с румпельным отделением. Находившийся там турбинист, старшина 1-ой статьи Гаврилов, доложил, что помещение заливается водой, которая дошла ему до груди. Единственный люк, через который он мог бы спастись, деформирован взрывом и не отдраивается; остальные люки, двери и горловины задраены снаружи. Вода продолжает прибывать, рулевые машины повреждены и затоплены водой. Гаврилов что-то продолжал кричать захлебывающимся голосом. На мостике разобрали только «Прощайте!», и через мгновение наступила тишина. Слыша захлебывающиеся крики Гаврилова, старшина Стукалов понял, что не забудет этого до конца жизни. Голос погибающего моряка будет всегда звучать в его ушах...

«Энгельс» продолжал дрейфовать, якорь держал плохо, корма все глубже погружалась в воду, верхняя палуба на корме уже затоплена до третьего орудия. К месту катастрофы подходили ледокол «Октябрь» и «МО-201». Последний пытался на ходу подобрать выброшенных взрывом за борт моряков «Энгельса». Капитан 3-го ранга Васильев приказал комиссару Сахно идти на ют, навести там порядок и эвакуировать тяжелораненых на подходящий охотник. Из машинного отделения доложили, что главные машины работают хорошо. Продолжают действовать опреснительные и испарительные установки. Магистрали целы, ни один сальник не парит. Хода нет, видимо, от того, что взрывом сорвало или сильно повредило винты...

Придя в себя, матрос Князев услышал голос комиссара Сахно, отдающего какие-то распоряжения. Комендор лежал на палубе не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Рядом лицами вниз лежали убитые взрывом подносчик снарядов Наумкин и сброшенный с кормового мостика пулеметчик Бусько. Громко стонал раненый командир 3-го орудия Белов. Командира 2-го орудия Корнеева выбросило за борт, а комендор Кузенин, которого взрывная волна так же понесла за борт, успел ухватиться руками за фальшборт и, не в силах подтянуться, громко звал на помощь.

Матрос Хурманенко вытащил Кузенина на палубу и бросился помогать комиссару Сахно, который вместе с матросами из боцманской команды пытался футштоками отвести плавающую мину от борта корабля. Корпус мины оказался скользким, она только вращалась вокруг своей оси, не желая отходить от борта.

Эсминец продолжало сносить, вода на корме уже подбиралась ко второму орудию. Слышались чьи-то крики и тяжелая, смачная ругань. Затем по переговорным трубам прозвучала команда: «Всем собраться на полубаке! Приготовиться к эвакуации!»

Снова теряя сознание от боли, Князев почувствовал, как какие-то руки подхватили его и потащили в носовую часть корабля. Князев пришел в себя, лежа на шкафуте. Сахно куда-то исчез, зато слышался зычный голос начснаба корабля Баранова. Снова кто-то подхватил Князева, и комендор, опять теряя сознание, понял, что его передают на подошедший к борту эсминца морской охотник...

Старшина Стукалов видел с мостика «Энгельса», как ледокол «Октябрь» малым ходом осторожно подводит свою украшенную внушительным кранцем корму под нос эсминца. Стоявшие на корме ледокола матросы готовились передать на эсминец толстенный буксирный конец с оганом-мертвяком. Зачем это нужно, Стукалов понять не мог: из разговоров командира, старпома и поднявшегося снова на мостик комиссара было ясно, что корабль обречен. На подошедший охотник уже были переданы секретные документы, а командир минно-торпедной боевой части получил приказ заложить подрывные патроны в первый артиллерийский погреб.

С правого борта к месту катастрофы подходил тральщик «ТЩ-45». Полубак эсминца поднимался все выше и с мостика Стукалов хорошо видел, как бушевало пламя над накренившимся танкером №11, возле которого сгрудилось несколько судов, сновали шлюпки. Теплоход «Андрей Жданов» пытался обойти это скопление судов. Видимо, и в него попала бомба: огромный столб дыма поднимался над госпитальным судном, завиваясь спиралью по мере циркуляции теплохода.

Стукалов видел, как два малых тральщика, идущих в голове конвоя, почти одновременно исчезли в огне, дыму и водяных столбах минных разрывов. Когда столбы воды исчезли, на поверхности моря не было никого и ничего: ни обломков, ни людей. И тут только Стукалов заметил, что конвой все еще бомбят самолеты противника. Три пикировщика, идя один за другим вниз по огромной дуге, пикировали на отчаянно маневрировавший транспорт «Даугава»...

Капитан Брашкис с мостика «Даугавы» видел, как они приближаются: один за другим в довольно пологом пике. Или пилоты неопытные, или просто не желают показывать свое искусство против громоздкого неуклюжего транспорта. «Даугава» шла малым ходом, стараясь не наскочить на плавающие мины. Ее палубы были заполнены пассажирами и легкоранеными. Примерно полчаса назад, когда немецкая береговая батарея начала обстрел танкера №11, один из снарядов на перелете попал в корму «Даугавы», причинив незначительные повреждения и ранив осколками 8 пассажиров. Только что на глазах у всех стоявших на мостике и сгрудившихся на верхней палубе огненно-водяные смерчи в одно мгновение поглотили два головных тральщика, не оставив от них даже следа. После подрыва «Энгельса» и попадания авиабомбы в танкер №11 ордер конвоя распался, и Брашкис считал себя в праве действовать самостоятельно. Он направил транспорт туда, где только что погибли два тральщика, считая, что своей гибелью они расчистили ему путь.

Увидев самолеты противника, Брашкис еще какое-то мгновение надеялся, что их целью является не «Даугава». Поняв свою ошибку, Брашкис сжал зубы. Маневрировать на узкой протраленной полосе среди плавающих мин было почти невозможно. Приходилось выбирать между подрывом на минах и авиабомбами.

И все же, увидев самолеты прямо над головой, Брашкис круто положил руль вправо, закладывая крутую циркуляцию. Это спасло «Даугаву» от прямого попадания. Первая бомба рванула у правого борта. Осколками на палубе убило 38 пассажиров и 5 членов экипажа. Раздался вой ужаса и боли. Многие посыпались в море. Вторая — подняла огромный столб воды за кормой, убивая бросившихся в море, а третья — грохнула у самого левого борта. Осколками пробило борт и главную магистраль паропровода. Несколько человек обварило. Корабль окутало клубами дыма и пара, со свистом выходящего из пробитых магистралей под аккомпанемент криков и стонов раненых и обожженных пассажиров на верхней палубе, корабль остался на плаву. Старший механик «Даугавы» Пуц, старший машинист Берзин и кочегар Пинксис, несмотря на то, что их лица и руки были ошпарены, немедленно приступили к ремонту паропровода...

Старшине Стукалову показалось, что «Энгельс» еще можно спасти. Корабль прекратил погружаться кормой. Из машинного отделения доложили, что кормовая переборка, хотя и вспучилась, воду держит хорошо. Поданный с ледокола «Октябрь» буксирный конец обернули вокруг носовых кнехт. Стоявшие у бортов «МО-201» и «ТЩ-45» стали медленно отходить. Капитан 3-го ранга Васильев пролаял в мегафон команду на «Октябрь» и ледокол самым малым ходом пошел вперед, натягивая буксирный конец.

В этот момент страшный взрыв мины под днищем в районе шкафута, казалось, разорвал эсминец пополам. Громом и огненным смерчем сдетонировал кормовой артиллерийский погреб. Высоко в небо взметнулся столб пламени, дыма и обломков. Рухнула грот-мачта, высоко в воздух взлетело сорванное со станины третье орудие. Подводную часть корабля от кормы до первой машины разорвало. Оба машинных отделения и четвертое котельное отделение мгновенно были затоплены водой, которая, круша переборки, с ревом стала заполнять корабль. Эсминец стал стремительно уходить в воду кормой вперед, свечой задирая нос.

Стукалов испуганно взглянул в безумные глаза командира. «Бросайся за борт», - крикнул ему капитан 3-го ранга Васильев. Прямо с высоты уходящего куда-то вверх мостика старшина бросился в море. Он сразу же почувствовал, как воронка от уходящего на дно «Энгельса» схватила и закрутила его, таща вниз. Он закричал, отбиваясь руками и ногами, стремясь отплыть как можно дальше от места катастрофы. Вынырнув на поверхность, Стукалов успел заметить нос эсминца, вертикально торчащий из воды, и услышал глухой рокот взорвавшихся котлов. Из разорванных цистерн эсминца хлестал мазут, заливая все вокруг.

И вдруг Стукалов услышал пронзительный рев сирены. Сначала он подумал, что капитан 3-го ранга Васильев остался на мостике и, погибая вместе с «Энгельсом», дает прощальную сирену. Но в тот же момент, не так уж далеко от себя, Стукалов увидел мелькнувшую в волнах рыжую шевелюру командира. Его почему-то занимала мысль о сирене. Кто включил ее? Видимо, успел подумать он, когда корабль опрокидывался, рычаги под собственной тяжестью откинулись назад, пошел пар — от того и начался такой рев. Старшине под руки попался толстый деревянный брус. Он схватился ^а него, оседлал и лег. Никаких кораблей вокруг не было. Сознание мутилось. Его начало рвать, желудок извергал мазут...[4]

Теперь капитан-лейтенант Лисица понял, почему ему удалось догнать конвой: корабли стояли на месте, часть из них горела, другие спустили шлюпки, подбирая оказавшихся в воде людей. Еще издали с «Гидрографа» заметили дрейфующий с сильным дифферентом на корму эсминец «Фридрих Энгельс». Затем неожиданно над эсминцем вырос столб пламени, корабль мгновенно принял вертикальное положение и за несколько секунд был поглощен клокочущей вокруг него водой, извергая огонь, клубы дыма и пара, ревя, как показалось Лисице, наподобие погибающего огромного зверя. Мгновение — и над поверхностью моря осталось только облако пара. Покрытая мазутом вода клокотала, булькала, чавкала, как ненасытное чудовище, закручиваясь в огромном водовороте. На «Гидрографе» все без команды сняли фуражки.

Невдалеке от места гибели «Энгельса» лежал на борту танкер №11. На палубе сотни людей удерживались за различные надстройки, многие плавали в нефти среди обломков. Странно, что не было пожара. Подойдя к гибнущему судну, Лисица присоединился к одинокому тральщику, пытавшемуся осуществлять спасательные работы. Теперь он, капитан-лейтенант Лисица, стал старшим в конвое и должен был принять решение, что делать дальше. Но пока «Гидрограф» набивался спасенными. Почти все помещения судна превратились в до отказа заполненные лазареты, где оказывалась помощь тяжелораненым. Остальные — забили верхнюю палубу, все проходы и коридоры небольшого судна...

Старший лейтенант Радченко с тревогой поглядывал в небо. Скученность судов каравана у места гибели танкера и эсминца представлялась ему очень опасной. «Аэгна» тоже спустила свои шлюпки и принимала участие в спасении людей с танкера. Особенную тревогу вызывал теплоход «Жданов», забитый ранеными. В него уже попала бомба, убив многих на верхней палубе и вызвав сильный пожар. Тревога увеличивалась еще и потому, что Радченко не знал, кто является старшим в караване. Был командир «Энгельса» капитан 3-го ранга Васильев, но сейчас, после гибели эсминца, способен ли он выполнять свои обязанности? Да и на каком корабле он находится? Во всяком случае, с ледокола «Октябрь», который в момент катастрофы находился ближе всех к «Энгельсу», не поступало на этот счет никаких сигналов. Возможно, Васильев погиб вместе со своим кораблем.

Увидев подошедший «Гидрограф», Радченко запросил его семафором о дальнейших действиях. В ответ на запрос на мачте «Гидрографа» поднялся флаг старшего каравана. Подведя «Аэгну» малым ходом к «Гидрографу», Радченко провел своего рода короткое совещание с Лисицей. Было решено, что «Аэгна» проведет «Жданов» дальше по курсу в какое-нибудь относительно безопасное место, оставив все шлюпки здесь для спасения людей, а затем вернется за своими шлюпками.

Спуская на ходу шлюпки, которые одна за другой отходили в сторону погибающего танкера, Радченко, по совету своего политрука Колобутина, послал с ними двух бывших у него на борту эстонцев Удраса и Тамменяги, чтобы те служили переводчиками, так как на борту танкера №11 находилась целая эстонская воинская часть.

«Аэгна», все еще идя малым ходом, сопровождаемая двумя катерами «МО», зашла вперед «Андрея Жданова» и повела его за собой. С левого борта «Аэгны» стояла без хода, вся окутанная клубами пара, подбитая «Даугава». Радченко приказал запросить: «Нуждаетесь ли в помощи?» С «Даугавы» ответили: «Нет»...

Капитан Брашкис облегчённо вздохнул. Из машины доложили, что ремонт паропровода закончен, и судно может дать ход. С высоты мостика Брашкис осмотрел палубу «Даугавы». Убитых сложили под брезент на корме. Раненым оказывалась посильная помощь. Буфетчица «Даугавы» Альма Хорст, вместе с несколькими добровольцами из числа экипажа транспорта, раздавала на верхней палубе пассажирам галеты и кипяток. Сколько человек выбросились за борт или были выброшены взрывами — осталось неизвестным и неизвестно, удастся ли это когда-нибудь уточнить.

Брашкис дал по переговорной трубе команду в машину: «Малый вперед!», и продублировал команду машинным телеграфом. «Даугава» двинулась вслед удалявшемуся «Жданову», стараясь держаться в его створе. Брашкис перевел телеграф на «Средний вперед» и в этот момент услышал крик сигнальщика: «Воздух!» Два «юнкерса» в крутом пике падали на транспорт. Первая бомба с грохотом разорвалась у правого борта в районе носовой надстройки. Взрывом снесло половину командного мостика и спасательные шлюпки правого борта. В ходовой рубке все были сбиты с ног. Вместе с половиной мостика за борт унесло несколько сигнальщиков. Та же судьба постигла пассажиров, толпившихся у спасательных шлюпок. Носовая надстройка оказалась разрушенной и пылала.

Капитан Брашкис сам бросился к штурвалу. Неуправляемое судно стало закладывать циркуляцию влево. Брашкис закрутил штурвал, выправляя курс, но в этот момент вторая бомба грохнула у левого борта ближе к корме. Судно рвануло. Легкораненые, сгрудившиеся на палубе, с воем посыпались за борт.

Буфетчица Альма Хорст в этот момент делала перевязку легкораненому в предыдущем налете бойцу, когда взрывная волна и обрушившийся на палубу огромный столб воды подхватили ее, перебросили через фальшборт и кинули в воду. Оказавшись в воде, девушка закричала, зовя на помощь. Вокруг море кишело от человеческих голов. Стоял крик, переходящий в вой. Горящая «Даугава», волоча за собой хвост черного дыма, быстро удалялась. Альма почувствовала, что теряет сознание. Она пришла в себя от боли в голове. Кто-то схватил ее за волосы и тянул вверх. Прошло некоторое время, когда Альма поняла, что находится на палубе маленького тральщика, забитого людьми. Она лежала голой, среди голых и полуголых мужчин, измазанных кровью, мазутом и испражнениями. Кто-то стонал, кого-то бешено рвало. Переполненный людьми тральщик сидел в воде почти по верхнюю палубу. Малым ходом тральщик подошел к стоящему невдалеке от лежавшего на борту и все еще не желавшего тонуть танкера №11 маленькому каботажному эстонскому пароходику «Саарема» и стал передавать на него спасенных.

Альма почувствовала, как кто-то подхватил ее и куда-то понёс. Девушка потеряла сознание и очнулась от жжения в горле. Какой-то человек, что-то говоря по- эстонски, вливал ей столовой ложкой спирт в полуоткрытый рот. Альме выдали матросскую робу и брюки. У нее едва хватило сил одеться, и она снова в изнеможении опустилась на палубу, переполненную стоящими, сидящими и лежащими людьми. Откуда-то доносился пронзительный детский плач, шипение пара. Пахло горелым маслом.

Альма так и не поняла, что случилось, как страшный взрыв разорвал маленький пароходик пополам. Грохот и темнота обрушились на нее, и все исчезло, как в лавине горного обвала...

«Торпедные катера противника!» - пролаял сигнальщик на мостике «Аэгны». Старший лейтенант Радченко вскинул к глазам бинокль. Три шюцкоровских катера, стремительно появившись из-за горизонта, ринулись на суда, сгрудившиеся вокруг танкера №11, и, совершив последовательно разворот влево, выпустили торпеды. Радченко видел, как в грохоте торпедных взрывов, поднявших столбы пламени, воды и обломков, исчезли два каботажных эстонских парохода. Мгновенно исчезли, как будто их и не было. Как тральщики час назад.

Между тем финские катера, чуть подправив курс после разворота влево, столь же стремительно кинулись на «Аэгну» и теплоход «Андрей Жданов». «Три катера противника! Курсовой 15 левого борта!» — срывающимся голосом снова прокричал сигнальщик. Катер «МО», идущий с правого борта «Аэгны», обрезав нос плавбазы, устремился наперерез финнам. За ним, чуть отстав, полным ходом пошел второй охотник. Расстояние между сближавшимися катерами молниеносно сокращалось.

На «Аэгне» затаили дыхание: чем кончится этот бой двух малых охотников против трех торпедных катеров противника? Но, верные своей тактике, финны неожиданно отвернули и скрылись на север к опушкам родных шхер, чтобы дозаправиться топливом, принять торпеды и подождать более удобного случая. На «Аэгне», приветствуя возвращающиеся катера, кричали «Ура», махали руками и фуражками. Радченко посмотрел на часы: пора уже возвращаться за своими шлюпками. Минное заграждение вроде бы форсировано и можно рискнуть, чтобы «Жданов» самостоятельно шел по курсу.

Мысли старшего лейтенанта были прерваны сигналом воздушной тревоги. Четыре пикирующих бомбардировщика, появившись со стороны южного берега, описывали круг прямо над «Ждановым» и «Аэгной». Неожиданно разделившись, они ринулись в атаку: двое — на «Жданов», двое — на «Аэгну». Бомбы рванули далеко по правому борту и, когда «Жданов» и «Аэгна», выходя из крутой циркуляции влево, ложились на курс, бомбардировщики, разочарованно ревя моторами, уже уходили на юг.

Радченко приказал передать семафором на «Жданов»: «Следовать по курсу! Иду на спасение людей к танкеру!» На «Жданове» еще не успели отрепетовать сигнал, как тревожные свистки и крики сигнальщиков возвестили о новом воздушном налете. На этот раз семерка «юнкерсов» приближалась с северо-западного направления. Шесть из них ринулись на «Жданов», а один пикировщик, включив для устрашения сирены, стал, как ястреб, падать на «Аэгну». Рванув телеграф на себя, Радченко приказал положить руль право на борт. Бомба грохнула метрах в двадцати слева по носу. Судно рвануло, нос до самой рубки накрыло волной, положившей плавбазу с борта на борт. Стараясь удержаться на ногах, Радченко успел заметить, как шестеро пикировщиков, построившись кольцом, кружатся над «Ждановым», поочередно пикируя на беззащитное судно. Стена воды от близких разрывов авиабомб закрыла плавучий госпиталь. Сердце у Радченко сжалось. Если «Жданов» с таким количеством раненых на борту будет утоплен, спасти не удастся никого — на «Аэгне» нет ни одной шлюпки...

Увидев шестерку «юнкерсов», кружащуюся в зловещем хороводе над его судном, капитан-лейтенант Елизаров в какой-то момент подумал, что это уже конец. В предыдущих атаках он делал возможное и невозможное, чтобы уклониться от авиабомб, и ему удалось избежать прямых попаданий. Но и близкие разрывы авиабомб наделали много бед. «Жданов» получил 38 пробоин, обе перевязочные были разрушены, вспыхнул крупный пожар, который удалось потушить с большим трудом. На верхней палубе многие были убиты, многих выбросило за борт, многие выбросились сами. Не выдерживали нервы у измученных людей, когда очередной пикировщик, ревя моторами и воя сиренами, стремительно падал на госпитальное судно, поливая его огнем из пушек и пулеметов, а затем, сбросив бомбу, с воем выходил из пике почти на высоте мачт парохода.

Спасало, ох как спасало то, что не было у немцев на Балтике опытных морских пилотов, что заходили они в атаку по одному из кольца, давая возможность маневрировать. А умели бы они, как японцы и американцы, по четыре с разных курсовых, тогда — крышка, тогда никуда и не сманеврируешь. Впрочем, ни японцы, ни американцы все, что умели, еще в бою не испытали, а вот перебрось немцы свою знаменитую 33-ю эскадру «штукасов» из Средиземного моря на Балтику, то, как не кошмарны были потери и без того, вообще страшно подумать, что могло бы произойти...

Первый «юнкерс», вывалившись из «кольца», заваливаясь на крыло, стал падать на «Жданов». Захлебывались огнем пулеметы на охотниках, но их огонь был совершенно неэффективен. Наметанным глазом капитан-лейтенант Елизаров заметил, что неправильно выбрал немец точку завода и бомба упадет за кормой. Не сбило бы только руль и не повредило бы винты. Елизаров скомандовал самый полный вперед, начав циркуляцию влево, чтобы защитить корму от прямого гидравлического удара. Как он и предполагал, бомба взорвалась справа по корме метрах в тридцати. Судно рвануло, закорёжило, казалось, подбросило из воды, и «Жданов», как испуганный конь, стал быстро набирать ход, на этот раз описывая циркуляцию вправо.

Вторая бомба рванула метрах в десяти от правого борта. С визгом застучали по палубам и надстройкам осколки, застонали изрешеченные борты, пароход резко повалило на левый борт. Уже не стоном, а каким-то общим всхлипом отозвалась стоящая на палубах толпа легкораненых и пассажиров. «Жданов» почти лёг на левый борт, и Елизарову показалось, что пароход уже не выпрямится. Он видел, как, сорвавшись с палубы, катятся за борт десятки людей: живые вперемежку с мертвыми и умирающими.

Судно еще лежало на левом борту, когда очередной пикировщик с предельно малой высоты сбросил третью бомбу. Бомба была нацелена точно и наверняка попала бы прямо в середину палубы, находясь корабль на ровном киле. Но «Жданов» продолжал мучительно долго лежать на левом борту, и взрыв бомбы пришелся метрах в семи от почти вертикально стоящей над водой палубой парохода. Взрывом в нескольких местах проломило палубу, захлестнуло водой дымовую трубу, снесло за борт уже разбитые в предыдущих налетах спасательные шлюпки левого борта. Но ударная волна сделала и доброе дело. Судно стало медленно выпрямляться, стало на ровный киль и повалилось на правый борт. Находившиеся на палубе люди, представляющие из себя уже одну бесформенную, мокрую, черную воющую массу, стали сползать на противоположный борт. Просто чудо было, что из них еще кто-то ухитрился уцелеть и удержаться на палубе. На мостике все были сбиты с ног. Неуправляемое судно вильнуло вправо, разворачиваясь поперек волны и тяжело раскачиваясь с борта на борт.

Вскочив на ноги, капитан-лейтенант Елизаров бросился к штурвалу. Кровь заливала ему глаза. Видимо, он обо что-то ударился головой, но в горячке этого не почувствовал. Рулевой и вахтенный штурманы лежали в углу ходовой рубки то ли мертвые, то ли оглушенные. По переговорной трубе Елизаров справился, как дела в машине. Ему спокойно ответили, что все в порядке. Корпус держит, подводных пробоин нет. То, что «Жданов» какое-то время никем не управлялся, дрейфуя по воле ветра и волн, видимо, сбило немецких пилотов с толку. Три бомбы одна за другой упали далеко по носу с правого борта. С удовлетворением глядя, как оседают столбы воды от разрывов авиабомб, и ощущая, как послушно судно реагирует на все движения руля, Елизаров впервые с момента налета попытался представить себе, что творилось несколько минут назад в операционных, перевязочных, в палатах и коридорах, набитых тяжелоранеными...

Хирург Богаченко не помнил, сколько он пролежал без сознания. Очнулся он от острой боли в затылке. Перед глазами плыли какие-то красные и синие пятна. Чей-то голос, очень далекий, как ему показалось, спрашивал, как он себя чувствует и может ли встать. Память, медленно пробиваясь через раскалывающуюся от боли голову, восстанавливала картину того, что произошло.

С момента выхода из Таллинна Богаченко не отходил от операционного стола. Раненые шли конвейером. Единственной анестезией была водка. Сестры давали стакан водки раненым минут за десять до операции. Затем два санитара-матроса клали раненого на операционный стол, один наваливался ему на ноги, второй прижимал к столу голову и руки. Два других матроса поддерживали Богаченко, и он приступал к операции. Раненые заходились криком от боли. Это было хорошо: крик — лучшая гарантия от шока. Богаченко не реагировал на крики. Кричали оперируемые, кричали и стонали те, кому уже была сделана операция. Они лежали на тонких, пропитанных кровью, гноем и мочой матрицах, а некоторые и прямо на палубе — живые, еще живые и уже умершие.

Осколки и пулеметные трассы, пробив без труда тонкие переборки, искромсали почти всех находящихся в операционной. Богаченко уцелел чудом, двое его ассистентов были убиты. Вспыхнул пожар. В густом дыму Богаченко выскочил из помещения. Плотный дым стоял в поперечном коридоре. Казалось, что весь теплоход охвачен огнем. В дыму метались матросы пожарного дивизиона. Мощные струи воды сокрушили остатки операционной, обмыв трупы только что прооперированных Богаченко. Теплоход дрожал, грузно раскачиваясь. В дыму слышался голос начальника госпитального судна Лещева, отдающего распоряжения медперсоналу. Судя по его командам, и вторая операционная была также разрушена. Разбиты были перевязочные и пункты первой помощи.

Богаченко выскочил на верхнюю палубу. Жадно глотнул сырой воздух, успев заметить, что почти все корабли конвоя сгрудились у какого-то тонущего корабля. Подбежавшая медсестра, радостно выразив свое удивление по поводу того, что Богаченко остался жив, сказала, что его ищет Лещев.

Решительный и энергичный начальник госпиталя уже разворачивал в нижних помещениях новые операционные и перевязочные пункты. В помещениях еще стоял дым, пахло горелой краской и горелым мясом. Медсестры и санитары проверяли оставшихся в разбитых операционных. Это было чудо войны, что хоть кто-то из них еще был жив. Палубой ниже Богаченко встретил Лещева. Доктор был мрачен, измазан в копоти и крови. Обе установки по переливанию крови разбиты, сообщил он, погибло много лекарств и медикаментов. Кончается перевязочный материал. Кровь на повязках разлагается, увеличивается опасность заражения. Нужно спасти, кого можно еще спасти. Кислород, кислород! Больше использовать кислород... и спирт.

Во вновь развернутой операционной Богаченко продолжал оперировать раненых. Двое поддерживали его, двое — раненого, двое — ассистировали. Кто-то вошедший рассказал, что погиб «Энгельс», танкер, «Даугава» и еще какой-то пароход. Богаченко взглянул на часы. Семь часов вечера. Это значит, что он уже 15 часов не отходил от операционного стола. Перед ним положили нового раненого. Медсестра прочла карточку: Медведев Никанор Васильевич, 1922-го года рождения, проникающее ранение в грудь, задето легкое, контузия живота, левая нога перебита в голени. Ранен 18 августа, поступил в госпиталь 24 августа.

Кто-то бежал по коридору, крича: «Налёт! Налёт!» «Бомбить сейчас будут, товарищ военврач», — сказал один из поддерживающих Богаченко матросов, с тревогой глядя в потолок. «Крепче держите меня», - приказал хирург, склоняясь над раненым.

Палуба под ногами задрожала, судно заходило ходуном, стон людей слился с жалобным стоном бортов и переборок. Мигнуло освещение. Рука Богаченко со скальпелем застыла в воздухе. В следующий момент страшный удар сбил с ног и его, и державших его матросов. Раненого сбросило с операционного стола. Теплоход резко повалился на левый борт. Прооперированные, ужасающе молча, покатились и сползли к левому борту. Свет погас. Послышался звон разбиваемого стекла, крики. Кто-то упал на Богаченко, он стукнулся обо что-то головой и потерял сознание.

Придя в себя, он почувствовал, что теплоход выпрямляется и тут же ложится на правый борт. Вскочив на ноги и ступая в темноте по чьим-то телам, хирург выскочил в коридор. В синем свете блеклых ламп аварийного освещения, похожие на призраков из самых страшных фантасмагорий Уолесса, по коридору, извиваясь, ползали раненые. Считая, что судно гибнет, они смяли санитаров и бросились в коридор, надеясь добраться до верхней палубы. Тщетно санитары пытались остановить их. Паника передалась медперсоналу. Все пытались добраться до трапов, ведущих наверх. Отчаянные крики, тяжелый мат, звон, скрежет металла — все слилось для Богаченко в единый вой. Теплоход снова подбросило. Палуба вновь ушла из-под ног хирурга. Он упал, ударился о переборку и снова потерял сознание...

Приходя в себя, Богаченко почувствовал, как чьи-то руки поднимают его с палубы. Где-то вдалеке, как ему показалось, слышался голос Лещева: «Кислород! Всем тяжелораненым кислород! Навести порядок! Мертвых на верхнюю палубу!» Зажегся свет. В операционной царили хаос и разгром. Живые и мертвые лежали вперемежку друг на друге. Откуда-то лилась вода. Теплоход еще тяжело раскачивался, но шел на ровном киле. Богаченко подошел к операционному столу. Никанор Медведев был сброшен на пол и лежал лицом вниз. Богаченко приказал снова положить его на стол и приготовить инструменты. Боец был без сознания, но еще жив. Склоняясь над ним, Богаченко подумал, что столько пережив, сколько пережил этот солдат, заслуживаешь право на жизнь...

Старший лейтенант Радченко не верил своим глазам. Сплошная стена водяных столбов, поднятых немецкими бомбами, медленно осела, и перед взором всех на мостике «Аэгны» предстал совершенно невредимый теплоход, выходящий из циркуляции на курс. Все еще не веря собственным глазам, Радченко запросил «Жданов»: «Нуждаетесь ли в помощи?» Елизаров ответил: «Нет!» Немецкие бомбардировщики, на ходу строясь клином, гудя, как разозленные шмели, уходили куда-то на юго-запад. Один из них, набирая высоту после сброса бомбы, низко пронесся над «Аэгной», сопровождаемый свистом и улюлюканьем стоявших на палубе. Ни бомб, ни боезапаса у немца, видимо, уже не оставалось. Проводив взглядом скрывающиеся за горизонтом самолеты противника, Радченко снова приказал передать на «Жданов»: «Следовать курсу. Возвращаюсь к танкеру». «Аэгна» легла на обратный курс, направляясь к месту гибели танкера №11...

На подходе Радченко увидел, что танкер №11 все еще лежит на борту, упорно не желая тонуть. От эстонских пароходиков не осталось и следа. Верхние палубы «Гидрографа» и «Октября» были до отказа забиты людьми. Оба судна сидели в воде почти по клюзы. Набитые людьми спасательные шлюпки направились к «Аэгне». Приказав боцману расставить матросов вдоль правого борта и приготовиться к приёму людей, а находившемуся на борту флагманскому врачу бригады подводных лодок Кузьмину — развернуть пункт первой помощи, Радченко малым ходом подвел свое судно к «Гидрографу».

Капитан-лейтенант Лисица сообщил, что все его судно забито до отказа. Очень много раненых, особенно с потопленных торпедами каботажников. Практически все нижние помещения «Гидрографа» превращены в лазареты. Перевязочных материалов не хватает. У него на борту, не считая собственного экипажа и взятых в Таллинне пассажиров, 308 спасенных. 350 человек принял «Октябрь». Осадка у «Гидрографа» сейчас более четырех метров. Он не может идти головным. Радченко должен взять на себя старшинство в конвое. Радченко согласился, но, глядя на поток людей, поступавших на «Аэгну» со спасательных шлюпок, вздохнув, подумал, что и у «Аэгны» будет такая осадка, что под ней начнут рваться мины, поставленные для тяжелого крейсера. Чтобы отделаться от этих мыслей, он спросил Лисицу: «Что будем делать с танкером? Буксировать? Врагу же ничего нельзя оставлять. Есть приказ».

Дрейфующий на борту танкер ветром и волнами сносило к южному берегу. То, что буксировать танкер невозможно, было ясно, и почему Радченко спросил об этом, он и сам не знал. Быстро порешили, что танкер нужно добить, а единственный способ это сделать — использовать семидесятипятку на «Октябре», который остался единственным вооруженным судном конвоя. Нужно спешить, чтобы успеть все сделать до наступления темноты...

Грузно и медленно ледокол «Октябрь» стал приближаться к лежащему на борту танкеру №11. Радченко видел, как на носу ледокола сверкнуло пламя. Ветер донёс рокочущий звук орудийного выстрела. Ледокол в упор расстреливал упрямо не желавший тонуть танкер. Еще выстрел, еще и еще. Закрыв глаза, Радченко считал залпы: семь, восемь... десять. Вздохнув, он открыл глаза. Танкер №11, перевернувшись, медленно погружался, задирая носовую часть. Радченко знал, что глубина залива в этом месте не превышала семидесяти метров, а длина корпуса танкера составляла более ста метров. Вряд ли танкер удастся утопить окончательно. Так и получилось. Упершись ахтерштевнем в грунт, танкер перестал погружаться. Над водой осталось торчать более четверти корпуса. Ничего сделать больше не представлялось возможным. Солнце садилось, и терять времени на раздумья было уже нельзя.

Поднявшись на мостик, старший политрук Колобугин доложил, что на борт «Аэгны» со шлюпок поднято 217 человек, включая одну женщину. Радченко поинтересовался, откуда взялась женщина. Колобугин ответил, что она — буфетчица с «Даугавы». Сбросило за борт взрывной волной. Она называла свое имя, но он, Колобугин, его не запомнил. Какое-то прибалтийское: не то Агма, не то Элма. Потом разберемся...

«Аэгна» медленно выходила в голову выстраивающегося конвоя. Теперь старшим конвоя стал Радченко. С «Аэгны» семафором передали его первый приказ: «Иду головным, за мной следовать «Октябрю», затем — «Гидрографу», скорость десять узлов, курс 77, иметь полное затемнение, световые сигналы запрещаю, дистанция между кораблями один кабельтов». В 20 часов 54 минут радиостанция «Аэгны» передала в Таллинн командующему флотом: «Затонули «Энгельс», танкер и два малых парохода. Все люди с танкера сняты. Продолжаем следовать в Кронштадт».

Старший лейтенант Радченко напряженно всматривался в сгущавшиеся сумерки. В любую минуту можно было ждать нападения торпедных катеров противника, а впереди — курс в узком и неверном коридоре между своими и чужими минными полями...

В штабном помещении на «Виронии» адмирал Пантелеев твердым и четким почерком заполнял рабочую тетрадь:

Звонок телефона оторвал адмирала от заполнения рабочей тетради. В трубке раздался хриплый, усталый голос генерала Николаева: «Комфлот обещал нам батальон курсантов». Пантелеев сжал зубы. Десятый корпус медленно и верно выпивал последнюю кровь из флота, пожирая последних специалистов, а теперь уже добрался и до будущего флота — курсантов училища имени Фрунзе. «Раз обещал, значит, будут», — резко ответил Пантелеев и, бросив трубку, с ненавистью взглянул на карту. Несмотря на ураганный огонь, который боевые корабли не прекращали ни на минуту, десятый корпус, непрерывно откатываясь, уже очутился на линии Кейла-Лагеди-Ям. Морская пехота отходила все ближе к Палдиски. Рукопашные бои шли у Пирита.

Адмирал поднялся на мостик «Виронии» и взглянул на рейд: кораблям было явно тесно. В замкнутом прямоугольнике от берега до берега медленно двигался крейсер «Киров» и эсминцы. Мористее встречными курсами двигались длинные низкие лидеры «Минск» и «Ленинград». Огонь кораблей не прекращался ни на мгновение. «Страшный износ артиллерии, - подумал адмирал, — а когда и где удастся заменить орудия?»

С мостика «Виронии» Пантелеев видел, как на стенке минной гавани выстроился отряд курсантов училища имени Фрунзе. Пантелееву показалось, что сумрак этого серого вечера неожиданно расцвел золотом морских блях и синих воротников, подобно василькам в поле. Рослые стройные семнадцатилетние мальчишки, еще не бывавшие в бою, да и совершенно не обученные приемам сухопутного боя... Вряд ли кто-нибудь из них вернется из этой кровавой и бессмысленной мясорубки. Почему-то мелькнула мысль: зачем курсантов нарядили в форму первого срока? У адмирала сжалось сердце. Он не мог дать себе точного отчета, кого ему было более жалко — этих мальчуганов, как таковых, или того, что флот и в будущем не будет иметь правильно обученных офицерских кадров? Пантелеев видел, как перед строем курсантов появился адмирал Трибуц и начал что-то говорить им, жестикулируя правой рукой. Вряд ли курсанты слышали что-либо из напутствий командующего флотом из-за непрекращавшегося грохота канонады. Четко печатая шаг — это было все, чему их успели научить — отряд курсантов скрылся за воротами гавани.

Адмирал Пантелеев вернулся в штабное помещение и сел за стол, закрыв на минуту глаза. Мысли мешались, а грохот канонады уже не оказывал никакого другого действия, кроме успокоения. Даже убаюкивал. Приглушенный зуммер телефона заставил Пантелеева встрепенуться. Докладывал комендант острова Аэгна: противник прорвался на полуостров Вирмси. Адмиралу не было нужды смотреть на карту — это означало, что немцы уже вышли на берег Таллиннской бухты...

Ни Трибуц, ни Пантелеев не нуждались в разъяснении, что означают слова «под вашу личную, строжайшую ответственность», дважды повторенные наркомом в столь короткой радиограмме. Опыт у адмиралов был уже достаточным для того, чтобы понять — в случае невыполнения этого указания, явно исходящего от самого Сталина, их ждет расстрел на месте. Но если в этом отношении разъяснения были не нужны, то все остальное содержание радиограммы нуждалось в обдумывании. Ясно, что нарком докладывал Сталину, и тот не разрешил начать эвакуацию, сославшись на мнение командования Северо-западным направлением. В то же время Сталин, видимо, приказал убрать из Таллинна боевые корабли и, в первую очередь, «Киров». Но как это сделать?

Если немедленно отдать приказ о выводе в Кронштадт «Кирова», новых эсминцев и лодок, то оборона города немедленно лопнет, как тухлое яйцо под сапогом. Только артиллерия кораблей сдерживает немецкое наступление. Но если боевые корабли, оставшись почти с третью своего штатного экипажа, могут вести огонь с рейдов, то для перехода в 200 миль до Кронштадта через минные поля, через зоны действия надводных кораблей, подводных лодок, авиации и береговых батарей противника им нужно вернуть экипажи, уже задействованные в боях на сухопутном фронте. Как обеспечить их вывод? Если начать отзывать матросов и офицеров с сухопутного фронта, все станет ясно, и в войсках, которые и так держатся из последних сил, начнётся паника. Все рухнет, и противник, прорвавшись к гаваням, не даст возможности уйти из Таллинна даже ни одному катеру. Что делать?

Кроме того, в радиограмме наркома не сказано, должен ли штаб КБФ уходить с кораблями или он должен разделить судьбу гарнизона. Хотя слова «под вашу личную строжайшую ответственность», помимо всего прочего, предполагают, что командование флотом должно уходить вместе с кораблями. Это в общем-то логично. Передать руководство обороной командованию X корпуса, составить мощный ордер вокруг «Кирова», бросить в прорыв все тральщики и уходить. Это, конечно, печально, но приказ — есть приказ. Но есть ли такой приказ?

Радиограмма наркома конкретно указывает только «Киров». Это и понятно — любимый корабль товарища Сталина. Если перестараться, их обвинят в паникёрстве, в сдаче города немцам, а то и в дезертирстве. Но в любом случае, на корабли нужно вернуть экипажи, провести обширные тральные работы, обеспечить авиацию прикрытия.

А что означает «наиболее ценные в боевом отношении корабли»?

Означает ли это только военные корабли? А транспорты, буксиры, гидрографы, плавбазы и прочие суда, без которых немыслимо существование военного флота? Их можно бросить в Таллинне или нельзя?

О людях и говорить нечего. Ясно, что их предполагается бросить на милость победителей. Хотя об этом ничего не сказано в радиограмме. Обсуждение радиограммы наркома, которую оживленно вели Трибуц и Пантелеев, так как присутствующий на совещании контр-адмирал Смирнов предпочитал отмалчиваться (упаси Бог, еще не то скажешь: ведь о приказе самого товарища Сталина речь), было прервано приходом капитана 1-го ранга Питерского, молча положившего перед адмиралом Пантелеевым бланк другой расшифрованной радиограммы. Это было донесение старшего лейтенанта Радченко с «Аэгны». Пробежав глазами донесение командира плавбазы, Пантелеев передал его Трибуцу. Тот прочел ее и передал Смирнову. «Энгельс» и танкер №11 погибли. Были ли они «наиболее ценными в боевом отношении кораблями»? Как они погибли? Какова судьба «Жданова» и «Даугавы»? Почему конвой возглавляет Радченко? На все эти вопросы пока не было ответов, но это все выяснится в самом ближайшем будущем. Это — не неясности в радиограмме наркома ВМФ. Здесь почти все ясно — вот что ждет на переходе и более, и менее ценные в боевом отношении корабли. Что же все-таки делать?!

«Делать нечего, - подвёл итог совещания адмирал Трибуц. — Нужно выбить у Ворошилова приказ на эвакуацию. Составьте, Юрий Александрович, такое донесение, чтобы они там, наконец, поняли: еще немножко промедлим и погибнет все: и гарнизон, и город, и флот, и мы с вами».

Адмирал Пантелеев кивнул головой. Он был совершенно согласен с командующим. Единственный выход — эвакуация. Адмирал Смирнов продолжал молчать.

Откинувшись на заднем сидении «эмки», адмирал Трибуц ехал по безлюдному Таллинну, выглядевшему еще более мрачно в надвигавшихся сумерках. Армейские и флотские патрули. Сгоревшие и разрушенные дома, выбитые стекла, пустые глазницы окон. Порывистый ветер трепал на обгоревших стенах пожелтевшие плакаты, призывы коменданта. Навстречу шли машины и повозки с ранеными. Раненые, раненые, раненые... Они брели, опираясь на самодельные костыли, держась за стенки, бледные, почти потерявшие человеческий облик, перевязанные кто чем, а то и просто зажимая раны руками, из-под которых брызгала кровь.

Адмирал ехал на КП командующего ПВО КБФ, генерала Зашихина, расположенный вблизи памятника морякам с эсминцев «Автроил» и «Спартак», которые в далеком 1919 году, пытаясь бомбардировать Ревель, сами попали в расставленную англичанами ловушку и были захвачены в плен. У самого КП Зашихина — окопы переднего края, наполненные еще живыми моряками. Заросшие лица, воспаленные глаза, угрюмые взгляды, уже лишенные надежды, что начальство предпримет что- либо для их спасения. И раненые, кругом раненые, лежащие прямо на земле...

Выйдя из машины, адмирал смотрел на все это красными от бессонницы глазами. Он смотрел на раненых, но думал не о них. Он думал о крейсере «Киров», от судьбы которого уже зависела не просто его карьера, а его жизнь. Это ведь просто чудо, что немцы еще не утопили крейсер. Но ведь это может произойти в любую минуту и завтра, и сегодня, и... С места, где находился КП генерала Зашихина, хорошо был виден залив и стоявшая на рейде армада кораблей. Вот он, «Киров», ощетинившись орудиями, маневрирует, уклоняясь от прицельного огня вражеской артиллерии. По воде стелется густой шлейф дымзавесы, а ветер доносит сюда взрывы тяжелых снарядов. Медленно оседают султаны вздыбленной воды. В любую минуту не этим, так следующим залпом немецкие артиллеристы накроют «Киров» и тогда...

Выслушав рапорт Зашихина, Трибуц приказал всю зенитную артиллерию флота сосредоточить для прикрытия места маневрирования «Кирова» и лидеров. Генерал Зашихин — тридцатипятилетний крепыш, с небольшой рыжей бородкой и светло-синими отчаянными глазами, выслушав приказ, спросил: «Что делать с теми дивизионами, которые развернуты на прямую наводку против танков? Их тоже стянуть к гавани?» «Да», - отчеканил Трибуц, понимая, что говорит глупость. «Будем уходить?» — поинтересовался Зашихин. Адмирал посмотрел на него пустыми глазами: «Выполняйте приказ!», — и пошел к машине. Где-то в надвигающейся темноте захлебывались зенитки. Со стороны Ласномяэ доносились взрывы мин, пулеметная и ружейная стрельбы. Факелами горели дома в Козе и Пирита. Какой-то человек, стоявший на тротуаре, показал Трибуцу кулак и юркнул в подворотню. Адмирал вжался в сидение, ожидая автоматной очереди из темного зева подворотни. Но ничего не последовало.

Вернувшись к себе, Трибуц позвонил Лауристину и срывающимся голосом заорал на него, что в городе нет никакого порядка, стреляют в спины патрулям, наводят самолеты на корабли, кулаки показывают. Лауристин уставшим голосом пытался возразить: «Не задерживать же каждого, кто зло на тебя косится?» «Всех подозрительных — задерживать, - заорал в ответ Трибуц, - а сигнальщиков, распространителей паники и злостных слухов — расстреливать на месте!»

Прислонившись спиною к стенке свежевырытого окопа, главстаршина Веретенников тревожно прислушивался к взрывам мин и треску пулеметных и автоматных очередей. Ему казалось, что все это происходит совсем рядом, прямо на их, созданной с грехом пополам, линии обороны. Но никто не отдавал никаких приказов и вообще не тревожил артистов театра КБФ с того самого времени, как мрачноватый майор, критически осмотрев вырытые ими окопы, вздохнул и, уходя, приказал ждать дальнейших распоряжений. Видимо, о них забыли.

Неожиданно снова появился тот самый уже знакомый артистам майор. Казалось, что за это время он еще больше похудел и даже стал меньше ростом. Из окопа навстречу майору выскочил режиссер Пергамент, пытаясь отрапортовать по всем правилам строевого устава. Майор прервал его. «Ведите свою рать в казарму», - устало приказал он. Пергамент неизвестно зачем стал что-то доказывать майору, явно не соглашаясь с полученным приказом. Майор, который, видимо, совершенно не был склонен дискутировать с режиссером на тему о подвиге и долге, оборвал Пергамента, объявив, что это приказ свыше...

Уставшие артисты, сгибаясь под тяжестью винтовок и противогазов, долго брели обратно по темным улицам Таллинна, освещаемым лишь отблесками пожаров. Навстречу попался отряд курсантов училища имени Фрунзе, спешащий на передовую, да пара армейских патрулей. Было уже совсем темно, когда рота артистов добралась до дома №40 по улице Пинк к помещению театра КБФ, где им было приказано разместиться. Пробравшись за кулисы сцены, главстаршина Веретенников забрался на какие-то старые декорации и, смастерив подушку из бушлата и противогаза, мгновенно заснул.

Лампочка в помещении штабного блиндажа в Вышгороде, наконец, перестала действовать на нервы своим бесконечным миганием и, вроде, даже стала светить несколько ярче, освещая бледные лица собравшихся в блиндаже адмиралов. Бледные лица, встревоженные, красные от бессонницы глаза, резкие складки вокруг губ. Адмирал Пантелеев машинально отметил, как за эти несколько дней постарели его, еще относительно молодые, коллеги. Ничто так не старит, как страшный груз ответственности, да еще с не менее тяжким грузом безысходности, усиленной отсутствием права принимать самостоятельные решения, диктуемые обстановкой. Даст ли, наконец, главком Северо-западного направления разрешение на эвакуацию, или уже где-то наверху приняли решение пожертвовать флотом во имя каких-то непонятных стратегических замыслов? Но как все это совместить с последней радиограммой наркома ВМФ?

Карта обстановки не вызывала уже никаких иллюзий. Город сможет продержаться хорошо если еще сутки. 254-ая дивизия противника, наступающая вдоль Нарвского шоссе, уже подошла вплотную к городу, 61-ая дивизия вышла на рубеж Раэ-озеро-Юлемисте, 217-ая дивизия заняла Нымме, а штурмовая группа Фридрихса из 291-ой дивизии оседлала шоссе Кейла-Палдиски. Противник перегруппировывает силы и, как сообщила разведка, подтягивает к Таллинну новые батареи тяжелой артиллерии, чтобы с рассвета возобновить наступление. Отрезан полуостров Вирмси. Тягостное молчание после окончательного редактирования радиограммы маршалу Ворошилову несколько затянулось. Было ясно, что никому говорить не хочется, поскольку говорить пока не о чем. Пока все ясно.

Молчание прервал командующий флотом. Машинально то расстегивая, то застегивая крючок на воротнике кителя, он указал собравшимся, что независимо от ответа, который придет из штаба Северо-западного направления, нужно готовиться к эвакуации. Все молча согласились. Отозвать эсминцы «Суровый» и «Артем» из Рижского залива, пока их там еще не утопили. Дать приказ Кронштадту, чтобы тот подготовился к встрече флота. И, конечно, протралить весь маршрут движения, особенно — палец Трибуца уперся в карту — у мыса Юминда-Нина. Судя по сообщениям, именно здесь противник поставил минные заграждения наибольшей плотности. Все присутствующие уже знали последнюю новость о гибели «Энгельса» почти со всем экипажем.

Командующий минной обороной базы, контр-адмирал Ралль, сжал губы, отчего его пожилое лицо стало еще более угрюмым. Бывший офицер Императорского флота, каким-то чудом проскочивший живым через многочисленные всесоюзные, партийные и флотские чистки и даже вышедший из них контр-адмиралом, Ралль научился молчать, но выражение лица у него было такое, как будто он постоянно испытывал зубную боль.

Унаследовав от старых времен внешнюю приветливость и безупречную вежливость, контр-адмирал Ралль в свое время сделал очень много для воспитания новых кадров флота, возглавляя училище имени Фрунзе и ряд учебных центров. Однако он, видимо, лучше других знал подготовку своих учеников, поскольку, командуя с начала войны так называемой «Восточной позицией», затерроризировал всех штурманов, постоянно проверяя расчеты и выкладки через голову командира корабля, видимо, не желая быть поставленным к стенке из-за низкой компетентности своих подчиненных. Опытный и осторожный Ралль почти постоянно держал свой флаг на эскадренном миноносце «Калинин» и, благодаря его въедливости, пока ни с его эсминцем, ни с другими кораблями, находящимися в его подчинении, ничего не случилось.

А ставили они мины чуть ли не с первого дня войны, ибо «Восточная позиция» по старой доброй традиции должна была преградить путь немецкому флоту Открытого моря в восточную Балтику, хотя никакого флота Открытого моря у немцев, по-существу, не было, а то что было, настолько уже завязло на Западе, что после гибели «Бисмарка» им уже и думать нечего было о каких бы то ни было авантюрах.

Выслушав приказ Трибуца о тралении всего трехсоткилометрового пути от Таллинна до Кронштадта, контр-адмирал Ралль не сказал ни слова. Какими силами он будет это траление проводить? Лучшие тральщики возят бомбы на Эзель и гибнут без всякой пользы. Скрыть от противника минно-тральную операцию такого масштаба, конечно, не удастся, а это означает, что во время ее проведения погибнут или будут тяжело повреждены те немногие тральщики, которые еще остались в строю и могут с грехом пополам обеспечить эвакуацию. Трибуц вопросительно взглянул на командующего минной обороной. Не меняя угрюмого выражения лица, Ралль ответил: «Надо будет — протралим». Трибуц молча кивнул головой. Все понимали бессмысленность этого, пока совершенно академического, вопроса. Все с нетерпением и затаенной надеждой ждали ответа из штаба главнокомандующего Северо-западным направлением.

Капитан 2-го ранга Солоухин и капитан 2-го ранга Андреев, стоя на крыле мостика эскадренного миноносца «Суровый», с напряжением вглядывались в ночную тьму. Эсминец стоял на якоре, кормой к причалу Рохукюля, имея приказ поддержать огнем сухопутные части в районе Хаапсалу. Приказ был весьма абстрактным. Никто не позаботился выдать эсминцу целеуказания, но уже шел третий месяц войны, и ни Солоухин — командир 1-го дивизиона эсминцев, ни Андреев — командир «Сурового» уже ничему не удивлялись. Когда эсминец подошел к пирсу Рохукюля, то какой-то человек, назвавшийся секретарем парторганизации колхоза, название которого никто не запомнил, сообщил, что весь район Хаапсалу уже захвачен противником, и поддерживать огнем, собственно говоря, некого. Но, продолжал таинственный парторг, он может дать координаты скоплений вражеских войск и техники, по которым неплохо было бы нанести огневой удар. Выдвигать куда-то в ночную неизвестность корректировочный пост совершенно не хотелось и, несмотря на всю фантастичность предложения, его приняли. Оставалось согласовать только мелкие детали и процедуру связи.

Почти у самого причала в каком-то заброшенном помещении ночной парторг указал на телефон. Пусть кто-нибудь сядет здесь и ждет его звонка. Он знает номер. Так и поступили. Телефон зазвонил примерно через час. Парторг давал координаты, которые затем мегафоном передавались на эсминец. «Суровый» открыл огонь и, пользуясь данными столь импровизированной корректировки, успел выпустить 82 снаряда, когда связь неожиданно оборвалась, и больше ее восстановить не удалось. Так и не узнав, по кому они вели огонь, решили его прекратить и отойти подальше от причала, на котором в любую минуту могли появиться немецкие автоматчики.

Не зажигая огней, «Суровый» малым ходом шел в окутывавшей его спасительной темноте августовской ночи, направляясь к той безымянной бухточке одного из крошечных островков Моонзундского архипелага, где у полузатопленной баржи с мазутом базировались два последних советских эсминца, оставшиеся еще в Рижском заливе — сам «Суровый» и «Артём».

Старший лейтенант Дицкий - командир артиллерийской боевой части эскадренного миноносца «Артем» — вместе со своими комендорами приводил в порядок кормовые орудия эсминца, пришедшие почти в негодное состояние после той бешеной стрельбы, которую им пришлось вести в бою с конвоем и самолетами противника 21 августа. Всего три дня оставалось жить эсминцу-ветерану, представителю легендарной плеяды «новиков», но одной из самых больших милостей, которые нам дарит судьба — это незнание ее предначертаний, что и зовется надеждой на лучшее. Дицкий попал на «Артем» сразу после окончания училища, служил на нем всего чуть больше года, но уже любил свой эсминец, как только может молодой офицер самозабвенно любить свой первый корабль.

Громкий крик сигнальщика Роберта Гринберга: «След с левого борта!», заставил капитана Брашкиса броситься к зияющему пролому оторванного крыла мостика. Тонкий бурун, словно бы прочерченный пером, бежал по штилевой воде по направлению к «Даугаве». Торпеда! Брашкис рванулся к машинному телеграфу, почти инстинктивно дав команду на перекладку руля. Торпеда прошла за кормой, исчезнув в пене кильватерной струи. Кто ее выпустил — неизвестно, а может, это и не торпеда была. Мало ли что может померещиться ночью в море после такого кошмарного дня.

После разгрома конвоя, «Даугава» продолжала следовать по курсу самостоятельно. Это просто чудо, что самолеты противника, столь настойчиво атакуя неуклюжий транспорт, наскоро переоборудованный в эвакогоспиталь, так и не потопили его. Конечно, тут очень помогла «хозяйственная» жилка старшего помощника Брашкиса — Берга. Перед уходом из Таллинна Берг обнаружил на причале целый штабель каких-то круглых банок. Штабель никто не охранял, и старпом, решив, что это краска (а какой старпом не мечтает о «дармовой» краске?), приказал матросам погрузить банки на «Даугаву». Украденные банки спрятали под брезентом, а когда вышли в море, то обнаружили, что это вовсе не краска, а дымовые шашки. Злой от досады Берг уж было приказал выбросить все банки за борт, но Брашкис приказал их не выбрасывать — еще как могут пригодиться. И еще как пригодились. Густые волны белого и черного дыма, встававшие над «Даугавой» во время воздушных налетов, недаром создавали у всех наблюдателей с других кораблей впечатление, что транспорт горит и с ним уже покончено.

И с ним действительно чуть не покончили, имей возможность немецкие пилоты более тщательно прицелиться при сбросе бомб. Тем же взрывом, которым сбросило за борт буфетчицу Альму Хорс и матроса Яниса Дышлера, убило и ранило, как потом выяснилось, многих находившихся на палубе. Многие раненые были ранены вторично, а третьего штурмана Берзиня взрывной волной бросило на дверь рубки с такой силой, что выбило эту дверь, а сам Берзинь с выбитыми зубами и переломанными ребрами в бессознательном состоянии был унесен вниз. Осколками бомбы выбило стекла иллюминатора штурманской рубки, где на койке лежал эвакуируемый капитан 2-го ранга. Вторично раненый офицер, фамилию которого никто не знал, также был отправлен в операционную в очень тяжелом состоянии.

Но больше всего бед натворила та бомба, из-за взрыва которой рухнули мачты, была снесена половина мостика и вдребезги разбиты спасательные шлюпки. Никто не знал точно, сколько человек и кого именно взрывом этой бомбы убило и выбросило за борт. Многие бросались за борт сами, особенно когда пробило паропровод, и белое облако со свистом вырывающегося пара смешалось с клубами черно-белого дыма завесы и бурого дыма бушующего под мостиком пожара. Когда же стали уточнять потери, выяснилось то, что Брашкис до конца своих дней считал самым страшным воспоминанием войны.

В числе полутора тысяч эвакуируемых и раненых на «Даугаве» находилось пятнадцать курсантов училища имени Фрунзе. Совсем мальчишки. Они стояли, сгрудившись у шлюпбалок левого борта, что-то оживленно обсуждая, задрав вверх головы, следя за кружащими на небольшой высоте пикировщиками. Врыв бомбы, обрушивший шлюпки левого борта и тяжело накренивший судно, убил и унес за борт четырнадцать из этих мальчишек. Уцелел один. Как он уцелел, не знал никто, даже он сам. Бледный, с трясущимися губами, потрясенный мгновенной гибелью всех своих товарищей, он был близок к безумию. А на палубе чумовым вихрем нарастала паника. Люди вопили, выли, рычали, катались в истерике, лупили друг друга, бились о палубу, бросались за борт, пронзительно визжали женщины, прижимая к себе детей, многие из которых были ранены и истекали кровью.

«Бери винтовку,— приказал Брашкис уцелевшему курсанту. - Некогда сейчас раскисать! Видишь, что творится на палубе? Если паника не прекратится, погибнем все. Спустись в твиндеки к раненым. Объяви им, чтобы никто не двигался с места. Скажи им, что получил приказ стрелять в случае неподчинения, и стреляй в каждого, кто не подчинится!» Подтянувшийся курсант, заметно успокоившись, ринулся выполнять приказ. Лучший способ успокоить людей — это их чем-то занять. Но остальных на палубе занять было уже нечем, кроме как угрозой расстрела на месте...

Наконец наступила спасительная ночь. Спасительная от авиации, но не от мин и подводных лодок, хотя Брашкис надеялся, что малая осадка «Даугавы» позволит ей избежать мин, а что касается подводных лодок, то капитан «Даугавы», в отличие от большинства своих коллег, не верил, что противник развернул в Финском заливе так уж много подводных лодок. Пара финских, пара немецких — не больше. Театр не тот. Мелко, тесно. Но торпеда? Или это галлюцинация, массовая галлюцинация, что так часто случается на море под стрессом даже в период мирного времени. Неся на себе более двухсот пробоин, «Даугава» приближалась к Гогланду, не зная, что испытания предыдущего дня обессмертят имя старого парохода уже хотя бы за то, что он уцелел и спас более тысячи человеческих жизней.

Построенная в 1891 году в Швеции, «Даугава» сначала носила имя «Любовь», а затем была переименована в «Веру» и была приписана к Рижскому порту. Сравнительно большой транспорт водоизмещением 1428 тонн и машиной в 600 лошадиных сил не мог не обратить на себя внимание командования флотом в дни первой мировой войны, и в июле 1915 года «Вера» была мобилизована, начав уныло-тяжкую службу военного транспорта в кишащем минами Финском заливе. Вместе с другими кораблями Балтийского флота «Вере» пришлось пережить все революционные бури и прорыв из Гельсингфорса в Кронштадт сквозь льды Финского залива в 1918 году. В июле 1918 года судно переименовали в «Федерацию», и оно, первым из советских торговых судов, вышло в заграничное плавание в порты Дании и Швеции. Судно вышло в море 11 ноября 1918 года, а в феврале 1919 года «Федерация» пришла в Стокгольм. На судне не успели отдать якорь, как на палубе появился отряд шведской королевской полиции, объявившей, что судно конфискуется, поскольку является незаконно присвоенной советским правительством чужой собственностью. Экипаж был свезен на берег и интернирован, а судно передали Латвийской республике, где оно и было переименовано в «Даугаву».

После аннексии Прибалтики в 1940 году «Даугава» вместе с другими судами торгового флота Латвии была передана в распоряжение НКМФ. С начала войны «Даугава» совершила уже не один рейс под бомбежками и обстрелами, с врывающимся холодным ветерком сквозь разбитые стекла штурманской рубки, освежающим разгоряченные лица вахтенных, стала самым памятным в истории старым пароходом, которому, в отличие от сотен других, суждено было пережить войну и дожить до 1956 года.

«Даугава» продолжала идти через ночь. Пассажиры на палубе успокоились, где-то внизу, в трюмах и на твиндеках стонали, метались и бредили раненые, метались врачи и медсестры с безумными от бессонницы и пережитого глазами, плакали эвакуируемые дети, многие из которых были ранены, обожжены, контужены, ушиблены и обварены. Рыдали и причитали матери, потерявшие своих детей. Погибшие были сложены под брезентом на палубе, а судьба остальных находилась в руках капитана Брашкиса. Эти руки сжимали латунные рукоятки машинного телеграфа, готовые в любую секунду тем или иным маневром уйти от очередной опасности. Сжав зубы, подставив исцарапанное осколками стекла и дерева лицо под прохладный ветер ночного залива, Брашкис упорно продолжал вести свой избитый и искалеченный пароход к Ленинграду.

Старший лейтенант Матиясевич, старпом подводной лодки «Лембит», и командир лодки, капитан-лейтенант Полещук, настороженно глядели в сине-черную мглу балтийской ночи. Лодка шла в позиционном положении, возвращаясь в Таллинн из своего первого боевого похода. Связи с базой не было уже давно. Какая-то финская, а может, и немецкая станция в Або заглушала все частоты радиосвязи, видимо, очень хорошо известные противнику. Никто на лодке не знал, в чьих руках находится Таллинн, оставлен он или нет. Но идти больше было некуда, поэтому шли в Таллинн. Матиясевич вздохнул, вспомнив, как он стал подводником. Еще год назад он бы сам не поверил, если бы ему кто- нибудь предсказал старпомство на подводной лодке, да еще в военное время.

Всю свою жизнь Матиясевич прослужил на судах торгового флота, прошел путь от матроса до капитана, избороздив при этом, как говорится, все моря и океаны. Профессиональный моряк, он любил свое дело и не мыслил себя ни на каком другом поприще. Ему шел уже тридцать шестой год, когда его неожиданно мобилизовали, присвоили звание старшего лейтенанта и направили на Высшие специальные классы командиров подводных лодок. Ошеломленный моряк, который в своих будущих мемуарах честно напишет, что он совсем не радовался подобной перемене в своей жизни, не мог понять, чем вызвано то, что его, опытного капитана торгового флота, человека гигантского роста, мало подходящего для подводных лодок, и, прямо скажем, не такого уж молодого, вдруг отобрали в качестве кандидата в подводники.

А дело объяснялось довольно просто. Дело в том, что Германия, готовясь, как известно, захватить весь мир, имела к началу войны в боевой готовности 49 подводных лодок. Империалисты США и Англии, вынашивая такие же, как и Германия, планы, имели соответственно в строю 96 и 69 лодок. Советский Союз же, который, как тоже хорошо известно, не вынашивал никаких планов, кроме пятилетних, имел к началу войны в строю 212 подводных лодок шести различных типов и около полусотни — в постройке. Лихие действия немецких подводников в годы первой мировой войны, чуть не поставившие на колени гордый Альбион, взывали к подражанию и вызывали вдохновение.

Именно немецкие подводники, оставшиеся безработными в силу статей Версальского договора, наладили нам еще в двадцатых годах проектирование и конвейерное производство подводных лодок. И дело пошло. Где только ни строились подводные лодки: и на Россельмаше, и на Уралмаше, и в более глухих местах, где ни один шпион в мире не мог бы этого заподозрить. План был грандиозен. Пока сталинские линкоры будут громить надводные флоты буржуев, сотни подводных лодок, выйдя в океан, быстро подорвут хилую, зависящую от ежедневного подвоза, экономику островных и неостровных империй, стремительно приблизив тем самым время мировой пролетарской революции. Естественно, что для такого громадного подводного флота экипажей сразу же не стало хватать, и эта нехватка превратилась в вечную, так никогда и нерешенную проблему.

Подводниками делали кого только могли. Срывали комсостав с торговых судов и с судов вспомогательного флота, расформировывали кавалерийские дивизии, посылая офицеров и сверхсрочников, а часто и рядовых переучиваться на подводников (благо, лошадь к чему бы ни привязывалась, но всегда морским узлом).

Как и следовало ожидать, когда началась война, подводники не имели ни толковых методик, ни опыта, ни комплектных экипажей, но, что было хуже всего, — они не имели противников. Англичане автоматически стали союзниками, американцы вот-вот должны были ими стать, а у немцев на Балтике почти ничего не было, на что не жалко было бы истратить торпеду. В один день, 23 июня, погибло семь подводных лодок. В течение следующего месяца погибло еще восемь лодок, а пять — получили тяжелые повреждения.

Лишь 28 июня подводная лодка «С-10» под командованием капитана 3-го ранга Бакунина сумела добраться до Данцигской бухты, где, по данным штаба КБФ, и яблоку негде было упасть от огромного количества немецких транспортов, возящих руду из Швеции и солдат на Восточный фронт. Любая добравшаяся туда лодка, как полагал штаб, могла чувствовать себя акулой, попавшей в пруд с зеркальными карпами, тем более, что основные силы немецкого флота находились далеко в Северном море и Атлантике, еще не выйдя из шока, вызванного гибелью «Бисмарка». Однако лодка не успела обнаружить ни одной цели, как была в буквальном смысле слова разорвана на куски немецкими катерами ПЛО, чья гидроакустика, как бы плоха она ни была, если верить немецким источникам, все-таки как-то сработала. А на наших кораблях ее вообще не было. На всех предвоенных учениях подводники привыкли, что их «ловят» по кончику перископа. «С-10» успела передать в эфир: «Терплю бедствие, нуждаюсь в немедленной помощи». Видимо, лодка всплыла под градом глубинных бомб, уже тяжело поврежденная, и была добита. Спасённых с нее не было.

В тот же день подорвалась на мине от югу от Ханко подводная лодка «М-99», которой командовал старший лейтенант Попов. С нее также никто не спасся.

Опять-таки 28 июня подводная лодка «Л-3» под командованием капитана 3-го ранга Грищенко была отогнана с позиции в районе Мемеля катерами противника. По возвращении на базу у лодки неожиданно отказали горизонтальные рули, и она стремительно стала проваливаться на глубину, которая составляла в этом месте 220 метров. Лодку удалось удержать на глубине метра. Рули не действовали, пришлось всплывать. К счастью, в море было пустынно. Выяснили, что от близких разрывов глубинных бомб лопнул стяжной болт шарнира привода кормовых горизонтальных рулей. Необходим был срочный ремонт, но капитан 3-го ранга Грищенко решил более не искушать судьбу... Но не искушать ее было невозможно, так как единственным выходом было где-то отлежаться на мелководье до наступления темноты, а это означало, что надо идти в надводном положении к берегу, занятом противником. Но выбора не было. Так и поступили. Все знают, какая «темнота» бывает на Балтике в конце июня — светло, как днём. И все же всплыли, три часа ремонтировали рули на виду у всего берега и 29-го пошли на базу.

В этот день подводная лодка «М-72» пыталась выйти на просторы Балтики, но подорвалась на мине, чудом не погибла, вторым чудом сумела вернуться в Кронштадт, где была поставлена на капремонт с поднятием на стенку.

В тот же день, возвращаясь из похода, подводная лодка «С-6» под командованием капитан-лейтенанта Кульбакина вошла в бухту Кихельлонна для встречи с катерами сопровождения. Ожидая катеров, встали на якорь. Капитан-лейтенант Кульбакин командовал лодкой всего три месяца после окончания классов. То, что лодка вернулась целой из боевого, хотя и безрезультатного, похода, настолько взбодрило его, что он, совершенно не зная обстановки, и, основываясь только на прекрасной погоде, разрешил команде купаться. Глубина в этом месте составляла всего десять метров. Неожиданно из-под солнца выскочил самолет противника, атаковав лодку и купальщиков. Лодка стала спешно сниматься с якоря, чтобы отойти на глубокое место и погрузиться. Самолет сбросил бомбу, разорвавшуюся в массе купавшихся, и сделал два захода на лодку, поливая ее очередями из крупнокалиберных пулеметов. Лодка получила повреждения, три человека были убиты, шесть — ранены, а сам Кульбакин, получив семнадцать пулевых и осколочный ранений, сдал командование лодкой капитан-лейтенанту Кулыгину и навсегда закончил свою военно-морскую карьеру.

1 июля подводная лодка «М-81» под командованием капитан-лейтенанта Зубкова, следуя при прорыве из Моонзунда в надводном положении в кильватере крейсера «Киров», подорвалась на мине буквально в кильватерной струе крейсера. Лодка переломилась пополам и мгновенно затонула на глубине 20 метров. Стоявшего на рубке капитан-лейтенанта Зубкова взрывом сбросило за борт. Когда его вытащили из воды, он был мёртв. Весь экипаж лодки погиб, кроме электрика Преображенского, которому удалось открыть люк и всплыть с глубины 20 метров.

Все эти и подобные случаи, хорошо известные на курсах командиров подводных лодок, где учился старший лейтенант Матиясевич, совсем не создавали радостного настроения у слушателей.[6] У самого Матиясевича нервное состояние и напряжение, вызванное столь резким поворотом в его судьбе, вылилось в то, что впервые за 36 лет у него, человека отменного здоровья с железными нервами полярного капитана, на лице вскочил огромный фурункул, а поднявшаяся температура бросала будущего подводника то в жар, то в озноб. Заклеив фурункул пластырем и сложив свои нехитрые пожитки в немецкий чемодан (память о довоенных загранплаваниях), Матиясевич шел по затемненному Кронштадту, когда после окончания курсов получил назначение старпомом на подводную лодку «Лембит», ремонтирующуюся в одном из кронштадтских доков. Пластырь на лице, заграничный чемодан и новенькая, еще плохо сидящая на его долговязой фигуре, офицерская шинель — все это привело к тому, что он был схвачен патрулем и до утра просидел в комендатуре на предмет выяснения личности. К счастью, к утру личность его была установлена, и Матиясевич, с трудом отыскав «Лембит» около одного из плавдоков, представился командиру лодки, капитан-лейтенанту Полещуку.

На недавно выведенной из дока лодке заканчивался ремонт. Матиясевич, который всего полгода назад и в страшном сне не мог представить себя подводником, получил назначение на лодку, построенную не где-нибудь, а в Англии на заводе фирмы «Виккерс-Армстронг». История всего этого дела уходила корнями в смутное время 1918 года, когда англичане захватили и передали Эстонии два советских эсминца «Автроил» и «Спартак». Переименовав эсминцы соответственно в «Ленук» и «Вамбола», эстонцы эксплуатировали их без малого 14 лет, а затем, в 1933 году, продали оба устаревших эсминца Перу, а на вырученные деньги, к которым приплюсовали деньги, полученные от специальной лотереи, заказали в Англии две современные подводные лодки. Обе лодки (одна из которых была названа «Лембит» в честь средневекового вождя мятежных эстов, а вторая — «Калев» в честь героя народного эпоса) были переданы Эстонии в 1937 году и три года плавали под эстонским флагом. После аннексии Эстонии в 1940 году обе лодки, сохранив названия, были включены в состав КБФ.

«Лембит» очень отличалась от лодок советской постройки. Имея меньшую автономность и глубину погружения (90 метров), по сравнению с советскими лодками, «Лембит» в целом была гораздо совершеннее современных ей советских прототипов. Лодка имела большее количество гидравлических устройств для управления различными механизмами, была оборудована ледовым поясом для плавания во льдах в надводном положении, а ее форштевень был выполнен из литой стальной конструкции. Вооружение лодки составляли четыре носовых торпедных аппарата с четырьмя запасными торпедами в первом отсеке, В булях по бортам имелись минные шахты на 20 мин, причем постановка мин могла вестись как из надводного, так и из подводного положения. На подъемной платформе в специальной герметической шахте была установлена 40-миллиметровая автоматическая зенитная пушка системы «Бофорс», для приготовления которой к стрельбе требовалось при всплытии не более полутора минут. Кроме пушки, имелся также один пулемет системы «Льюис».

Лодка была разделена на пять водонепроницаемых отсеков, причем в первом и пятом отсеках имелись люки, снабженные тубусами для аварийного выхода из лодки людей. Многие системы «Лембита» были настолько сложны для наспех обученного советского личного состава, что, скрепя сердцем, на лодке пришлось оставить эстонцев-старшин по всем специальностям. Всем им присвоили мичманские звания и в феврале 1941 года привели к присяге.

Начало войны застало «Лембит» в Либаве, откуда ей чудом удалось вырваться и прибыть 4 июля в Кронштадт, где она и была поставлена на ремонт. К моменту прибытия Матиясевича лодка уже приняла в Минной гавани торпеды и провела пристрелку торпедных аппаратов, после чего была отбуксирована в Купеческую гавань. 2 августа «Лембит» покинула Кронштадт и перебазировалась в Таллинн, где приняла на борт мины и запас продовольствия для предстоящего первого боевого похода. Лодке предстояло выйти в южную Балтику на линию морских коммуникаций противника, поставить мины во вражеских водах, а затем, по возможности, топить суда противника торпедами.

12 августа «Лембит» вышла в море. Ей предстояло пройти в подводном положении почти все Балтийское море. Когда лодка выходила из Таллинна, было тепло и тихо. Ничто не напоминало о войне, пока в тралах, выводящих лодку «ижорцев», не взорвалась мина, затем — вторая.

Медленным был путь за тральщиками к устью Финского залива, где «Лембит» распрощалась с эскортом и пошла далее самостоятельно. Погрузившись на глубину 20 метров, лодка продолжила путь к нужной позиции. Двое суток лодка шла на юг, никого не встречая. Погода была хорошая, волнение моря не превышало 3-х баллов. Однако на третьи сутки похода Балтика неожиданно разбушевалась. При всплытии для подзарядки батарей на лодку обрушился шестибалльный шторм. Лодку бросало с борта на борт, волны перекатывались через неё, зачастую накрывая мостик, где находился Полещук, Матиясевич и сигнальщик — старшина 2-ой статьи Корнеенко. Потоками лил дождь. Вдали, на занятом противником берегу, внезапно вспыхивали прожекторы, ощупывая море и воздух, и так же неожиданно исчезали. Водяные брызги секли глаза стоящих на мостике, а внизу, в отсеках, болтанка выворачивала людей наизнанку, особенно у дизелей. Запах подгорелого масла во влажном горячем воздухе внутренних помещений лодки смешался с запахом блевотины.

Вдруг лодку ударило волной так, что она совершенно повалилась на борт, едва не выбросив в бушующее море стоявших на мостике людей. Лодка еще не успела выровняться, как последовал доклад, что вертикальный руль не перекладывается. Лодку стало быстро разворачивать в сторону от курса. Пришлось уменьшить, а затем и вовсе застопорить ход. Бортовая качка клала «Лембит» с борта на борт. Казалось, что лодка вот-вот опрокинется. Волны с ревом накатывались на мостик и через рубочный люк каскадом врывались в центральный пост. Неуправляемую лодку несло к вражескому берегу.

Полещук спустился внутрь лодки и вместе со старшим инженер-механиком капитан-лейтенантом Моисеевым пытался обнаружить и устранить повреждение. Причина, в принципе, стала ясна быстро. Стрелка манометра в главной гидравлической магистрали виновато дрожала около нуля. Быстро понижался уровень масла в цистерне, питавшей гидравлическую систему. Оказалось, что ударами волн повреждена магистраль привода носовых горизонтальных рулей, проходящая в надстройке вне прочного корпуса. Магистраль отключили, наполнили маслом расходную цистерну, что на такой «болтанке» напоминало Матиясевичу акробатический трюк с жонглированием воронкой, ведром и лейкой. Все облегченно вздохнули, когда давление в магистрали поднялось до нормального, и руль снова стал действовать.

Но шторм не утихал. Все ближе подступал вражеский берег со слепящими клинками прожекторов. Выведенные из строя носовые горизонтальные рули теперь болтались вверх-вниз, удары их сотрясали носовую часть лодки. Хотя не была еще окончена подзарядка батарей, Полещук приказал погружаться. Оставаться долее в надводном положении означало подвергаться риску возникновения новых аварий, что в условиях шторма могло привести к последствиям, о которых не хотелось и думать.

Однако не успели погрузиться, как столкнулись с новой проблемой. Оказалось, что заклепки, крепящие фланцы носовых рулей к прочному корпусу, так расшатались, что вода через них мощными струями поступала в лодку. По мере погружения мощность водяных струй увеличивалась. Экипаж первого отсека во главе со своим командиром лейтенантом Столовым отчаянно боролся с водой. Моряки чеканили и конопатили дыры, подводили под них резиновые маты, но вскоре стало ясно, что все эти меры бесполезны, если носовые рули не будут застопорены. Пришлось снова всплыть и закрепить рули в поднятом положении. Привязавшись концами, командир группы торпедистов, мичман Аартее, и двое матросов спустились на ходящую ходуном палубу «Лембита», пробрались на нос лодки и, работая на ощупь, в темноте, закрепили рули стальным тросом. Волна то вздымала их выше рубки, то погружала в пучину, накрывая свирепыми водоворотами разъяренной пены. Но работа была выполнена, и лодка снова погрузилась.

Болтанка прекратилась, наступила тишина. Измученные матросы прибрались в отсеках и пообедали. Обогнув с запада остров Борнхольм, лодка вышла в указанную ей позицию. Все чаще и чаще слышался шум винтов проходящих над «Лембитом» кораблей. Выставив мины, решили возвращаться на базу. С бездействующими носовыми горизонтальными рулями заниматься торпедными атаками было равносильно самоубийству...

Адмирал Пантелеев стиснул зубы. Он всегда шутил, что ничто так не укорачивает жизнь, как чтение секретных оперативных документов в военное время. Только что пришло сообщение, что два часа назад у банки Глотова подорвалась на мине и погибла со всем экипажем подводная лодка «М-103»... Мины! Флот оказался практически бессильным в борьбе с этим видом оружия, главным образом, из-за нехватки тральщиков. О широкомасштабной организации тральных работ и говорить нечего. Лучшие тральщики гибнут, доставляя бомбы на Эзель. По расчётам, сегодня уже вышли из Кронштадта с бомбами на борту еще три тральщика: «Патрон» (Т-203), «Вистурис» (Т-998) и переоборудованный в тральщик СКР «Коралл». Тоже, наверное, не дойдут до Эзеля и погибнут по пути без всякой пользы. А кто поведёт флот в Кронштадт, когда будет дан приказ на эвакуацию, которого они ждут с минуту на минуту? Судьба вышедшего вчера конвоя показала, что может ждать флот на переходе. «Энгельс» погиб, танкер погиб. Да, легче посчитать кто уцелел: «Гидрограф», «Аэгна», «Октябрь» и «Жданов». Судьба «Даугавы» пока неизвестна. Уничтожено больше половины конвоя.[7] И снова погибло несколько бесценных тральщиков. Сегодня для пробы этот путь пройдут «Рулевой» и «Трувор» под эскортом двух тральщиков и катера МО. Ничего хорошего тоже ждать не приходится. Командующий уже несколько раз справлялся, пришел ли ответ из штаба Северо-западного направления. Конечно, они дадут разрешение на эвакуацию. В конце концов, кто-то ведь должен понять наверху, что происходит в Таллинне! Не хочется верить, что ими всеми решили пожертвовать во имя какой-то неведомой очередной стратегической глупости. Адмирал Трибуц, в силу своих каких-то тайных контактов с наркомом ВМФ и с Ждановым, вероятно, убежден, что разрешение на эвакуацию будет получено в течение ближайших четырех часов.

По его приказу была уже составлена, подписана Военным советом флота и отправлена в Кронштадт радиограмма на имя командира Кронштадтской военно-морской базы, копия которой лежала перед Пантелеевым. Он еще раз перечитал её:

Радиограмма отправлена, а разрешения нет. Предвосхищать решения начальства очень опасно... Но если Трибуц уверен, то он и отвечать будет. От бессонных ночей и перенапряжения путались мысли. Адмирал взглянул на часы. Было без четверти три ночи. Стояла непривычная тишина. Ни обстрелов, ни налетов с воздуха. Молчат и корабельные орудия. Передышка. Надо поспать хотя бы полчаса, а то невозможно будет работать.

Однако в этот момент к Пантелееву без стука и привычного «Разрешите?» вошел один из операторов штаба, положив перед адмиралом очередную сводку. Сводка была посвящена положению под Ленинградом. Адмирал пробежал ее глазами, не надеясь обнаружить что-либо хорошее и обнадеживающее:

Адмирал вздохнул. Две армии откатываются под «превосходящим» напором двух корпусов. Интересно, это у него в штабе так обработали сводку или она так и пришла? Видно, как немецкие клещи нацелились на Любань, Тосно и Мгу. Немцы правильно рассчитали, что форсировать Неву следует где-то в районе Ивановских порогов. Похоже, что Ленинград будет не сегодня-завтра отрезан и окружён. А куда же деваться флоту, что на приморском направлении?

На Карельском перешейке финны подошли к Выборгу. Разгром! Все эти дни адмирал гнал из головы это слово, но оно все время возвращалось, все более главенствуя в его мыслях. Если Таллинн служил для отвлечения немцев от главной цели их наступления на этом направлении — Ленинграда, то он помог мало. Очевидно, что гарнизон Таллинна и боевые корабли сейчас принесли бы гораздо больше пользы под Ленинградом, чем в этой проклятой мышеловке. Бросив сводку на стол, адмирал Пантелеев, не раздеваясь, лег на небольшую кушетку, что стояла прямо за его рабочим столом, и провалился в пустоту.

Сердце у старшего лейтенанта Радченко упало. Вперёдсмотрящие, выставленные на нос «Аэгны», обнаружили на 30 градусов с правого борта силуэты двух катеров и вполголоса доложили об этом на мостик. Радченко начал разворачивать плавбазу носом к катерам. От перенапряжения его бил озноб. Катера, безусловно, принадлежат противнику, и нетрудно представить, что произойдет, если они нападут на три практически невооруженных судна, переполненных спасёнными с потопленных накануне судов. Тени катеров промелькнули и исчезли, затем появились снова с левого борта. Опасаясь торпеды, Радченко снова развернул «Аэгну» на силуэты катеров. То ли катера не замечали три уцелевших от конвоя судна, то ли выполняли какую-то другую задачу и не хотели отвлекаться, во всяком случае, покрутившись вокруг минут десять, катера растворились в темноте и больше не появлялись.

Остатки конвоя продолжали на ощупь идти вперед. Радченко про себя последними словами ругал тральщики. Куда они все подевались? Двое погибли на его глазах. Но где же остальные? Ведь целый дивизион «ижорцев» прикрывал конвой. Ежесекундно ожидая подрыва на мине, «Аэгна» продолжала вести за собой «Гидрограф» и «Октябрь». Палубы всех трех судов были переполнены дрожащими от холода измученными людьми. Ужас пережитого не уменьшал страха перед грядущим. Ночная темнота могла в любую минуту озариться багровыми взрывами мин и торпед или разноцветными трассами крупнокалиберных очередей. До Гогланда оставалось еще около двух часов хода.

Минер 8-го дивизиона тральщиков, лейтенант Мудрак и командир тральщика №47, старший лейтенант Белов коротали ночь на мостике. Ночью идти по непротраленным фарватерам было рискованно, и оба «ижорца» №47 и 43 покачивались на якоре. За ними в полукабельтове темнела громада «Андрея Жданова». «Ижорцы» подобрали плавгоспиталь, когда он, после атак авиации малым ходом продолжал идти вперед в полном одиночестве. Ведущая группа тральщиков почему-то полным ходом, не выставив тралов, ушла вперед. «Аэгна», «Гидрограф» и «Октябрь» где-то отстали. Куда девалась «Даугава», никто не знал. Тральщики повели «Жданов», а вскоре к ним присоединились два катера МО, вступившие в охранение плавгоспиталя.

Измученный воздушными налетами командир «Жданова», капитан-лейтенант Елизаров, постоянно подавал сигналы на тральщики: «Прошу увеличить ход!» С выставленными тралами «ижорцы» с трудом выжимали 5-6 узлов. Елизаров пытался было выйти из створа тральщиков и, обогнав их, следовать полным ходом к Гогланду. «Следуйте строго за тралами, - ревел ему в мегафон Белов. — Подорветесь на мине, кто будет отвечать?»

Когда спустилась темнота, вдали уже смутно маячили очертания Гогланда. Остров, словно мираж, то появлялся, то исчезал. Когда решили встать на якорь, чтобы не искушать в темноте судьбу, Елизаров, который более всего страшился именно рассвета и возобновления воздушных атак, забросал тральщики просьбами дать ему разрешение идти самостоятельно. «Мне курс известен, навигационные приборы исправны, дойду до Гогланда без тралов. Отпустите меня», — мигал прожектор со «Жданова». Никто не сомневался, что Елизаров — опытный моряк, плававший на международных линиях, — знает дорогу в Кронштадт. Но никто и не хотел брать на себя ответственность за возможные последствия. Итак, было совершенно ясно, что поведение дивизиона станет предметом специальной разборки. Как случилось, что тральщики фактически разбежались, бросив суда конвоя? Где они все, эти суда? Хоть бы «Жданов» довести целым. Белов боялся темноты, а Елизаров — рассвета. Ничего, пусть подождет. Везде риск. Днем — свой, ночью — свой. Елизарову было категорически приказано прекратить «канючить» и встать на якорь.

Однако Елизаров долго не мог успокоиться. Он ругался в мегафон. К счастью, ветер уносил большую часть его эмоций. Белов и Мудрак услышали только, видимо, конец фразы: «Без вас я уже давно был бы в Кронштадте!» «Без нас ты уже давно был бы у миног», — проворчал обычно немногословный Белов. Он и Мудрак были единственными бодрствовавшими на тральщике. Измученные событиями предыдущего дня матросы, выбрав тралы, спали прямо на палубе вповалку.

Стояла тихая, темная и теплая ночь. Небо было усеяно мириадами мерцающих звезд. Лейтенанту Мудраку казалось, что было даже жарко и душно от беспрерывной работы машин и механизмов. Ночное безмолвие нарушалось только звоном склянок, отбиваемых каждые тридцать минут. В направлении Гогланда то вспыхивал, то гас прожектор. Что бы это могло быть? Может быть, дает свои позывные командир дивизиона с ушедших вперед тральщиков, а может, — это противник занял позицию на пути вероятного подхода наших кораблей и судов? Решили послать в разведку один из малых охотников. Правда, было рискованно оставлять «Жданов» под охраной одного катера МО, но еще хуже было бы нарваться на засаду, выставленную противником на пути к Гогланду.

Морской охотник исчез в темноте и, казалось, что пропал навсегда. Наконец, в темноте сверкнули проблески позывных. С тральщика фонарем «ратьера» ответили: «Ясно вижу». Возвращался охотник. Подойдя к борту тральщика, его командир сообщил, что он подошел к западной части Гогланда и обменялся позывными с береговой батареей. Кораблей противника поблизости нет. Лейтенант Мудрак без всякой радости подумал, что хоть одна беда их миновала.

Капитан 2-го ранга Петунин - командир лидера «Минск» — лежал, не раздеваясь, в своей каюте. Несмотря на страшное перенапряжение последних дней, когда его корабль, маневрируя под огнем противника, сам почти непрерывно вел огонь по заявкам сухопутных войск, почему-то не спалось. Волна плескалась о борт, а из кают-компании доносились звуки песни «Синий платочек»: кто-то, несмотря на ночное время, гонял патефон.

С первыми же лучами рассвета лейтенант Белов — командир тральщика №47 — приказал пробить боевую тревогу. Быстро светало.. Горизонт прояснялся, громада «Жданова» начинала принимать четкие очертания. Лейтенант Мудрак, руководя постановкой тралов, видел, как на мачте тральщика поднялся сигнал «буки»: «Сняться с якоря. Приготовиться к походу». Терять времени было нельзя, в любой момент могла появиться авиация противника. Через несколько минут тральщики, выставив тралы, дали ход, направляясь к Гогланду. Белов быстро перевел ручки машинного телеграфа со «среднего» на «полный вперед», пролаяв в мегафон на ют: «Усилить наблюдение за тралами, личному составу быть в готовности номер один!»

Мудрак, поднявшись на мостик, с удовольствием отметил, как, несмотря на свою молодость, чётко распоряжается Белов. Не отрывая бинокль от глаз, он осматривал горизонт и следовавший за тральщиками «Жданов», который снова стал что-то семафорить, видимо, опять прося разрешение следовать в Кронштадт самостоятельно. «Сигнальщик, - резко приказал Белов, - передайте семафор: командиру «Жданова» — Следовать строго за тралами, дистанция полкабельтова, не выходить из протраленной полосы».

Пока сигнальщик передавал очередной приказ неугомонному Елизарову, Белов снова впился глазами в бинокль. «Прямо за кормой три судна на курсе сближения!» — прокричал сигнальщик, но Белов уже видел их сам. Екнуло сердце, что это могли быть торпедные катера противника, но сразу отлегло — слишком медленно нагоняют. А вскоре все стало ясно: вот они, пропавшие остатки конвоя — «Аэгна», «Гидрограф» и «Октябрь». Живы, слава Богу! Уже невооруженным глазом были видны три небольших судна с переполненными людьми палубами. «Встать в кильватере «Жданова», - просигналили с тральщика. — Следовать за мной».

Приближался Гогланд, где конвой ожидал приятный сюрприз. У бухты Сюркуля увидели разбежавшиеся накануне тральщики, стоявшие там, как ни в чем не бывало. На головном вился брейд-вымпел командира конвоя. «Вот так», — сказал Белов, ни к кому не обращаясь. Но командир конвоя обратился именно к Белову, требуя от него сведений о судьбе «Даугавы» и эстонских каботажников. «Следовал в охранении «Жданова», — приказал передать Белов. - Сведений о других судах не имею». С флагмана засемафорили: «Идти на Гогланд. Днем отстаиваться у берега под прикрытием артиллерийских батарей. В Кронштадт двигаться только ночью за тралами».

Увидев новое начальство, снова не выдержал Елизаров. Схватив мегафон, он прокричал уже с какими-то истерическими нотками в голосе: «Разрешите следовать в Кронштадт самостоятельно». «Запрещаю!» — отрезал командир конвоя. Корабли медленно входили в бухту Сюркуля. На востоке, из-за Кронштадта, поднимался ободок восходящего солнца.

Старший лейтенант Матиясевич, стоя на правом фланге выстроившегося на палубе экипажа подводной лодки «Лембит», ошвартовавшейся в Минной гавани, наблюдал, как с подводной лодки С-5 по переброшенным с лодки на лодку сходням на «Лембит» направляется целая процессия большого начальства во главе с командиром бригады подводных лодок, капитаном 1- го ранга Египко. Прижавшись к стенке гавани и к борту плавмастерской «Серп и Молот», в ужасной тесноте стояло 10 подводных лодок: С-5, четыре «щуки»: Щ-301, 307, 308 и 322, и четыре «малютки»: М-79, 95, 98 и 102. Несколько отдельно от них, между бортом плавмастерской и молом, стоял родной брат «Лембита» — «Калев».

Капитан 1-го ранга Египко, сопровождаемый комиссаром бригады Обушенковым и командиром дивизиона, капитаном 3-го ранга Аверочкиным, перешел по сходням на палубу «Лембита», хмуро взглянув на рубку лодки, где вместо обычной для всех советских подводных лодок красной звезды, красовался со времен эстонской независимости серебряный трезубец с названием «Лембит» на латинице и девизом, написанным по-латыни, означающим в переводе: «Будь достоин своего имени». Давно все это надо было срубить, но командование, по каким-то соображениям высшей политики, никак не давало на это разрешения. С тем же хмурым выражением лица капитан 1-го ранга Египко выслушал рапорт капитан-лейтенанта Полещука. Матиясевич впервые видел Египко, имя которого, известное каждому советскому подводнику, уже стало обрастать легендами.

Командир подводной лодки «Калев», капитан-лейтенант Нырков, видя, как к нему приближается «Лембит», помахал рукой своему старому другу — капитан-лейтенанту Полещуку. Как уже упоминалось, «Калев», как и «Лембит», был построен в Англии для эстонского флота и был включен в состав КБФ после аннексии Эстонии в 1940 году. Нырков принял лодку 3 октября 1940 года еще будучи старшим лейтенантом. Вообще, его карьера шла медленно, видимо, сказывалось далеко непролетарское происхождение.

Капитан 3-го ранга Осадчий — командир эскадренного миноносца «Славный» — наблюдал с мостика, как под вой ревунов, свист боцманских дудок и трель электрических звонков экипаж разбегается по боевым постам. Эскадренный миноносец «Славный» принадлежал к новейшей серии эсминцев типа «7У».

Корабль был заложен 31 августа 1936 года на Балтийском заводе в Ленинграде и более трёх лет простоял на стапеле, пока его, под руководством главного строителя Самойлихина, переделывали из «семерки» в «семерку У». Только 19 ноября 1939 года эсминец был спущен на воду и начал достроечные работы.

Тогда же с других кораблей на него были списаны старшины-специалисты, вокруг которых впоследствии сформировался будущий экипаж «Славного». Это были: командир центрального поста, мичман Просвирнин, боцман, главстаршина Колосов, старшина машинной группы, главстаршина Леонтьев, и командир кормового орудия, главстаршина Дериков.

24 ноября 1940 года в котлах «Славного» впервые подняли пары, и корабль вышел на сдаточные испытания, взяв курс на Таллинн. 13 мая 1941 года в Нарвском заливе «Славный», эскортируемый эсминцем «Карл Маркс», провел сдаточные артиллерийские стрельбы, а 31 мая новый эсминец был официально введен в строй военно-морского флота. Капитан 3-го ранга Осадчий хорошо запомнил этот солнечный день — последний день весны 1941 года. Большой Кронштадтский рейд. Флаги расцвечивания. Свежепокрашенные к началу летней кампании корабли. На «Славном», как и на всяком только что введенном в строй корабле, работ еще было невпроворот, но настроение было приподнятое и даже игривое, будто солнечные блики на штилевой глади кронштадтского рейда...

В первый же день войны «Славный» эскортировал в Кронштадт линкор «Октябрьская Революция». Замо- дернизированная до неузнаваемости громада старого «Гангута» медленно плыла на восток, а вовсе не на запад, как уверяли предвоенные плакаты. Но на эсминце еще царило воинственное настроение. В разгоряченных головах моряков «Славного» еще звучали предвоенные марши лихих торпедных атак и артиллерийских боев, прорывов в Северное море и обстрелов побережья противника. Миражи таяли быстро. Из Кронштадта вышли, конвоируя минные заградители «Марти» и «Урал». Тревожные белые ночи, пятиузловый ход, противолодочные зигзаги, томительно долгая постановка мин, и никого ни на горизонте, ни в небе. 16 июля «Славный», вместе со «Статным» и «Суровым», вернулся в Таллинн. Сразу же последовал приказ сдать на берег все стрелковое оружие. При проходе вблизи побережья, считавшегося своим, нарвались на пулеметную очередь из кустов. Погиб старшина 1-ой статьи Кураев — первая военная жертва из экипажа эсминца. А дальше было, как у всех: смертельный танец под бомбами, редеющий, уходящий в мясорубку сухопутных боев экипаж, артиллерийская поддержка откатывавшихся к побережью войск...

Взволнованные голоса корректировщиков «Славного» дали координаты целей: противник после короткой артподготовки начал новое наступление на город.

Курсант Высшего военно-морского училища имени Фрунзе старшина 2-ой статьи Климчук, назначенный за неимением офицеров командиром взвода, занимал вместе со своими однокурсниками оборону возле поселка Ассаку у самого Тартуского шоссе. Взвод входил в так называемый батальон особого назначения, сформированный из курсантов училища. Командовал взводом капитан 3-го ранга Петренко. Где тогда находился Петренко и штаб наспех сформированного батальона, никто не знал. Курсантскими взводами и полуротами, а то и отделениями, пытались заткнуть все дырки трещавшего и разваливавшегося сухопутного фронта. Вооруженные курсанты были с винтовками, с двумя обоймами на брата, имели несколько гранат и один единственный ручной пулемет. (Выяснить точно систему пулемета не удалось. Как-то уж по традиции все считают, что это был ручной пулемет системы Дегтярёва (РПД), однако некоторые данные говорят о том, что курсанты имели пулемет «Льюиса» времен первой мировой войны).

Распорядок противника уже был достаточно изучен. Без крайней необходимости немцы в ночные бои не лезли. Не то, чтобы они не умели воевать ночью, умели и притом хорошо, но не любили. В боевой обстановке подъем у них был обычно в 3 часа 30 минут утра, затем — завтрак, подготовка, осмотр и — в бой где-то в самом начале пятого.

Так и случилось в день 25 августа. В самом начале пятого даже без артподготовки немцы пошли в атаку. Климчук прильнул к пулемету. Резкий треск коротких очередей и разнобой винтовочных выстрелов нарушили рассветную тишину. Огнем курсантов никто не управлял. Каждый стрелял, куда хотел. Никто не был толком обучен сухопутному бою, а юношеский энтузиазм и отвага не могли компенсировать отсутствие должной боевой подготовки.

Немцы залегли, прячась за неровностями местности и пустили в ход ротные минометы — наиболее страшное оружие 1941-го года. Мины обрушились на наспех отрытые окопчики курсантов. Почти одновременно со взрывом первой мины Климчук был смертельно ранен осколками. Санинструктора среди курсантов не было. Товарищи пытались его перевязать с помощью индивидуальных пакетов, но старшина через несколько минут умер. Несколько человек было убито наповал, стонали или немели в шоке раненые, а мины продолжали с глухим шумом рваться среди курсантов. Каждое немецкое отделение пехоты имело три штатных миномета, и именно эти минометы в 1941 году проложили им путь до Москвы и Ленинграда.

Но удивительно, пулемет остался цел. Курсант Сёмочкин прильнул к нему, вглядываясь сквозь оседавшую пыль минных разрывов, через которую угадывались перебегающие фигуры-тени немецких пехотинцев. Треск очереди пулемета и снова шквал мин. Сёмочкин был убит наповал. Его сменил уже дважды раненый курсант Доценко.

Кто-то крикнул: «Танки! Обходят!» Слева от позиции курсантов, по ложбине, в тучах пыли угадывались приземистые тени нескольких танков. За ними перебегали пехотинцы. Вся надежда теперь была на то, что в тылу танки встретит огонь корабельной артиллерии. По соседству, курсанты точно не знали, где именно, сидели корректировщики с какого-то эсминца.

Всё произошло так быстро, что вначале никто не обратил внимания на то, что лежащий за пулеметом курсант Доценко тоже уже убит. Две автоматные пули попали ему в голову. За пулемет лег курсант Буркин и стал бить длинными очередями в неясные, маячащие впереди тени. Что-то ударило его сперва в плечо, потом в голову. Ему казалось, что он продолжает бить из пулемета, но уже не в тени, а в какие-то красные круги, чередой идущие перед его глазами. Он ясно слышал звук пулеметных очередей, столь резкий и характерный.

Но стрелял из пулемета уже не он, а курсант Шульга. Сам Буркин тяжелораненым лежал в полузабытьи рядом. Немцы снова залегли, и снова 80-миллиметровые мины обрушились на позиции курсантов. Мины лопались со смачным шумом, отдаленно напоминая звук пробки от шампанского. Зловеще шелестели осколки. Шульга лежал, уткнувшись головой в песок, напрягшись всем телом, ожидая своей участи. На него сыпались комья земли, камни, какие-то щепки, но когда обстрел прекратился, он понял, что остался невредим. Радом стонал пришедший в себя Буркин.

Шульга огляделся. Вокруг в разных неестественных и страшных позах лежали убитые товарищи. Из всего взвода уцелели Буркин и он. Где-то позади ухали взрывы, поднимались клубы черного и багрового дыма. Горел поселок Ассаку, а по Тартускому шоссе двигалась колонна мотоциклистов. Шульга инстинктивно прильнул к пулемету. Но пулемет молчал. Кончились патроны. Было 4 часа 17 минут. Все продолжалось около двенадцати минут. Нужно было уходить. Только поднявшись, Шульга обнаружил, что ранен в ногу. Сжав зубы, неся на себе две винтовки и пулемет с пустым диском, прихрамывая на раненую ногу и поддерживая тяжелораненого Буркина, Шульга побрел в тыл, надеясь где-нибудь встретить своих.

Почему-то вспомнилось, как еще вчера, еще вчера в новеньком обмундировании первого срока, синея отглаженными воротничками, они, полные отваги, были выстроены на пирсе, и сам адмирал Трибуц говорил, что только они — надежда и смена флота — способны остановить врага, рвущегося к главной базе КБФ. Понадобилось всего десять минут боя, чтобы от них — надежды и смены флота — не осталось практически ничего, кроме груды убитых, обрывков тельняшек, форменок, залитых кровью бескозырок и брошенных винтовок, ржавые останки которых еще много лет будут единственными свидетелями этих событий...

Главнокомандующий Северо-западным направлением, маршал Ворошилов довольно невнимательно слушал, что ему объяснял адмирал Исаков, водя указкой по южному побережью Финского залива на огромной карте, висевшей на стене одной из зал Гатчинского дворца, где маршал развернул свою передовую ставку. Адмирал доказывал необходимость эвакуации Таллинна. По его мнению, разрешение на эвакуацию должен был дать он, маршал Ворошилов.

Как плохо ни разбирался в военном деле бывший нарком РККА, а ныне — главком одного из главных стратегических направлений, он все-таки тоже понимал, что еще немного промедления, и весь гарнизон Таллинна, что еще терпимо, но и лучшая часть флота, чего ему никогда не простят, погибнут или будут захвачены противником. Но как он может дать разрешение на эвакуацию, если совершенно ясно, что идет какая-то интрига, в которую втянуты и Генштаб, и наркомат ВМФ, и сам Сталин. Откуда он знает, не его ли, Ворошилова, голова является конечной целью макиавеллиевского замысла Сталина. Почему, когда об эвакуации открыто попросил адмирал Кузнецов, Сталин вместо того, чтобы взять и разрешить эвакуацию, заявил, что разрешение должен дать он, Ворошилов. Слишком хорошо Ворошилов знал Сталина, чтобы понимать, что все это неспроста. Нет уж, дураков нет. Пусть Сталин сам дает приказ об эвакуации Таллинна. Но с другой стороны, если в Таллинне погибнет флот, опять же на кону его голова. А может быть, и не его? Может быть, Сталин все это придумал, чтобы, наконец, расстрелять Жданова и кое-кого из умников Ленинградской партийной организации. Вот так — дашь разрешение и сорвешь план вождя.

Сержант Васильев — командир роты 3-го батальона 186-го стрелкового полка — понял, что оставаться на занимаемых его ротой позициях бессмысленно. Противник давно уже обошел их с обоих флангов. Немецкие мотоциклисты потоком двигались по шоссе. Связи с полком не было. Все офицеры были перебиты уже давно. Васильев даже не помнил, когда он в последний раз видел живого офицера. Ленинградец, ветеран финской войны, он встретил нападение немцев почти на самой границе и уже два месяца отступал в раскаленной пыли прибалтийских дорог. В июне сержант был командиром отделения, через две недели стал командиром взвода, еще через неделю — командиром полуроты, а ныне уже командовал ротой. Его июньское отделение насчитывало 20 человек, а августовская рота — 16.

На отходе снова попали под минометный обстрел. Отлежались — никто не пострадал. Солдаты все были опытные, обстрелянные. Таких просто не возьмешь.

Уже совсем рассвело, когда Васильев вывел остатки роты к развалинам старинного монастыря, где занимала позицию батарея 242-го зенитного дивизиона их 10-го корпуса. Там же находились в количестве, составляющем примерно взвод, матросы. Матросы были почти все поголовно ранены, но бодрились, особенно в присутствии людей Васильева. Перед пехотой хныкать не пристало. Толком же никто ничего не знал. Будет эвакуация или нет?.. Боезапас кончался и на батарее, и у людей Васильева — по две обоймы на брата, а у матросов и вовсе уже патронов не было — одни штыки, да ножи «бебуты». Все были измотаны до последней степени. Пока Васильев выяснял обстановку у заросшего щетиной, измазанного в копоти и крови старшего сержанта, командовавшего батареей, его солдаты, привыкшие спать впрок, попадали, где стояли, и заснули, не выпуская винтовок из рук. Все вокруг грохотало и горело. Над монастырем стлался черный дым. Но было понятно, что сам монастырь пока под обстрелом не находится, а рядом пусть грохочет. И солдаты спали, в отличие от матросов, которые еще не понимали, что война на суше не делится на вахты и подвахты.

Старший сержант Кузьмин, вступивший в командование батареей после гибели всех офицеров, очень обрадовался появлению Васильева и его солдат. «От одного пехотинца пользы больше, чем от взвода матросов». Три его орудия, как и большая часть 33-х зенитных батарей базы, не учитывая прямых обязанностей ПВО, были включены в систему сухопутной обороны. Измотанные непрерывными боями артиллеристы-зенитчики дремали около орудий.

Кузьмин выделил имевшийся на батарее станковый пулемет в распоряжение Васильева, соответственно распределив и обязанности: батарея занимается танками, задача людей Васильева — отсекать немецкую пехоту от танков, заставлять ее окапываться или отходить. Танк без пехоты тоже многого не наворочает. Моряков же будут гонять в штыковые контратаки, если понадобится. Так что еще денек в общем-то продержимся точно. А там, Бог даст, и боезапас подвезут. Позиция хорошая, здесь минами нас не очень-то подолбаешь. А деваться- то уже некуда. Куда отходить? Только уже в город. А орудия на чём тащить?

Рассуждения старшего сержанта были прерваны громом разрывов. Тяжелые корабельные снаряды, поднимая тучи земли и обломков, стали рваться в лощине за косогором, примерно в полутора километрах от монастыря. Флот ставил огневую завесу перед практически последним рубежом обороны города. Однако из-за этого огненного смерча вынырнули четыре немецких танка и зловеще поползли к монастырю, ведя за собой не меньше двух пехотных рот. «Батарея, к бою!» - хриплым голосом закричал Кузьмин. Два снаряда, видимо, танковых, разорвались во дворе монастыря, обрушив какую-то стену, подняв багровое облако кирпичной пыли. Затем снаряды стали прилетать откуда-то с тыла. То, ли флот неправильно определил координаты, то ли немцы уже обошли монастырь, и какая-то их батарея садила по нему прямой наводкой.

Тяжелый, черный, упругий дым от горящего немецкого танка гнало ветром на позицию батареи. Сержант Васильев, лежа за рычащим и откатывающимся назад пулеметом, выбивающим колесами искры из кирпичной кладки монастырской стены, бил короткими очередями по перебегавшим согнутым фигурам немецких автоматчиков.

Военком 94-го отдельного артдивизиона береговой обороны Ечин еще до рассвета выехал на свой пост по корректировке огня, располагавшийся в Козе в восточном секторе обороны. Голова гудела от легкой контузии, полученной вчера во время непрерывных бомбежек батареи. Но мощные бункеры береговых двенадцатидюймовок разбомбить с воздуха было не так-то легко. Батарея жила и, повернув свои мощные орудия на сухопутный фронт, включилась в оборону базы, ожидая только точных целеуказаний. Двенадцатидюймовые снаряды, каждый из которых был способен смести с лица земли целый поселок, нуждались в очень точной корректировке. Малейшая ошибка могла привести к страшным последствиям. Сухопутный фронт, превратившийся в «слоеный пирог», — это не линкоры Гранд-флита, для которых эти снаряды предназначались.

Прибыв в расположение бригады морской пехоты полковника Парафило, Ечин сразу же попал в обстановку ожесточенного боя. Моряки отбили одну атаку противника, и теперь их передний край методично выбивался минометным огнем, спасения от которого не было. Кричали и стонали раненые, в неестественных позах лежали убитые, а мины продолжали рваться вокруг неумело отрытых окопчиков, кося новых людей. Не выдержав, часть морских пехотинцев, бросив позиции, побежала в тыл. Какой-то командир, махая наганом, остановил их, получив в живот осколок разорвавшейся мины.

На КП батальона какой-то капитан с перевязанной головой и дикими глазами прохрипел Ечину: «Подавите минометы!» «Давить» минометы двенадцатидюймовой артиллерией было очень нерентабельно. Один снаряд стоит дороже, чем все немецкие минометные батареи, задействованные на этом участке. Но делать было нечего. Еще немножко и вся оборона бригады рухнет, выбритая минами под нулевку. Ечин залез на дерево и в полевой бинокль стал искать минометы противника. Но, сколько он и командир наблюдательного полка не вглядывались в бинокль, обнаружить немецких минометчиков они не могли. Видны были только клубы дыма от рвущихся мин, окровавленные тельняшки и бинты и все новые группы моряков, в панике бросавшие окопы и бежавшие в тыл.

Очевидно, это видели и с немецких наблюдательных постов, поскольку неожиданно на Нарвском шоссе, на окраине леса, показалась колонна немецких автомашин. Срывающимся голосом Ечин передал координаты на батарею. Минуты через три два огромных взрыва двенадцатидюймовых снарядов башенной батареи с острова Аэгна разметали немецкую колонну. Рвущуюся вперед пехоту остановили и заставили залечь бризантные гранаты включившейся в бой 186-ой батареи стомиллиметровых орудий. Немцы отхлынули, но их наблюдатели уже обнаружили корректировочный пост и обрушили на него огонь. Ечин и командир поста слезли с дерева и, пережидая шквал огня, залегли у каменной изгороди хутора, видя, как уцелевшие морские пехотинцы снова занимают свои позиции.

Ечин знал обстановку лучше, чем командование морской пехоты. Противник уже давно обошел эту позицию. Его пехота и мотоциклисты просочились к побережью в районе Вирмси, нависнув над Минной гаванью и угрожая последнему аэродрому. Необходимо было посетить и поддержать огнем тяжелой артиллерий еще несколько участков Пярнуского направления.

Контр-адмирал Ралль — начальник минной обороны Таллинна — подавил тяжелый вздох, изучая карту минной обстановки. Карту обстановки представил адмиралу штаб КБФ, и всего полчаса назад она была откорректирована и дополнена штабом минной обороны — собственным штабом Ралля.

Картина была безрадостной. Минные поля противника обкладывали главную базу флота со всех сторон, но даже те заграждения, которые удалось выявить, тралить было фактически нечем. Адмирал снова вздохнул и отхлебнул глоток остывшего чая из стакана в массивном серебряном подстаканнике с изображением несущегося на полном ходу четырёхтрубного миноносца с отлитой под ним надписью «Подвижный». Этим миноносцем адмирал Ралль командовал в годы первой мировой войны, будучи старшим лейтенантом Императорского флота. Старый четырёхтрубный «сокол» давно уже был разжалован в тральщики, и именно на нем старший лейтенант Ралль познавал все тонкости искусства минно-тральной войны на Балтике, войны, которой руководили такие знаменитые, хотя и забытые ныне, мастера своего дела, как адмиралы Канин, Непенин и Киткин. До 1917 года потери русского флота на минах были ничтожны, а потери немцев, которые ринулись воевать, будучи совершенно не готовыми к настоящей минной войне, можно назвать впечатляющими, а можно и катастрофическими. Достаточно вспомнить гибель на минах практически всей 10-ой флотилии немецких эсминцев в течение всего трех неполных суток с 9 по 11 ноября 1916 года.

Воспоминания нахлынули на адмирала не только потому, что он изучал до боли знакомые воды, где ему были известны каждая коса, банка и веха, каждое дерево на берегу, по которому можно было бы определиться, но и потому, что находился он в данный момент не в своей каюте на эсминце «Калинин», а в салоне старого минного заградителя «Амур» — современника и активного участника всех тех событий, о которых вспоминал адмирал.

Старший лейтенант Ефимов — командир тральщика «Патрон» (Т-203) — с тревогой поглядывал то на небо, то на следовавший тихоходный тральщик «Вистурис» (Т-298) старшего лейтенанта Соколова. Маленький отряд подходил к острову Лавенсари. Пока шло все хорошо. Адмирал Ралль ошибался, думая, что на Эзель везут бомбы три тральщика. Шли только два.

Накануне, 24 августа около 16 часов, старший лейтенант Ефимов был вызван в штаб Кронштадтской военно-морской базы к оперативному дежурному. «Пойдете в Ораниенбаум. Примете там на палубу тридцать авиабомб и взрыватели к ним. Вы назначены командиром отряда, в составе которого сторожевик «Коралл», тральщик «Вистурис» и охранение — МО-208. Ефимов пробовал отделаться от навязанных ему тихоходов, но оперативный успокоил его: «Вы же через мины пойдете, а у этих кораблей — малая осадка. Кроме того, необходимо доставить на Эзель максимальное количество бомб, а посылать уже некого». Дежурный отдернул шторки с висящей на стене карты. Ефимов вздохнул: минные поля немцев были на ней обозначены условно, и никто не знал, насколько точно. Кроме того, данные были позавчерашние, а где и сколько немцы успели поставить новых мин, кто знает? Штаб КБФ прислал из Таллинна рекомендуемый курс с учетом обстановки на «ноль» часов 24 августа. Ефимов еще раз вздохнул, выслушал последние слова дежурного о совершенной секретности операции, ответил «Есть» и повел «Патрон» в Ораниенбаум.

В Ораниенбауме береговой кран стал по одной спускать на палубу тральщика огромные авиабомбы в больших решетчатых контейнерах. Цепи и талрепы минных креплений, перекрещиваясь и продавливая рейки контейнеров, прижимали бомбы к палубе. Вся команда, включая самого Ефимова, его помощника, лейтенанта Спорышева, и военкома, инженер-лейтенанта Ванюхина, трудилась под руководством боцмана Шевченко на погрузке авиабомб. Боцман Шевченко поинтересовался у Ефимова, куда они пойдут. Ефимов ответил, что сам не знает, мол, конверт с приказом вскроют в море. Он нервничал: время шло. Хорошо бы проскочить большую часть пути ночью. «Патрон» был уже готов, на «Вистурисе» работы так же шли к концу, и Соколов доложил о готовности к выходу. Но задерживал «Коралл». Бомбы он вроде уже погрузил, но на нем что-то суетились и бегали, а доклада о готовности к выходу не было. Наконец, на «Патрон» явился командир «Коралла», капитан-лейтенант Подвеселов, и доложил, что в море выйти не может из-за неисправности механизмов. Все средства опробовали, но механизмы не работают. Неудобно было орать на старшего по званию, но Ефимов все-таки сказал ему пару «теплых» слов. Подвеселов вздохнул и ответил: «Я все понимаю...»

Проклиная напрасно потерянное время, Ефимов повел маленький отряд в море. Остались позади затемненные причалы Ораниенбаума, прошли Большой Кронштадтский рейд и окунулись в темноту августовской ночи Финского залива. Шли кильватерным строем, без огней. Волны хлестали в невысокие борта, где-то вдали поблескивали и гасли огоньки, настораживая и вместе с тем успокаивая — двойственность психологии ночного плавания.

На подходе к Лавенсари, еще в полной темноте, над отрядом прогудели моторы самолета. Он повесил над отрядом светящуюся «люстру» и ушел в восточном направлении. Это был сюрприз. Значит немцы их ищут. Противнику известна их задача? В это верить не хотелось.

Ушедший на восток самолет скоро вернулся и снова повесил «люстру». Радисты «Патрона» перехватили длинную передачу немца на базу. Слишком длинную, если учесть, какую ничтожную цель они представляли. Конечно, в том случае, если противнику неизвестно, какой груз они везут. С рассветом обнаружили прямо над собой, на большой высоте, самолет-разведчик противника, выглядевший зловещим крестом на фоне серого предрассветного неба. Разведчик сделал два круга над тральщиками, и снова, радист «Патрона», старшина Кузнецов, перехватил длинное сообщение, посланное немецким пилотом на базу. Сообщение шло открытым текстом по-немецки. Никто ничего не понял, но опять же настораживала длина сообщения. Было ясно: противник ночью искал именно их, нашел и, видимо, предпримет все меры, чтобы они не дошли до Эзеля.

Однако размышлять о том, как их операция, готовившаяся в полной секретности, стала известна противнику, было некогда. Пять «юнкерсов», появившись с восточной стороны, стремительно ринулись на маленькие корабли. Крик сигнальщика, старшины 2-ой статьи Большакова, звонки боевой тревоги, взрыв у борта первой бомбы и треск зенитных пулеметов произошли, как показалось Ефимову, одновременно. Руки Ефимова сами бросили ручки машинных телеграфов на «вперед, самый полный»: «Лево на борт!»

Рулевой, старшина 1-ой статьи Бойцов, резко закрутил штурвал, «Патрон» почти лег на борт в крутом повороте. Посыпались за борт с палубы орудийные и пулеметные гильзы. Тральщик подбросило взрывной волной упавших невдалеке бомб, корму накрыло волной. Неожиданно все смолкло. Самолеты ушли. Корабли отряда продолжали идти на запад. Ефимов понимал, что это еще не конец. Если немцы знают об их задаче, будет много налётов, и чем они кончатся — сказать очень трудно, но таким кораблям, как его «Патрон», как «Вистурис» и МО, достаточно прямого попадания, даже одного удачного близкого разрыва, чтобы с ними было покончено.

Военфельдшер Амелин, стоя на корме катерного тральщика «ТЩ-47», с тревогой смотрел на клубы черного дыма, поднимающегося над Таллинном. Два маленьких «ижорца», идя трёхузловой скоростью, выводили из Таллинна для проводки в Кронштадт ледокол «Трувор» и гидрографическое судно «Рулевой».

Первым за тральщиками шел «Трувор» — солидное судно водоизмещением почти 1200 тонн, ветеран Балтики, участник первой мировой войны, ледового похода, финской войны, проплававшее множество навигаций и в составе Мортрана, и в составе НКМФ. Придя в Таллинн 22 июня 1941 года с «Амуром» на буксире, «Трувор», приказом от 5 июля, снова был зачислен в состав отряда судов тылового обеспечения КБФ. Но разницы между тылом и фронтом на Балтике уже не было. Ледокол-ветеран, ежедневно рискуя отправиться на дно от мины или авиабомбы, осуществлял связь между Таллинным и Моонзундским архипелагом, совершал одиночные рейсы в Кронштадт, эвакуируя раненых, перевозя боеприпасы, буксируя баржи с горючим, продовольствием и людьми. Сегодня на нем уходили службы тыла КБФ, семьи флотских интендантов и 150 раненых, в основном моряки, посланные с кораблей на сухопутный фронт.

За ледоколом шел гидрограф «Рулевой» с остатками гидрографического оборудования штаба КБФ, основная часть которого была эвакуирована накануне на «Гидрографе». Маленькое судно водоизмещением всего 200 тонн казалось утёнком, плывущим за толстой мамой-уткой, «Трувором». Однако «Рулевой», если и уступал «Трувору» по размерам, был такого же, что и ледокол, почтенного возраста. Построенный в 1913 году в Петербурге в качестве портового судна, «Рулевой» участвовав в первой мировой войне, гнил в порту до капитального ремонта в 1928 году, а затем снова нёс лоцманскую службу в составе КБФ. В сущности, судно уже не называлось «Рулевой», поскольку в 1932 году было официально переименовано в «Базис», но все по старой памяти называли его «Рулевой».

Амелин видел, как небольшая встречная волна разбивалась о тупой нос ледокола, который утюгом подминал волну под себя, медленно идя за тралами. Переводя взгляд с идущих за ними судов на клубы чёрного дыма над городом, ощущая под собой вибрирующую, покачивающуюся палубу маленького тральщика, Амелин еще до конца не мог осознать, что он — моряк Балтийского флота, что на Балтике идет война, и он в ней участвует. Ему казалось, что он все это смотрит в кино, вроде «Мы из Кронштадта», «Броненосец Потёмкин» или «Морской Ястреб», благо все эти фильмы снимались и, в первую очередь, демонстрировались у них на Черном море, где он родился, вырос, и где перед самой войной успел окончить Керченский медицинский техникум, получив назначение в одну из больниц Балаклавы.

Когда началась война, он был немедленно призван в армию и получил с Чёрного моря назначение на Балтику — случай поистине чрезвычайно редкий. Добравшись до Ленинграда, а затем — до Кронштадта, Амелин, пройдя аттестацию, получил назначение на тральщик «Володарский», который в тот момент находился в море. Командир стоящего в Кронштадте ПК-47, лейтенант Ивлев, согласился подбросить фельдшера к месту службы — его «ижорец» шел как раз в это же место. Но когда они дошли, выяснилось, что тральщик «Володарский» подорвался на мине и погиб со всем экипажем. Амелину оставалось только поблагодарить судьбу, что он так долго добирался до Ленинграда по забитым железным дорогам июня 1941 года, и что при аттестации из-за некоторых бюрократических формальностей дело шло не так быстро, как ему хотелось. Иначе он был бы на «Володарском» или, другими словами, иначе его уже не было бы.

На ТЩ-47 фельдшер отсутствовал, да по штатам мирного времени его и не полагалось. Но шла война, и врач дивизиона приказал Амелину оставаться именно на этом тральщике. Серьезный и добросовестный Амелин с полным знанием дела оборудовал крошечный медпункт на тральщике, готовый оказать кому угодно любую медицинскую помощь: бинты, гипс, йод, спирт и даже ампулы с морфием были заготовлены им в большом количестве, ожидая своего часа. Амелин с гордостью носил на рукаве кителя две командирские нашивки. Это был его первый боевой поход. Фельдшер еще раз с тревогой посмотрел на удаляющиеся клубы дыма над Таллинном и спустился вниз — комиссар дивизиона приказал ему подготовить по случаю этого похода «Боевой листок».

Капитан-лейтенант Абросимов, стоя на рубке своей подводной лодки «С-4», с тревогой всматривался в клубы дыма, гари и копоти, поднимавшиеся над Таллинном. Лодка находилась в море почти три недели и, в отличие от многих других лодок, возвращалась с победой.

10 августа, находясь на позиции между Клайпедой и Либавой, «С-4» в 12:10 обнаружила у маяка Папензее конвой противника в составе танкера и транспорта, идущих в охранении трех тральщиков, двух вспомогательных судов и пяти сторожевых катеров. Конвой шел по мелководью, прижимаясь к берегу курсом 170 градусов. Глубины в этом месте были недостаточны для действий подводной лодки, но Абросимов всё же решил атаковать конвой. Ситуация была подходящей: волна 4-5 баллов, видимость 40-50 кабельтовых.

Видимо, немцы считали, что на таких глубинах, не превышающих 18-22 метра, атака подводной лодки невозможна, и не вели противолодочного охранения. Это позволило Абросимову сблизиться с танкером до 6 кабельтовых и в упор выпустить в него две торпеды. Крупный танкер (впоследствии выяснилось, что это танкер «Кайя» водоизмещением в 3223 тонн) взорвался и быстро затонул. В момент залпа лодку из-за нарушения балластировки выбросило почти на поверхность. Сторожевые катера противника гудящим стальным веером ринулись прямо на нее. Абросимов дал команду на срочное погружение и приказал увеличить скорость. На глубине 22 метра лодка сходу врезалась в грунт. Раздался скрежет, зазвенело стекло, погас свет. И в этот момент начали рваться вокруг глубинные бомбы. Лодку било, рвало, швыряло из стороны в сторону. Определив место лодки с помощью гидроакустических приборов, катера противника делали заход за заходом над местом, где лежала «С-4», сбрасывая сериями глубинные бомбы. В некоторых отсеках началась течь, и только малая глубина спасала подводников. Бомбежка лодки с небольшими перерывами продолжалась около 12 часов. Затем неожиданно все стихло.

Было уже за полночь, когда Абросимов решился всплыть. Противника вблизи не оказалось, но вокруг были поставлены буи с постоянным освещением, а в центре — большая деревянная крестовина. Вокруг расплылось большое масляное пятно. Откуда оно взялось, было неизвестно, возможно, от затонувшего немецкого танкера, но, видимо, именно это пятно и спасло лодку, послужив противнику доказательством ее гибели. Немецкие катера обвеховали её и ушли.

«С-4» текла, как решето. Некоторые повреждения по корпусу были очень серьёзны: перекосило фундаменты дизелей, било гребной вал, были деформированы винты. Но уходить из этого опасного района нужно было немедленно. Кое-как доковыляли до одной из бухточек Моонзундского архипелага, где стали срочно приводить лодку в порядок своими силами. Целую неделю конопатили, шпаклевали, резали, варили и, наконец, вышли в Таллинн.

Сейчас, ожидая тральщиков у входного буя и глядя на кипящий чуть ли уже не в самом городе бой, капитана-лейтенанта Абросимова охватило чувство, что он попал из огня в полымя. В гаванях то и дело вставали высокие столбы воды от падающих со всех сторон снарядов. Артогонь велся и со стороны Вышгорода, и со стороны Пириты, и даже с полуострова Вирмси. Не надо было быть военным стратегом, чтобы просто с мостика лодки увидеть и понять, что Таллинн не просто окружен и отрезан. Он уже стянут стальным кольцом, он уже хрипит и задыхается в агонии...

Капитан 2-го ранга Спиридонов — командир эскадренного миноносца «Яков Свердлов» — брился у себя в каюте. Эсминец стоял у стенки Купеческой гавани в относительно тихом углу, и Спиридонов позволил себе целых три часа сна, и все три часа крепко проспал. Случай поистине уникальный: его не будили по пять раз, никуда не вызывали, ничего не приказывали и не нуждались в его приказах.

Адмирал Трибуц возвращался с КП генерала Николаева. Обстановка, после возобновления немецкого наступления, постепенно стала проясняться. Отступая на всех направлениях, обороняющие город войска настолько сократили, прижимаясь уже почти к черте города, линию фронта, что это привело к очень большой насыщенности фронта артиллерией. К этой артиллерии можно прибавить еще огонь боевых кораблей, береговых батарей и железнодорожных артсистем. Все атаки, которые начал противник на рассвете, отбиты ураганным артиллерийским огнем.

Вопрос заключается в следующем: сколько еще корабли и береговые батареи смогут поддерживать подобный темп огня? Боеприпасов может хватить ещё, ну, дня на два. Это первое. Второе: пехота и морские десантные части уже не выдерживают напряжения и откатываются при любом контакте с противником, которого потом останавливает артиллерия. Это привело к многочисленным фильтрациям боевых групп противника в наши оперативные тылы. Фронт медленно, но верно принимает форму «слоеного пирога». Через этот «пирог» будет невозможно при эвакуации отвести войска в гавани. Если сегодня дадут разрешение на эвакуацию, то по расчётам, уже проведенным в штабе КБФ, придется бросить в Таллинне на произвол судьбы, то есть на гибель или на плен, примерно четверть его защитников. Если разрешение дадут завтра — то треть. Послезавтра — половину. Ещё день промедления, и погибнут все. Немцам будет чем похвалиться в захваченных гаванях!

Интуиция редко обманывала Трибуца. Он понимал, что в высших эшелонах руководства вооруженными силами царит переполох, переполох многоплановый и многослойный, вызванный отчаянными попытками стабилизировать обстановку, которую толком, видимо, еще никто не понимает, и не менее отчаянными попытками спасти собственные головы, уклоняясь для этого от каких-либо ответственных решений, за которые можно было бы ответить головой. И тем не менее, приказ на эвакуацию должен последовать. Если в Таллинне погибнет флот, то полетят многие головы, которые сейчас вне Таллинна, и это ясно. Поэтому будут добиваться разрешения, даже рискуя вызвать на себя гнев самого Сталина.

Для себя Трибуц решил уходить на «Якове Свердлове». Он любил этот корабль — единственный, которым он командовал в своей жизни. Боевая биография эсминца, овеянная легендами, создавала уверенность в его неуязвимости. Этот корабль пролетит чайкой через все минные поля, через все преграды, и нет у противника такой силы, чтобы остановить легендарный «Новик»! Адмирал совсем не был склонен к романтизму, но «Яков Свердлов» во всех отношениях выглядел наиболее надежным средством прорыва: помещения приличные, скорость и мореходность замечательные, а главное — незаметен, старье. «Киров», конечно, выглядит надежнее, но еще неизвестно, доживет ли «Киров» до приказа об эвакуации, если его будут продолжать долбать с той же интенсивностью. А уж о прорыве и говорить нечего. Немцы приложат все усилия, чтобы уничтожить крейсер: сконцентрируют на нем удары авиации, подгонят лодки, а если понадобится, то и наводные корабли. Да и на мине подорваться у такой громады больше шансов, чем у маленького старого эсминца...

Выслушав рапорт капитана 2-го ранга Спиридонова, Трибуц спустился в каюту командира, в свою каюту, где почти ничего не изменилось с тех пор, когда он 212 был ее хозяином. Задав Спиридонову несколько казенных вопросов о состоянии корабля, о настроении матросов, об убыли экипажа и о прочих ничего незначащих для него мелочах, Трибуц, немного помолчав, приказал:

- «Приготовьтесь принять на борт Военный совет флота и часть штаба».

- «Уходим, товарищ адмирал?» — не выдержал и задал вопрос Спиридонов.

- «Вы поняли приказ?» — мрачно сказал Трибуц, вставая и одевая фуражку.

- «Так точно, товарищ адмирал!»

- «Ну, так выполняйте!»

В штабном помещении на «Виронии» адмирал Пантелеев с головой окунулся в бурлящую жизнь штаба осажденной крепости. Потоком шли донесения с сухопутного фронта и от командиров кораблей, сыпались запросы. Кому-то нужны были буксиры, кто-то просил плавсредства для перевозки раненых, кому-то нужен был боезапас, кому-то — мазут. Потоком идут жалобы, особенно с эсминцев, о низком потолке и малой скорострельности зенитных орудий. Хорошо еще, что хоть какие-то есть, их бы побольше!

Неожиданно, без обязательного по флотскому этикету «Разрешите?», в помещение вошёл начальник разведотдела штаба, капитан 2-го ранга Фрумкин, и положил перед адмиралом радиограмму на знакомом бланке Наркомата ВМФ. Сердце адмирала Пантелеева дрогнуло: вот он — долгожданный приказ, переданный адмиралом Кузнецовым! Он взглянул в текст, какое-то мгновение ничего не понимая. Ровные колонки цифр, группируясь по шесть, теснились на бланке нечитаемой головоломкой. Адмирал взглянул на Фрумкина.

- «Личный шифр командующего», - ответил капитан 2-го ранга на немой вопрос Пантелеева.

Пантелеев поинтересовался, где командующий флотом. Оперативный дежурный доложил, что минут сорок назад адмирал выехал с КП генерала Николаева и должен быть на посыльном судне «Пиккер», где разместился Военный совет флота. Пантелеев быстро собрал бумаги со стола, запер их в сейф, расписался в получении радиограммы в протянутом Фрумкином журнале и, на ходу бросив: «Я на «Пиккер», - вышел на палубу «Виронии». Над гаванями кружилась «рама», лениво плавая между редкими облаками. Ее не обстреливали, экономя боезапас. Первый утренний налёт мог начаться в любую минуту. Гром артиллерийской канонады набирал силу, переходя в какой-то страшный какофонический рев.

Машина адмирала Трибуца мчалась по пустынным улицам города, возвращаясь из Купеческой гавани в Минную, объезжая груды щебня и битого кирпича, наполненные водой воронки от снарядов, груды всякого мусора. Гарь и дым стелились по улицам, оседая на потускневших стенах некогда щеголеватых домов, казавшихся мертвыми. Почти на каждой стене желтели плакаты, присланные из ГлавПУРа ВМФ, на которых молодой улыбающийся красноармеец в лихо заломленной пилотке, с винтовкой, небрежно повешенной на плечо, вел за длинный язык немца с выпученными от ужаса глазами под массивной рогатой тевтонской каской. Плакат был снабжен стихами:

Адмирал поморщился. Его всегда удивляло, что за умники сочиняют подписи к плакатам, которые, не принося никакой пользы, только раздражают личный состав. Но свое мнение о наглядной агитации адмирал, естественно, никому не высказал...

По дороге к гаваням брели раненые. Группами по три-пять человек, поддерживая друг друга, окровавленные, изможденные, заросшие щетиной, в большинстве своем без оружия, в рваном, грязном обмундировании, некоторые — в нательном белье. У Паутира адмирал увидел большую группу раненых моряков, сидящих и лежащих у покосившегося забора какого-то горящего склада. Склад не то чтобы горел, а дымил: клубы белого дыма туманом стелились по улице. Адмирал приказал остановить машину и подошел к раненым. Часть их лежала на импровизированных носилках, которые, видимо, тащили другие раненые, ещё способные ходить. Около них суетилась медсестра, что-то говоря раненым по-эстонски. Трибуц подошел к рослому матросу с забинтованной головой и рукой в лубке. Матрос хотел подняться, но адмирал жестом остановил его: «Сиди. Где ранило?»

Матрос взглянул на Трибуца ошалелыми глазами: «Тут... недалеко. Минами немец забрасывает... Как град сыпятся. А окапываться нечем, лопата — одна на роту. Да и не умеем мы, не учили нас...»

Трибуц закусил губу. Это его люди, цвет флота, гибнут, калечатся на сухопутном фронте, а он, командующий флотом, наделенный в военное время громадной, почти неограниченной властью, ничего не может сделать для них. Даже не может сделать то, что он обязан сделать — доказать необходимость немедленной эвакуации. Что обманывать себя — он просто боится это сделать. Боится прослыть пораженцем, паникером или, как сейчас называют тех, кто приказывает отступать?

К адмиралу подлетела медсестра и что-то стала говорить, беспощадно коверкая русские слова, показывая на грузовик с личной охраной командующего, неотступно следовавший за адмиральской «эмкой». Адмирал оглянулся. Старший лейтенант, командовавший охраной, и двое его автоматчиков стояли недалеко, недвусмысленно направив на раненых тупые стволы автоматов ППШ. Личная охрана Трибуца была единственным в Таллинне подразделением, вооруженным автоматами. Трибуц и сам не мог объяснить, что на него так подействовало — то ли сознание собственного бессилия, то ли васильковые глаза медсестры, но повернувшись к начальнику охраны, он приказал ему освободить машину и погрузить на нее раненых. Старший лейтенант опешил:

- «Как так, освободить машину? Мы не имеем, права оставлять вас, товарищ адмирал».

- «Выполняйте приказ!» - раздраженно пролаял Трибуц.

- «Какой приказ? - почти заорал в ответ начальник охраны. — Я имею приказ ни на секунду не оставлять вас. Если с вами что- нибудь случится, мне что, под расстрел идти?!»

Охрана Трибуцу не подчинялась, а подчинялась Особому отделу КБФ, который, хотя и входил административно в число учреждений флота, на деле рассматривал командующего в качестве одного из своих осведомителей. Лейтенант сказал правду: он имел приказ ни на секунду не спускать с Трибуца глаз, равно отвечая головой как за жизнь командующего, так и за его смерть, если появится хоть какая-то вероятность захвата адмирала противником. Трибуц взглянул на молодого особиста и, не сказав больше не слова, повернулся и пошел к своей машине.

В кают-компании посыльного судна «Пиккер» адмирал Пантелеев заканчивал завтрак, с удовольствием, полуприкрыв глаза, отхлебывая чай крепчайшей заварки, тот чай, рецептом которого испокон веков славились корабли Балтийского флота.. Накрахмаленные белоснежные салфетки, хрусталь и приборное серебро старинной работы, дорогой фарфор и фаянс на полированной глади обеденного стола из красного дерева изумительно сочетались с богатой отделкой переборок панелями из красного дерева, тика и карельской берёзы, с бронзовыми светильниками в виде Нептуна и русалок, орнаментов из переплетенных дельфинов и морских звезд.

«Пиккер» был построен в 1939 году в качестве яхты последнего президента Эстонии Пятца. В августе 1940 года судно было вьючено в состав КБФ и, несмотря на тусклый статус «посыльного», сразу же, благодаря своим роскошным помещениям, было облюбовано в качестве плаврезиденции Военного совета. Зарился на «Пиккер» и штаб КБФ, самовольно присвоив ему ярлык «штабного судна» с затаенной надеждой, что этот номер пройдет. И действительно, время от времени бывшая президентская яхта солидно обрастала различными штабными отделениями, пока командующий или член Военного совета, а то и сам Пантелеев не обращали внимания, что уж больно часто штабные попадаются в салонах, коридорах и в прочих помещениях судна. После чего штабных гнали с «Пиккера» беспощадно и даже издавали грозные приказы, запрещающие офицерам штаба столоваться в кают-компании «Пиккера». Какие-то остряки даже хотели по старому библейскому сюжету написать картину «Изгнание штабных с «Пиккера» и поднести ее в дар адмиральскому салону.

Шла война, гавань простреливалась почти вдоль и поперек, но «Пиккер» оставался резиденцией адмиралов и именитых гостей, вроде Всеволода Вишневского, временами приезжающего сюда отобедать...

Едва взглянув на вошедшего в салон Трибуца, Пантелеев понял, что случилось что-то, мягко говоря, не совсем хорошее, но спрашивать не стал, а молча протянул командующему бювар с радиограммой. Трибуц даже не тревожно, а как-то затравленно посмотрел на своего начальника штаба. Радиограмма от наркома. А может ли нарком своей властью разрешить эвакуацию? Нет, не может. Тогда почему — личный шифр? Идиотство какое-то! Опять что-нибудь вроде эвакуации золотого запаса Эстонии. Уж не прикажут ли ему вывести весь Вышгород, чтобы тот не достался противнику?!

Наливаясь желчью, адмирал прошел в свою каюту мимо застывших у дверей двух автоматчиков, открыл сейф, вынул шифровальные таблицы, взял карандаш и лист бумаги, зажег настольную лампу и принялся расшифровывать радиограмму наркома. Трибуц хорошо знал свой личный шифр, на всю расшифровку ушло не более десяти минут. Адмирал перечитал текст, вздохнул, положил таблицы и радиограмму наркома в сейф, сжег над умывальником расшифровку и вернулся в салон с несколько повеселевшим лицом. Пока вестовые суетились вокруг командующего, подавая ему завтрак, Трибуц, отвечая на немой вопрос Пантелеева, спросил:

- «Что «Киров»?»

- «Пока, вроде, все хорошо», - ответил начальник штаба, недоумевая, чем вызван этот вопрос и связан ли он с радиограммой наркома.

Трибуц молча принялся за свои любимые куриные котлеты с зеленым горошком. Текст радиограммы наркома продолжал звучать в его голове:

Адмиралу Трибуцу не требовалось объяснение по поводу того, что означало выражение «личная, строжайшая ответственность». В случае неудачи это выражение означало лишь одно — расстрел в течение двадцати четырех часов.

Старший лейтенант Ефимов увидел, как шестёрка «юнкерсов» в пологом пике несется на его тральщик. Самолеты появились на этот раз с кормового курсового левого борта из-под восходящего солнца. И снова главной целью противника стал «Патрон».

Загрохотали немногочисленные пушки и пулеметы маленького тральщика. С воем упали первые бомбы, и огромные, грязно-серые столбы воды от близких разрывов обрушились на «Патрон». Ложась с борта на борт, то выпрыгивая из воды, то зарываясь в набегавшую, поднятую разрывами бомб волну, тральщик маневрировал на режиме полных боевых ходов — от «полного вперёд» до «полного назад». Не спуская рук с машинного телеграфа, Ефимов молился, чтобы дизеля выдержали эти немыслимые реверсы. Столбы воды, подсвеченные огнем, вставали справа, слева, по носу и по корме. Волнами налетал приторный запах взрывчатки, и водопадами рушились на палубу и надстройки тонны воды, перемешанные с осколками и поднятой со дна моря грязью. А «юнкерсы» делают заход за заходом с такой яростью, как будто «Патрон» был по меньшей мере тяжелым крейсером. Ни у кого уже не было сомнения — немцам известно, ч т о они везут.

Очередной взрыв грохнул у самого борта. «Патрон» стремительно накренился, и казалось, что он уже никогда не выпрямится. Оглушенный водопадом, обрушившимся на мостик, еле удержавшись на ногах, старший лейтенант Ефимов услышал чей-то крик: «Пробоина, левый борт, под мостиком!»

Ефимов успел заметить, как по тяжело раскачивающейся палубе, через каскады устремившейся за борт воды бегут, скользя, хватаясь за леера, боцман Шевченко, старшина группы электриков Попов, кочегар Котенов, трюмный Шостак и электрик Седякин — вся аварийная партия. Один за другим они исчезают в дверях надстройки. Тяжело выпрямившись, сбрасывая с себя тонны воды, «Патрон», описав циркуляцию, ложится носом на запад. И в тот же момент снова пронзительный крик сигнальщика Харламова: «Юнкерс-87», левый борт тридцать, дистанция сорок!»

«Лево руля!» - командует Ефимов, перекидывая телеграфы. Рулевой — старшина 1-ой статьи Бойцов — мгновенно разворачивает «Патрон» носом к атакующему пикировщику. Ослепительная вспышка огня, и новый огромный столб воды накрывает «Патрон». Со звоном бьют осколки по надстройке. Медленно, как бы нехотя, опустился на настил убитый наповал сигнальщик Харламов. Рухнул у штурвала старшина Бойцов. Согнулся, застонал и повалился на настил командир отделения сигнальщиков Большаков. Неуправляемый «Патрон», описав почти полную циркуляцию, лёг фактически на обратный курс. Это его в какой-то степени спасло. Следующая бомба разорвалась далеко за кормой, нацеленная на продолжение хода по курсу.

Ефимов бросился к штурвалу, выводя тральщик на курс. На мостик вбежал инженер-лейтенант Ванюхин. Ефимов слышал его голос, вызывающий фельдшера на ходовой мостик. Он еще не чувствовал и не знал, что тоже ранен осколком, к счастью, легко. Снова наступила оглушающая тишина. Самолёты ушли.

Следуя в кильватер за «Патроном», шел «Вистурис», левее — МО-208. Ефимов уже хорошо понимал, что этот налет не последний, что противнику хорошо известна его задача, и немцы приложат все усилия, чтобы его маленький отряд никогда не дошел до Эзеля.

Адмирал Трибуц заканчивал завтрак в кают-компании «Пиккера», продолжая обдумывать сообщение наркома ВМФ. Что это всё значит? Должен ли он немедленно отдать Сухорукову приказ подготовиться к немедленному выходу в Кронштадт? Отдать ему лучшие тральщики, обеспечить надежное прикрытие, то есть отдать оба лидера и лучшие эсминцы? Кто возглавит операцию? Дрозд? Может быть, лучше Пантелеев? Или самому повести «Киров»? В радиограмме сказано «под вашу личную, строжайшую ответственность». Это понятно, но как ему уйти, бросив здесь флот. Как уйти? Да очень просто — получил приказ и ушел. Но нарком возлагает на него ответственность, а в радиограмме нет и намека на то, что он, Трибуц, должен или может покинуть Таллинн. Уйдешь — припаяют дезертирство под огнем. Что они там тянут с эвакуацией, будь они все прокляты! Что делать?! В любой момент «Киров» может быть потоплен комбинированным ударом авиации и артиллерии или, еще хуже, поврежден настолько, что его придется здесь бросить, как чуть не случилось в Рижском заливе. Как объяснить защитникам города неожиданный уход крейсера? Да никак! Кто кому в такой обстановке должен еще что-то объяснять! На «Киров» должны погрузить ценности Эстонского банка. Погрузили уже или нет? Что-то никто не докладывал. Пусть и уходит с золотом. И пусть его ведет Сухоруков - опытнее командира не найдешь. А если утопят по дороге? Нет, надо идти самому. Утопят, так и погибнуть вместе с кораблем. Нет, погибнуть не дадут, вытащат и доставят в Ленинград. Никто не захочет отвечать вместо него...

Адмирал Пантелеев, сидя напротив Трибуца, молча ждал, что скажет командующий. Но тот молча допивал чай, не поднимая на своего начальника штаба глаз. Наконец, он посмотрел на Пантелеева и, казалось, уже хотел что-то сообщить, как вдруг корпус «Пиккера» вздрогнул, судно рвануло куда-то вверх и в сторону. Через большие открытые квадратные иллюминаторы послышались какие-то всплески. Адмиралу Пантелееву показалось, что несколько человек прыгнуло с палубы «Пиккера» за борт. Выбежав вместе с Трибуцом на палубу, Пантелеев увидел медленно опадавшие белоснежные столбы на глади Минной гавани и рейда. Огонь вела полевая артиллерия немцев с полуострова Вирмси. Корабли отчаянно маневрировали, избегая снарядов. Трибуц с тревогой поискал глазами «Киров». Громада крейсера с помощью суетящегося около нее маленького буксира медленно разворачивалась кормой к берегу. Легкий дымок вился над широкими, слегка скошенными трубами.

Явно нервничая, Трибуц накинулся на Пантелеева: неужели нельзя определить расположение полевых батарей противника на полуострове и огнем флота уничтожить их, чтобы избавить гавани и рейд от этой новой опасности? Никогда не теряющий самообладания Пантелеев заметил, что кораблям трудно занять позиции для обстрела полуострова. Целесообразнее передислоцировать всю массу кораблей и судов, стоящих в различных гаванях. Вывести пока большие транспорта из Купеческой гавани и вместе с катерами-охотниками, торпедными катерами, буксирами, баржами, гидросамолетами МБР-2 передислоцировать к западу от полуострова Пальясар, куда противник еще не достает своей артиллерией. Бороться с прорвавшимися на Вирмси батареями нецелесообразно. Вся огневая мощь флота нужна для сдерживания немецкого наступления на город, чтобы продержаться до получения приказа на эвакуацию.

Пантелеев пошел отдавать соответствующие распоряжения, а Трибуц остался на палубе, глядя, как по гавани и по рейду засновали, подобно водяным жукам в пруду, катера-дымзавесчики, находившиеся почему-то в подчинении у начальника боевой подготовки флота, капитана 1-го ранга Кудрявцева, а потому вечно запаздывающие с постановкой завес. Но вот за катерами выросло густое плотное облако, окутывающее рейд, скрывая, как в шапке-невидимке, мечущиеся по рейду корабли. Еще раз взглянув на то место, где за плотной пеленой дымзавесы еще угадывался силуэт «Кирова», Трибуц спустился вниз. В салоне по лицу Пантелеева он сразу понял, что за те короткие минуты, что они не виделись, произошло еще что-то важное. Весьма важное. И не ошибся. Пришел ответ от главкома Северо-западным направлением маршала Ворошилова. Текст расшифровывался и готовился к докладу с минуты на минуту.

Адмирал Трибуц облегченно вздохнул. Наконец-то! Слава Богу! В детстве его мать — простая, добрая женщина, жена петербургского околоточного, всегда учила его: коль Бог помогает, повернись к образам и три раза широко перекрестись, чтобы не сглазить. Но образов в салоне «Пиккера» не было. На переборках висели портреты Сталина и Жданова, но желание три раза перекреститься от того, что пришел, наконец, долгожданный приказ, который все поставит на свои места, давно забытой волной охватило адмирала. Флаг придется поднять на «Кирове». Конечно, немцы сделают все, чтобы не упустить крейсер, но и мы примем меры, чтобы этого у них не получилось. Главное — выскочить из этой проклятой мышеловки, а там — будь, что будет.

Приказав Пантелееву собрать к десяти часам утра совещание всех командующих соединениями, флагманских специалистов, начальников служб, а также генерала Николаева с его начальником штаба, Трибуц буквально вырвал кожаную папку из рук начальника спецсвязи и жадно пробежал глазами текст. Видимо, не поверив своим глазам, он прочел его вторично, чувствуя, как холодная испарина, охватив голову, бежит куда-то вниз по спине, груди и животу. Ему хотелось завыть, закричать, но он не мог себе позволить даже стона, даже мимического недовольства. Огромными усилиями воли сохранив видимую невозмутимость, он протянул телеграмму Пантелееву. Начальник штаба взял телеграмму, видя уже по напряженному лицу командующего, что не прочтет в ней ничего хорошего:

Пантелеев молчал, ожидая, что скажет Трибуц.

- «Собрать Военный совет, - приказал командующий. - Вызвать ко мне коменданта Береговой обороны островов, генерала Елисеева. Совещание назначим на 8 часов ровно. Я буду у себя».

Адмирал встал и вышел из салона. В каюте, достав бланк радиограммы спецсвязи, Трибуц быстро написал:

Зашифровав радиограмму своим личным шифром, адмирал передал ее дежурному по связи и вышел на палубу «Пиккера».

Клочья дымзавесы еще окутывали рейд. Противник вел редкий огонь. То в одной, то в другой части рейда медленно оседали столбы воды. Корабли яростно отстреливались, пытаясь нащупать батареи противника. Адмирал взглянул на «Киров». В клочьях дымзавесы, окутанный стелющимся по рейду черным дымом, крейсер величественно вёл огонь из башен главного калибра по берегу. Неожиданно Трибуцу показалось, что корабль замедлил ход, а затем и остановился, прекратив огонь.

Капитан 2-го ранга Сухоруков, с тревогой посмотрев в небо, перебросил рукоятки машинных телеграфов на «стоп». Пронзительные свистки боцманских дудок очистили палубу крейсера. Наверх вышел караул старшин с винтовками с примкнутыми штыками. К борту крейсера медленно подходил пограничный катер, на палубе которого стояли автоматчики из личной охраны адмирала Трибуца. Катер доставил на крейсер золото и ценности Эстонского банка. Еще утром военком крейсера Балашев инструктировал специально отобранных матросов: «Придет катер, и все надо выгрузить быстро. Правительственное задание, отвечаем головой. Противник может пронюхать, попытается устроить кораблю ловушку, пустить нас на дно, а потом послать водолазов и завладеть добром. Стало быть, нужна бдительность и еще раз бдительность...»

Для золота выбрали наиболее надежное помещение в недрах корабля, перекрыли доступ туда воды и пара. Командир БЧ-5 лично проверил помещение и запер его на ключ.

Живая цепочка матросов протянулась от трапа левого борта до указанного помещения. Маленький полный человек в макинтоше и широкополой шляпе суетился вокруг матросов: «Осторожнее, товарищи. Не дергайте мешочки, а то рассыпется».

Мешки, наполненные денежными знаками и ценными бумагами, и совсем маленькие мешочки с золотыми монетами передавались из рук в руки по цепочке от трапа и до самого хранилища в носовой части крейсера. Капитан 2-го ранга Сухоруков, стоя на крыле мостика, нервничал, с тревогой поглядывая на небо и на рейд, где свечи от немецких снарядов стали гораздо больше. Видимо, немцы за ночь подтянули к Таллинну тяжелую артиллерию, судя по свечам, — не менее шестидюймовок. Неужели нельзя было ночью провести эту погрузку? Ночью, видите ли, было опасно везти через город такие большие ценности. По ночным улицам бродят банды националистов, а то и просто уголовников. Далеко внизу дымил верный буксир С-105 — поводырь крейсера. Корабль сильно сносило прибрежным течением, и Сухоруков приказал отдать правый якорь. «Киров» загрохотал якорь-цепью, вибрируя от работающих вхолостую машин. А погрузке, казалось, не будет конца. Передаваемые из рук в руки, по палубе плыли холщовые мешки различных размеров, железные и деревянные ящики, какие-то шкатулки. Внутреннее радио надрывалось чьим-то охрипшим голосом, желавшим знать, почему крейсер прекратил огонь.

Матрос Григорьев, стоя в живой цепи недалеко от вываленного за борт трапа, принимал и тут же передавал следующему мешки и ящики с деньгами.

- «Быстренько, быстренько!» - подгонял матросов расхаживающий по палубе военком.

- «Осторожней, осторожней!» - вторил военкому толстенький человечек в макинтоше. Григорьев обливался потом, а грузу все не было конца.

Призванный на флот из Вологодской области, где в деревне у него оставались мать, жена и трехлетний сынишка, он прибыл в экипаж в больших, не по размеру, галифе с двумя пузырями от бедер до самых колен. Еще в экипаже его прозвали «Петька-галифе», и эта кличка прошла с ним через учебный отряд и сохранилась на «Кирове», где он служил горизонтальным наводчиком в кормовой башне главного калибра.

Наконец, все было погружено. Толстяк в макинтоше с какими-то бумагами стал взбираться на мостик. Военком Балашев лично запер и опечатал помещение, приставив к дверям часового из старшин сверхсрочников.

«По местам стоять! С якоря сниматься! Трап завалить!» — проревела команда с мостика.

Григорьев вместе с другими матросами начал поднимать трап. Что-то заело в блоке, но общими усилиями трап завалили. Григорьев еще успел услышать команду, поданную кем-то из старшин: «Разойтись по боевым постам!», когда в страшном грохоте взрыва ему показалось, что трубы и башни крейсера рухнули ему на спину, придавили к палубе, протащили по ней и покатились куда-то дальше через его голову, сминая всё на своем пути. Он закричал, пытался вскочить, но страшная тяжесть, не позволяя шелохнуться, вдавила в скользкий и мокрый настил палубы.

Адмирал Пантелеев, стоя на мостике «Пиккера» вместе со своим помощником, капитаном 1-го ранга Питерским, понял по столбам воды от падающих снарядов, что противник успел подтянуть к самым предместьям города тяжелую артиллерию. «Не кажется ли вам,— спросил адмирал Питерского,— что «свечки» на рейде стали больше ростом и солиднее?» Капитан 1-го ранга хотел что-то ответить, но в этот момент огромный столб пламени и густого черного дыма поднялся над кормовой башней «Кирова», и до «Пиккера» докатился гулкий и смачный грохот взрыва. Все это случилось так быстро и неожиданно, что сначала Пантелеев не понял, что произошло. Крейсер открылся неожиданно в клочьях распадающейся и рассеивающейся дымзавесы. Казалось, что кто-то поднял занавес на сцене, чтобы показать наблюдателям с «Пиккера» эту картину. Окутанный черным дымом «Киров» стоял без движения, грузно раскачиваясь...

На мостик «Пиккера», застегивая на ходу китель, вбежал Трибуц. Едва взглянув на «Киров», он почувствовал, что тупая раскаленная игла воткнулась ему в сердце. Ноги обмякли. Схватившись одной рукой за поручень ограждения мостика, он другой рукой выхватил бинокль у капитана 1-го ранга Питерского. «Киров» предстал командующему в страшном виде. Окутанный густыми клубами черного дыма, через которые пробивались языки пламени, корабль стоял неподвижно, и на нем не было заметно никаких признаков жизни. Трибуцу показалось, что вот сейчас с детонирует кормовая башня, и крейсер, разломившись пополам, грудой обгоревшего и искореженного металлолома затонет на рейде, а ему, Трибуцу, уже ничего не останется делать, кроме как пустить себе пулю в лоб. Если успеет... Огромный столб воды от близкого недолета белым саваном поднялся, как показалось командующему, у самого борта неподвижно стоявшего «Кирова», затем еще один...

- «Дымзавесчики! — неожиданно заорал Трибуц. - Где дымзавесчики?! Кудрявцева под трибунал! Расстрелять! Перед строем расстрелять!»

- «Владимир Филиппович...» - начал было Пантелеев, но Трибуц оборвал его.

- «Молчать! - снова заорал командующий так, будто перед ним был не адмирал, а пьяный матрос, пропивший свое обмундирование и пытавшийся сейчас оправдаться. - Молчать! Катер к борту! Быстро со мной на крейсер!»

Адмирал Пантелеев пожал плечами. Истерика командующего ему была совершенно не понятна, как и всем, кто был свидетелем этой сцены на «Пиккере». Всегда носивший маску полной невозмутимости, Трибуц сорвался впервые за всю войну. Пройдут долгие годы, прежде чем оставшиеся в живых поймут, что творилось в душе адмирала Трибуца в те страшные августовские дни и что мотивировало многие его поступки, кажущиеся по меньшей мере странными даже спустя полвека.

Сердце капитана 3-го ранга Ефета дрогнуло. С мостика эскадренного миноносца «Гордый» был ясно виден сноп огня и чёрного дыма, взметнувшийся над крейсером «Киров». Столбы воды от падавших непрерывно вокруг крейсера снарядов ежеминутно грозили непоправимой катастрофой. Чёрные с грустинкой глаза Ефета загорелись боевым азартом: «Поднять сигнал: «Прошу не мешать моим действиям!»

Старшина сигнальщиков Иванов метнулся к фалам: «Есть поднять сигнал!»

«Боевая тревога! Корабль к постановке дымзавесы изготовить!»

Звонкая трель колоколов громкого боя разнеслась над палубой эсминца, взлетела в душные помещения нижних боевых постов. На мостике Ефет возбужденно инструктировал штурмана Лященко и рулевого Лагутина: «Держать вдоль побережья, как можно ближе. Следить за глубинами...»

«Кормовой химпост к постановке дымзавесы готов», - прохрипела переговорная труба голосом старшины второй статьи Емельяненко.

Чёрт возьми, эсминец зовется «Гордым» или нет?! Надоело ходить невычисленными курсами в душной мышеловке гаваней, хочется размяться на полном ходу.

Ведь еще недавно сам Ефет мечтал не только о лихих торпедных атаках, но даже и о таранах, о чем даже написал статью в шестом номере «Морского сборника» за 1938 год. Статья так и была озаглавлена «Возможно ли применение тарана в наши дни?» Заметив, что западная военно-морская мысль совсем не развивается в этом направлении, Ефет предлагал взять на заметку это мощное оружие, ибо даже линкоры способны таранить друг друга, если их командиры и экипажи имеют достаточно «решительности, инициативы, силы воли и присутствия духа...» Рвался в бой лихой командир «Гордого», в такой бой, к которому его готовили бравурные предвоенные фанфары и барабаны...

Быстро взглянув на корму, Ефет увидел старшину Емельяненко, хлопотавшего у дымовых шашек. У боевого поста постановки дымзавес распоряжался расторопный котельный машинист Федоров. Надев наушники, он ждал команды.

«Полный ход!» - скомандовал Ефет. Подняв огромный бурун, стремительно увеличивая скорость, на виду у противника, «Гордый» направился к берегу и устремился вдоль его изгиба. Немцы открыли по эсминцу шквальный огонь из минометов и пулеметов. Пули и осколки засвистели над палубой, зазвенели о сталь надстроек и бортов. Ответный огонь открыли сорокапятимиллиметровые орудия эсминца и крупнокалиберные пулеметы. На полном ходу эсминец вышел под ветер. Старпом капитан-лейтенант Красницкий, стараясь перекричать грохот выстрелов, крикнул в телефон: «Дым!»

Старшина Федоров увеличил поступление в котлы мазута, и из трубы эсминца вырвался сплошной столб копоти. Копоть поднималась к небу на небольшую высоту, а затем плавно стелилась над рейдом, скрывая от противника стоящий без движения крейсер. А внизу, над самой водой, за эсминцем вырастал плотный шлейф серо-желтого дыма...

В районе памятника «Русалке», где немцы просочились к заливу, огонь противника стал особенно плотным. Над верхними боевыми постами непрерывно свистели пули. Стоявший во весь рост старшина Федоров был на виду у противника. По нему стреляли даже из автоматов. Старшина почувствовал острую боль в кисти руки, видел, как брызнула кровь, но не выпустил из рук маховика, регулирующего подачу мазута. Сорвав с себя вылинявший воротник, он зубами обернул им руку. Плотная дымзавеса снова окутала рейд. Даже с мостика «Гордого» нельзя было разглядеть хотя бы силуэта крейсера «Киров».

Капитан 2-го ранга Сухоруков успел заметить, как взрывом снаряда разметало матросов, заваливавших трап. Трап снова вывалился за борт, повиснув почти вертикально на уцелевших талях. Клубы черного дыма и языки взметнувшегося пламени закрыли место трагедии. Корабль вздрогнул. Где-то посыпались стёкла, мигнул и погас свет в ходовой рубке. Оглушенный не столько взрывом, сколько самим происшествием, капитан 2-го ранга на какое-то мгновение потерял способность реально осознавать обстановку. Сухоруков успел заметить, как на корму кинулся его старпом капитан 3-го ранга Дёгтев с матросами. Слышны были крики: «Пожар! Шланги, шланги давай!», тяжелый мат и чьи-то не то стоны, не то вой. Столб от очередного немецкого недолёта обрушился на палубу «Кирова» каскадами грязной воды. Несколько человек сбило с ног и понесло по палубе...

Придя в себя, капитан 2-го ранга Сухоруков бросился к машинному телеграфу, переведя его на «малый вперёд». Машина не отвечала. Штурман крейсера капитан-лейтенант Пеценко схватил трубку телефона, безрезультатно пытаясь вызвать машинное отделение. Никто не отвечал. Сухоруков, продолжая звенеть машинными телеграфами, резко крикнул: «Рассыльный! В машину быстро! Что там случилось?»

На мостике в накинутой на плечи шинели, с серым помятым лицом появился адмирал Дрозд: «Что случилось?»

Не отвечая, Сухоруков продолжал вызывать машинное отделение.

«Гордый» ставит завесу!» — прокричал сигнальщик с крыла мостика.

«Машина, машина! - надрывался Пеценко в телефон.— Ответьте мостику! Машина!»

«Что случилось?» - снова спросил Дрозд, и снова ему никто не ответил.

В переговорной трубе раздался голос капитана 3-го ранга Дёгтева: «Попадание снаряда, видимо, шестидюймового, в палубу у кормовой башни, в районе 124 шпангоута. Пожар под контролем...» Переговорная труба замолкла.

Адмирал Дрозд вышел из рубки и встал на крыле мостика рядом с сигнальщиками, тяжело дыша в плотном дыму завесы.

«Машина! Ответьте мостику!» «Докладывает пост живучести: разрушен кубрик №17 и лазарет. Сильный пожар в районе третьего поперечного коридора...»

«Машина! Ответьте мостику! Машина, ...вашу мать!»

«Докладывает пост живучести: сильный пожар в районе основного ПМП. Эвакуируем раненых...» Сквозь треск статических помех надрывалось УКВ: «Прошу завесу! Квадрат 72-17, упреждение 07! Танки! Много танков! Квадрат 72-17! 72-17! Как поняли меня? Квадрат...»

«Машина! Ответьте мостику!»

Придя в себя, стоявший на реверсах в машинном отделении старший инженер-лейтенант Шатилло понял, что лежит на пойелах лицом вниз. Совершенно внезапно палуба ушла из-под его ног, он потерял равновесие, успел заметить, что погас свет, ударился головой обо что-то и, видимо, на какое-то мгновение потерял сознание.

Старшина турбинистов Михайлов сумел удержаться на ногах. Когда погас свет, а сверху посыпались осколки, ему показалось, что это уже конец. Вахта у маневровых клапанов была изнуряющей. Стрелка машинного телеграфа крутилась, как одуревшая муха. Обливаясь потом, Михайлов еле успевал крутить штурвал. Неожиданно стрелка машинного телеграфа встала и застыла на «стоп». Машинисты перевели дыхание, радуясь неожиданному отдыху, но вдруг резкий удар и кромешная темнота превратили их боевой пост в нечто гораздо более страшное, чем могильный склеп.

«Наверх надо уходить, - закричал кто-то в темноте. - Погибнем здесь все!» В голосе кричавшего слышались явные истерические нотки.

Шатилло, превозмогая тупую боль в затылке, поднялся на ноги. «Всем оставаться на местах! - приказал он.— Включить аварийное освещение!»

Аварийное освещение должно было включиться автоматически, когда из-за выбитых предохранителей погасло основное. Но автоматика всегда подводила. Подвела и на этот раз. В темноте Шатилло слышал непрерывные звонки машинного телеграфа, но не мог прочесть на циферблате приказ. Растерявшись на какое-то мгновение, он пытался нащупать телефон, висевший неподалеку на переборке, но не смог. (Позднее выяснилось, что страшным ударом телефон сорвало с переборки, и он повис на проводах, которые в свою очередь оказались перебитыми осколками в нескольких местах). Казалось, прошла целая вечность, пока, наконец, вспыхнул тусклый свет аварийного освещения. Машинный телеграф, непрерывно звеня, показывал «Средний ход». Шатилло успел заметить валявшийся на пойелах свой электрический фонарь с разбитым стеклом, но с вроде бы целой лампочкой. Он позвонил на мостик, давая понять, что приказ принят, когда где-то наверху с грохотом открылся люк, куда просунулась голова присланного Сухоруковым рассыльного: «Эй, машина! Что у вас случилось?»

«Все в порядке!» - прокричал в ответ инженер-механик и, подняв фонарь, включил его. Фонарь горел.

Капитан 2-го ранга Сухоруков принял, наконец, ответные звонки из машинного отделения. «Киров» вздрогнул и медленно двинулся вперед, распарывая мачтами клочья дымовой завесы. С КДП на мостик спустился командир дивизиона главного калибра, старший лейтенант Шварцберг. УКВ продолжал надрываться, прося огня. Надо было поточнее определить, куда снесло крейсер, пока он стоял без хода, разобраться в потерях и повреждениях. На мостик взбежал старший помощник 3-го ранга Дёгтев. Пожар потушен, повреждения уточняются, но в целом по башням и плутонгам все в порядке, все боевые посты к бою готовы. Корабль не потерял боеспособности ни на йоту. Сухоруков спросил о людских потерях.

- «Много раненых», - ответил Дёгтев. Помолчал и добавил: «И обожженных».

- «А убитых?» - поинтересовался Сухоруков.

- «Человек десять, - ответил старпом. - Уточнят — доложат».

Сухоруков, закусив губу, посмотрел на старпома и хотел что- то сказать, когда раздался крик сигнальщика: «Товарищ командир! Сигнал на «Пиккере» — «Приготовьтесь принять командующего».

Этого только и не хватало. Сейчас будет почище попадания снаряда.

- «Малый ход, - скомандовал Сухоруков,— лево — пять».

По привычке он с тревогой посмотрел на небо. Что-то сегодня немцы задерживаются с налетом. Не к добру.

- «Уточните немедленно потери в личном составе,— обратился он к Дёгтеву. — Быстро!»

Матрос Григорьев, придя в себя, понял, что подняться на ноги у него нет сил. Ему казалось, что сотни огромных игл или спиц пригвоздили его к палубе. Голова не держалась, глаза заволакивала какая-то радужная пелена, кровь шла из носа и разбитых губ. Кругом никого не было. По крайней мере он никого не видел. Только он один, ничком, пригвожденный страшными иглами к мокрой, грязной палубе. Он хотел закричать, но из пересохшего рта вырывался только натяжной хрип. Он снова открыл глаза и понял, что лежит недалеко от кормовой башни главного калибра, где по боевому расписанию он был горизонтальным наводчиком. Невдалеке от башни из люка с развороченной крышкой валили клубы черно-бурого дыма. Григорьеву показалось, что в упругих клубах дыма пляшут яркие языки пламени. А может быть, это было не пламя, а кровавая пелена застилала ему глаза? Он не мог сообразить, почему никто не тушит пожар, бушующий почти под самой башней главного калибра. Ведь корабль сейчас взлетит на воздух! Григорьев стал извиваться, стараясь на израненных осколками руках подняться и доползти до башни.

«Ребята! — закричал он. — Под вами пожар! Пожар!» Он не чувствовал, как чьи-то руки подхватили его, он не видел, как чей-то ботинок выпихнул за борт шматок тлеющей почти у самой его головы то ли пакли, то ли ветоши.

Последнее, что он слышал, снова теряя сознание, это как чей-то голос спросил: «А куда его нести, товарищ главстаршина? Санчасть-то разбита». А затем пришло спасительное беспамятство.

Начальник медицинской службы крейсера «Киров», майор Румянцев, метался в ядовитом дыму и кромешной тьме поперечного коридора, примыкавшего к кормовому лазарету, где был развёрнут основной пункт первой помощи. Снаряд, пробив верхнюю палубу, разорвался в кубрике рядом с лазаретом, разворотив легкие переборки, вспучив палубу в нескольких местах, наполнив глухие коридоры и помещения ядовитыми газами и вонючим дымом от вспыхнувшего пожара. Погас свет. В полной темноте стоял страшный вой голосов. Кричали и хрипели раненые и отравленные газами; кричали, матерились, кашляли со смертельным надрывом те, кого принято считать непострадавшими. Люди метались в темноте, не соображая в панике ничего. Даже того, что надо одеть противогазы.

Майор Румянцев и перевязочный врач лейтенант Зятюшин, чудом уцелевшие в разбитом лазарете, пытались навести порядок, но их никто не слушал. Обстановка осложнялась ещё тем, что в разрушенные помещения ворвались матросы из дивизиона живучести во главе с инженер-лейтенантом Аврутисом, разматывая за собой пожарный шланг. Пробившись по чьим-то телам через груды развороченного железа к горящему кубрику и лазарету, они ударили по огню струями из шлангов, быстро сбив пламя. Но дым пошел еще пуще.

«Всем одеть противогазы!» - неожиданно заревел в темноте голос старшего помощника, капитана 3-го ранга Дёгтева. У майора Румянцева противогаза не было. Аврутис осветил его лучом аккумуляторного фонаря. На медика страшно было смотреть. В грязном, забрызганном кровью халате, с разбитым закопченным лицом, по которому ручьем текли слезы из изъеденных дымом глаз, со всклоченными волосами без фуражки майор напоминал какое-то страшное видение из кошмарного сна. Вода из шлангов переливалась по палубе, капала с подволока, текла по переборкам. Люди скользили по мокрой палубе, падали, калечась об острые углы развороченного железа.

Казалось, прошла вечность, когда, наконец, зажглось аварийное освещение. Включилась вытяжная вентиляция. Картина была страшной. В сизом дыму, среди искореженного железа лежали вповалку мертвые, раненые, искалеченные, оглушенные, контуженые. Из кормового лазарета еще валил густой дым.

Лейтенант Зятюшин, одев противогаз, бросился в лазарет. Там, оглушенные и контуженые, остались лежать фельдшер и санинструктор.

Началась страшная работа по сортировке, то есть отбору раненых, складированию убитых, по оказанию первой помощи легкораненым и травмированным. Скользя по воде и крови, засновали санитары. Румянцев и Зятюшин, склонившись над очередным лежащим ничком матросом, быстро давали указания санитарам: «В клуб! В операционную! На верхнюю палубу под брезент!»

Оставив Зятюшина распоряжаться на месте катастрофы, майор Румянцев направился к себе в каюту, чтобы, быстро приведя себя в порядок, поспешить на помощь хирургу корабля, капитану Нуборяну, который в операционной пытался спасти тех, кого еще можно было спасти. Голова гудела от легкой контузии, саднило лицо, слезы лились из разъеденных глаз, горели исцарапанные, кровоточащие руки — тонкие нежные руки хирурга. Приступы кашля и тошноты конвульсиями рвали внутренности. Майор решил выйти наверх, чтобы глотнуть свежего воздуха, а потом уже отправиться к себе, но у трапа, ведущего на верхнюю палубу, он увидел незнакомого мичмана с повязкой «рцы» на рукаве. «Нельзя туда,- сказал мичман.- Иди низами на перевязку». Он, видимо, тоже не знал Румянцева и принял начальника медицинской службы за одного из раненых при взрыве.

- «А что случилось?» — с трудом шевеля разбитыми губами, спросил майор.

- «Командующий прибыл. Давай, иди», - хмуро ответил мичман.

Придя к себе в каюту, Румянцев обтер лицо спиртом, умылся, посидел минуту с закрытыми глазами и, одев чистый халат, поспешил в операционную.

Адмирал Трибуц, сунув руки в карманы пальто, молча слушал объяснения капитана 2-го ранга Сухорукова, глядя с мрачным видом на развороченную палубу «Кирова». Адмирал Пантелеев и группа штабных офицеров, сопровождавших командующего, спустились вниз. Трибуц спускаться вниз отказался. Адмирал Пантелеев, побыв внизу минуты три, также поднялся наверх. «Дышать там невозможно», — пробормотал он, подходя к командующему и командиру крейсера.

Доклад Сухорукова был успокаивающим. Корабль не потерял ни боеспособности, ни мореходных качеств. Снаряд, к счастью, не повредил никаких жизненно важных систем крейсера. Разрушены лазарет, кубрик, коридор, перебито несколько трубопроводов пожарной магистрали. Ну, и так далее по мелочам. Потери в личном составе незначительны.

Трибуц поднял правую бровь, желая уточнения, Сухоруков на минуту замялся. «Девять убитых, тридцать тяжелораненых. Некоторые не выживут. Легкораненых много, но они остались в строю».

Пантелеев неожиданно рассмеялся: «Легко отделались».[11]

Крейсер средним ходом шел, удаляясь от побережья, кутаясь в остатки завесы.

Спустившись с Сухоруковым в его каюту, Трибуц, не снимая фуражки, сел в кресло, мельком взглянув на висевшие на переборке портреты Сталина, Жданова и Кирова, помолчал, а затем сухо сказал:

- «Готовьтесь к переходу в Кронштадт».

- «В одиночку?» — спросил Сухоруков.

- «Прикрытие дадим».

- «Более трети экипажа у меня на берегу, товарищ командующий», — напомнил Сухоруков.

- «Ничего,— поморщился Трибуц,— переход небольшой. Подготовьте помещения для штаба. Раненых сдайте на берег».

- «Но есть разрешение,- осмелился заметить Сухоруков,— оставлять раненых в корабельных стационарах, чтобы...»

- «Раненых сдайте на берег, — повторил Трибуц. — Будьте готовы принять на борт штаб и кое-кого из местного правительства с семьями. С наступлением темноты будьте в полной готовности к выходу. Все остальное - по мере необходимости».

Адмирал встал и направился к выходу. На верхней палубе его ждали Пантелеев и Дрозд. Трибуц угрюмо посмотрел на Дрозда. Прохиндей! Решил сказаться больным в такое время! Как Меньшиков в Крымскую войну. За «Киров» должен отвечать Дрозд как командующий ОЛС, а не он, Трибуц. Ничего, он сейчас приведет его в чувство. Дрозд приложил руку к козырьку: « Вызывали, товарищ командующий?» Глаза контр-адмирала на бледном, отекшем лице не выражали ничего.

«Как здоровье?» - поинтересовался Трибуц. Дрозд пожал плечами. «Поедете со мной на «Пиккер», — продолжал командующий.— Важное совещание. Необходимо ваше присутствие».

«Но, - начал было Дрозд. - Я.., Солоухин...» «Солоухин тоже будет присутствовать», - оборвал его Трибуц, направляясь к трапу, около которого прыгал на волнах вслед за идущим крейсером штабной катер. Что делать с Дроздом? Или его нужно убирать с «Кирова», или лучше оставить, чтобы разделить ответственность. Но, во всяком случае, положить конец этому самоустранению!

С мостика «Кирова» капитан 2-го ранга Сухоруков смотрел на удалявшийся штабной катер. Он понимал, что командование разработало вариант собственного спасения и вывода из Таллинна наиболее ценных боевых единиц флота. А гарнизон, видимо, решили предоставить собственной судьбе.

Описав коордонант, «Киров» снова шёл к побережью, величественно разворачивая свои грозные 180-миллиметровые башни главного калибра. С наветренного борта шли три катера-дымзавесчика. Верный буксир «С-105» держался слева по носу.

Сухоруков повернулся к своему старпому Дёгтеву: «Подготовьтесь к отправке раненых на берег».

Ответ Дёгтева заглушил залп орудий главного калибра.

Сознание медленно возвращалось к матросу Григорьеву. Первое, что он увидел, открыв глаза, были знакомые плакаты корабельного клуба, превращенного в лазарет. «Бей врага смертным боем — будешь героем», — подсознательно прочел он на одном из плакатов, где богатырского сложения матрос лупил прикладом трехлинейки целую свору гитлеровцев, тщетно пытавшихся прикрыться от ударов гиганта автоматами Шмайсера. Григорьев снова закрыл глаза. Он понял, что лежит на столе, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Вокруг него на сдвинутых столах кроваво-белыми коконами стонали, хрипели и задыхались раненые.

Ближе всех, на придвинутом вплотную соседнем столе, лежал машинист Федоров. Из-под окровавленных повязок сочилась кровь. Кровь текла и изо рта. Моряк был в беспамятстве, хрипел и повторял в бреду одно лишь слово: «Дочка!..»

Григорьев снова впал в забытье, а очнулся от звука голоса: он узнал голос старпома, капитана 3-го ранга Дёгтева, который шел по узкому проходу между столами, сопровождаемый майором Румянцевым и хирургом, капитаном Нуборяном. «Катер подойдет к правому борту через пять минут, - проговорил Дёгтев медикам. - Клуб очистить. Всех на берег — в госпиталь».

«Но ведь есть указание начальника медслужбы КБФ, - пытался возразить Румянцев, - по возможности, оставлять тяжелораненых в корабельных стационарах, чтобы не перегружать береговые госпитали».

«Катер будет через пять минут,- повторил капитан 3-го ранга Дёгтев, - поторопитесь. Корабль останавливаться не будет».

«Товарищ старпом, — услышал Григорьев голос хирурга Нуборяна,— эти раненые — послеоперационные. Они нетранспортабельны, тем более их ждут минимум четыре перегрузки. Мы не довезем их живыми до госпиталя». Ответа старпома Григорьев не слышал, поскольку снова потерял сознание.

Очнулся он от боли, когда его перекладывали на носилки. Он посмотрел на хмурые лица санитаров, привязывающих его к носилкам и застегивающих клапан на ногах. «Прощай, браток», - со вздохом сказал один из них, глядя куда-то в сторону. У Григорьева сжалось сердце. Он понял, что даже если уцелеет, никогда уже не вернется на корабль. Не возвращались матросы из береговых госпиталей на корабли! Всех пожирал затем кровожадный молох огромного сухопутного фронта, где потери менее десяти тысяч человек даже и не учитывались, как бесконечно малые величины.

Григорьев несколько раз терял сознание, пока его несли по крутым корабельным трапам на верхнюю палубу, порой поднимая носилки почти вертикально вверх, нещадно задевая его израненное осколками тело о какие-то выступы, острые, как штыки. На верхней палубе он снова пришел в себя, увидев катер, прыгавший около трапа. Три матроса, с трудом удерживая равновесие на болтающейся, как мыльница, палубе катера, принимали носилки, которые буквально скидывали им на руки матросы крейсера. «Киров» маневрировал в режиме средних ходов, ведя огонь по-башенно с интервалами в несколько секунд. Корабль скрежетал и вибрировал. Пороховой дым, смешиваясь с черным дымом сгоревшего мазута, стелился по палубе. Носилки Григорьева снова ударились обо что-то острое, пронзившее, казалось, насквозь его тело в нескольких местах, и матрос, в который уже раз, ушел в спасительное беспамятство.

Увидев на горизонте очередную «пятерку» «юнкерсов», старший лейтенант Ефимов уже и не надеялся, что они пройдут стороной. И не ошибся. Демонстрируя прекрасную выучку, «юнкерсы» четко выполненным боевым разворотом легли на курс атаки и ринулись на маленький отряд. Снова слились воедино пронзительный вой пикирующих самолетов, грохот пушек и зенитных пулеметов, оглушающий гром близких разрывов авиабомб. Столбы воды, поднятые бомбами, накрывали «Патрон» с головой. С соседнего «Вистуриса» несколько раз казалось, что «Патрон» уже скрылся под волнами. Даже клотика мачты тральщика не было видно. Каскады воды, заливавшие тральщик, не давали возможности четко совершать маневры уклонения от падающих бомб. Падают тонны воды, гремят об обшивку осколки.

И вдруг ослепительная вспышка в небе... «Сбили!» — не своим голосом возбужденно орет раненый командир отделения сигнальщиков Большаков. Зрелище эффектное, когда огромная машина от удачного попадания распадается до винтика, причем в одно мгновение! В азарте Ефимов кричит с мостика командиру зенитного расчета старшине 1-ой статьи Шохину: «Так их, Николай! Бей, мать их, в гробовую доску!» Шохин, конечно, ничего не слышит. Зенитки ведут непрерывный огонь, направляя огненные трассы навстречу падающим на тральщик самолетам.

Снова взрыв... От пулемета ДШК отбрасывается на надстройку и медленно оседает на палубу пулеметчик Мелихов. Из распоротого живота на палубу вываливаются страшные дымящиеся внутренности. Но даже для того, чтобы ужаснуться страшной картиной, нет времени. Ранен осколком и пытается ползти по палубе, харкая кровью, помощник командира, лейтенант Спорышев.

Еще один грохочущий всплеск поднимается рядом с бортом. «Патрон» выпрыгивает из воды и валится на борт. Со стоном падает и начинает корчиться на настиле мостика лейтенант Ванюхин...

Тишина наступает внезапно. Четверка «юнкерсов», построившись уступом, уходит на север. Ефимов осматривает отряд: все целы. На палубу своего тральщика старается не смотреть. «Так вообще весь экипаж перебьют, пока дойдёшь».

На мостик поднимается фельдшер: «Товарищ командир, вы ранены?»

«Осмотри комиссара,- отвечает Ефимов, показывая на лежащего ничком Ванюхина, и командует в машину. - Вперёд полный, по возможности!» «Дайте сигнал «Вистурису» подтянуться. Охотнику держаться справа от меня. Ничего, ребята, скоро придем». Никто не ответил. Все знали, что еще впереди восемнадцать часов хода.

Фельдшер Амелин видел, как три пикировщика устремились на их маленький «ижорец». Командир тральщика лейтенант Игин и политрук Чертов, приложив руки к глазам, пытались не упустить момента, когда бомбы отделятся от самолетов. «Юнкерсы» появились неожиданно, всего их было девять. Разделившись на «тройки», самолеты атаковали тральщики и «Трувор», а «Рулевого», казалось, вообще не заметили. Все бомбы бухнули почти одновременно, и все мимо. Никто почти не стрелял. На «сорок втором» и «сорок третьем» были пулеметы, но открыть огонь не успели, «Рулевой» вооружения не имел, а «Трувор» имел 75-миллиметровое орудие, которое по самолетам не стреляло — только по кораблям. Массивный ледокол даже не успел совершить маневра, как столбы воды от сброшенных бомб выросли далеко слева за его кормой. «Трувор» подпрыгнул, как мыльница в тазу, продолжая идти вперед, подминая воду под свой тупой форштевень.

Рациональный ум фельдшера Амелина никак не мог взять в толк, как немцам не лень гонять самолеты и тратить бомбы на такие ничтожные цели. Неужели дела их идут настолько хорошо, что у авиации непосредственной поддержки уже нет никаких других задач, кроме как выискивать в море катерные тральщики?

Анна Щетинина — единственная тогда в Советском Союзе, да, пожалуй, и в мире, женщина-капитан дальнего плавания, стоя на полуразрушенном мостике своего парохода «Сауле», прильнув к биноклю, следила, как высоко в небе, построившись журавлиным клином, шли «юнкерсы», направляясь явно к Таллиннскому рейду. Сегодня они что-то запаздывали, обычно давая знать о себе еще в предрассветных сумерках. Видимо, накануне был парковый день.

Лейтенант Александровский видел их совершенно отчетливо. Девять «юнкерсов», идя по огромной дуге, перестраиваясь по тройкам, шли на крейсер, прорываясь сквозь огонь зенитных средств берега. Стоя на маленьком вращающемся сидении и высунув голову из возвышающегося над правым бортом «Кирова» броневого колпака управления зенитным огнем, Александровский хриплым голосом выкрикивал целеуказания. Крейсер шел, увеличивая ход, навстречу атакующим пикировщикам.

Верный буксир «С-105» старался не отставать, однако дымил так, что почти наполовину уменьшал видимость. Ощетинившись орудиями, мористее крейсера шли лидер «Ленинград» и эсминец «Свирепый» — дробным громом, ударившим по ушам, загрохотала их артиллерия, и почти в тот же момент ударили зенитки «Кирова». Перед самолетами выросла стена черных взрывов, щупальца красно-зеленых пулеметных трасс рванулись навстречу вражеским машинам. Но ничто не могла остановить их. Еще мгновение, и огромные столбы воды встали с обоих бортов «Кирова». Корабль подбросило и повалило на борт. Александровскому показалось, что корабль идет в каком-то туннеле между двумя сплошными стенами воды, и что когда эти водяные стены обрушатся, от крейсера останутся одни обломки. Бомбы были сброшены очень точно: все они взорвались в 10-12 метрах от бортов «Кирова». Осколки ударили по палубе, кося расчеты зенитных орудий. По палубе побежали санитары с носилками. Гулкие гидравлические удары мяли и корежили подводную часть крейсера. Визжала, стонала и кричала насилуемая сталь. Как горная лавина, обрушились, наконец, водяные стены на корабль, и казалось уже, что все кончено. Палуба и зенитные установки скрылись под водой. Все создавало иллюзию того, что «Киров» тонет. Но вода схлынула, водопадами уходя за борт, крейсер накренился от положенного на борт руля. Буксир уткнулся ему в корму, разворачивая огромный корабль фактически на месте.

В неожиданно наступившей тишине отчетливо слышалось сопение буксира за бортом. «Киров» медленно и величественно развернулся. Девять стволов 180-миллиметровых орудий плавно пошли по левому борту, задираясь кверху. Залп главного калибра жаром и волной ударил по палубе. Лейтенант Александровский спрыгнул с сидения и сел, прислонив гудящую голову к броне...

Старший лейтенант Дармограй настороженным взглядом следил, как на импровизированный аэродром- пятачок на мысе Пальясаар за Минной гаванью одна за другой садятся «Чайки». Они вылетели полчаса назад в попытке перехватить идущие на «Киров» бомбардировщики, но навести их на цель никто не смог, и возглавлявший звено полковник Романенко бросил свои истребители на атакующую немецкую пехоту в районе аэродрома Лаксберг. Дармограй видел с земли, как неуклюжие бипланы, пытаясь взять на себя роль штурмовиков, пикировали на немецкие позиции, делая заход за заходом.

Подняв тучи пыли, «шестерка» бипланов приземлилась на пятачке и, кашляя моторами, зарулила в наспех вырытые капониры. Полковник Романенко выскочил из кабины и в каком-то диком восторге пустился в пляс вприсядку. Летчики с других машин присоединились к своему командиру, что-то вопя и дико жестикулируя.

Выяснилось, что летчикам удалось поймать врасплох немецкую мотопехоту, атаковавшую наши позиции в районе аэродрома Лаксберг. Немцы настолько отвыкли от того, что кто-то может нанести по ним удар с воздуха, что оказались перед таким ударом совершенно беспомощными, показав полное неумение сосредотачиваться и укрываться на местности. Полное господство в воздухе собственной авиации слишком избаловало их... Летчики с упоением рассказывали, как они, снизившись до предела так, что можно было видеть искаженные ужасом лица немецких солдат, поливали их из пулеметов, с наслаждением глядя на разбегающиеся и падающие серые фигурки — картина почти фантастическая для лета 1941-го...

Страшный грохот, донесшийся со стороны нефтегавани, заставил всех вздрогнуть и замолчать. Дармограй увидел, как в вихре огня и черного дыма взлетели на воздух огромные цистерны с горючим. Черный дым поднимаясь грибком над гаванью быстро заволок все небо. Казалось, наступила ночь. И никто не мог толком сказать, то ли это было попадание снаряда, то ли прозевали воздушный налет, а может быть, — и диверсию...

Командир дивизиона подводных лодок, герой Советского Союза, капитан 2-го ранга Трипольский, обходил с капитан-лейтенантом Абросимовым отсеки подводной лодки «С-4», вернувшейся, как явствовало из доклада ее командира, в буквальном смысле слова с того света. Сам Трипольский стал героем совершенно неожиданно для всех и для себя самого еще в финскую войну, когда его лодка, зажатая льдами, отбивалась от одинокого финского самолета и даже умудрилась его сбить. В войне, в которой так мало было какой-либо романтики и успехов, этот заурядный эпизод пропаганда возвысила до уровня великого подвига. Впрочем, времена были такими, что за что угодно с одинаковой долей вероятности можно было быть расстрелянным или получить звание героя.

Сейчас, выслушав рапорт Абросимова, Трипольский еще раз понял, насколько мало наши лодки подготовлены к настоящей морской войне и насколько нашим подводникам не хватает боевого опыта. Они еще только начинают привыкать к настоящим атакам, маневрированию в боевых условиях, уклонению от преследования вражеских кораблей, взрывам глубинных бомб...

Водолазы уже осмотрели повреждения «С-4» и еще раз подтвердили, что лодка очень удачно отделалась, если учесть сколько времени и сколь методично противник бомбил ее глубинными бомбами. Кроме наполовину снесенного палубного орудия, на лодке был поврежден вертикальный руль, срезаны две лопасти левого винта, оторваны носовые сетеотводы, покорежен киль, помяты некоторые места подводной части легкого корпуса. Все повреждения можно устранить собственными силами, но надо спешить. Каждую минуту можно ожидать приказа на прорыв в Кронштадт или об очередном походе. Абросимов слушал указания комдива, щуря свои слезящиеся и красные от бессонницы глаза под набухшими воспаленными веками. Все будет сделано! Если сами не справимся, «Серп и Молот» поможет. Главное — принять скорее торпеды и топливо.

Когда они поднялись на рубочный мостик «С-4», их чуть не сбросило за борт взрывной волной чудовищного взрыва, пророкотавшего над гаванью. Офицеры схватились за поручни ограждения мостика, чтобы устоять на ногах. Плавбаза «Серп и Молот» грузно закачалась, скрипя своим старым клепаным корпусом. Никто не успел толком понять, что произошло. По пирсу с криками бежали какие-то люди, а над нефтегаванью поднимались клубы упругого черного дыма, расстилавшиеся по небу и закрывавшие солнце. Взорвана нефтегавань, наконец поняли на лодке. Но кем? В небе не было видно самолетов, никто не объявлял воздушной тревоги...

Адмирал Трибуц с мостика «Пиккера» смотрел на огромную черную тучу, поднявшуюся над нефтегаванью и накрывшую черным траурным покрывалом рейд и корабли. Гул взрыва еще стоял в его ушах. Что это? Шальной снаряд? Диверсия?

«Диверсия!» - доложили ему, когда он спустился вниз. Это слово было универсальным уже лет пять, и пользовались им очень широко, чтобы не знать лишних забот, да и диверсантов всегда разыскивали и расстреливали без особого труда, ибо было известно, что на 100 человек всегда приходится минимум два-три диверсанта из бывших кулаков, подкулачников, троцкистов и тому подобной публики, действующей по заданию всевозможных разведок, а часто и по собственному почину из слепой ненависти к советской власти, а более всего — к ее вождям. И сейчас можно было легко списать на них взрыв нефтегавани, но адмирал почувствовал страшную усталость и какую-то безысходность — все и так гибнет: и порт, и корабли, и люди, и он сам. Выхода нет, руки связаны. Он взглянул на часы: до назначенного им совещания оставалось около часа. Приказав себя не беспокоить до 10 часов, Трибуц ушел в свою каюту и сел за письменный стол, расстегнув воротник кителя и уронив голову на руки. Машинально включил приемник. Передавалась утренняя сводка Совинформбюро.

Адмирал машинально выключил приемник. Прослушанное сообщение было основано на сводке его штаба о действиях в Рижском заливе двух последних оставшихся там эсминцев «Сурового» и «Артема», но зачем в сообщении приплели торпедные катера? Кстати, нужно проконтролировать, передан ли на «Суровый» и «Артем» приказ о немедленном возвращении в Таллинн.

На столе каюты лежала карта общей стратегической обстановки на северо-западном направлении, составленная операторами штаба по данным на 6 часов утра. Трибуц, вздохнув, посмотрел на нее. Было видно, что его штаб толком не знал точного положения под Ленинградом, но даже из того, что им было известно, вырисовывалась жуткая картина. Маленький пятачок таллиннского плацдарма уныло краснел уже в глубочайшем немецком тылу. Стрелы немецкого наступления хищно охватывали Ленинград с западного и восточного направлений. 23-я армия откатывалась к Белоострову под ударами финнов.

Ярость охватила Трибуца. Маршал Ворошилов! Кто-нибудь когда-нибудь скажет вам в лицо, что все это произошло и произошло так быстро благодаря вашему полному невежеству в военном деле! С какой радостью в самый канун войны вы заявили, что «армия и флот вычищены до белых костей»! Безграмотный и гнусный кремлевский интриган! Как он вообще попал в главкомы? Ведь на эту должность пророчили генерала Мерецкова, но он куда-то пропал в самом начале войны. Сначала пошел слух, что генерал попал в плен, но не похоже. Немцы бы объявили об этом на весь мир. Не каждый день попадают в плен генералы армии. Потом кто-то говорил, что Мерецков отправлен на Дальний Восток формировать резервные дивизии. Это более вероятно, но не менее обидно.

При компетентном управлении войсками, правый фланг которых опирался бы на поддержку мощных соединений флота, немцы и шагу не смогли бы сделать по Прибалтике... Мощные соединения флота! Почему-то снова вспомнилось, как тогда, в самом начале войны, подорвался «Максим Горький», погиб «Гневный», как переломился пополам «Сторожевой» в дневной атаке торпедных катеров, как паршивая плавбаза тральщиков, которую пришлось срочно в сводке объявить крейсером, рассеяла своим огнем целый дивизион наших эсминцев, чуть не уничтожив один из них... Да, вычистили нас действительно до белых костей! Отняли инициативу, отняли ту поэзию, без которой невозможно делать никакое дело, а тем более военное, когда своих боишься гораздо больше, чем противника...

Возможно он и сам некомпетентный командующий в цепи той страшной некомпетентности, которая пронизала всю страну сверху донизу, а его мысли о генерале Мерецкове — годами выработанное, инстинктивное желание укрыться за широкой спиной надежного, волевого, инициативного и компетентного командира, который, отвечая за все сам, отдавал бы тебе четкие и разумные приказы, а ты отвечал бы только за их своевременное выполнение. А Ворошилов? Ярость сменилась злорадством. Теперь-то уж этот подонок на костях разгромленных в пух и прах армий, на костях погубленного без всякой пользы флота должен сломать себе шею! Если бы на его месте был генерал Мерецков!

Трибуц не знал, да и не мог знать, что именно в этот момент генерал армии Мерецков, оглашая своими воплями и рыданиями подвалы лефортовской тюрьмы, корчился под ударами резиновых палок, выбивавших из него показания о том, что он английский шпион и террорист.

Адмирал Ралль взглянул на часы. До начала совещания у командующего флотом оставалось еще сорок минут. Столь неожиданный вызов на совещание всех командующих соединениями и отрядами, а также всех флагманских специалистов флота и ОЛС мог означать, по мнению Ралля, только то, что командующий получил какое-то новое, важное сообщение. Другими словами, получен приказ, разрешающий эвакуацию флота и гарнизона из таллиннской западни. Приказ этот и так уже до неприличия запоздал, но, слава Богу, видимо, он получен. Адмирал еще раз просмотрел все графики и документы, связанные с минным обеспечением эвакуации, которые его штаб подготовил уже давно, ежедневно корректируя его на фоне меняющейся обстановки и ежедневной гибели бесценных тральщиков. Адмирал откинулся в кресле и на минуту закрыл глаза. Он находился в своем салоне на эскадренном миноносце «Калинин». Корабль стоял в Купеческой гавани, пришвартовавшись к причалу-понтону, с другой стороны которого стоял эсминец «Володарский».

«Калинин» принадлежал к последней так называемой ревельской серии «новиков» и, хотя был заложен аж в сентябре 1913 года, умудрился, говоря флотским языком, «просачковать» все три войны вплоть до июня 1941 года, когда железная воля контр-адмирала Ралля, поднявшего на эсминце свой флаг, и решительность его нового командира капитана 3-го ранга Стасова выпихнули «Калинин» в его первый боевой поход...

Адмирал Трибуц осмотрел присутствующих быстрым, настороженным взглядом. Осунувшиеся лица, красные, слезящиеся от бессонницы глаза. Даже флотские офицеры потеряли свою обычную щеголеватость и подтянутость. Некоторые были даже плохо выбриты. И это на совещании у командующего флотом!

В роскошном салоне «Пиккера», чьи русалки и дельфины совершенно не гармонировали с общим настроением, собрались командиры эскадр, соединений и отрядов флота, командование X-го корпуса и морской пехоты, а также представители командования архипелага. Еще до начала совещания многие старшие офицеры пытались что-нибудь выведать у адмиралов Пантелеева и Смирнова, но те отнекивались, отшучивались, говоря, что им самим ничего не известно, и что все скажет командующий. Слух о том, что адмирал Трибуц накануне получил целую серию радиограмм, зашифрованных его личным шифром, уже широко распространился среди старших офицеров. Все были уверены, да иначе и быть не могло, что речь будет идти о немедленной эвакуации Таллинна.

Многие командиры захватили с собой необходимые планы и графики, связанные с порядком движения кораблей и судов, с погрузкой личного состава и техники на транспорты. Адмирал Ралль еще раз бегло просмотрел свои расчеты по распределению базовых и тихоходных тральщиков, морских охотников и катеров для оптимального прикрытия транспортов и боевых кораблей от всех возможных в море случайностей. Завтра еще должны прибыть тральщики с Эзеля. Флагманский артиллерист ОЛС, капитан 2-го ранга Сагоян, просматривал последние сводки по расходу и остатку боезапаса и свои расчеты минимально необходимого боезапаса для прорыва в Кронштадт. Капитан 2-го ранга Трипольский, представлявший бригаду подводных лодок вместо отправившегося в Кронштадт капитана 1-го ранга Египко, лихорадочно гадал, сколько еще дадут времени на ремонт поврежденных лодок и какую задачу поставят бригаде; полковник Романенко готовился доложить о наличии оставшихся у него машин и экипажей, а также выяснить, наконец, когда и на каких средствах он может эвакуировать свой наземный персонал и авиационное оборудование; комендант береговой обороны балтийского района генерал майор Елисеев хотел уточнить, что будет с Моонзундскими островами, обороной которых он командовал, после ухода флота из Таллинна: касается ли этот приказ также и гарнизона островов, что делать с дальними бомбардировщиками полковника Преображенского, находящимися на острове Саарема по приказу Ставки, (если же приказ об эвакуации не касается островов, то не намерен ли флот укрепить их оборону — ведь после отдачи Таллинна судьба архипелага также будет быстро решена). Но больше всего вопросов имел, конечно, генерал Николаев. Какой из вариантов погрузки его войск и подчиненных ему подразделений морской пехоты на транспорты будет задействован, какую поддержку может оказать флот, чтобы можно было поэтапно снимать части и технику с фронта, не опасаясь при этом полного хаоса и катастрофы...

Трибуц прокашлялся. Присутствующие обратили внимание на настороженный, неуверенный взгляд обычно холодных и твердых глаз адмирала, на его бледное лицо с неожиданно проявившимися, как на фотобумаге, глубокими складками.

Глядя поверх голов присутствовавших, командующий каким-то трескучим не своим голосом, начал: «Товарищи командиры, командование Северо-западным направлением, которому мы подчинены, считает эвакуацию базы несвоевременной. Маршал Ворошилов считает, что мы ещё не исчерпали возможностей не только обороны, но и наступательных...» У адмирала смертельно пересохло в горле. Он поискал глазами графин с водой, обычно стоявший в специальной серебряной подставке на полированной панели буфета. Но на этот раз графина не было.

В воцарившей мертвой тишине командующий флотом продолжал: «И наступательных возможностей. Этот... (Инстинкт самосохранения заставил адмирала усилием воли взять себя в руки. Чтобы он ни сказал, это будет очень быстро известно наверху, да еще с выгодным кому-нибудь расставлением необходимых акцентов. Ни одного лишнего слова). ...Товарищи, командование, как вы слышали, считает эвакуацию флота преждевременной и поэтому приказывает...»

Адмирал подошел к карте. «Приказывает высадить десант на полуостров Вирмси, выбить оттуда противника, что в значительной степени облегчит общие условия обороны, повысит безопасность гаваней и рейдов, даст возможность в более нормальных условиях провести эвакуацию, когда командование сочтет это необходимым...» По мере того, как Трибуц говорил, голос его креп, приобретая знакомые металлические, не терпящие возражений, нотки. Только глаза адмирала продолжали смотреть куда-то вдаль, как будто он репетировал свою речь перед зеркалом, а не выступал перед несколькими десятками подчиненных ему старших офицеров, не хуже его знавших обстановку и слушавших своего командующего в цепенящей тишине роскошного салона президента независимой Эстонии...

«Приказ командования,— продолжал Трибуц, — должен быть выполнен сегодня до наступления темноты. Выполнение приказа я возлагаю на генерала Елисеева...»

Седая бородка коменданта островов дрогнула. Его красно-коричневое от солнца и островных ветров лицо выразило неподдельное изумление. Он посмотрел на командующего, но тот не смотрел на него, а продолжал: «Силами гарнизона архипелага необходимо высадить десант в уточненных точках побережья полуострова. Это генерал Елисеев доработает со штабом. Мы выделим ему поддержку с моря. Товарищ Солоухин найдет пару эсминцев...»

Исполняющий обязанности командира ОЛС пожал плечами: два эсминца он, конечно, найдет. Но на его лице было такое же недоумение, как и на лице генерала Елисеева, как и на лицах всех присутствовавших на совещании. Разваливающемуся, готовому каждую минуту рухнуть, фронту обороны предлагалось перейти в наступление!.. Все молчали. Приказы не обсуждаются — приказы выполняются. Обжаловать приказ можно только после его выполнения. Это закон, и закон этот знали все...

«У меня все,— сухо закончил Трибуц. — Есть ли какие- либо соображения, вопросы?»

«Разрешите, товарищ командующий, - поднялся генерал Елисеев. - Разрешите доложить, с чем я буду высаживать десант, если...»

«Докладывайте покороче», — прервал его Трибуц.

«Есть, докладывать покороче! - темное от загара лицо коменданта островов, казалось, стало совсем черным. - Кроме артиллеристов береговых и зенитных батарей, у меня одна стрелковая бригада, саперы, да строители и батальон аэродромного обслуживания...»

«Не перечисляйте, - поморщился командующий, — батальон наберите. Из аэродромного обслуживания, из обслуживания причалов. Два часа вам сроку. Доложите лично начальнику штаба».

«Товарищ командующий, — неожиданно поднялся адмирал Пантелеев, — с аэродромов островов сейчас проводится специальная операция, которую контролирует Ставка. Там даже представитель Ставки находится - полковник Коккинаки. Вряд ли целесообразно ослаблять аэродромы и их охрану...»

«Так точно, - обрадовался поддержке Елисеев .— Аэродромы бомбят каждый день, по ночам бандиты обстреливают и наводят немцев ракетами. Даже прочесать местность, чтобы бандитов выловить, людей не хватает. Стрелковая бригада разбросана на участках обороны почти по-ротно...»

«Что вы предлагаете?» - спросил Трибуц Пантелеева, не слушая, что говорит Елисеев.

«Нужно доложить главкому, что приказ выполнить невозможно, и его необходимо отменить», — тихо, но твердо ответил Пантелеев.

Трибуц взглянул на своего начальника штаба: «Мы этот вопрос обсудим с вами позднее». Командующий помолчал и добавил: «Приказ получен — его необходимо выполнить. Все, товарищи. По местам. Товарищей Пантелеева, Дрозда и Солоухина прошу через пятнадцать минут ко мне в каюту».

Командующий вышел. Офицеры стали подниматься со своих мест. Никто ничего не говорил. Настроение было мрачное. Пантелеев подошел к Елисееву: «Сформируйте батальон. Кого не жалко. Силы у немцев там не ахти какие. Дадим корабельную поддержку. Все будет гладко, не волнуйтесь...»

Генерал Елисеев вздохнул и надел фуражку: «Гладко, гладко... Ну, высадим мы батальон, товарищ адмирал, а дальше что? Ну, отбросит он немцев на километр-два. Что это изменит? Утром все равно всё, что останется от этого батальона, снимать придется... Перед смертью не надышишься, как говорится...»

К ним подошел генерал Николаев: «Товарищ Пантелеев, а нас-то зачем вызывали. Чтобы о десанте сообщить?»

«Чтобы вы обстановку лучше знали, — улыбнулся Пантелеев, — и лучше сражались, зная, что никуда вас не эвакуируют»

«Вам все шутки, - пробормотал Николаев. - А я не знаю, продержусь еще сутки или нет...»

«Продержитесь, - успокоил Пантелеев. - Такой артиллерийской поддержки еще не имела ни одна армия за всю историю войны...»

Николаев что-то недовольно буркнул, нахлобучил фуражку и вышел из салона.

Пантелеев с Елисеевым поднялись на верхнюю палубу «Пиккера». Непрерывный гром корабельной артиллерии заглушал слова. Клубы черного дыма поднимались над гаванью и городом, стелились по воде, смешиваясь над рейдом с обрывками дымзавес...

Адмирал Трибуц, почему-то весело усмехнувшись, хотя присутствующим эта усмешка показалась нервной гримасой, обратился к Пантелееву: «Не наводи панику, Юрий Александрович! Мы этот приказ как бы и выполним, а как бы и не выполним. А Ворошилова попросим его отменить. Ты как будто первый день в армии...»

«Я не в армии, а на флоте, - ответил начальник штаба, - разница - существенная».

«Разницы никакой, - не согласился Трибуц. - Везде одно железное правило: не торопись выполнить приказ, ибо его отменят». Командующий посмотрел на Дрозда и Солоухина. Оба молчали, никак не реагируя на шутки командующего.

«Пошуметь ночью на полуострове можно, — продолжал Трибуц. — Не хуже, не лучше от этого не станет. Пару эсминцев дадим для поддержки...»

Солоухин просмотрел какие-то бумаги в кожаной папке с непонятной эстонской монограммой:

«Пару ни пару, а один дадим. Без ущерба для дела могу дать «Сметливый», возможно еще и «Володарский», но это не обещаю твердо, если только закончит ремонт...»

«Хорошо, — согласился Трибуц. — Так и порешим. А мы с товарищем Пантелеевым придумаем текст телеграммы, чтобы этот приказ главком отменил вообще и дал нам возможность вырваться отсюда». Он оглядел присутствующих, сидящих в кожаных креслах его просторной каюты. «С этим вопросом мы все решим, но главное не в этом, товарищи. Когда командование разрешит нам эвакуацию, неизвестно. Наша же задача, как я ее понимаю, состоит в спасении ядра флота из этой мышеловки. Поэтому мы тут посовещались, и я принял решение...» Трибуц сделал паузу, стараясь не глядеть на Пантелеева, в глазах которого так и светился вопрос: «С кем это, интересно, совещался командующий, если начальник штаба флота ничего об этом не знает?» «Я принял решение, - продолжал Трибуц уже своим обычным жестким голосом, - отправить «Киров», часть новых эсминцев и некоторое количество других кораблей в Кронштадт. Выполнение этого приказа я возлагаю на товарищей Дрозда и Солоухина. Срок выполнения приказа - 26 августа в уточненное время. Товарищу Пантелееву подготовить необходимые документы...»

Никто не задал ни одного вопроса, хотя всем присутствующим было ясно, что ради спасения, причем спасения весьма проблематичного, нескольких кораблей будет принесен в жертву весь гарнизон, огромное количество флотского имущества и снаряжения, так как после ухода «Кирова» и лучших эсминцев город не продержится и нескольких часов. В каюте командующего КБФ стояла оглушительная тишина, столь же оглушительная, как и несмолкающая канонада, доносящаяся через плотно закрытые иллюминаторы...

Член Военного совета КБФ, контр-адмирал Смирнов, эту радиограмму не подписывал и даже не знал о ней. Находясь почти постоянно в здании Политуправления флота, контр-адмирал Смирнов по своим каналам бомбардировал рапортами Ивана Рогова, рекомендуя снять с должности и расстрелять как изменников адмиралов Трибуца, Пантелеева, Ралля и Дрозда вкупе с несколькими десятками старших офицеров из их окружения, поскольку навязанная ими тактика обороны Таллинна неизбежно привела бы к захвату всего гарнизона и основных сил флота противником. В донесении отмечалось, что из-за прямого попустительства штаба флота политработа в соединениях и на кораблях практически не ведется, а, напротив, поощряются вредные разговоры и всякого рода слухи, ставящие под сомнение мудрость общего замысла стратегической обороны и тех лиц, от которых исходят эти замыслы.

Политуправление КБФ было в панике. Лихорадило Особый отдел, и, в равной степени, НКВД Эстонии. Только что пришло сообщение, что первый секретарь ЦК компартии Эстонии Рос прямо на служебной автомашине сбежал к немцам, захватив планы всей будущей партизанской и подпольной деятельности на оккупированных территориях Эстонии, да и не только Эстонии. ГлавПУР ВМФ прислал запрос, какие связи были у Роса с командованием флота.

Контр-адмирал Смирнов подписал шифровку на имя Рогова:

Переход на сторону противника! Это массовое явление первых месяцев войны захватило врасплох и потрясло обе воюющие стороны. Немцы не знали, что им делать с сотнями тысяч вооруженных людей, переходивших на их сторону часто с развернутыми знаменами и под звуки маршей, исполняемых полковыми и дивизионными оркестрами. Уже в середине июля командующие группами армий начали засыпать Берлин донесениями о возможности формирования русской национальной армии из перешедших добровольно на их сторону различных воинских соединений Красной Армии, а также из числа попавших в плен в пограничных котлах. Армия, как никакой другой государственный институт, жаждала мести за ту резню, что устроил в её рядах великий вождь народов. Но и тот не дремал.

Уже 16 июля Сталин подписал секретный приказ №0019, где, в частности, говорилось:

Приказ предлагал политическим органам армии и Особым отделам тщательно следить за командирами всех уровней, но особенно, за представителями высшего командования, беспощадно на месте пресекая все проявления малодушия или каких- либо негативных настроений, могущих привести к переходу на сторону врага. Однако приказ не помог. Случаи массовых сдач и повального перехода к противнику даже участились. Ровно через месяц Сталин вынужден был отдать новый секретный приказ №270 (от 16 августа 1941 года), в котором все находящиеся в плену без разбора объявлялись изменниками Родины. В приказе указывалось, что семьи всех офицеров и политработников, как находящиеся в плену, так и попавшие в плен в будущем, будут отправлены в концлагеря. Семьи же рядовых будут лишаться продовольственных карточек, то есть будут обречены на голодную смерть. Политорганам и Особым отделам предписывалось ежедневно докладывать о поведении командующих всех уровней, их настроениях, связях, намерениях, подчеркивая, что представители политорганов и Особых отделов отвечают головой за поведение строевых командиров.

Чтобы обезопасить себя, указанные органы потоком слали донесения, содержание которых недвусмысленно предполагало расстреливать всех командующих на протяжении всего огромного фронта, до командиров полков и бригад включительно. Эфир и провода гнулись от нескончаемого потока доносов, забивавших оперативные каналы связи, парализуя и так никуда негодную систему связи боевых подразделений. В Москве, конечно, никто не мог обработать такое количество информации. Многие донесения 1941-го года были прочитаны только после войны, и меры по ним принимались аж до марта 1953-го года!

Адмирал Трибуц в ситуации ориентировался и прилагал все усилия, чтобы политуправление флота знало о нем и его замыслах как можно меньше, что было совсем нелегко, так как контр-адмирал Смирнов, будучи членом Военного совета КБФ, должен был информировать обо всех решениях командующего и штаба флота. Что касается Особого отдела, то при его всепроникаемости укрыться от него было совершенно невозможно, а ждать можно было чего угодно, вплоть до выстрела в затылок прямо за обедом в кают-компании...

Военный корреспондент Михайловский медленно шел по опустевшим аллеям парка Кардиорг. Ручные белки — одна из главных достопримечательностей знаменитого таллиннского парка - подбегали прямо к нему под ноги. Они были голодны, их давно уже никто не кормил. От памятника «Русалке» и от знаменитого дома Петра I доносились автоматные очереди. Ветер гнал по пустынным дорожкам парка грязь и пыль. Аккуратные эстонские дворники в накрахмаленных белых передниках исчезли, как будто их никогда и не бывало. На узеньких улочках, примыкающих к парку, было пустынно, как в осеннюю ночь на кладбище. Было видно, что мусор с них не убирался уже много дней. Все лавки, магазины и учреждения закрыты. Везде круглосуточно висели плакаты: «Suletud» (закрыто).

Михайловский вышел на просторную улицу Харью, славившуюся зеркальными витринами своих шикарных магазинов. Владельцы магазинов и их приказчики снимали тенты над витринами и забивали их деревянными щитами. Стук молотков, доносящийся со всех сторон, заставил корреспондента прибавить шагу. Ему показалось, что именно так забивают последние гвозди в гробовую доску.

Михайловский направился к гостинице «Золотой лев», надеясь перекусить. Дел было еще очень много.

Ресторан был знаком ему еще по довоенным временам. Посетителей здесь всегда встречал необычайно любезный метрдотель, учтиво смотревший в глаза, как бы желая предугадать вкусы клиента.

Злой взгляд метрдотеля поразил корреспондента. И тени былой учтивости не осталось на его лице с плотно сжатыми тонкими губами.

- Что надо? - бесцеремонно спросил он входящего корреспондента.

— Можно пообедать?

Злая усмешка скривила тонкие губы: «Отобедали! Кончилось, все для вас кончилось, достопочтенные товарищи!»

Поднявшись по улице Нарва-Маанте, почти все здания которой были реквизированы под госпитали, и с трудом пробившись через сгрудившиеся санитарные машины и повозки, сгружающие и нагружающие раненых, Михайловский увидел Минную гавань. Гром выстрелов тяжелых орудий, непрерывные огненные вспышки, клубы дыма, расстилающегося над землей и морем, временами скрывающего из вида многочисленные боевые корабли, отчаянно маневрирующие на рейде... Разрывы снарядов, гул канонады, клубы кирпичной пыли, багрово-кровавыми облаками плывущие над гаванями и рейдом — все это создавало ощущение какой-то фантастической нереальности.

Михайловский поискал глазами и без труда нашел длинный, изящный силуэт «Кирова». Окруженный ощетинившимися эсминцами, крейсер давал залп за залпом. Через тучи дыма непрерывно, сполохами молний, сверкали вспышки выстрелов. Эсминцы, маневрируя на полных ходах, вели яростный огонь, не давая противнику ни минуты передышки.

И вдруг загрохотало совсем рядом. Михайловский вздрогнул от неожиданности. Это открыли огонь зенитные орудия, стоявшие невдалеке во дворе бывшей гимназии, ныне реквизированной под госпиталь. Корреспондент снова взглянул на рейд. Перекрывая гул канонады, со всех сторон резко залаяли зенитки. Весь борт крейсера полыхнул огнем, и небо над ним потемнело от черных шапок разрыва зенитных снарядов. Густые клубы дымзавесы и столбы воды от рвущихся авиабомб закрыли «Киров», крутившийся почти на месте, будто слон, отбивающийся от роя ос. Вокруг крейсера, среди огненных и водяных смерчей суетился маленький буксир, почти невидимый на фоне грозного силуэта огромного корабля...

Капитан буксирного парохода «С-103» Гаврилов сквозь оглушительный гром канонады, через разрывающий перепонки треск зенитных автоматов услышал очередную команду с крейсера «Киров»: «Развернуть корабль на двадцать градусов влево!»

«Есть, развернуть двадцать влево!» - отрепетовал в мегафон Гаврилов, махнув рукой рулевому. Тот все слышал и не нуждался в дополнительных командах. Буксир резко подвернул влево, увлекая за собой нос крейсера.

«Удерживать корабль на курсе!» - пролаяли очередную команду. «Есть удерживать на курсе!» Гаврилову казалось, что его буксир идет уже по дну моря. Бурые от ила огромные водяные столбы от рвущихся близко авиабомб обрушивались на буксир, грозя смыть за борт расчет бакового орудия, которым командовал старший механик буксира Бойцов. Кормовая пушка бездействовала, но два пулемета, установленные на крыше рубки, заходились очередями, заливая мостик дождем отработанных гильз.

И как обычно бывает в таких случаях, тишина наступила внезапно. Бомбардировщики исчезли так же неожиданно, как и появились. Теплый воздух был насыщен запахами пороха, гари и дыма. В изнеможении старший механик Бойцов облокотился о фальшборт. Нужно было немного передохнуть прежде, чем спускаться в адскую жару машины, где нес вахту второй механик Мехов.

С «Кирова» раздалась очередная команда развернуть крейсер на новый курс, и в тот же момент, разрывая череп и барабанные перепонки, ударил по берегу главный калибр «Кирова». Четыре залпа успели дать орудия крейсера до того, как новая волна атакующих самолетов обрушилась на рейд. Пикировщики, наткнувшись на мощный заградительный огонь, решили не искушать судьбу и сбросили бомбы с горизонтального полета с большой высоты — на удачу. Снова рейд закипел от разрывов бомб. Бойцов заметил, как вспыхнувшее пламя охватило один из тральщиков, и как заметались на нем черные фигуры матросов со шлангами. Водяные столбы медленно оседали. Самолеты уходили.

Боевые корабли, закончив маневрирование, снижали скорость, ложась на постоянные курсы артиллерийской поддержки. Покорными жертвами высились высокобортные, стоявшие без хода, транспорты. К счастью, сосредотачивая всю ярость атак против не дающего им поднять головы «Кирова», немцы мало обращали внимание на торговые суда, стоявшие в гаванях и на рейде так скученно, что ни о каком маневрировании не могло быть и речи. Впрочем, «С-103» с принятым с крейсера буксирным концом был так же совершенно лишен возможности маневрировать. Буксир был словно на привязи и не смог бы отойти от крейсера ни на один метр.

Налет окончился. «С-103» стал вытягивать крейсер на новый курс. «Все ли у вас в порядке?» — запросили с мостика «Кирова». «Пока все хорошо!» — ответил Гаврилов. Устроившись на деревянном ящике из-под снарядов, прислонившись к невысокому фальшборту, Бойцов увидел поднявшегося на палубу из машины второго механика Мехова. Он раздобыл у кого-то немного самосада и угостил Бойцова. Тот, зачерпнув беретом забортной воды, вылил ее на разгоряченное лицо, и, усевшись поудобнее, стал сворачивать козью ножку. Предвкушая удовольствие, механик зажег спичку и вдруг, как ужаленный, вскочил на ноги, бросив за борт неприкуренную самокрутку. Из-за леса, со стороны мыса Коплинием, к рейду стремительно шло звено пикировщиков противника. Запоздало грохнули зенитки кораблей прикрытия.

Бойцов бросился к орудию. Бомбы с пронзительным свистом начали падать на крейсер. Захлебывались от огня орудия и пулеметы «Кирова». Лес водяных столбов снова встал вокруг причудливым лабиринтом. Гром и гул бушевал вокруг хрустальных деревьев. И вдруг оглушительный взрыв раздался, казалось, прямо за спиной. Бойцов почувствовал, как страшная, нечеловеческая сила подняла его в воздух и бросила за борт...

Бомба, предназначенная для «Кирова», угодила в буксир. Вторая взорвалась у самого борта судна. Весь личный состав котельного отделения погиб. Кренясь на борт, «С-103» стал стремительно уходить в воду... Второй механик Мехов, раненый осколком в спину, на четвереньках полз по крутому трапу наверх из машинного отделения. Силы покидали его, но собрав всю свою волю, он продолжал ползти, оставляя за собой полоску крови. Сознание было ясным, и он понимал, что буксир гибнет. Мехов позвал на помощь, стараясь перекричать грохот вырывающегося пара, но никого рядом не было. Зато отчетливо слышалась усиленная мегафоном команда с «Кирова»: «Отдайте буксирный трос!»

Отдать буксирный трос было некому, и на крейсере срочно рубили толстый стальной конец.

Мехов полз к фальшборту, думая лишь о том, хватит ли сил перебраться через него. Он дополз до фальшборта, и в тот момент, когда он ухватился за него рукой, хлынувшая на палубу вода приподняла его и вынесла в сторону от судна. Плыть было почти невозможно от страшной боли в спине, но Мехов все же двигал руками и ногами, стараясь добраться до какого-нибудь плавающего предмета. Что-то подпрыгивало на волне чуть впереди, и Мехову последним усилием удалось схватиться за пустой анкерок из шлюпки. Мехов видел только один этот анкерок. Ничто в жизни уже не существовало для него, кроме этого небольшого деревянного бочонка. «Жить... жить...» - безостановочно работала мысль. Ноги его беспомощно повисли в воде. Он не мог уже сделать ими ни одного движения. Стало судорожно сводить левую руку, и Мехов понял, что сможет продержаться на воде только еще несколько секунд...

Старший механик Бойцов ничего не чувствовал, кроме страшной рези в глазах. Какая-то густая пленка застилала, резала глаза, словно в них попало много песка со стеклом. Бойцов пытался протереть глаза рукой и ощутил на всем лице что-то липкое, противное и вонючее. Скорее инстинктивно он понял, что это мазут. Густая жидкость обволакивала Бойцова, ложась слоями на плечи и спину. Контуженная левая нога не действовала, и он плыл с помощью только правой. В ушах стоял какой-то сплошной гул, но ему казалось, что он слышит порой крики о помощи. Бойцов оглянулся и, с трудом приоткрыв один глаз, увидел громаду «Кирова», стоявшего, видимо, без хода. Буксира по носу корабля уже не было. В помутненном сознании Бойцова так еще и не прояснилось, что «С-103» погиб. Он пытался найти глазами родной буксир, но залитые мазутом глаза не видели уже почти ничего...

Наткнувшись на плавающий ящик, Бойцов обеими руками ухватился за него. Мазут сильно разъедал глаза. Держась одной рукой за ящик, Бойцов стал протирать другой закрытые веки. Чей-то слабый стон заставил его, превозмогая резь, открыть глаза. Он посмотрел вправо от себя и с трудом, уже как в тумане, различил человека, так же держащегося за плавающий деревянный предмет. Бойцов с ужасом подумал, что слепнет навсегда...

Слабый крик повторился, и Бойцов узнал голос своего помощника Мехова. Он оттолкнул ящик рукой и поплыл к своему второму механику. Тот как-то странно запрокидывал голову назад, перебирая руками вращающийся в воде анкерок. Бойцов понял, что Мехов держится на воде последние секунды. Собрав последние силы, Бойцов попытался плыть быстрее, почти теряя сознание от боли в сведенной контуженной ноге. Мазут липким неводом тянул вниз. Когда он преодолел последние метры, шлюпочный анкерок одиноко подпрыгивал на зыби. Мехова уже не было...

Откуда-то сзади Бойцов услышал женский крик. Инстинктивно он хотел поплыть на помощь, но уже сам едва держался на воде. Не только контуженная нога, но и все тело отказывалось повиноваться. Бойцов ещё раз взглянул в сторону кричащей и увидел, что ее — это была буфетчица буксира — поднимали в шлюпку. И тогда он понял со страшной ясностью, что буксир погиб. Последние силы покидали Бойцова. Мазут липкими щупальцами тащил на дно. Сознание отключилось, и, наконец, он, как в пропасть, полетел куда-то в страшную темноту...[13]

С мостика «Кирова» капитан 2-го ранга Сухоруков видел, как в страшной вспышке двойного взрыва буквально разлетелся на куски буксир «С-103». Осколки разорвавшихся бомб ударили по корпусу и надстройкам крейсера, полностью выведя из строя расчет зенитного пулемета №4 и сам пулемет. Матросы боцманской команды на баке были сбиты с ног тоннами обрушившейся на нос крейсера воды. Корабль накренился, взрывная волна резко ударила по стоящим на мостике и в боевой рубке. Матросы на баке быстро вскочили на ноги, кроме нескольких, так и оставшихся лежать в неестественных позах, видимо, пораженных осколками. Кто-то кричал в мегафон: «Отдайте буксирный трос!» С мостика было видно, как матросы с лихорадочной поспешностью рубят топором шестидюймовый конец. Стальной перлинь лопнул, взвился, задев кого-то, как показалось Сухорукову, и исчез сверкающей змеей за бортом. Отвернуть не успели, проутюжили по поверхности воды останки буксира, разбросав носом обломки, стараясь не слышать криков погибающих.

Циркуляция влево без помощи буксира показалась Сухорукову мучительно долгой и медленной. Еще на циркуляции пытались спустить шлюпку, чтобы подобрать уцелевших с буксира, но что-то заело в талях, шлюпка наполовину повисла, а новый бортовой залп главного калибра оборвал носовые тали, шлюпка ударилась о борт, раздался треск ломаемого дерева, чьи-то крики, мат старшего помощника.

Главный калибр продолжал вести огонь через полутораминутные интервалы, что совершенно исключало наличие людей на верхней палубе — их могло покалечить, убить, выбросить за борт ударной волной от залпов собственных башен. Но давно уже оглохшие, контуженные, с кровавыми тампонами в ушах, в ссадинах и кровоподтеках, с дикими глазами матросы боцманской команды продолжали носиться по крейсеру, всем ужасным своим видом демонстрируя, что все инструкции и наставления годны только для парадов и учений мирного времени.

«Прекратить огонь!» — приказал Сухоруков, зная, как немедленно взорвётся УКВ, требуя артиллерийской поддержки, как истерически завопят пехотные подразделения, развращенные невиданной в военной истории огневой поддержкой кораблей и береговой артиллерии. Как бы оправдываясь неизвестно перед кем, Сухоруков добавил: «Навести порядок на палубе и на баке! 10 минут даю!»

Он снял фуражку, вытер платком лоб и голову. Артиллерийская батарея немцев, цапнувшая «Киров» утром, видимо, не выдержав контрбатарейного огня, замолчала или, сменив позицию, переключилась на поддержку сухопутных войск. Три налета за сегодняшний день были отбиты, фактически без потерь, если, конечно, не считать буксира. «А ведь дал бы упреждение всего в полсекунды, - подумал Сухоруков о неизвестном немецком летчике, утопившем «С-103», - и прямо бы к нам на мостик свою бомбу и положил... Может быть, сегодня вечером придется уходить, если вспомнить намёки командующего утром. Дрозд еще не вернулся с совещания...»

Крик сигнальщика: «Транспорт тонет!» заставил Сухорукова воспрянуть от полуминутной задумчивости и вскинуть к глазам бинокль. На фоне бушующих на берегу пожаров, среди черного дыма, обволакивающего лес мачт и дымовых труб, был виден большой грузовой пароход, объятый пламенем, клубами дыма и пара. Два портовых буксира тянули транспорт поближе к берегу, подальше от фарватера. Пароход шел за ними, все более и более кренясь, медленно заваливаясь на бок, как умирающий слон. Визг и свист вырывающегося из пробитых магистралей пара напоминал предсмертный крик смертельно раненого животного. Все было ясно: прямое попадание авиабомбы, видимо, в последнем налете. Сухоруков навел бинокль на нос гибнущего транспорта и прочел название: «Луначарский».

Пронзительная трель звонков и вой сирен возвестили о том, что передышка кончилась: к рейду подходит новая группа самолетов врага.

Превозмогая боль в раненой и наскоро перевязанной руке, старший лейтенант Ефимов с мостика «Патрона» разговаривал без мегафона с командиром «Вистуриса» старшим лейтенантом Соколовым. Тральщики шли бок-о-бок. Соколов жаловался, что кончается боезапас, и скоро от самолетов отбиваться будет нечем. Разве что бескозырками. МО-208 ушел далеко вперед, чтобы принять на себя удар, если появятся катера противника. Ярко сверкало августовское солнце, и лишь на горизонте кучерявились барашки облаков. Ослепительно синее небо висело над маленькими корабликами, чьи палубы горбатились от страшных туш тысячекилограммовых бомб.

Ефимов нервничал. Расход снарядов на «Патроне» также был критическим. Почти все из находящихся наверху уже были ранены с разной степенью тяжести, двое — убиты. А до Сааремаа еще минимум двенадцать часов хода, и почти все двенадцать часов — в светлое время суток. Сколько еще будет налётов?

Никто на кораблях, пробивающихся к цели со своим страшным грузом и с не менее страшным риском мгновенно разлететься на атомы от взрыва мины, бомбы или даже от попадания случайного снаряда с какого- нибудь шального немецко-финского катера, естественно, не знал, кем и чем вызван их поход на Сааремаа.

Всё началось с того, что 12 августа нарком ВМФ адмирал Кузнецов позвонил командующему морской авиацией генерал-лейтенанту Жаворонкову и, как бы между прочим, среди других вопросов, сообщил, что видел на столе в кабинете у Сталина справочник лётно-тактических данных самолета Туполева ДБ-3. Такие самолеты, главным образом, и летали с островов на бомбежку Берлина.

У генерала Жаворонкова заныло сердце, он сразу понял, что Сталин затребовал себе этот справочник неспроста. Прочитав в справочнике, что бомбардировщик ДБ-3 имеет бомбовую нагрузку в 1000 килограммов, то есть в одну тонну, Сталин закатил очередной разнос адмиралу Кузнецову, явно намекая, что дело пахнет почти саботажем со всеми вытекающими отсюда последствиями: почему при нагрузке в 1000 килограммов самолеты несут на Берлин одну бомбу в 500 килограммов или две — в 250? Сталину уже кто-то услужливо подсунул справку, что еще в 1937 году лётчик-испытатель Коккинаки на своем ДБ-3 поднял на высоту 11005 метров аж 2000 килограммов! Это в мирное время. Так что же происходит в военное время? Почему молчите, товарищ Кузнецов? Мне уже органы такое досье на вас показывали, что...

Адмирал уже давно понял, что однажды он умрет в кабинете Сталина от апоплексического удара, если ему не дадут свободно умереть на лесоповале. Чувствуя, как стучит кровь в висках, Кузнецов ответил, что он разберется с Жаворонковым. Сталин же пообещал, что пошлет на острова в качестве представителя Ставки самого Коккинаки, который хотя имеет всего звание полковника, тем не менее владеет достаточным опытом, чтобы разоблачить предателей и саботажников. Можно было подумать, что Коккинаки всю жизнь только и делал, что разоблачал саботажников, а не испытывал самолеты.

Верный своей корректной линии поведения с подчиненными, Кузнецов не стал устраивать Жаворонкову истерик, а облек указания Сталина в сухие слова шифрованной радиотелеграммы:

Прочитав телеграмму, Жаворонков на минуту закрыл глаза, стараясь прийти в себя. Отлетавшие все эксплуатационные сроки, со старыми изношенными моторами, бомбардировщики с Эзеля едва поднимали в воздух пятисоткилограммовую бомбу. С тысячекилограммовой они просто не взлетят. Но в конце телеграммы наркома говорилось, что на Эзель по личному приказу Сталина должен прилететь в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования Герой Советского Союза полковник Коккинаки. Он научит!

Такому опытному авиатору, каким был Жаворонков, не представляло труда предсказать, что будет дальше: самолеты с тонными бомбами разобьются на взлете (и без тысячекилограммовок на Эзеле и дня не проходит без какого-либо летного ЧП — настолько изношена матчасть!), его, Жаворонкова, сделают козлом отпущения и для поднятия общего боевого духа расстреляют. Может быть, дать телеграмму Сталину, что мол, так и так, самолеты и моторы изношены. Нет, это тоже самоубийство. Бывший командующий ВВС генерал Рычагов — герой Испании — стал что-то говорить Сталину о состоянии матчасти в летных соединениях и пропал неизвестно куда вместе с женой — известной всей стране женщиной — пилотом Марией Нестеренко. Конечно, хорошо, что прилетает Коккинаки - он поймет всё и, может, доложит, как надо. Да на аэродромах Эзеля и нет-то таких бомб. «Доставим!» — пообещал нарком. Жаворонков знал, что тральщики с тысячекилограммовыми бомбами вышли на Эзель. Он знал это и надеялся, что они не дойдут. Ему, конечно, было жалко моряков, но себя и своих летчиков было жалко куда больше...

«Воздух!!!» — высокими от волнения голосами закричали сигнальщики. Ефимов увидел самолеты без бинокля, на ослепительно сверкающей синеве августовского неба. Шесть точек, стремительно вырастая в размерах, неслись навстречу отряду. Рулевой — старшина Герасимов, сменивший тяжелораненого Бойцова — резко закрутил штурвал, почти не дожидаясь команды — опытному рулевому она, порой, и не нужна. Ему казалось, что сейчас-то все будет кончено. Снова водяные столбы, медленно оседая, обрушили на палубу тонны воды. Снова корабль метало из стороны в сторону, и в скрежете истязаемой стали меркли крики боли и отчаяния людей. Память рулевого сохранила только жесты командира, дающего команду на руль, его охрипший голос и крик лейтенанта Спорышева, сраженного осколком и упавшего на поручни крыла мостика. Все это продолжалось не более пяти минут.

Старший лейтенант Ефимов большими глотками пил воду. Лицо его было покрыто кровоподтеками, потом и копотью. Командир поставил стакан в гнездо, вытер платком лицо и, улыбнувшись, спросил: «Дойдем, Герасимов?»

«Дойдем, товарищ старший лейтенант», — не совсем уверенно ответил рулевой и тут с удивлением обнаружил, что, если не считать дальномерщика Игнатьева, они с командиром остались на мостике вдвоем. Ни сигнальщиков, ни вахтенных, ни рассыльного — никого. Только он, Герасимов, командир и лейтенант Спорышев, лежащий лицом вниз на крыле мостика. Герасимов почувствовал, что его левая рука немеет и перестает ему повиноваться. Рука была перебита осколком, но это старшина обнаружил только сейчас...

Военфельдшер Амелин, помня о советах бывалых катерников, без надобности внизу не задерживался, предпочитая большую часть похода проводить на верхней палубе. Все знали, что в случае подрыва на мине катерные тральщики более 15 секунд на поверхности не держатся, если от них вообще что-нибудь остается после взрыва. Выскочить из нижних помещений не суждено никому. А с верхней палубы, при милости Бога и Судьбы, можно, описав по воздуху невероятную кривую, бухнуться где-нибудь в метрах пятидесяти от взрыва в воду, отделавшись, пусть сильным, но только испугом.

КТ-42 и 44 продолжали вести небольшой конвой на восток. За ними спокойно и уверенно утюжил воду «Трувор». За ним, немного отстав, виднелся «Рулевой». Отличная погода и благополучно отбитый накануне налет способствовали общему подъему настроения. На верхней палубе ледокола было полно людей. Амелин взглянул на часы: до Гогланда было еще не менее восьми часов хода. Далеко на юге по правому борту узкой призрачной полоской виднелся берег, словно черный ободок, опрокинутого над морем хрустально чистого свода небес со сверкающим солнцем прямо над головой.

Именно оттуда, с юга, и появились снова самолеты. Три темных черточки на фоне сверкающей синевы, идущие на большой высоте, поблескивая дюралем плоскостей. С мостика напряженно следили за ними в бинокль, на всех мачтах заполоскался сигнал «Воздушная тревога», пулеметчики водили стволами вправо-влево, но самолеты прошли на большой высоте, то ли вообще не заметив конвоя, то ли, имея совсем другое задание, решили не отвлекаться.

Амелин облегченно вздохнул. Комиссар Чертов шумно вздохнул: «Пронесло!»

Амелин бросил в воду гривенник, хотя и сильно сомневался, что морской царь имеет какое-либо влияние на немецкую авиацию. Но хоть погода хорошая!

«Я на твоем месте гривенник не кидал бы, - сказал комиссар, - уж, лучше дождь шел бы, не переставая, или туман. А то — вон Нептун какую погоду дает. Как голый идёшь...»

Тральщик №42 продолжал медленно идти к Гогланду. Бывший буксир управления «Ленводпуть», имевший на «гражданке» название «Ленводпуть-13», он воевал уже вторую войну, третий раз меняя бортовые номера.

На этот раз самолетов было шестнадцать. Как обычно, они появились со стороны южного берега и снова шли на большой высоте. У всех на тральщике еще теплилась надежда, что они и на этот раз пролетят мимо. Уж очень их много для такого маленького конвоя. Прямо над кораблями самолеты в крутом вираже заложили круг и, начав пологое снижение, один за другим с постоянного курсового ринулись на добычу. Это были «Ю-88» — горизонтальные бомбардировщики. Они не снисходили до пикирования, но зато несли гораздо больше бомб, чем пикировщики, да и над целью могли оставаться гораздо дольше, нежели «лапотники».

Бомбы полились дождем. Снизившись до высоты примерно 800 метров, бомбардировщики делали заход за заходом на практически беззащитные корабли. Треск пулеметных очередей на кораблях и звон сыпавшихся на палубу отработанных гильз создавали скорее иллюзию сопротивления. Эффективность огня была нулевой. Утопив тралы, тральщики вертелись под бомбами, окатываемые тоннами воды и осыпаемые осколками.

В голове Амелина — будущего профессора экономики — опять никак не могло уложиться, что немцы используют такие силы против столь ничтожных целей. Он видел, как, круто положив руль, «Трувор» пытался уклониться от предназначенной ему серии бомб. Огромный столб воды, огня и черно-бурого дыма неожиданно вырвались из-под носа ледокола. Никто не понял, то ли в «Трувор» угодила бомба, то ли, сойдя с протраленной полосы, ледокол напоролся на мину. В этот момент ударная волна от близко упавшей бомбы сбила Амелина с ног. Тральщик, подпрыгнув, как испуганный конь, повалился на правый борт. Это в какой-то степени спасло Амелина, не дав ему упасть за борт. Когда он вскочил на ноги, то увидел, что «Трувор» быстро погружается носом, медленно заваливаясь на левый борт, окутавшись клубами пара и дыма. Свист и вой пара, вырывающегося из разбитых паропроводов, смешавшись с пронзительным воем поврежденной сирены, фигурки прыгающих за борт людей, барахтающихся в темной от мазута воде среди продолжающихся вздыматься столбов от падающих бомб, создавали картину какого- то неземного, мистического ужаса...

«Трувор» так и не успел лечь на борт. Носом вперед, с креном на левый борт он и ушел под воду, на мгновение мелькнув желтой латунью продолжавших вращаться винтов. Воронка водоворота и легкое облачко пара над штилевой поверхностью залива — все, что осталось, как будто это было не судно в 1200 тонн водоизмещением, а завиточек дыма, который сдуло ветром. И только кружащиеся в водовороте головы людей говорили о произошедшей трагедии...

Бомбы еще продолжали падать, когда на тральщик начали вытаскивать спасенных с «Трувора». Многие из спасенных были ранены, обожжены, а у старшего помощника капитана ледокола безжизненно висела перебитая нога. Амелин работал, забыв обо всем. Он накладывал повязки, протирал раны и ссадины йодом, стараясь, как мог, подбодрить ошеломленных людей. Накладывая шину на ногу старшего помощника «Трувора», фельдшер спросил, что произошло с ледоколом: мина или бомба? Тот молчал, видимо, находясь в шоке. Амелин сделал ему укол морфия — у запасливого и любящего свое дело фельдшера было в его крошечной санчасти больше разных лекарств и медикаментов, чем на любом эсминце. Единственное, чего не было, и тут Амелин был бессилен — это не было достаточно места. Спасенные забили весь тральщик от верхней палубы до машины, где на пойелы уложили особенно тяжело пострадавших.

Выставили новые тралы. В отдалении без хода стоял «Рулевой», боясь пошевелиться, потеряв, уклонявшись от бомб, границы протраленной полосы. Печальный пример «Трувора» гипнотизировал. Амелин слышал, как комиссар Чертов ругался в адрес «Рулевого», что тот даже не спустил шлюпку, чтобы помочь спасти людей после гибели «Трувора». Командир успокаивал комиссара, уверяя, что на «Рулевом» вообще нет ни шлюпок, ни иных спасательных плавсредств — он их оставил в Таллинне. «Ладно, разберемся», — пробурчал Чертов.

Конвой, состоявший теперь из двух тральщиков и одного маленького гидрографического суденышка, двинулся дальше. Амелин очень надеялся, что немцы сочтут их конвой уничтоженным и оставят в покое...

Командир эскадренного миноносца «Володарский» капитан 2-го ранга Фалин находился у себя в каюте, просматривая рапорт старшего механика о необходимости ремонта в машине. Рапорт был длинным и датирован 23 августа. На рапорте была разрешающая резолюция контр-адмирала Ралля и его, командирская.

Настроение Фалина было самое паршивое. Час назад он получил приказ из штаба ОЛС изготовить корабль к бою к 16 часам, а ответ, что тот стоит с разобранными машинами, привел штаб ОЛС в бешенство. Почему, начиная ремонт, он не только не получил на это разрешения командования ОЛС, но даже и не поставил никого в известность? Фалин пытался возразить, что он не подчиняется ОЛС, а подчинен командующему минной обороной контр-адмиралу Раллю, который дал разрешение на ремонт. Как выяснилось, он находится в двойном подчинении, потому что «Володарский» числится в ОЛС. Штаб грозил трибуналом, сравнивая ремонт машин «Володарского» с самострелом и дезертирством. Отряд легких сил! Все уже забыли думать о нем, а оказывается, отряд еще существует и, может быть, даже совершает лихие набеги на немецкие порты и линии коммуникаций, только об этом никто не знает. А кто же сейчас командует ОЛС? Дрозд? Солоухин? Сухоруков? Штаб ОЛС остался в Кронштадте вместе с «Иваном Топихиным», как прозвали на флоте буйного лихого начальника штаба ОЛС капитана 1-го ранга Ивана Святова. Значит, здесь, в Таллинне, есть еще один штаб ОЛС?

Фалин доложил об инциденте адмиралу Раллю. Адмирал пожевал губами, вздохнул и пообещал уладить вопрос с Солоухиным. Или кто там сейчас командует ОЛС? Этого никто не знал, но поговаривали, что после сегодняшнего совещания у командующего флотом капитан 2-го ранга Солоухин вроде сдает кому-то дела. Дрозду? Может быть, и Дрозду. Бардак! На прощание Ралль своим спокойным голосом (адмирал никогда не повышал его в разговорах с подчиненными) все-таки сказал Фалину: «Что вам действительно приспичило с этим ремонтом? Не могли до Кронштадта подождать? Чтобы сегодня к 19 часам все закончить». Говорить в таких случаях начальству, что «вы же сами разрешили», по меньшей мере опрометчиво. Капитан 2-го ранга Фалин ответил: «Есть, все закончить к 19 часам», и попросил разрешения быть свободным. Адмирал кивнул и, когда Фалин, по-уставному повернувшись «кругом», пошел к выходу, бросил: «Что его вообще ремонтировать? Хороший корабль, крепкий, новый...»

Новый корабль! Уж, от кого, от кого, но от контр-адмирала Ралля он этого не ожидал. Ничего себе, новый корабль!

Военные корреспонденты Михайловский и Тарасенков, отчаявшись перекусить где-нибудь в городе, прибыли на «Виронию», где оба состояли на довольствии как корреспонденты, аккредитованные при штабе флота. Кормили на «Виронии» не очень-то вкусно по сравнению с таллиннскими ресторанами, и когда была возможность пообедать в городе, ею всегда пользовались. Благо, денег, выданных родными редакциями, всегда было вдоволь. Тесным каютам «Виронии» также предпочитали номера таллиннских гостиниц, вроде «Золотого Льва». Ныне же обстановка изменилась. Уже негде поесть, кроме как по талонам на «Виронии». И ночевка на бывшем лайнере «Король Улаф» стала безопаснее, чем где-либо. Пообедав, оба корреспондента вышли на палубу, чтобы передохнуть перед очередным визитом в Пубалт.

На палубу вышел, как всегда обвешанный «фэдами» и трофейными «лейками», фотокорреспондент «Правды» Прехнер. Военная форма мешковато горбилась на его тощей, высокой фигуре. Корреспондент центральной «Правды», известный своими фоторепортажами на всю страну, снимавший даже в Кремле, Прехнер совсем недавно угодил здесь, в Таллинне, в такую историю, которая надолго запомнилась всем корреспондентам, более всех других рисковавшим попасть под страшные грабли особого отдела флота.

В последние дни Особый отдел, возглавляемый дивизионным комиссаром Лебедевым, проводил массовые аресты всех подозрительных лиц, которых свозили в ближайшие, еще не занятые противником, пригороды, и без лишнего шума расстреливали. На том свете разберутся, кто был виноват, а кто нет. Обстановка шпиономании всегда поддерживалась в вооруженных силах на должном уровне, начиная с 1934-го года, а военное время и накипь военных неудач, перерастающих в катастрофы, быстро доводили шпиономанию до стадии истерии, давая возможность, с одной стороны, объяснить понесенные поражения, а с другой — занять чем-нибудь особые отделы, чтобы они не бросились на собственное командование, которое обвинить в такой обстановке в шпионаже было проще простого.

Как-то Прехнеру позвонили из Пубалта и предложили прислать за ним машину — все-таки корреспондент «Правды». От гостиницы «Золотой лев», где Прехнер снимал номер, до здания Пубалта была пара шагов. Смешно было проезжать это расстояние на машине, присланной подхалимами из политотдела. Как был в штатском костюме, Прехнер направился в бюро пропусков, расположенное напротив церкви Преображения, где всегда толпились офицеры и политруки, ожидающие вызова в Пубалт или штаб флота. Хотя и дураку было ясно, что никто не будет засылать в Таллинн шпиона в модном штатском костюме, тем не менее появление любого человека в штатском вызывало трудно сдерживаемые вулканические эмоции, особенно у молодых матросов-часовых, которым, учитывая их воспитание с детства, не терпелось кого-нибудь поскорее поймать.

Когда Прехнер подошел к бюро пропусков, дежуривший там какой-то техник-интендант, с испугом посмотрев на штатский костюм фотокорреспондента, заявил, что пропуска на имя Михаила Прехнера нет. Удивленный таким непорядком в военном учреждении, из которого ему только что звонил начальник IV отдела Пубалта полковой комиссар Бусыгин, приглашая зайти, и столкнувшись с обращением весьма непривычным для корреспондента столь могущественной газеты, какой являлась центральная «Правда», Прехнер попросил дежурного позвонить товарищу Бусыгину. Услышав грубый отказ, он решил дозвониться сам. Это его чуть не погубило. Сверяя телефон Бусыгина, Прехнер вынул из кармана изящную в кожаном переплете записную книжку явно заграничного происхождения. Неожиданно дежурный, выскочив из-за барьера, схватил Прехнера за руку и вырвал у него записную книжку с криком: «Попался, гад!» Прехнер показал дежурному удостоверение корреспондента «Правды». Однако оно нё произвело на того никакого впечатления. Даже напротив: дежурный вызвал двух часовых и приказал сторожить Прехнера на улице в ожидании дальнейших распоряжений. Выведя Прехнера на улицу, двое краснофлотцев поставили его к стене и уперли ему в грудь трехгранные штыки своих трехлинеек, приказав поднять руки вверх. Все протесты фотокорреспондента приводили только к тому, что штыки плотнее упирались ему в грудь.

Появившийся перед входом в бюро пропусков хорошо знавший Прехнера корреспондент газеты «Красный флот» Рудный, не поняв, что происходит, и, видимо, решив, что это какая-то шутка, подлил масла в огонь, бросив на ходу: «Ага, попался, голубчик!» Через несколько минут продолжил шутку, сказав часовым: «Держите, держите его! Знаем мы этих корреспондентов!» Прехнер хотел ему что-то сказать, но Рудный отмахнулся: «Некогда!»

Между тем по вызову дежурного к бюро пропусков подъехал известный всему Таллинну «рейсовый» грузовик Особого отдела. «Рейсовыми» эти машины называли потому, что они, подобно рейсовым автобусам, постоянно колесили по городу, хватая любого, кого по меркам Особого отдела можно было считать подозрительным. Прехнера бросили в машину и отвезли в какую-то загородную конюшню, приспособленную Особым отделом под тюрьму, обитателей которой, как правило, ночью расстреливали, чтобы на следующий день набить «тюрьму» новыми обреченными. Оказавшись в переполненной конюшне, Прехнер понял, в какое страшное положение он попал. Корреспондент кричал, требовал вызвать начальство, потрясал правдинским удостоверением. Начальник конвоя старшина, посмеиваясь, отвечал: «Не ори! И липу свою спрячь. Знаем, знаем, какими документами снабжают вашего брата там!»

Тем временем начальник IV отдела Пубалта полковой комиссар Бусыгин, ожидая Прехнера, убедился, что фотокорреспондент «Правды» пропал без вести по пути из гостиницы «Золотой лев» в Пубалт. Бусыгин отвечал за всех художников, фотографов и прочую «изобратию», хорошо понимая, что с него снимут шкуру, если что-нибудь случится с корреспондентом газеты, редактор которой через день видится со Сталиным. Через два часа поиска Бусыгин явился в Бюро пропусков и из невнятного доклада дежурного техника-интенданта всё-таки понял, что Прехнера увезла «рейсовая» особистов. Поняв это, Бусыгин помертвел от ужаса. Если Прехнера расстреляют особисты, то он, Бусыгин, может заплатить за гибель московского корреспондента своей головой. Он бросился к начальнику Особого отдела дивизионному комиссару Лебедеву. Тот посмотрел какие-то списки в папочке и сказал: «Не назначен».

«Что?» - не понял Бусыгин. Лебедев не стал вдаваться в подробности, куда-то позвонил, еще куда-то позвонил и сказал Бусыгину: «Надо искать. Куда они его повезли? У нас много точек».

Кто будет искать, Лебедев не уточнял, а на вопрос Бусыгина раздраженно ответил: «Сто раз вам «говорили, чтобы прикомандированные к политотделу не шлялись в штатском. Город на осадном положении, а вы их не только не можете обмундировать, но даже нужными документами и предписаниями не обеспечиваете. Вам надо, вы и ищите!»

Бусыгин не стал терять времени. Прямо от Лебедева он бросился к контр-адмиралу Смирнову. Старый политработник все понял быстро и правильно: особисты расстреляют корреспондента «Правды», а отвечать будет политотдел, поскольку не обеспечил... Он тут же связался с Трибуцем. Командующий долго не мог понять, что от него хотят, но поняв, всем своим взвинченным до предела существом неожиданно подумал, что гибель корреспондента «Правды» задумана специально в лабиринте этой дьявольской интриги, которая плетется вокруг него и загнанного в ловушку флота. Он разыскал Лебедева и приказал немедленно найти Прехнера. «Час тебе даю, — сказал вице-адмирал притихшему начальнику Особого отдела.- Доложишь лично мне. А не найдешь, сегодня же отправлю в Ленинград с рапортом. Что-нибудь не ясно?»

Ясно было все. Лебедев, как угорелый, выскочил из помещения Особого отдела и сам стал объезжать «точки». Уже была ночь, когда Лебедев, наконец, разыскал Прехнера в опустевшей уже на две трети конюшне. Отдавая корреспонденту его заграничную записную книжку, Лебедев, вытирая пот со лба, сказал: «Услужливый идиот...» К кому это относилось — к Бусыгину или к дежурному по бюро пропусков, а может, к кому-нибудь другому — осталось неизвестным...

Прехнер не стал поднимать шума. Он покорно переоделся в военную форму, понимая что счастливо отделался. В конце концов, он был фанатиком своего дела. И снимал он, как одержимый, как будто стрелял своим объективом по противнику...

Капитан 3-го ранга Баландин вел эскадренный миноносец «Скорый» на огневую позицию, с которой он должен был огнем своих стотридцаток поддержать оборону 22-ой дивизии НКВД, прижатой противником почти непосредственно к городской черте. «Скорый» — новенький эсминец типа 7У, попыхивая дымком из своих двух широких скошенных труб, медленно шел вдоль берега, изящно разрезая тёмно-бурую прибрежную воду острым форштевнем.

Корабль был заложен на Ждановском заводе в Ленинграде 29 ноября 1936 года в качестве очередного эсминца типа «7». Однако пока он собирался на стапеле, появился проект 7У, и его стали улучшать. Перезаложенный 23 октября 1938 года, эсминец 24 июля 1939 года был спущен на воду и долго достраивался, главным образом, из-за массовых арестов специалистов-кораблестроителей, пришедшихся как раз на эту пору. Он еще не был принят флотом, когда началась война. Приказ форсировать работы никогда не приносил пользы ни одному кораблю, и «Скорый» не составлял исключения.

С кучей оговорок, записанных в приемном акте, флот принял эсминец чуть более месяца назад, 18 июля 1941 года. Было решено, что после ускоренного цикла боевой подготовки корабль вернется на завод, где все старые и вновь обнаруженные дефекты будут исправлены. Но осуществить этот замысел, естественно, не удалось, как не удалось завершить и полный цикл боевой подготовки, даже ускоренной. Эсминец получил приказ включиться в оборону Таллинна, куда прибыл совсем недавно — 23 августа. Более суток устраняли те дефекты, которые можно было устранить своим силами с минимальной помощью местного завода.

И вот, наконец, первый боевой приказ — поддержать артогнём откатывающуюся к городу дивизию НКВД. Дивизии была придана для этой цели канонерская лодка «Амгунь», переоборудованная из шаланды Балтехфлота, но ее две стомиллиметровки уже не справлялись с задачей. Кроме того, канонерка срочно нуждалась в переборке вспомогательных механизмов, и экипаж просил хотя бы часов десять для производства всех необходимых работ.

Рядом с капитаном 3-го ранга Баландиным на мостике «Скорого» находились флагманский артиллерист ОЛС капитан 2-го ранга Сагоян и капитан-лейтенант Румянцев — офицер штурманского отдела штаба КБФ. Неотработанный эсминец вызывал сильное беспокойство. Система управления артогнём не была достаточно отрегулирована, девиация компасов определена недостаточно точно, а главное — корабль не прошел размагничивания. Офицеры нервничали — «Скорый» проходил сейчас через точку, где совсем недавно, буквально на глазах у всех, взорвался на магнитной мине и мгновенно затонул родной брат «Скорого» — эскадренный миноносец «Статный».

Капитан 3-го ранга Нарыков, захватив своего артиллерийского и штурманского офицеров Шуняева и Иванова, отправился в штаб флота, чтобы уточнить задачу «Сметливого» в связи с предстоящим десантом. В штабе сначала говорили о двух эсминцах, которые будут поддерживать высадку. Однако вскоре выяснилось, что «Володарский», которого предполагали также использовать для поддержки десанта, из-за неготовности машин использовать не удастся.

Генерал Елисеев хмуро встретил моряков, представив им какого-то сухопарого майора с артиллерийскими петлицами. Майор, фамилия которого была Киселёв, должен был вместе со своим штабом находиться на борту «Сметливого» и оттуда руководить высадкой, а после захвата плацдарма сойти на берег, оставив на эсминце офицера связи.

Нарыков, следя за пальцем генерала, смотрел на карту полуострова: немецкие батареи, пулеметные гнезда, временные укрытия, предполагаемые места штабов и скопления резервов. Задача знакомая.

«Ну, вышибите вы немцев отсюда,— спросил он Елисеева,— а дальше что?»

«Дальше, что прикажут», — стрельнул в него взглядом Елисеев.

«К утру всех перебьют», - раздраженно, что удивило его самого, ответил Нарыков, взглянув на майора Киселёва. Киселёв угрюмо молчал, делая какие-то пометки в блокноте.

«Ничего, — отрубил генерал, — будете хорошо поддерживать, не перебьют. Если все будет, как положено,- он запнулся, - то дня два продержимся».

«А потом?» — спросил командир «Сметливого».

«Слушайте, капитан 3-го ранга, — Елисеев посмотрел на него в упор. — В армии не бывает «потом». В армии бывает только настоящее время, то есть последний приказ. И прошедшего времени не бывает, ибо последний приказ уничтожает все предыдущие. У вас должно быть только одно беспокойство — выполнить, как положено, поставленную перед вами задачу. Или вы считаете, что не в состоянии ее выполнить?»

«Никак нет,— ответил Нарыков.— Задачу выполним. Не впервой такие задачи выполнять. Вот уже скоро месяц, как никакими другими задачами не занимаемся. Только, товарищ генерал, не десанты теперь нужно высаживать...»

«Любопытно, - Елисеев снова склонился над картой. - Что же вы предлагаете?»

Иванов и Шиняев с испугом посмотрели на своего командира.

Нарыков молчал. Он сообразил, что и так сказал много лишнего. Не поднимая головы от планшета, генерал Елисеев, прекрасно понявший, что хотел сказать командир «Сметливого», проговорил: «Наше дело выполнять приказы. А решения у нас принимают... Я даже не знаю, где их сейчас принимают. Где-то очень высоко. Так высоко, что флота оттуда просто не видно. Ненужным оказался флот в этой войне... Бесполезным. Поэтому о нём и забыли...»

Маршал Советского Союза Шапошников — начальник Генерального штаба РККА и член Ставки Верховного Главнокомандующего — просматривал последние сводки, поступившие с фронтов, сверяя их с огромной картой обстановки. Карта занимала целую стену его обширного кабинета. Среди многих ничтожеств в мундирах, окружавших Сталина, маршал Шапошников был, пожалуй, единственным, кого можно было назвать глубоким военным профессионалом, выскочившим живым из-под смертельной косы тридцатых годов.

Шапошников с лязгом открыл массивный старинный сейф, мрачной громадой возвышавшийся в одном из углов его кабинета, и вытащил красную папку, в которой хранились документы Главного Разведуправления Генштаба. Маршал открыл папку и вытащил из нее документ, о содержании которого он непрерывно думал в течение всего дня. В сопроводительной справке ГРУ говорилось, что этот документ передан англичанами, добывшими его неизвестно откуда по линии своей глобальной секретной службы. Были приведены фотокопии подлинника документа на немецком языке и приложен перевод.

Все военно-политическое воспитание Шапошникова, как до, так и после революции, было основано на недоверии к Европе и, особенно, к Англии. Коварный Альбион, управляющий миром с помощью своего огромного флота, с помощью навязанной миру международной финансовой системы и международных союзов, с помощью своей глобальной империи на пяти континентах, имеющий в каждом отдельном случае свои собственные интересы и готовый пожертвовать во имя их кем и чем угодно. В чаду этих своих интересов они способны подбросить своему нынешнему союзнику любую дезинформацию. Хотя...

Когда Шапошников первый раз прочел этот документ, он почувствовал нечто похожее на удовлетворение врача, убедившегося на вскрытии в правильности поставленного диагноза. Содержание документа, являющегося директивой Гитлера по вооруженным силам на Восточном фронте от 21 августа 1941 года, совпадало с собственными стратегическими выводами маршала Шапошникова. Но то, что предписывал Гитлер, было просто невероятно!

Шапошников еще раз прочел документ:

Читая директиву, Шапошников непроизвольно подчеркнул красным карандашом ее 5-ый параграф. Даже не верится! Гитлер сам подписался под провалом блицкрига. Какая ошибка! Прекратить операции на главном стратегическом направлении и загнать лучшие силы армии в тупики Ленинграда и Севастополя. Дать нам в самый критический момент минимум две недели, чтобы мы могли очухаться и подвести резервы. Главное — на центральном направлении немцы переходят к обороне. Левый фланг группы «Центр» уходит на северо-запад. Ленинград и Киев становятся ключевыми форпостами нашей обороны.

Надо немедленно подсказать Сталину правильное решение. Он, конечно, также получил копию директивы Гитлера. Но прочел ли он её и правильно ли прочел? Понял ли он, что немцы не в силах «поднять» столь огромный фронт? Что время работает не на них? Что они совершают, может быть, первую, но очень серьезную стратегическую ошибку, в которую он, Шапошников, никогда бы не поверил, если бы не имел собственной информации о том, что Гудериан начал крупную перегруппировку. Скопление эшелонов и мероприятия железнодорожных войск противника говорят о предстоящем крупном перемещении войск противника из-под Ельни, Смоленска и Гомеля на юг. На Киев, конечно! Кажется, англичане на этот раз не соврали!

Шапошников взглянул на часы. Четыре часа. Обычно Генштаб докладывал Сталину обстановку в семь часов вечера. Маршал снял трубку красного телефона — прямого телефона в приемную диктатора — и, услышав хрипловатый голос Поскрёбышева, сказал: «Александр Николаевич, не может ли верховный принять меня где-нибудь в течение часа. Есть важные новости». Поскрёбышев ответил, что доложит и позвонит.

Не успел начальник Генерального штаба повесить трубку, как раздался звонок телефона его внутренней связи. Докладывал старший дежурной группы адъютантов. Его, Шапошникова, хочет видеть нарком ВМФ адмирал Кузнецов. «Просите», - сказал маршал, поморщившись. Высокая, ладная фигура адмирала выглядела сегодня какой-то согбенной и мешковатой. Лицо бледное, лихорадочный, больной блеск глаз. Адмирал робко вошел в кабинет начальника Генштаба и остановился у дверей.

Катапультированный волной небывалого террора на самую вершину военной иерархии, адмирал Кузнецов до конца своих дней сохранил психологию младшего офицера. Перед чванливыми сухопутными маршалами он робел, как солдат-первогодок перед старшиной. Став адмиралом флота Советского Союза, то есть тем же маршалом, он никогда не чувствовал себя равным среди сухопутных коллег, относившихся к нему с некоторой смесью покровительственной презрительности, а к возглавляемому им флоту — как к чему-то совершенно ненужному и несерьёзному.[15] Шапошников взглянул на нерешительно мнущегося у дверей наркома:

- «Ну, что вы стоите, голубчик? Проходите, садитесь. Что случилось?»

Адмирал присел на кончик стула, готовый вскочить по первому движению маршальских бровей.

- «Товарищ маршал, - начал нарком ВМФ ,— тут вот какое дело... Таллинн надо срочно эвакуировать. А то катастрофа будет. Погибнут там все...»

Шапошников взглянул на карту. Что там у нас в Таллинне? Один корпус 8-ой армии. Лишний корпус, конечно, сейчас под Ленинградом не помешает. Но одним корпусом больше, одним меньше. Тем более, что там уже осталось от этого корпуса?

- «Не горячитесь, голубчик, - участливо сказал он Кузнецову. - Какая там катастрофа? Пусть держатся, сколько могут. Нельзя сейчас дать немцам возможность сконцентрировать все силы под Ленинградом. Что вы так разволновались?»

Адмирал облизал пересохшие губы:

- «Флот, товарищ маршал!.. В Таллинне лучшие силы Балтийского флота. Все корабли погибнут там, если не дать срочного приказа об эвакуации...»

Начальник Генерального штаба развел руками:

- «Флотские дела, голубчик, меня не касаются. Это вы сами распоряжайтесь. Вам и карты в руки. Считаете, что флот необходимо оттуда убрать, убирайте. Ваши корабли под Ленинградом скоро очень пригодятся. А с армией мы тут сами разберемся».

- «Так вы разрешаете убрать из Таллинна флот?» - спросил Кузнецов.

Маршал пожал плечами:

- «Как я могу вам что-либо разрешать или запрещать? Флот вам подчиняется. Вы и распоряжайтесь».

- «Но флот подчиняется не мне, а главкому Северо-западного направления. А тот разрешения на эвакуацию не дает», - с отчаянием в голосе почти крикнул адмирал Кузнецов.

- «Верховному докладывали?» - поинтересовался Шапошников.

- «Так точно, - ответил нарком ВМФ,- докладывал. Вчера докладывал».

- «И что он?»

Нарком ВМФ снова облизал губы:

- «Товарищ Сталин приказал, что решение об эвакуации должен принять товарищ Ворошилов. А тот...»

- «Так что же вы хотите от меня, голубчик?»

- «Товарищ маршал, - скороговоркой, как будто боясь, что ему не дадут договорить, выпалил Кузнецов,- доложите товарищу Сталину, что нужно эвакуировать и флот, и гарнизон. Ведь гарнизон уже наполовину из моряков состоит. Всех эвакуировать, потому что, если уйдет флот, город и часа не продержится. А флот погибнет, без всякой пользы погибнет. Товарищ маршал, доложите товарищу Сталину. Пусть он прикажет...»

Шапошникову казалось, что адмирал сейчас разрыдается. Эка трагедия — флот погибнет! Страна гибнет, а он о флоте беспокоится. Интересный человек. Шапошников внимательно взглянул на Кузнецова:

- «Хорошо. Идите к себе. Я доложу Верховному».

Маршал Советского Союза Шапошников покорно поднял руки. Офицер НКВД с петлицами капитана широкими, плоскими ладонями привычно быстро ощупал все карманы маршальского мундира, прошелся по галифе. Другой офицер просмотрел папку и карты.

В ярко освещённом коридоре, ведущем к кабинету Сталина, через каждые десять метров стояли часовые в форме офицеров НКВД, вооруженные револьверами в раскрытых кобурах. Поговаривали, что пули этих револьверов покрыты слоем цианистого калия. Любое, даже самое легкое, ранение вызывало мгновенную смерть. Ходил слух, что больше всех боялся этих молодцов сам Сталин, убежденный, что именно кто-нибудь из них когда-нибудь пристрелит его самого. Логика была простой: кроме этих головорезов никто не имел права даже приближаться к кабинету диктатора с оружием. Всех, независимо от звания и занимаемой должности, обыскивали на трёх контрольных постах. Поэтому офицеров охраны расстреливали на всякий случай через каждые полгода, постепенно заменяя новыми, объявляя при этом, что те переведены на новое место службы, а родственники через известный промежуток времени получали извещение, что такой-то «погиб при исполнении служебных обязанностей», и даже затем пенсию...

Сталин, что с ним случалось крайне редко, курил папиросу. Это свидетельствовало о том, что вождь находится в некоторой растерянности. Диктатор прохаживался вдоль стола для заседаний. Потухшая трубка лежала на его рабочем столе поверх какой-то папки зеленого сафьяна. За маленьким столиком секретаря сидел Берия, тоже, казалось, в некоторой растерянности, протирая стекла пенсне. Перед ним лежали бумаги со сталинскими резолюциями красным и синим карандашом. Шапошников остановился у дверей, ожидая. Большая доза успокоительного и сделанный утром укол позволяли ему держаться.

Диктатор зажег спичку, раскуривая потухшую папиросу, и, глядя на огонек, спросил: «А ви уверены, что это не английская правакация?» Как всегда он знал, с каким вопросом приходят к нему в кабинет.

«Провокация? - переспросил Шапошников, сглотнув слюну. - Непохоже, товарищ Сталин. Данные фронтовой разведки также говорят о том, что группа «Центр» поворачивает острие своего удара на юг».

«Вот и товарищ Берия считает, что это не провакация англичан», - Сталин бросил окурок в пепельницу и тут же достал новую папиросу.

«У нас есть данные, — сказал Берия, все еще протирая пенсне, - что Гудериан лично летал в Берлин, пытаясь переубедить Гитлера. Однако ему это не удалось. Прямо из приемной Гитлера он позвонил своему начальнику штаба в Смоленск и сказал: «Новое идет вниз».

Берия взглянул на стоявшего в дверях Шапошникова и его тонкие губы сложились в какое-то подобие улыбки, что весьма приободрило начальника Генерального штаба, хотя всесильный руководитель карательного аппарата улыбнулся потому, что вспомнил: только вчера от одного из адъютантов маршала поступил донос, в коем говорилось, что маршал, используя служебное положение, склоняет своих адъютантов к гомосексуализму, ссылаясь на то, что у него есть на это разрешение от самого товарища Сталина. Надо будет заняться этим адъютантом. Способный человек. Сталину Берия этого документа не показал: а то прикажет в гневе расстрелять и Шапошникова, и адъютанта, и вообще весь Генштаб. Время не то.

Много чего Берия Сталину не докладывал и не показывал. Связи и контакты, установленные еще в 1939 году между НКВД и ведомством Гиммлера, продолжали работать, давая весьма интересную информацию. Например, что Гитлер планирует после крушения Советского Союза назначить именно Сталина главой администрации оккупированных территорий. В подчинении командующего оккупационными силами, конечно...

«Так он и сказал по телефону, — Берия, наконец, водрузил пенсне на место и еще раз, улыбнувшись, взглянул на Шапошникова. — Так и сказал: «Новое идет вниз». Вниз — это на юг. Без всякого сомнения».

Сталин закурил новую папиросу, сделал затяжку, закашлялся, бросил папиросу в пепельницу, достал из пачки новую, сломал ее и начал набивать трубку.

«Что ви стоите в двэрях, - раздраженно сказал он Шапошникову .— Проходыте, садытесь. Вместе подумаем, что дэлать дальше».

...Маршал Шапошников опустил указку и двумя руками показал Сталину на карте, как немцы планируют зажать Киевский укрепрайон в двойные клещи. Его получасовой доклад кажется убедил диктатора.

«Это харашо, - сказал Сталин, - что они сами себя загоняют в угловую лузу». Заядлый биллиардист, Сталин часто пользовался терминами игры на биллиарде. «Сами себя загоняют в лузу. Борис Михайлович, значит сейчас главное держать Киев и Ленинград. А здесь у нас, под Москвой, готовить контр-наступление? Правильно я вас понял?»

«Так точно, — ответил начальник Генерального штаба. — И в связи с этим, - указка маршала уткнулась в побережье Балтийского моря, — мне кажется целесообразным перебросить силы Балтийского флота из Таллинна в Ленинград, чтобы усилить артиллерийскую насыщенность обороны в глубину и по фронту, а также...»

Раскуривающий трубку Сталин поднял глаза на Шапошникова: «Разве флот еще в Таллинне?»

«Так точно, в Таллинне», - ответил Шапошников. Черт бы побрал этого Кузнецова. Еще Хозяин сделает тебя виноватым за то, что флот в Таллинне. Маршал быстро добавил: «Адмирал Кузнецов докладывал мне сегодня, что он не может убрать флот из Таллинна, поскольку без флота город не продержится, и в силу этого главком Северо-западного не дает разрешения на перевод флота в Ленинград».

«Пачиму нэ может - как всегда, раздражаясь, Сталин начал говорить с чудовищным акцентом .— Он нэ может? Кто может? Когда будет порядок?»

Диктатор сел за стол и взял трубку телефона — знаменитую кремлевскую «вертушку». Лицо его побледнело, вычернив оспины: «Таварищ Кузнецов? Пачиму флот еще в Таллинне? Кто прыказал? Вы нарком ВМФ или вы нэ нарком? Если вы нэ можете работать, мы найдем другого наркома!» - и бросил трубку.

Берия и Шапошников притихли, ожидая, что сделает далее разгневанный властелин. Сталин, видимо, беря себя в руки, тщательно раскурил потухшую трубку. Встал из-за стола. Молча прошелся по кабинету. Затем остановился напротив Шапошникова: «Мы тут пасовещались и решили, что Ворошилова надо снять с должности. Он с обязанностями не справился. И заменить его». Сталин снова прошелся по кабинету, посасывая потухшую трубку: «И заменить его...» Сталин сделал новую паузу: «Товарищем Мерецковым. Где он у нас сейчас?»

Шапошников, помертвев, молчал. Берия понял, что Сталин начал игру.

Можно подумать, что он не знает г д е сейчас генерал армии Мерецков! Но раз Хозяин начал игру, ему надо подыграть:

«У меня он, Иосиф Виссарионович». Сталин задумчиво стал прочищать трубку, выбивая остатки пепла и, не обращаясь ни к кому, сказал: «Я знаю Мерецкова. Он честный человек...» Затем поднял глаза на побледневшего Шапошникова: «Хорошо. Мы тут посоветуемся с товарищами. Борис Михайлович, сегодня вечером повторыте свой доклад перед членами ГКО. Время вам сообщит Поскрёбышев. Всё. Все свободны. Спасыбо».

Оставшись один, Сталин подошел к столу и нажал кнопку звонка. В дальнем углу кабинета открылась скрытая дубовыми панелями дверь, и появился высокий человек в белом халате с небольшим саквояжем в руках. Из- под халата виднелись малиновые петлицы военврача 3-го ранга. Сталин подтянул рукав кителя, и игла шприца вонзилась в его запястье. Он глядел на карту Северо-западного фронта. Бесформенным пятном синел в дальнем углу Финского залива Ленинград, охватываемый со всех сторон стремительными синими стрелами немецкого наступления.

«Всё будет, как надо», - проговорил вождь. Медик, не проронив ни звука, собрал инструменты и бесшумно удалился.

Адмирал Кузнецов лежал на кожаном диване в своем кабинете. Дежурный по наркомату врач сделал ему укол, порекомендовал минут двадцать полежать. «Ничего страшного, - успокоил врач наркома, — небольшая аритмия. Переутомились, товарищ нарком».

После звонка Сталина адмирал почувствовал себя настолько плохо, что приказал адъютанту вызвать врача, в ужасе думая, успеет ли врач прийти раньше, чем о н и. Но «они» опять не пришли, хотя адмирал ежедневно ждал их прихода уже два года, и специальный чемодан с вещами постоянно стоял в его кабинете: теплое белье, мыло, бутылка коньяка. Говорят, что генералу Павлову чекисты при аресте разрешили выпить стакан коньяка. А может, врут...

Адмирал встал с дивана, прошел в смежную с кабинетом небольшую комнату, где находились туалет и умывальник. Расстегнув китель, сунул лицо под холодную струю воды. Потом долго тер лицо простым вафельным полотенцем. Застегнулся и вышел в кабинет, а оттуда — в приемную.

«Соедините меня с главкомом Северо-западного направления и с Трибуцем», - приказал он вскочившему адъютанту.

«Связи с Таллинном нет», — доложил адъютант. «Давно?» «Уже два часа, товарищ нарком». «Радиосвязь?» «Немцы ставят активные помехи, - сообщил адъютант. - Не пробиться. Таллинн не дает квитанции...» Стоявший в приемной древний «Бодо» — ветеран гражданской и первой мировой войны — затарахтел, вызывая штаб маршала Ворошилова. Белой змеёй поползла лента. Адмиралу показалось, что она шипит...

«Здесь нарком ВМФ Кузнецов. Попрошу товарища Ворошилова — У аппарата — Здравия желаю, товарищ маршал — Здравствуйте — Товарищ Сталин приказал эвакуировать флот из Таллинна в Ленинград — Гарнизон тоже? — Относительно гарнизона товарищ Сталин никаких указаний лично мне не дал — Если дан приказ, выполняйте — Есть ли у вас связь с Таллинном? — Связь есть — Прошу ретранслировать мой приказ адмиралу Трибуцу: «Ставка приказала перебазировать флот из Таллинна в Ленинград. Нарком ВМФ Кузнецов» — Передадим — Спасибо, товарищ маршал. До свидания — До свидания».

Адмирал вынул носовой платок и вытер вспотевшее лицо.

«Теперь Кронштадт», — приказал он адъютанту. Кронштадт ответил на удивление быстро. «Здесь нарком ВМФ Кузнецов — Здравия желаю, товарищ нарком. Контр-адмирал Иванов — Связь с Таллинном есть? — Так точно, есть — Срочно Трибуцу: «Немедленно перебазируйте все силы флота в Ленинград. Приказ Ставки. Кузнецов» — Понял. Немедленно передадим по радио — Радио нежелательно — Кабельная связь прервана — Есть ли возможность отправить в Таллинн пакет с ответственным командиром? — Так точно. Через два часа в Таллинн выходит отряд МО с капитаном 1-го ранга Египко — Хорошо. Оставайтесь на связи. Готовьтесь принять шифровку для передачи лично адмиралу Трибуцу — Есть, быть на связи».

Первый секретарь Ленинградского обкома партии Жданов с хрустом смял пачку «Беломора», уже вторую за сегодняшний день, и бросил ее в корзину для бумаг. Достал из ящика письменного стола новую пачку папирос, нервно закурил, глубоко затягиваясь. Глаза его лихорадочно блестели от нервного напряжения и двух выпитых натощак стаканов водки. Воспаленный мозг искал спасения в ситуации, которая казалась ему безнадежной. Вал немецкого наступления неудержимо катился к Ленинграду, прижимая разрозненные, деморализованные части к самым стенам города. И уж конечно, и Жданов это понимал лучше других, немецкое наступление не остановить расклеенными еще 21 августа плакатами с призывами: «Ленинградцы! Враг у ворот!»

Ворошилов — дикая бездарность, но в поисках спасения он вдруг додумался вооружить население, благо, оно составляло несколько миллионов, и бросить его навстречу немцам — пусть в их мясе и костях завязнут немецкие танки.

Но эта смелая идея вызвала самое резко осуждение Сталина, который собственного народа боялся пуще смерти, и сама мысль о вооружении народа перехватывала ему дыхание. Сталин устроил разнос Жданову и Ворошилову, приказал немедленно разогнать созданный ими Совет обороны Ленинграда, но с формированиями народного ополчения нехотя согласился, строго приказав лишь, чтобы при каждом батальоне имелся офицер НКВД с неограниченными полномочиями. Но самое главное, что сказал Сталин, было то, чтобы Жданов и Ворошилов твердо знали: падение города — это их гибель. Ни эвакуироваться, ни тем более сдаться в плен им не удастся. Специальные люди, получившие соответственные инструкции и полномочия, позаботятся об этом.

Жданов не знал, сколько уже Сталин прочел осведомительных сводок, представленных ему НКВД, о том, что Жданов и Ворошилов — два заговорщика — готовятся впустить немцев в Ленинград, а дело с народным ополчением затеяли для того, чтобы захватить город ещё до прихода немцев и вынудить армию, поставленную между двух огней, сложить оружие. Жданов этого не знал, но шестым чувством прожженного интригана-царедворца понимал, что его звезда начинает закатываться. А ведь пару месяцев назад он считался самым приближенным человеком Сталина, его потенциальным преемником, связанным со своим Хозяином такими океанами крови, в которые могли погрузиться без следа целые континенты...

Дверь ждановского кабинета открылась без стука и неизменного «Разрешите». Жданов испуганно вздрогнул, но, увидев входящего Ворошилова, облегченно откинулся в кресле. Маршал вошел, неся в руках клубок телеграфной ленты.

«Товарищ Сталин, — хриплым голосом сказал он, — разрешил Кузнецову эвакуировать Таллинн».

«Этого нам только и не хватало...» — вырвалось у Жданова.

«Вот и я думаю, — согласился Ворошилов, — Эти «июньские» паникеры, прибыв сюда, только увеличат панику и нездоровые настроения... А матросы... Ты помнишь, Андрей, Кронштадт 1921-го года?»

Ворошилов хорошо помнил тот ужас, который охватил Ленина и всех его сторонников, когда ограбленные крестьяне неожиданно заговорили с ними языком двенадцатидюймовок со стоящих в Кронштадте линкоров. С тех пор вид флотской формы ассоциировался у Ворошилова с ужасом тех дней. Но товарищ Сталин любит флот, и с этим нельзя не считаться, а будь его, Ворошилова, воля...

«Совсем ни к чему, - сказал Жданов. - Они уйдут, и немцы перебросят все силы к нам...»

«Да какие там силы, — вырвалось у Ворошилова .— Чуть больше одной дивизии там у немцев».

«Я говорил совсем недавно с товарищем Сталиным, — продолжал Жданов. - Он считал, что Таллинн должен держаться до конца, и ни о какой эвакуации речи быть не может. Он изменил свое мнение, а нас не поставил даже в известность. Зачем нам нужен здесь таллиннский гарнизон, который еще минимум месяц придется приводить в чувство».

«Это опять что-то Шапошников наскулил, а ему — Кузнецов, — высказал догадку Ворошилов. — Его Трибуц засыпал мольбами о своих корабликах...»

И Жданов, и Ворошилов ненавидели Шапошникова лютой ненавистью, главным образом, за то, что въедливый начальник Генерального штаба постоянно вмешивался в их дела, ежедневно докладывая Сталину о совершенно безграмотных действиях их обоих по дислокации войск, по организации командования, управления и связи, по использованию тылов и многому другому, а Сталин, со слов Шапошникова, громил их по телефону, грозя страшными карами.

«Все понятно, - подумал Жданов, но не решился высказать свои догадки вслух. — Сталин любит корабли. Он спокойно может выслушать известие о гибели целой армии, о взятии в плен собственного сына, но устроит истерику, узнав, что какой-то ржавый эсминец подорвался на мине. На этом и сыграл Кузнецов».

«Надо позвонить товарищу Сталину и...» - начал было Ворошилов, но Жданов прервал его:

«Не будем, Клим, по таким пустякам отвлекать товарища Сталина. Когда он сам позвонит, я ему выскажу свои соображения».

Жданов загасил папиросу о пепельницу, подошел к шкафчику, налил себе из графинчика стаканчик водки, залпом выпил его, заел икрой из стоящей там же розеточки и снова закурил, жадно затягиваясь. Хриплое дыхание вырывалось из его горла.

Звонок «красного» телефона заставил вздрогнуть обоих. Тяжело поднявшись с кресла, Жданов снял трубку. Побледнев, Ворошилов встал тоже.

- «Здравствуйте, товарищ Сталин», - сказал Жданов, тяжело дыша.

- «Что так дышишь тяжело? Заболел?» - поинтересовался Сталин.

- «Нет, товарищ Сталин. Все хорошо, товарищ Сталин...»

- «Хорошего мало, - перебил его диктатор. — Шапошников считает, что немцы у тебя нацелились на Мгу. Ты меры принимаешь? Или опять все просрете?»

В висках у Жданова стали работать паровые молоты. Одной рукой достав из кармана френча таблетку и проглотив ее, он осмелился возразить: «Мы с Климентом Ефремовичем думаем, что немцы вряд ли позволят себе такой широкий охват Ленинграда через Мгу. Это приведет к распылению сил. Они будут идти с Лужского направления по прямой на Пулковские высоты и попадут под огонь линкоров и тяжелых береговых батарей...»

- «Ну, смотри, - зло сказал Сталин. - Плохо тебе будет, если город сдашь».

- «Понял, товарищ Сталин».

- «Насчет линкоров это ты правильно говоришь, — мягче проговорил Сталин. — Мы тебе из Таллинна падкрыпления пасылаем. Целый флот. Распредели его по всему фронту, и пусть стреляет день и ночь. Не прорваться немцам через огонь флота. Это Таллинн хорошо показал».

- «Да, товарищ Сталин. Спасибо, товарищ Сталин!» - Жданов вытер рукой пот со лба.

- «И, наконец, — продолжал Сталин, — наведите, наконец, в городе порядок. Всех паникеров и прочих расстреливать без суда. Паникеров из Таллинна тоже. Шпионов, вредителей, тех, кто немцев ждет... Понял?»

- «Понял, товарищ Сталин!»

- «Умников всяких, кто слухи распускает...»

- «Понял, товарищ Сталин!»

- «И как у тебя дела с продовольствием?»

- «С учетом госрезерва и запасами крепости на пять лет, товарищ Сталин. Это не считая неприкосновенного запаса округа».

- «Не транжирь. Я к тебе Лаврентия направлю, он тебе все разъяснит и поможет навести порядок».

Хотелось попросить у Сталина, чтобы он вместо Берия прислал в Ленинград толкового командующего, но при Ворошилове не решился. Самолетов тоже надо было бы. А то стянули всю наличную истребительную авиацию под Москву, которую немцы начали бомбить еще с 22 июля, а остальные пусть делают, что хотят. Но тоже не решился...

- «У тебя все?»

- «Да, товарищ Сталин».

Сталин повесил трубку. Жданов грузно опустился в кресло и, выхватив из пачки папиросу, закурил. «Товарищ Сталин считает, что огонь кораблей не даст немцам подойти к городу. Поэтому он и посылает флот из Таллинна к нам. Шапошников ему там нашептал, что немцы пойдут на Мгу», - Жданов вопросительно взглянул на Ворошилова.

«На Мгу?» — переспросил Ворошилов. Он снисходительно ухмыльнулся, и его лицо стало таким же ехидно-умилительным, как на известной картине Сварога «К. Е. Ворошилов и А. М. Горький в тире ЦДКА», написанной в 1932 году. «Ошибается тут Шапошников, ошибается. Умный больно! Одним своим корпусом немцы делают маневр в восточном направлении, чтобы вынудить меня убрать силы с главного направления. Но мы, хоть и не такие грамотные, как Шапошников, а тоже не лыком шиты. Им Ленинград брать надо, а куда им на восток переть. Мга? А далее чего? Волхов, Тихвин, Шлиссельбург. Что же они дурни совсем? Аль меня за дурака считают, чтоб я силы свои распылил? Дурных нема!»

«Смотри, Клим, — сказал Жданов, хорошо зная, как редко ошибается Шапошников. — Смотри. Ты и ответишь, если тебя немцы облапошат».

«Вместе ответим», - лицо Ворошилова неожиданно стало мужественным и строгим. Климент Ефремович встал, одернул китель со сверкающими на петлицах маршальскими звездами, вздохнув, сказал: «А, семь бед — один ответ», - и вышел из кабинета.

Ни Жданову, ни Ворошилову Сталин даже не намекнул на директиву Гитлера от 21 августа. И правильно сделал.

Капитан 3-го ранга Нарыков понял, что надо отойти мористее, чтобы не дать немецким батареям с берега накрыть эсминец. В течение часа он водил «Сметливый» по экспоненте, ведя артиллерийско-пулеметный огонь по огневым точкам противника и поддерживая высадившийся на полуостров Вирсту десант. Несмотря на то, что десант продвинулся вперед на пару километров, подавить узлы сопротивления немцев не удалось. Немцы вели яростный ответный огонь. Столбы воды от снарядов вздымались почти у самых бортов «Сметливого», обрушивая каскады воды на палубу и надстройки. В любую минуту можно было ждать атаки авиации, вызванной противником. Приходилось держать на местах расчеты зенитных автоматов, подвергая их ненужному риску.

С мостика Нарыков видел, как на баке эсминца суетился кинооператор, прибывший на корабль перед самым выходом на бомбардировку. Он снимал работу комендоров носовых стотридцаток, затем повернул объектив на мостик, запечатлевая для истории его, Нарыкова. Командир никак не мог вспомнить фамилию кинооператора в мешковатой армейской форме без знаков различия. То ли Прехер, то ли Прехнер.

Вдруг по мостику и по всей носовой надстройке зацокали пули. Крупнокалиберный пулемет бил из кустов у самого уреза воды. Если верить сообщениям с берега, то это уже глубоком тылу нашего десанта. Где-то метрах в пятидесяти от этого пулемета находится все руководство высадкой. Сигнальщики легли на палубу, присел за броневой щиток командир БЧ-111 старший лейтенант Иванов. Прошив носовую надстройку, пулеметная очередь сместилась дальше к корме, ударив по расчетам зенитных автоматов. Со снарядом в руках согнулся и упал на палубу приписной машинист-турбинист. Упал на палубу тяжелораненый матрос Поганец. Раненый в ногу старшина 2-ой статьи Шаталов сполз на палубу, прислонившись к кожуху вентилятора. «Лево на борт,- скомандовал Нарыков,- поставить дымзавесу!»

Продолжая огонь, «Сметливый» отходил от берега. Проклятый пулемет замолк. Полоса жирного удушливого дыма медленно плыла над водой. Жаркая погода всего дня сменилась сильным северо-восточным ветром. На рейде разгулялась волна, грозящая перейти в шторм. Огненные сполохи и пожары вздымались над городом. Горела красавица Пирита. Было не по-августовски холодно и жутко. Усиливающийся ветер рвал пламя пожаров, разбрасывая мириады искр...

Военфельдшер Амелин стоял на деревянном пирсе Гогланда, с удовольствием подставляя разгоряченную голову под порывы холодного ветра. После гибели «Трувора» путь их маленького каравана протекал почти без происшествий, если не считать еще двух налетов авиации противника, к счастью, закончившихся безрезультатно. Взрывались мины в тралах, но к этому уже относились, как к чему-то совершенно обычному. На Гогланде подошли к стенке, сдали спасенных с «Трувора», узнали, что остатки предыдущего конвоя уже ушли в Кронштадт. «Рулевой» к стенке подходить не стал: встал на якорь. Амелину больше всех пришлось поработать при передаче раненых, и теперь он прохаживался по пирсу в приятном осознании того, что сегодня вечером, пожалуй, больше делать нечего...

На сходнях появился комиссар тральщика Чертов и, увидев Амелина, сказал: «Степан, пошли в местный политотдел. Надо политинформацию провести с ребятами. Возьмем какую-нибудь наглядную агитацию».

В политотделе какой-то политрук посмотрел на них, как на идиотов. Потом подошел к старому канцелярскому шкафу и, вытащив оттуда целую пачку плакатов, подал их комиссару. Чертов развернул плакаты. Все они были одного и того же содержания: в небе, закрывая солнце, плыли краснозвездные самолеты, сыпавшие вниз дождь бомб. А внизу тонули, горели и взрывались маленькие, черные кораблики, украшенные паучьими свастиками. Амелин тяжело вздохнул. Комиссар свернул плакаты и отдал их политруку. «Пошли, Амелин,- сказал он. - обойдёмся без наглядной агитации!»

Капитан Елизаров, стоя на мостике теплохода «Жданов», невольно втянул голову в плечи. Два самолета в бреющем полете шли прямо на многострадальное судно. Почему морские охотники и тральщики сопровождения не открывают огня? Елизаров уже хотел дать команду на руль для уклонения от атаки, когда, к величайшему своему удивлению, увидел на голубых крыльях низколетящих самолетов красные звезды и опознал в них знакомые силуэты «ишаков». Свои! Это было просто невероятно. Елизаров уже забыл, когда в последний раз он видел в воздухе нашу авиацию. Самолеты прошли низко над кораблями, затем набрали высоту, сделали большой круг над караваном и ушли в сторону Ленинграда. Сотни глаз настороженно и без всякого восторга смотрели на них с палуб уцелевших судов разгромленного конвоя. Большинство, видимо, не верили своим глазам, в страхе ожидая, что сейчас самолеты развернутся и с воем начнут падать на корабли...

Караван подходил к Кронштадту. Прямо из воды, освещаемый пробивающимся через тучи солнца, вырастал до боли знакомый силуэт бывшего Кронштадтского собора. Первым шел «Жданов». Изрешеченные осколками, обгоревшие борта теплохода напоминали панцирь витязя, возвращающегося из сечи. Следом шла «Даугава», на остатках полуразрушенного мостика которой виднелась сухощавая фигура капитана Брашкиса. «Даугава» шла с небольшим креном на левый борт, ее разрушенные надстройки еще дымились, огонь съел большую часть краски с бортов. Надстроек «Гидрографа» не было видно от сгрудившихся на палубе людей, спасенных с потопленных судов. Раненые и спасенные стояли и лежали на палубах молча, еще не веря, что переход кончился, и глядя, как из воды, словно чудо-город в сказке, вырастают краны, пирсы и форты родной базы...

Капитан 2-го ранга Сухоруков в штурманской рубке «Кирова« просматривал вахтенный журнал. Скупые строчки записей монотонно повторяли одни и те же события еще одного прошедшего боевого дня:

Согласно приказу командующего флотом «Киров» был готов к походу. Однако никаких новых приказов не поступало. Контр-адмирал Дрозд, вернувшись с берега, сказал Сухорукову, что надо ждать указаний, и снова заперся у себя в каюте.

Вой сирен и пронзительная трель звонков возвестили о том, что к рейду идет очередная группа самолетов противника. Закрыв журнал, Сухоруков выскочил на крыло мостика, мимоходом взглянув на рубочные часы — 22:08.

Старший лейтенант Ефимов также просматривал вахтенный журнал в изрешеченной осколками рубке тральщика «Патрон». Семнадцать налетов авиации выдержал его маленький кораблик и уцелел! Ныла рана, гудела голова, тошнота подкатывала к горлу. Но возглавляемый «Патроном» отряд с каждой минутой приближался к цели своего пути — к острову Эзель. Тысячекилограммовые бомбы все ближе и ближе подходили к бомболюкам бомбардировщиков, чтобы оттуда обрушиться на логово фашистов — Берлин.

Ефимов вышел на мостик. Погода испортилась. Северо-восточный ветер нагонял волну. Тральщик безжалостно болтало. За кормой в тучах брызг и пены шел «Вистурис», за ним прыгал на волне морской охотник. Быстро темнело, и можно было не ожидать больше налетов. Но наступало время действий торпедных катеров противника, и необходимо было сохранять полную бдительность...

Адмирал Трибуц внимательно перечитал радиограмму из Кронштадта. Приказ эвакуировать флот в Ленинград был ему не совсем понятен. А что делать с гарнизоном города, с массами населения, наконец, с моряками боевых кораблей, списанных в береговые десанты? Казалось бы, это была радиограмма, которую он так ждал последнее время, но она не принесла ни радости, ни облегчения. Ее абсолютная неясность удручала. И почему она послана из Кронштадта? Может быть, нарком в Кронштадте? Он запросил Кронштадт и штаб Ворошилова. Но ответа не было. Адмирал еще раз перечитал радиограмму наркома и приказал ровно в полночь собрать совещание Военного совета флота. Может быть, до этого времени что-нибудь прояснится...

Адмирал Пантелеев пробежал глазами очередную сводку о действиях десанта на полуострове Вирсту. Десанту удалось отбросить противника на два километра. Огнем «Сметливого» подавлена артиллерийская батарея и огневые точки противника. С наступлением темноты десантники приняли решение окопаться и с рассвета начать наступление в сторону Пириты. Адмирал вздохнул. Утром немцы подтянут танки, и тогда ход боя можно предсказать заранее. Разумнее было бы отдать приказ, отзывающий десант обратно. Но это не в его власти. Адмирал вышел на палубу «Виронии». Погода испортилась. Северо-восточный ветер гнал волну. После последнего налета в гаванях и на рейде воцарила тишина. Над городом поднималось зарево пожаров, слышны были автоматные очереди, но артиллерия молчала с обеих сторон. Надвигалась ночь. Пантелеев уже было решил часик поспать, когда появившийся около него запыхавшийся рассыльный доложил, что в ноль часов командующий вызывает его на «Пиккер». Начальник штаба КБФ посмотрел на часы. Осталось полчаса. Ложиться спать уже не было смысла...

В сентябре 1941 года, после расформирования Отряда легких сил, контр-адмирал В. П. Дрозд был назначен командующим эскадрой КБФ. Под его руководством артиллерия надводных кораблей стала «огненным щитом» Ленинграда, внесшим известный вклад в оборону города. Обладая несомненным личным мужеством, адмирал Дрозд лично возглавил операцию по эвакуации гарнизона полуострова Ханко через ноябрьские, кишащие минами воды, которые опять кто-то заботливо подставлял под форштевни его кораблей. У многих сложилось впечатление, что адмирал Дрозд искал смерти в бою, очевидно, не без оснований ожидая ее с какой-то другой стороны. Неизвестно, что открыл Дрозд, проведя собственное расследование трагедии Балтийского флота в июле-августе 1941 года, неизвестно, какую роль он играл в интригах, раздиравших высший эшелон командования флотом в 41-42-х годах, однако его нелепая гибель в полынье в январе 1943 года породила много кривотолков. Говорили, что адмирал был убит шофером, который затем направил машину в полынью, или что его отравили по чьему- то приказу и он умер в машине, которая затем была сброшена шофером в полынью. Спасшийся шофер сказал, что последними словами адмирала якобы были: «Какая нелепая смерть». Была легенда уже послевоенного происхождения, что Дрозд первым уличил в шпионаже адмиралов Галлера, Алафузова и даже самого Кузнецова, за что и был убит. Но что бы то ни было, 37-летний вице-адмирал Валентин Дрозд погиб странной смертью, обстоятельства которой нуждаются в дополнительном расследовании. Недаром, чтобы пресечь циркулирующие на флоте слухи, именем Дрозда срочно назвали эсминец «Стойкий». И хотя подобной чести не был больше удостоен ни один из Балтийских адмиралов, Дрозд вполне это заслужил, поскольку был практически единственным плавающим боевым адмиралом Балтики в годы войны.

От программы действительно захватывало дух. До 1945 года предполагалось построить около 20 крейсеров, представляющих из себя различные улучшенные варианты типа «Киров», а также более 100 лидеров и эскадренных миноносцев. Но эти корабли представляли из себя лишь вспомогательную часть программы, а ядром ее были линейные корабли типа «Советский Союз» полным водоизмещением 65150 тонн, вооруженные девятью 406-миллиметровыми орудиями, и линейные крейсеры типа «Кронштадт» водоизмещением 38360 тонн, вооруженные девятью 305-миллиметровыми орудиями. На заводах Ленинграда, Николаева и Северодвинска еще до войны началось строительство первых четырех линкоров: «Советский Союз», «Советская Россия», «Советская Украина» и «Советская Белоруссия», а также двух первых линейных крейсеров: «Кронштадт» и «Севастополь». Всего же до 1945 года предполагалось ввести в строй 14 линкоров типа «Советский Союз» и 6 линейных крейсеров типа «Кронштадт». При этом интересно отметить, что в составе подобной армады надводных кораблей из 14 чудовищных линкоров, 6 линейных крейсеров, 20 легких крейсеров и 100 эсминцев даже не предполагалось иметь хотя бы один авианосец. «Даже страшно подумать,- воскликнул как-то (после смерти Сталина, конечно) адмирал Кузнецов, - что такой флот вышел бы в море, не имея в своем составе авианосцев!»

Предательство Гитлера, разорвавшего договор о дружбе с Советским Союзом, а равно и договор о ненападении, помешали выполнить эту прекрасную программу. До начала войны успели ввести в строй лишь четыре крейсера типа «Киров» (два на Балтике, два — на Черном море); «Советская Украина» и «Севастополь» были захвачены немцами на стапелях в Николаеве, остальные строящиеся мастодонты разобраны на металл.

Вторая мировая война на массе примеров в самом своем начале продемонстрировала, что линкор, как класс корабля, умер, уступив место авианосцу. «Бисмарк» и «Витторио Венетто», «Мусаси» и «Ямато» — страшные, закованные в броню чудовища, оказывались неспособными отбиться даже от эскадрильи самолетов. Казалось, это было ясно каждому. Но товарищ Сталин остался верен своей первой любви.

Не успела окончиться война, продемонстрировавшая, помимо всего прочего, полную несостоятельность нашего флота, как по приказу Сталина в Ленинграде и Николаеве были снова заложены линейные крейсера типа «Сталинград» водоизмещением 43000 тонн, вооруженные девятью 305-миллиметровыми орудиями. Испепеленная войной страна, потерявшая в огне сражений более 26 миллионов человек, конечно же, в это время более всего нуждалась в линейных крейсерах для нового Ютландского боя с англичанами. Разрабатывались, на основе захваченных немецких документов, проекты новых линкоров с 18-дюймовыми и 12-дюймовыми орудиями. Закладывались и строились сотни новых эсминцев, сторожевиков и подводных лодок. Были достроены все крейсера типа «Чапаев» и развёрнуто строительство 24 легких крейсеров типа «Свердлов». Об авианосцах опять никто не заикался. Правда, одно ЦКБ тайно работало над созданием авианосца, но, поскольку, само это слово было запрещено, то проектируемый корабль назывался ПБИА (плавучая база истребительной авиации). Однако дальше предварительных разработок дело не пошло, а смерть Сталина покончила с авантюризмом в планировании программ военного кораблестроения. К моменту смерти Сталина, в 1953 году, оба линейных крейсера были уже в весьма большой готовности по корпусу («Москва» — 92%).

Видимо, несмотря на саботаж строителей, находящихся в преступном сговоре с командованием ВМФ, оба корабля были бы спущены на воду в 1954 году и, вероятно, в 1957 году вошли бы в строй. Следовательно, в 1958 году, в начале ракетно-космической эры, в море вышли бы, на потеху всему свету, советские линейные крейсеры с артиллерийским вооружением без прикрытия с воздуха. К счастью, этого не случилось. Не успели еще похоронить Сталина, как оба линейных крейсера начали разбирать прямо на стапеле.

Позднее выяснилось, что «Эстиранна» выбросилась на камни у острова Кэри, и была там захвачена противником.

Как выяснилось позднее, из 180 человек экипажа эскадренного миноносца «Фридрих Энгельс» спаслось 11 человек: командир корабля, капитан 3-го ранга Васильев, комиссар корабля, батальонный комиссар Сахно, начснаб Баранов, старшина сигнальщиков Стукалов, командир отделения химиков Андреев, комендоры Князев, Кузенин, Корнеев, Хурманенко, Белов и Бусько. Старшину Стукалова уже после наступления темноты подобрали и доставили на Гогланд номерные буксиры, посланные специально для поиска людей с разгромленного конвоя. Там, на Гогланде, Стукалов встретил командира; капитана 3-го ранга Васильева, без фуражки, с ног до головы в мазуте. Вместе они обнаружили еще четверых матросов с погибшего эсминца. Это не удивительно: «Энгельс» погиб так быстро, что никто из нижних помещений не успел выскочить наверх. Суда конвоя отбивались от очередного налета авиации противника, спасали людей с танкера №11, подбирали выброшенных за борт с «Даугавы»... Удивительно другое. В наших немногочисленных источниках, где и упоминается о гибели «Энгельса», везде дается понять, что после второго взрыва была дана команда покинуть корабль, организовано была проведена эвакуация раненых, экипаж перешел на другие корабли, а капитан 3-го ранга Васильев, как ему и положено, покинул корабль последним. См., например: Степанов и Цветков «Эскадренный миноносец «Новик».

Набеговая операция, проведенная «Суровым» и «Артёмом» 21 августа 1941 года в Рижском заливе, интересна не столько своими результатами, которые весьма спорны, сколько тем, что это была последняя попытка за весь период Великой Отечественной войны на Балтике использовать эскадренные миноносцы как таковые. Впоследствии, уцелевшие корабли этого класса использовались лишь в качестве быстроходных транспортов или плавбатарей. Характерно, что за весь период боев за господство в Рижском заливе с июня по август 1941 года наши эсминцы ни разу не использовали имеющееся у них мощное торпедное вооружение. То ли немецкие транспорты были такими, что на них жалко было тратить торпеды, предназначенные для линкоров Гранд-флита, то ли ими просто не умели пользоваться.

Всего в 1941 году на Балтике было потеряно 28 советских подводных лодок. По сообщениям военного времени, попавшим и в послевоенные источники, за первые полгода войны советскими лодками потоплено на Балтике 73 транспорта противника общим водоизмещением 50385 тонн и одна подводная лодка (И-144). Однако, анализ послевоенных документов показал, что за этот период наши лодки утопили 3 парохода (4849 тонн) и подводную лодку.

Интересно, что пишет в своих мемуарах «Морской фронт» адмирал Пантелеев о разгромленном 24 августа конвое: «...из Таллинна в Кронштадт сегодня ночью шел конвой в составе девяти транспортов с ранеными, имея достаточно сильное охранение. Конвой обстреляла фашистская батарея с мыса Юминда. Некоторые корабли получили незначительные повреждения, но остались на ходу». Восхитительно!

Поскольку ныне уже точно известно, что никаких польских лодок, кроме интернированного в Ревеле «Ожела», в Финском заливе не было, то возникает интересный вопрос: чья же лодка утопила «Металлист» и «Пионер»? Есть над чем подумать.

Полная военная бездарность Ворошилова привела, в частности, к тому, что он просмотрел ключевое значение Мги в обороне Ленинграда. Немцы заняли Мгу сходу, практически без потерь, блокировав Ленинград на долгие 900 дней. Когда же Мга была взята, то, видимо, парализованный страхом и растерянностью, вкупе с таким же ничтожеством, как и он, секретарем Ленинградского обкома Ждановым, Ворошилов не доложил об этом событии в Москву. Сталин узнал об этом из перехвата немецкого сообщения. Его ярость в данном случае может быть понятна любому военному человеку. Ворошилов был отозван в Москву. Все, да и он сам, считали, что в Москве его неминуемо ждет расстрел. Однако, Ворошилов как-то выкрутился и на этот раз. У товарища Сталина были свои слабости и странности. В дальнейшем Ворошилов, сохранивший звание маршала, занимал чисто номинальный пост главкома партизанским движением, а после войны был назначен заместителем председателя Совмина, оставаясь членом президиума ЦК. Каким- то образом Ворошилова удалось склонить к участию в февральском заговоре 1953 года против его благодетеля Сталина. После успеха заговора при распределении постов он получил внушительный, хотя и чисто церемониальный пост председателя президиума Верховного Совета. Когда в 1960 году на XXII съезде партии Никита Хрущёв поднял вопрос о преступлениях Ворошилова в годы так называемого «культа личности Сталина», продолжения все это не имело, а очередной дворцовый переворот 1964 года, свергший Хрущева, вообще заморозил весь процесс десталинизации. Ворошилов, ушедший с официальных постов после речи Хрущева, жил на покое, оставаясь членом президиума до самой своей смерти в 1969 году. Ему были устроены пышные государственные похороны у Кремлевской стены.

Сталин, как известно, евреев совсем не жаловал, а евреев из ленинского окружения просто ненавидел. Казалось, ни один из них не пережил 1940 год. Но Свердлова он уважал, как только ученик и подражатель может уважать учителя. Именем Свердлова назывались боевые корабли, улицы, города, площади, заводы, скверы, ВУЗы, театры. Вряд ли в СССР найдется город, где нет улицы Свердлова или чего-нибудь в этом роде. Даже в разгар так называемой «борьбы с космополитизмом» — наиболее оголтелой кампании антисемитизма, запущенной Сталиным — новейший крейсер получил имя Свердлова, дав это имя всей серии крейсеров.

Адмирал Пантелеев в своих мемуарах «Морской фронт» дает следующее описание этого эпизода: «...снаряд угодил в корму крейсера «Киров». Столб пламени, черный дым, густой и гулкий взрыв... Мы с комфлотом отправились на крейсер выяснить, какая помощь нужна кораблю. К счастью, никого не убило, лишь осколками легко ранило несколько человек. Но палуба на юте и кормовые помещения сильно разворочены. Пожар быстро потушили». Адмирал не уточняет, зачем понадобилось из-за такого пустяка, как попадание одного 152-миллиметрового снаряда в крейсер, прибывать на его борт в разгар боев самому командующему флотом и его начальнику штаба. В том же, что Пантелеев «не заметил» потери сорока человек экипажа «Кирова», тоже нет ничего удивительного. Без стыда сознавшись в потере двадцати миллионов человек на суше, мы почему-то до сих пор пытаемся скрыть и уменьшить несоизмеримо меньшие потери на кораблях. Писатель Створинский, цитируя вахтенный журнал «Кирова», пишет о трёх убитых и двух раненых. Капитан 1-го ранга Правиленко в своей книге «Корабли не умирают» правильно называет цифру девять убитых, но почему-то говорит только об одиннадцати раненых. И, наконец, ЦВМА, д.8948, л.6 называет цифру в девять убитых и тридцать раненых. Под документом подписи Сухорукова и Румянцева.

Насколько мрачно Сталин оценивал обстановку и не верил собственной Армии, свидетельствует и его предложение Рузвельту и Черчиллю ввести в бой американские и британские войска на советской территории. Чрезвычайный уполномоченный Рузвельта Гарри Гопкинс сообщал через шесть недель после начала войны, что если США вступят в войну, то Сталин будет приветствовать американские войска на любом из участков советского фронта. «По моему мнению, - писал Сталин Черчиллю в сентябре 1941 года, - Великобритания безопасно могла бы высадить в Архангельске от 25 до 30 дивизий или направить их в южную Россию через Урал...» По общеизвестным оценкам, численность Красной Армии перед войной составляла 5,5 миллионов человек. По данным советских историков, на 1 января 1942 года в плену у немцев находилось 3,9 миллиона человек. Эта цифра сама по себе говорит о массовых сдачах в плен, поскольку немецкая армия, составлявшая чуть больше 4-х миллионов, просто физически не могла бы захватить в плен такое количество солдат противника. Если прибавить к этому еще 1,2 миллиона пропавших без вести, то становится ясно, что кадровая предвоенная армия рассчиталась за все хорошее с любимым вождем.

Д. С. Бойцов и еще 9 человек команды буксира «С-103», насчитывавшей всего 30 человек, были подобраны на катера и шлюпки. 20 моряков буксира погибли.

Володарский (Моисей Маркович Гольштейн) — одна из наиболее тёмных личностей, вынырнувших на мутной волне послеоктябрьского времени. Убит при столь же темных обстоятельствах в июне 1918 года. Ленин открыто упрекал Урицкого, что он не начал кампанию «красного террора» после убийства Володарского, и через два месяца сам Урицкий также был убит. Интересно отметить, что и Урицкий, и Володарский до революции были ближайшими сотрудниками Парвуса в Стокгольме.

Когда в 1955 году в Севастополе взорвался и затонул линкор «Новороссийск», тогдашний министр обороны маршал Жуков, вызвав к себе маршала Кузнецова, орал на него матом, объявив ему, что он изгоняется со службы и отдается под суд. Адмирал флота Советского Союза Кузнецов, которому Жуков, естественно, не предложил сесть, стоял по стойке смирно и, услышав жуковское: «А теперь пошел вон!», повернулся через левое плечо и покорно вышел из министерского кабинета, навсегда закончив свою яркую, как осветительная ракета, и столь же скоротечную карьеру.